Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Часть четвертая.

1-й Белорусский фронт

Глава девятая.

Роковая высота

Январь — июль 1944

Из боя в госпиталь и снова на фронт

Итак, 31 декабря 1943 года, в тот день мне исполнился 21 год, моя самоходка сгорела, я был ранен и очнулся уже в киевском госпитале возле Бессарабского рынка.

Только здесь я почувствовал, что ранения мои в плечо и ногу не пустяковые, так как из-за них во время бомбежек приходилось мне оставаться в палате. А бомбили нас нещадно! И днем, и ночью! Хотя на территории госпиталя бомбы не рвались, но лечебные корпуса при каждом налете трясло, как при землетрясении. Ходячим-то хорошо, они убегали в укрытия, подвалы, щели, а мы, кто не мог ходить, тряслись вместе с корпусом на своих пружинных железных кроватях. Причиной налетов, как мы вскоре узнали, был деревянный мост через Днепр, его-то и старалась разбомбить вражеская авиация: проложенный под толстым слоем воды, он не просматривался с воздуха. Разбомбить этот стратегический объект противнику так и не удалось.

Через несколько дней нас сгруппировали по характеру ранений и санитарным поездом перевезли сначала в Курск, где мы пробыли двое суток, а затем «зеленой улицей» эвакуировали на Южный Урал. Разгрузили санпоезд ночью на станции Аргояш, километрах в пятидесяти от Челябинска. Госпиталь размещался в деревянной [249] двухэтажной школе. Здесь мы попали в руки хороших врачей и медсестер, были окружены заботой жителей поселка, учителей и учеников школы, которые ежедневно навещали нас и даже выступали в спортзале школы с художественной самодеятельностью. Здоровье мое быстро шло на поправку, и уже в конце февраля я попросился на медкомиссию, хотя боль в плече и ноге чувствовалась довольно ощутимо.

Лечащий врач, Александра Васильевна, была женщина очень порядочная и умная, она мне говорит:

— Какая выписка, если вы еще хромаете? Оставайтесь командиром роты выздоравливающих.

— Александра Васильевна, лучше я воевать поеду, — не согласился я на такую должность. — И потом, я же не хромаю, а прихрамываю!

— Выписывайте его! — поддержала меня начальник госпиталя капитан медслужбы Копылова. — Напишем ему «легкое ранение», и пусть едет на фронт! С такой настойчивостью он и себе навредит, и нам житья не даст!

Ранение у меня было в плечо левое, кость задело, но написали «легкое» — а мне что?

Тепло распрощавшись с врачами и медсестрами, товарищами по госпиталю, я в тот же день прибыл в Свердловск.

* * *

В Свердловске повторилось то же, что было здесь же со мной год назад: отдел кадров бронетанкового управления Уральского военного округа, 5-й запасной танковый полк и получение самоходок; с той лишь разницей, что на этот раз пришлось получать самоходки не СУ-122, а СУ-85. И опять два паровоза цугом притащили наш эшелон на станцию Пушкино под Москвой, где к концу вторых суток мы и разгрузились, а потом, совершив небольшой марш, сосредоточились в лесу возле станции Правда. Здесь и началось переформирование [250] 225-го отдельного танко-самоходного полка (ОТСП) в 1295-й самоходный артиллерийский полк резерва Верховного Главнокомандования, в состав которого вошли танкисты расформированного полка и самоходчики, прибывшие из Свердловска.

225-й отдельный танковый полк имел свою — героическую! — историю. Сформирован он был под Москвой летом 1942 года и, когда определилось главное направление наступления немцев на юге, его перебросили через Среднюю Азию и Каспийское море на Северный Кавказ под Моздок. Там в тяжелых оборонительных боях полк получил боевое крещение. В конце октября сорок третьего полк был выведен на доукомплектование из-под Курска в Подмосковье, где его пополнили двумя батареями самоходок СУ-85. С этого времени он стал называться «танко-самоходным», сохранив свой номер, и в новом качестве принял участие в освобождении Киева. Таким образом, к моменту переформирования полк участвовал в трех крупнейших битвах — за Кавказ, на Курской дуге и в битве за Днепр.

Командиром вновь сформированного 1295-го полка был назначен майор Либман, замполитом — подполковник Рудаков, зампотехом — майор Базилевич, начальником тыла — майор Черняк. Офицеры штаба и начальники служб в основном перешли из 225-го ОТСП.

Меня назначили командиром 1-го взвода в 3-ю батарею, хотя перед ранением я командовал батареей. Объяснялось это просто, и произошло это со мной уже не в первый раз. Приехал я после первого ранения в другой полк, и что там мне в личное дело штабные записали или не записали, я не знал. Записано, что командир взвода, — меня на взвод и ставят. Второй раз попал в госпиталь — опять так же. Даже смешно. Не удосужился я в свое время сходить в штаб 1454-го полка произвести запись должности командира батареи в удостоверение личности. Тогда не до того было да и сейчас не беспокоило это меня, ведь командиром взвода можно [251] даже более толково использовать боевую мощь каждой самоходки.

Между прочим, так у меня и со званием получилось, больше двух лет провоевал я в чине лейтенанта. Правда, я и не гнался за званиями, меня это не очень интересовало. Интересовало меня — лучше воевать. А звание — это уже вторично. Для полевых офицеров такая ситуация была обычным явлением.

Командир нашей 3-й батареи, тридцатипятилетний сибиряк старший лейтенант Михаил Андреевич Ворошилов, был призван из запаса, но уже имел боевой опыт, в том числе и в 225-м ОТСП. Чуть выше среднего роста, широкоплечий, выразительное лицо, голубые глаза; старили комбата три глубокие морщины, пролегающие вдоль лба. По характеру это был волевой спокойный человек, с подчиненными всегда обращался просто и с уважением.

Зампотех батареи, тоже сибиряк, старший техник-лейтенант Силантий Журбенко, был на четыре года моложе комбата. Среднего роста, полноватого телосложения, с карими со смешинкой глазами и почти не сходящей с лица улыбкой — производил он впечатление человека флегматичного. Но только на первый взгляд! На самом деле зампотех наш был энергичен, быстр в решениях и действиях. До войны Силантий Иванович был председателем небольшого сибирского колхоза, что прослеживалось в его хозяйском отношении к имуществу и строгом контроле за содержанием боевых машин.

Бараки возле станции Правда, в которых мы жили, были летнего типа, слабо утепленные дополнительной обшивкой, поэтому спали мы на нарах вповалку, и согреться под изношенными солдатскими одеялами удавалось только к утру. Вставали в 6.00, в течение часа успевали побриться, помыться, позавтракать и потом целый день занимались боевой подготовкой и тактическим сколачиванием подразделений. Очень большое [252] внимание уделялось взаимозаменяемости членов экипажа. Штаб так распределил личный состав на самоходках, чтобы в каждом экипаже были участники боев и хотя бы один самоходчик. Мне в этом отношении повезло больше всех, так как все в экипаже оказались опытными фронтовиками. Механик-водитель старшина Яков Петрович Михайлов 1910 года рождения до войны работал машинистом паровоза в Петропавловске; к началу сорок четвертого успел повоевать на Калининском, Брянском и 1-м Украинском фронтах; имел ранение и два ордена, а также две тысячи моточасов практики вождения танков и самоходок — такая практика была бесценной!

Наводчиком у нас стал старшина Сергей Быков со станции Шаля Свердловской области — шатен с карими глазами, выше среднего роста, крепкого телосложения. Ранее воевал в десантных и танковых войсках, знал хорошо самоходку и умел водить ее в сложных условиях местности, имел большой опыт стрельбы из пушки.

Под стать ему был и заряжающий старшина Сергей Мозалевский из села Ступино Воронежской области, человек крепкой физической закалки, имеющий солидный боевой опыт, начиная с финской войны; он мог свободно заменять наводчика, механика-водителя да и командира самоходки.

Командиром второй машины моего взвода был лейтенант Павел Ревуцкий. Замечательный человек и командир! Чуть выше среднего роста, с правильными чертами лица, жгучими карими глазами и богатой шевелюрой из мелких кудрей — он сразу привлекал к себе особым обаянием. Но самыми главными его чертами, ценимыми во взводе и батарее, были человечность и личная храбрость. В военном отношении подготовлен он был отлично, в совершенстве знал материальную часть боевой машины и вооружения. В свои двадцать имел уже весьма богатый боевой опыт.

Ребята в его экипаже подобрались тоже хорошие и получившие боевой опыт. Все они оказались из Горьковской [253] области. Правда, заряжающего Хухарева вскорости пришлось заменить, он был настолько щуплым, худым и малосильным, что не мог поднимать весившие около пуда унитарные снаряды. Заряжающим вместо него определили старшего сержанта Алексея Бессонова из Богородского района. Алексей мог заменять любую должность в экипаже, приобрел большой боевой опыт в 225-м полку, за бои был награжден орденом Красной Звезды и повышен в чине. Механиком-водителем у Ревуцкого был сержант Иван Пятаев, наводчиком — старший сержант Федор Беляшкин из села Коверино, где остался его младший брат, которого он вырастил без родителей. Федор был очень трудолюбив и свое дело знал отлично.

Вторым взводом нашей 3-й батареи командовал ростовчанин лейтенант Сергей Бакуров, второй самоходкой его взвода — кировчанин лейтенант Юрий Ветошкин. Командиром комбатовской самоходки назначили старшину Ивана Сидорина.

Перезнакомились все быстро. За пять дней, что комполка тренировал нас в построении, а себя — в отдаче рапорта представителю Наркомата обороны при вручении Боевого Знамени полка, мы узнали почти всех офицеров подразделений, штаба и полковых служб. Самым молодым офицером в полку был девятнадцатилетний командир самоходки лейтенант Илья Горелик, а самым сильным — тоже командир самоходки младший лейтенант Петр Терехов родом из Архангельской области. Петр где-то отыскал две гири-двухпудовки и утром, до завтрака, играл ими, как мячиками. Самым «старым» по возрасту был тридцатисемилетний комполка майор Либман, выглядел он еще старше; к тому же, чуть ниже среднего роста, он как-то не смотрелся среди рослых самоходчиков.

Хотя мы за день и уставали, но часть батарейцев вечерами уходила в клуб на танцы. Инициаторами этих [254] «культпоходов» были полковой комсорг старший лейтенант Павел Кочейшвили и Илья Горелик. А мы, прибывшие из Свердловска, не воевавшие в 225-м, больше интересовались историей полка, изучали его боевой путь. В полку была хорошо оформленная ленинская комната, для нашей батареи экскурсоводами-рассказчиками по ее фотопортретам и экспонатам стали Павел Ревуцкий и старший врач полка капитан медслужбы Григоров, который служил в 225-м со дня его формирования.

После вручения Боевого Знамени мы еще две недели усиленно занимались боевой подготовкой. Самоходки ежедневно выходили то на вождение по сложным препятствиям, то на стрельбы, то на тактические учения с боевой стрельбой.

Время учений пролетело быстро. В конце марта 1944 года полк на станции Пушкино погрузился в два эшелона и взял курс на запад. В вагонах-теплушках было по-солдатски уютно и немного жарко от железных печек-буржуек; много пели, рассказывали о случаях в боях; на остановках в нашу батарею часто приходили пропагандист полка майор Кузюткин и парторг лейтенант Некрытый, знакомили нас с последними событиями на фронтах и в стране, с международным положением.

На станции Клинцы оба эшелона сделали длительную остановку. Разворотливый начтыла Черняк плодотворно использовал это время — организовал помывку всего полка в хорошей бане с парилкой. Мы смогли постирать обмундирование, портянки и носовые платки, погладить брюки и гимнастерки. К концу дня все предстали в наилучшем виде — свежими, чисто выбритыми и подстриженными! В начищенной обуви, с блестящими пуговицами и белоснежными подворотничками! Любо посмотреть на таких справных, бравых ребят! А девушки наши выглядели еще лучше, успев подогнать по себе новенькое обмундирование! Наверное, большинство из нас впервые за всю войну почувствовало блаженство. Здесь же, на площадке у бани, стихийно возникли танцы. [255] Танцующих разогнал внезапный воздушный налет. К счастью, он был коротким и никто не пострадал. Не зацепило и хорошо замаскированные в лесу эшелоны.

Держим оборону в районе Ковеля

К месту назначения мы прибыли 30 марта ночью, разгрузились на какой-то маленькой станции и, совершив небольшой ночной марш, сосредоточились в лесу несколькими километрами северо-восточнее занятого немцами Ковеля, райцентра Волынской области Западной Украины.

Под прикрытием леса сразу же оборудовали добротные укрытия для боевых и колесных машин, щели и блиндажи для личного состава. Все было так надежно замаскировано, что вражеская авиация длительное время не могла обнаружить наш полк. Только на четвертую неделю, видимо, получив данные от агентурной разведки, немцы начали бомбардировать наш лес. Полк оказался в зоне активных действий националистов-бандеровцев. В районе расположения мы находили листовки на русском языке, адресованные нашим солдатам. Запомнилась одна, в ней было перечислено семь способов освобождения от воинской службы и заканчивалась она призывом: «Переходите на нашу сторону! Пропуск — штык в землю». Напрасные старания, перебежчиков у нас не было. Смешно, но наши агитаторы сочиняли точно такие же листовки, только с другим адресатом и на немецком: «Немецкие солдаты! Переходите на нашу сторону! Пропуск — штык в землю!» Кто у кого позаимствовал?!.. Несколько раз наши подразделения вместе с солдатами 165-й стрелковой дивизии прочесывали весь лес и село Несухоежо, расположенное километрах в четырех от нас, удалось выловить шестерых бандитов, в том числе какого-то начальника.

В этом районе полк находился до 5 июля сорок четвертого — начала Ковельской наступательной операции. [256] Сначала, до 15 апреля, занимались боевой и политической подготовкой, затем — до 4 июля включительно, обороняли район возле Ковеля. Выявляли цели в обороне противника и, выходя на основные и запасные позиции, подавляли обнаруженные объекты. Появилась новая батарея у немцев — мы тут как тут. И нет батареи! Один раз даже вели залповый огонь по командно-наблюдательному пункту немцев, расположенному в куполе костела: старались бить по окнам и проемам, чтобы не разрушить архитектурный памятник. От партизан мы узнали, что немцы оставили компункт, — значит, задача была выполнена успешно. Руководил этими стрельбами опытный артиллерист, заместитель комполка по артиллерии подполковник Петр Савельевич Пригожин. Метод у него был такой: одной самоходкой очень быстро произвести пристрелку и лишь затем включать весь полк в стрельбу на поражение. Только добившись подавления или уничтожения целей, полк уходил в свой район, где, возбужденные и радостные, довольные результатами, мы приводили в порядок свои самоходки.

Однажды после стрельб неожиданно объявили сбор личного состава полка:

— Всем на политинформацию!

Собрал нас замполит Рудаков. Очень хороший был человек, высокообразованный, культурный, порядочный — одним словом, ленинградец. И новость Алексей Николаевич объявил долгожданную:

— Товарищи бойцы и офицеры! Сегодня, 6 июня, союзные войска высадились в Нормандии, на севере Франции! Второй фронт открыт!

Мы все обрадовались, теперь полегче нам станет! Замполит нас утихомирил и провел политинформацию, разъяснил значение для наших войск высадки десанта союзников.

Все мы желали, чтобы союзники скорее Второй фронт открывали. Но мы немного были информированы: [257] знали, что наше руководство настаивает открывать, а они ссылаются, мол, не готовы. Вот и все.

Сейчас-то это просто расшифровывается. Черчилль не любил фашистов, но не любил и сталинистов, для него, по существу, они были одинаковы. Он считал так: пусть они друг друга уничтожают, а мы потом будем диктовать свою политику. И американцы к этому были склонны; хотя когда Рузвельту них был, то он более благоприятно к нам относился. Помогал Красной Армии, чем мог, подводные лодки, бронекатера из Америки получали.

Союзники десант высадили на Сицилии, потом занимались с итальянскими войсками, заключали договор. А что касается Европы, ее севера — полуострова Нормандии, тут они не спешили. Во-первых, из-за того, что не заинтересованы были. Во-вторых, и побаивались. Они помнили Арденны, как немцы там дали им в зубы. Зато потом-то они такую армаду подготовили! Кораблей там было, самолетов — видимо-невидимо! Много, очень много.

Но самое главное, что у нас теперь отрицается и даже непорядочно отрицается — это то, что они нам здорово помогли по ленд-лизу. Я назову несколько цифр. Они нам дали 14 тысяч танков, 17 тысяч самолетов. Может, это было не так много, но в моменты, когда наша судьба висела на волоске, это было весомо. Не сразу все давали, но тысячу танков подбросят, все-таки что-то уже есть; танки, правда, были у них неважные. Или 1000 самолетов перегонят, а самолеты были хорошие — «аэрокобры», они лучше «мессершмиттов». А 400 тысяч грузовых автомобилей, «студебекеров» и «доджей», — это что-то значит, когда у нас весь транспорт был потерян. 351 800 «виллисов» — пикапов полулегковых, которые таскали по нашему бездорожью 45-мм противотанковые пушки и на прицепе еще расчет с боекомплектом, а боекомплект — это 200 снарядов! Это [258] разве не помощь? Металл стратегический цветной, мы же оставили все на Украине — Никополь, у нас поэтому не было подкалиберных снарядов, не из чего было делать, там для сердечника нужна хромоникелевая, вольфрамовая сталь. Резину давали, обуви много, где-то порядка 400 млн. пар ботинок. 14 млн. тонн продуктов.

В цифрах мы, конечно, ничего этого тогда не знали, но «студебекеры», «виллисы» у всех на глазах были, и тушенку американскую интенданты нам доставляли. Мы еще и в сорок шестом эту тушенку ели и сало «лярд», обыкновенное было сало, только в необычной упаковке: в банках или в виде колбасы.

Я это все к чему говорю? А к тому, что не хочется неблагодарным быть.

Но я отвлекся.

Под Ковелем, находясь в обороне, мы, между вылазками на огневые позиции, немногие свободные часы использовали для отдыха. Тут уж молодость брала свое, играли в городки, волейбол, шахматы, устраивали соревнования по борьбе, а вечерами пели, танцевали; изредка привозили нам кинофильмы. В борьбе и городках и близко не было равных архангельскому богатырю Петру Терехову, он в момент и без большого труда любого клал на лопатки, а городошная бита, запущенная его мощной рукой, летела со свистом, как болванка из пушки «элефанта».

Забавы у нас были, конечно, наивно-примитивные, исходя из подручных средств. В один из погожих дней в полку проводилась командирская учеба. Занимались офицеры всех подразделений и служб, но из командования полка никто не присутствовал. Занятия по инженерной подготовке подходили к концу, когда мы обнаружили хорошо замаскированную в колее дороги учебную противотанковую мину. И надо же было именно в это время показаться на спуске горы машине начтыла майора Черняка. Не помню кто, но кто-то из командиров [259] подразделений, предложил проверить майора на храбрость. Быстро вложили в гнездо взрыватель МУВ-5, запорошили мину землею, ветками и залегли в кустах возле дороги, притаились, ожидая машину. «Виллис» правым колесом наехал-таки на мину, и взрыв произошел довольно сильный. Небольшое облачко дыма окутало вставшую машину. Шофер, видно, сильно испугался и, растерявшись, никак не мог включить заднюю передачу. Майор тоже малость припугнулся, сразу выскочил на обочину — лицо багрово-красное, остановился в недоумении, широко расставив ноги в хромовых сапогах. А мы из кустов: «Ха-ха-ха!» — и вскочили на ноги. Он тут понял, погрозил кулаком и захохотал вместе с нами, подрагивая солидным животом. Экзамен на храбрость Антон Парамонович выдержал успешно.

Через день начальник артвооружения полка капитан Дектярев проводил с офицерами занятия по стрельбе с закрытых позиций. Мы все сидели на теплой земле, борясь с дремотой, а он рассказывал про буссоль, стоявшую на треноге перед слушателями. В это время вернулся из корпуса начфин полка старший лейтенант Горпенчук, увидел, что офицеров «фотографируют», подхватился бегом и уселся в первый ряд, поставил рядышком свой портфель с деньгами. Капитан, сообразив в чем дело, быстро перевоплотился из преподавателя в «фотографа»: всех поправляет, как лучше сесть, кому куда встать. Мы тоже включились в игру, подтянулись поближе, прихорашиваемся. «Фотограф» трижды предупреждал, что снимает, закрывая и открывая объектив ладонью. Офицеры смеялись, посматривали на начфина, и Аркадий Ануфриевич все-таки заподозрил, что над ним подшутили. Но только дня через три признался:

— Да ведь буссоль-то я видел впервые, потому и принял за фотоаппарат. А сфотографироваться и послать своим до того хотелось!

Вот так мы развлекались, шутили. Смешно, конечно. [260]

Со второй половины июня немцы стали ежедневно наносить по району расположения полка бомбоштурмовые удары, иногда по нескольку налетов за день, применяя и 1000-килограммовые бомбы. Надежно укрытые и хорошо замаскированные машины от этих налетов не пострадали, не пострадали и люди, все своевременно уходили в добротно оборудованные укрытия, так как о налетах люфтваффе нас загодя предупреждала служба ВНОС — воздушного наблюдения, оповещения и связи.

В один из таких налетов я сидел на башне самоходки, писал письмо домой, а экипаж спрятался в окопе под машиной. Настроение у меня, вроде беспричинно, было наисквернейшее, обычно это бывало перед какой-нибудь неприятностью, и я безучастно воспринял бомбежку, не спешил прятаться в башне или окопе, продолжал свое письмо. Буквально за секунды взорвалось три бомбы в нескольких десятках метров от самоходки, и тут же по кронам деревьев над батареей ударили пулеметные очереди. Конечно, немцы бомбили и стреляли наугад, бесприцельно, так как не могли видеть наши отлично замаскированные машины. Но три пули все-таки угодили в запасной топливный бак, закрепленный на левом надкрылке. Быстро заделав отверстия деревянными пробками, я закончил письмо. Через несколько минут все стихло, люди опять без опаски ходили по расположению полка.

Как оказалось, это было только предвестием беды.

Вскоре мимо меня в глубь леса прошли командир 2-й батареи лейтенант Миша Зотов и старший писарь штаба полка, а проще говоря, машинистка Аня Майорова, я смотрю, они мишень самодельную понесли, хотели потренироваться в стрельбе. Аня была очень интересная, да, что там, — просто красавица, я мало таких женщин встречал. Все мужчины полка смотрели на нее с восхищением. А Либман был некрасивый, маленький, страшный, вдобавок еще и тупой, но в офицерском кругу ходили настойчивые слухи, что Либман имеет на нее какие-то [261] виды, и уже не просто виды, хотя человек он был семейный, имел двоих детей.

Из глубины леса послышалось несколько выстрелов. А минут через двадцать мимо самоходки на носилках пронесли раненую Аню. Все недоумевали, как это могло случиться?! Потом Миша нам рассказал, что он стрелял первым, сбил мишень, отдал пистолет Ане и пошел поправлять, внезапно сзади раздался выстрел — она в себя стрельнула! Старший врач Григоров оказал Ане первую помощь и отправил в медсанбат дивизии. Все мы переживали и сокрушались из-за случившегося, но, конечно, больше всех горевал Михаил. А тут еще раз за разом его стал вызывать оперуполномоченный Смерша лейтенант Белоглазов, заставлял писать объяснения. Михаилу и так было нелегко, эта девушка из села Красновидово в Татарии была изумительной красоты, кроткого нрава, и Миша испытывал к ней самые нежные и серьезные чувства. Через два дня в полку стало известно, что операция по удалению пули прошла нормально, самочувствие раненой удовлетворительное. Аня осталась жива. Позже Григоров рассказал мне, что вырезали пулю со спины; пуля прошла мимо сердца, не задев его, так что девушке повезло. Все радовались такому исходу, по инициативе Михаила большая группа офицеров даже написала Ане воодушевляющее письмо.

Мы все думали-гадали, почему она это сделала, и сошлись на одном: видно, невтерпеж ей стало в штабе.

И вот, через годы... В общем, промашка у меня случилась! Ездил я в Горький (еще не Нижний Новгород) на профсоюзную конференцию, обедали мы в ресторане — и что-то мне померещилось, когда взглянул я на буфетчицу. Только потом, уже мы уехали, я вдруг понял: это была Аня. Как же я жалел! Подошел бы поговорить, расспросить, я ведь тогда материалы для книги собирал, а она много интересного могла рассказать... [262]

Через день в полк утром прибыли командиры частей и соединений 47-й армии во главе с командармом генералом Гусевым. Прибыли они на однодневные сборы по изучению наших самоходок, с которыми им предстояло взаимодействовать в предстоящих боях. Командование полка направило генералитет в мой взвод. Сначала Павел Ревуцкий провел для них двухчасовое занятие: на примере своей самоходки рассказывал и показывал генералам и полковникам тактико-технические параметры и устройство машины. Потом мой экипаж демонстрировал вождение — как самоходка берет сложные препятствия, стрельбу с коротких остановок. Старшина Михайлов, мой механик-водитель, удивил всех мастерством в преодолении противотанкового рва, крутого подъема, глубокого брода, эскарпа и контрэскарпа. Наводчик старшина Быков тоже не подвел наш экипаж, взвод да и всю батарею с полком: поразил две цели с первого выстрела и одну со второго, хотя цели были в кустарнике и широком секторе.

В конце занятий большие командиры выразили полное удовлетворение проведенными сборами, убедившись в немалых боевых возможностях и высоких технических данных самоходок. Командарм объявил благодарность обоим экипажам нашего 1-го взвода — за мастерство, а замам комполка Пригожину и Базилевичу — за организацию занятий.

Пообедав, начальство отбыло. Но перед его отъездом мы с Ревуцким оказались невольными свидетелями нелицеприятного разговора командующего бронетанковыми войсками 47-й армии генерала Кретова с зампотехом полка майором Базилевичем.

— Товарищ Базилевич, вы почему не выполнили июньский план по металлолому?!

— Товарищ генерал! Да где ж я, в п.., возьму сто тонн лома, если мы не подбили ни одного танка?!

— Товарищ Базилевич, вы не материтесь, а выполняйте план! — сердито обрезал генерал. [263]

— Чего не материтесь, товарищ генерал! Откуда мне этот чертов план взять?!.. Самоходки, что ли, свои сжигать? — стоял на своем зампотех.

— Не зарывайтесь, майор! Все сдают, а вам что, закон не писан?!

Так и разошлись оба злые. Смелый оказался мужик наш зампотех!

Роковая высота. День первый

Наступил вечер 5 июля. Комполка Либман собрал на своем КП офицеров. В просторном, добротно оборудованном блиндаже было тесновато и душно, но стало совсем не по себе, когда майор в присутствии всех офицеров взялся читать нравоучение своему заместителю Базилевичу.

— Ты почему матерился, разговаривая с генералом Кретовым?!

— А что мне оставалось делать, если армия спустила полку непосильный план по металлолому?! Мы ведь еще ни одного танка не подбили! Не сдавать же свои самоходки!.. — опять выматерился зампотех.

— Тебя же за это снимут!

— Пусть снимают за ругательство, чем судить будут за невыполнение приказа! — с присущим ему достоинством ответил Базилевич и уселся на табурет.

На том и закончился неприятный диалог, и в блиндаже воцарилась тишина, офицеры молча укладывали на планшеты топографические карты.

К нашему большому удивлению, свой первый боевой приказ комполка поручил отдать начальнику штаба. Майор Шулико встал, выпрямился, на голову превысив командира полка, и грозным взглядом обвел присутствующих, отчего даже шелестение картами прекратилось. По памяти, глядя на карту, четким командирским голосом начштаба отдал приказ: [264]

— Завтра, на рассвете, во взаимодействии с 68-й отдельной Калининской танковой бригадой и частями 165-й стрелковой дивизии переходим в наступление в направлении Дубова — Мощона — Кругель — Парадубы. Задача: к исходу дня овладеть рубежом Кругель — роща двумя километрами восточнее Кругеля. В дальнейшем наступать в направлении Парадубы — Забужье.

В ночной темноте, в густых облаках пыли, с выключенными фарами полк на малых скоростях выходил на исходные позиции. Водители ориентировались только по задним габаритным фонарям впередиидущей самоходки. На привале, когда заглушили двигатели, стал слышен гул идущих на восток вражеских ночных бомбардировщиков. Нас они не заметили, и на рассвете, когда наша артиллерия уже вела артподготовку, мы без происшествий вышли на рубеж развертывания.

Артподготовка длилась тридцать минут. Затем авиация нанесла бомбоштурмовые удары по вражеским позициям. И началось наступление. В атаку одновременно двинулись тяжелая техника и пехота. Завязались упорные бои за первую позицию, видимо, главную в обороне противника. Танки, самоходки, пехотинцы медленно, за огневым артиллерийским валом продвигались вперед. К полудню вражеская оборона была прорвана, и мы подошли к населенным пунктам Дубова и Мощона. Здесь противник оказал очень упорное сопротивление. Сгорели два наших танка и немало полегло пехоты. Но к исходу дня мы овладели этими населенными пунктами, которые, по существу, входили в систему обороны Ковеля. Весь экипаж в бою проявил себя очень хорошо, действовал слаженно, а заряжающий Мозалевский, по моей подсказке, даже разжился трофейным пулеметом МГ-42, когда выбили немцев из первой позиции.

Преследуя отходящего противника ночными боевыми действиями, к рассвету 7 июля мы вышли на рубеж Кругель — лес двумя километрами восточнее Кругеля. Дальнейшее наступление было остановлено мощным [265] огнем артиллерии, танков и штурмовых орудий с опорного пункта врага на высоте 197.2.

Быстро поставили танки и самоходки в ямы и за складки местности, как следует замаскировали. Немцы обстреливали наш лес, но неприцельно, наугад. Было так душно и жарко, что даже ночной лес не спасал от июльского зноя, у нас и танкистов были мокрые комбинезоны, а сами мы — чумазые, как кочегары.

Едва первые лучи солнца скользнули по темно-зеленой кайме леса, офицеры полка уже собрались в кустарнике перед исходным рубежом. Отсюда майор Шулико уточнил командирам подразделений элементы и огневые точки вражеской обороны, поставил боевые задачи и дал указания по взаимодействию с танками и пехотой по рубежам. Затем начальник полковой разведки капитан Марченко показал нам, где стоят «элефанты» и «тигры», и пояснил:

— Самая сильная оборона создана противником на высоте 197.2. На вершине высоты находится большое кладбище с каменными надгробиями, мраморными плитами и гранитными часовнями. Все это служит противнику надежным укрытием не только для пехоты, но и для танков и штурмовых орудий.

В нескольких десятках метров от нас возвращались, также с рекогносцировки, офицеры танковой бригады во главе с комбригом подполковником Тимченко. Подумалось, грозная сила сосредоточилась в этом лесу: танковая бригада, два самоходных артполка, три полка пехоты и несколько дивизионов артиллерии! И это понятно: перед фронтом наступления была прочная долговременная оборона противника, первая позиция которой проходила по трем господствующим высотам: 185.7–181.1–197.2.

На двухкилометровом хлебном поле, отделявшем нас от неприятеля, колыхалась под ветром высокая переспевшая рожь. В наступившей предгрозовой тишине [266] казались громкими даже переговоры между собой экипажей, уже занявших места в боевых машинах. Тихо было и в лагере противника, не считая изредка стрекотавших сквозь марево хлебного поля пулеметных очередей.

И вот раздался грохот наших орудий! С воем проносились снаряды и мины над головами, взрываясь фонтанами земли и осколков на вершине и скатах высоты 197.2. Еще не закончилась артподготовка, как к нам прибежал комбат Ворошилов:

— Пойду в атаку на вашей машине! — и прыгнул в башню.

В небо взвились три зеленые ракеты, выпущенные комдивом 165-й стрелковой дивизии полковником Каладзе. Тотчас взревели десятки танковых моторов! Боевые машины грозно двинулись на врага! За танками шли самоходки и пехота! Во втором эшелоне продвигался 1821-й самоходный артполк тяжелых самоходок СУ-152 майора Громова как резерв командира 129-го стрелкового корпуса генерала Анашкина.

Судя по выражению лиц членов экипажа и переговорам других самоходчиков, настроение у всех было приподнятое, сомнений в успехе наступления ни у кого не было. Видно, лишь мне показалось, что артналет для столь прочной обороны противника был слишком коротким и немассированным, а авиационной подготовки почему-то и вовсе не было.

Только танки и самоходки оторвались от леса, как ожила, зашевелилась, ощерилась огнем вражеская оборона! Совсем рядом начали рваться снаряды! Пронизывали пространство пулеметные очереди! Заполыхала пересохшая рожь — сначала местами, но огонь быстро распространялся, и ветер гнал в нашу сторону красные языки пламени с длинными шлейфами гари. От жары и дыма в самоходке стало невыносимо душно, хотя работали все вытяжные вентиляторы и мощный вентилятор маховика двигателя. Трудно было дышать, но еще труднее [267] — рассмотреть танки и пушки врага. Даже языки пламени из орудийных стволов едва просматривались сквозь задымление, огонь приходилось вести по слабо видимым контурам целей. Наша самоходка шла курсом на вершину высоты метрах в тридцати за танками, в интервале между ними. Правее двигалась машина Ревуцкого. Остальные самоходки продвигались по левую от нас сторону.

Я выглянул из люка, чтобы лучше рассмотреть поле боя и сориентироваться в обстановке. По всему фронту наступления навстречу горящему с треском житу медленно продвигались «тридцатьчетверки», ведя огонь с ходу из пушек и пулеметов — как спаренных с пушкой, так и курсовых{12}. Сзади в интервалах между танками наступали самоходки, периодически замирая на несколько секунд, чтобы с остановки произвести выстрел. Вражеские снаряды и мины рвались по всему фронту наступления и на всю глубину наших порядков! Рикошеты ударяли то в стальные корпуса машин, высекая конусное белое пламя, то почти горизонтальным веером взрыхляли землю возле гусениц! Вражеские пулеметы многослойным свинцовым ливнем так поливали поле боя, что наши пехотинцы не могли продвигаться даже по-пластунски, вынужденные наступать исключительно в створе танков и самоходок, под прикрытием корпусов.

Миновали широкую полосу дыма, и впереди слева я увидел два горящих танка, с горечью подумал о сгоревших экипажах и что ждет остальных на этом открытом всем ветрам полыхающем поле, пожравшем уже на первом часе боя два танка. Немало погибших и раненых было и в пехоте. Пристально вглядываясь в зловещую оборону немцев, мне удалось заметить, откуда [268] бьет по самоходке пушка, тут же скомандовал по ТПУ наводчику:

— Сергей! По пушке возле трех берез! Прицел пятнадцать! Огонь!

— Дорожка! — последовал доклад механика, и самоходка плавно остановилась.

Сквозь дымовую завесу с большим трудом разглядел разрыв нашего снаряда чуть ближе пушки и уточнил наводку:

— Прицел шестнадцать! Огонь!

— Товарищ лейтенант, пушка исчезла! — доложил Сергей Быков.

— Ищи влево и вправо от прежней позиции!

Но уже блеснул язык пламени от левой березы! Мы почувствовали удар по корпусу и услышали взрыв! Пламенем осветило левую часть машины!

— Короткая! Огонь! — скомандовал Сергей и произвел выстрел.

Мгновенно за выстрелом услышали в наушниках доклад Быкова:

— Цель поражена!

Комбат Ворошилов периодически высовывался из люка, просматривал поле боя и, переводя нагрудный выключатель шлемофона на «внешнюю связь», по радио давал команды командирам. Когда он выглянул в очередной раз, по нашей самоходке рикошетом ударил снаряд и разорвался у правого борта — одним из осколков Ворошилов был ранен в грудь. Ранение было тяжелое, но комбат сознание не потерял. Быков и заряжающий Мозалевский бросились делать перевязку, уложив комбата за башню на телогрейки. Я дал команду механику двигаться задним ходом и связался по радио с командиром 2-го взвода Бакуровым, быстро проинформировал:

— Сергей, ранен комбат, везу его на медпункт. До моего возвращения командуй батареей.

— Понял. Выполняю, — принял Бакуров. [269]

Комбат был в сознании и сильно переживал, что не вовремя его ранило, говорил он очень слабым голосом, приходилось прислонять ухо к его побелевшим губам.

— Очень жаль... не удалось участвовать... пересечь госграницу... Высота... тебе приказываю командовать батареей, — совсем ослабевшим голосом отдал свой последний приказ комбат и притих.

На опушке леса самоходку остановил незнакомый капитан, грубо крикнул:

— Что, удираешь с поля боя?! — и положил руку на кобуру пистолета.

— Я везу тяжелораненого комбата на полковой медпункт, товарищ капитан, а вам советую выбирать выражения и не хвататься за оружие, его и в самоходке вполне достаточно, — урезонил я капитана, догадываясь, что это оперсмерш бригады.

— Ладно, поезжай! Но я прослежу твое возвращение! — стоял на своем контрразведчик.

С Михаилом Андреевичем Ворошиловым мы тепло распрощались, передав его с рук на руки старшему врачу Григорову и санинструктору Наде Наумовой. Но тогда же я понял, что прощаюсь с комбатом навсегда.

К медпункту на «виллисе» подъехал начштаба Шулико и, узнав в чем дело, приказал мне принять командование батареей.

Вернувшись в боевые порядки, мы увидели, что наши части почти не продвинулись. Пылали еще три танка бригады. На душе от потери комбата было тяжело. Тут в чем-то была и моя вина: он пересел на мою самоходку как к самому опытному офицеру батареи, имевшему за плечами Сталинград, Курск, битву за Днепр, Левобережную и Правобережную Украину, и теперь я нещадно ругал себя, что не предупредил комбата об особенностях ведения боя на самоходках — в отличие от танков, на которых он воевал прежде. Там ходили в атаку с закрытыми люками, а на самоходках мы чаще наступали с [270] открытыми, за исключением случаев, когда действовали в боевых порядках противника. И еще: не догадался я подсказать комбату, что больше пяти секунд выглядывать из-за люка нельзя — сразит снайпер или достанет шальная пуля, а если услышишь, что летит снаряд или мина, убирайся в башню.

Бой к этому времени достиг максимального накала. Продвижение наше почти остановилось, на исходе были и боеприпасы. По запросам командиров батарей комполка Либман приказал командиру транспортного взвода Лопухину подвозить снаряды прямо в боевые порядки. В той обстановке приказ это был, мягко говоря, неразумный. Выполняя его, техник-лейтенант Филипп Лопухин успел заправить только две самоходки, на подходе к третьей вражеским снарядом разнесло и махину «студебекера» со всеми боеприпасами, и команду заправщиков, далеко разбросав останки людей и машины. После этого стали заправляться боеприпасами в лесу, выводя из боя по одной самоходке.

Вспыхнул еще один танк. За ним — самоходка лейтенанта Алексея Прокофьева, наступавшая левее нас, и никто из машины не выскочил, видимо, все погибли. Я помчался к самоходке. Оказалось, снаряд попал в открытую башню. Если уж в башнях начали рваться снаряды!.. Спазмы давили горло от бессилия чем-то помочь! Пришлось мне под градом пуль ни с чем бежать к своей самоходке. Возвращаясь, увидел, как загорелись еще два танка и самоходка. Сразу же дал команду всем экипажам батареи:

— Маскировать машины дымовыми гранатами и шашками! — Заодно спросил взводного-два Бакурова: — Чья самоходка сгорела?

— Младшего лейтенанта Чубарова. Вместе с экипажем.

Час от часу наше положение становилось все трагичнее. Подумал: и сгорим все, и задачу не выполним! В это время в эфире прозвучала циркулярная команда: [271]

— Я «Сокол»! Всем вперед! — Это был позывной командира танковой бригады подполковника Тимченко.

Мимо нас на большой скорости прошел танк комбрига! Сразу рванулись вперед все танки и самоходки! Уже наметился захват высоты! И туту подножия высоты разом подорвались три танка! Неожиданно для нас там оказалось минное поле! Правильно оценив обстановку, комбриг отдал приказ:

— Всем отойти на исходные позиции!

Отходили, прикрывая друг друга и пехотинцев огнем орудий.

* * *

Пока расставляли самоходки на прежние позиции, приводили их в боевую готовность, в полковых походных кухнях подвезли еду, сразу обед и ужин. Начинало темнеть, самоходчики и танкисты, освободившись от дел, собирались группами, в деталях обсуждая закончившийся бой, с болью называли имена погибших и раненых. Ребята из экипажа младшего лейтенанта Саши Грабовского рассказали, что их командир, тяжело раненный в глаз, находится в медсанбате и до сих пор не пришел в сознание. К сожалению, из-за непрерывных боев мы так и не узнали дальнейшей судьбы Александра Даниловича, а был он отличным товарищем и интересным рассказчиком: плавая на торговых судах Рижского морского торгового флота, ему удалось побывать во многих странах. Отличали его и культура поведения, душевность и личная храбрость.

В экипаже младшего лейтенанта Петра Терехова произошла еще более трагическая история. Их командир стоял за крышкой открытого люка, и на последних минутах боя снаряд ударил прямо в крышку, вместе с ней отсекло и голову человеку.

— Вот так! От какого-то поганого фрица погиб наш архангельский богатырь! Такой сильный человек, а не стало в одно мгновение... — тяжко потупился лейтенант [272] Николай Трошев, его самоходка шла в атаку рядом с машиной Терехова.

Вспомнили и Филиппа Лопухина, от которого ничего не осталось — и похоронить-то человека оказалось невозможно! И многие еще погибли. Проклятая высота!

Через час после ужина офицеров собрал начштаба и произвел разбор боя, указав на допущенные ошибки, связанные с трудностями местности, невыгодными для нас в тактическом отношении: на сильно укрепленную оборону противника наступать приходилось по открытому полю, без единого дерева и каких-либо складок рельефа. Прибывшие с начштаба его заместители капитаны Корольков и Марченко подходили к командирам подразделений и тихонько, чтобы не мешать работе, спрашивали и записывали потери. Начштаба подвел итоги:

— На завтра, товарищи офицеры, боевая задача остается прежней: овладеть господствующей высотой 197.2. Это ключ всей обороны противника. Другого приказа не будет. Выход в атаку в семь ноль-ноль. Поддерживаем по-прежнему 68-ю танковую бригаду и 165-ю стрелковую дивизию.

Подъехал полковой экспедитор с письмами. Одно письмо было на имя лейтенанта Алексея Прокофьева. Прошли считаные часы после его гибели! Несколько человек, друзей Алексея, собрались в кустарнике овражка и при свете карманного фонаря вскрыли конверт. Письмо оказалось от девушки. Мы, словно перед ней, сняли шлемы. Письмо прочитали вслух. Оно было трогательным и нежным, с думами о будущем. Читали поочередно, спазмы давили горло, лишая голоса, было обидно до слез за судьбу Алексея и его девушки. Ответ писали тоже сообща. Не запомнилось ее имя, но Алексей был самым интересным офицером в полку, стало быть, и девушка была красивой, под стать ему. И вот один снаряд, выпущенный каким-то немцем, сжег счастье двух влюбленных. Мы сначала описали мужество и героизм Алексея, [273] что он погиб за Родину, что он навсегда останется в наших сердцах другом и боевым товарищем. В конце письма попросили ее подготовить родителей Алексея к трагической вести. Обратный адрес списали с письма девушки: «Ивановская область. Макарьевский район. Село Юрово». Некоторые из ребят, писавших это письмо, погибли уже на следующий день.

Было совсем темно, когда к оврагу, где стояли кухни и ужинали последние подразделения, пришедшие после ремонта самоходок, подкатил «виллис». Приехали комполка Либман, замполит Рудаков и телефонистка, очень симпатичная девушка Удодова Валя, жена начальника связи полка капитана Омельченко; недавно комполка откомандировал капитана якобы на операцию аппендицита. Майор тут же, в овраге, собрал офицеров и коротко приказал:

— Завтра во что бы то не стало следует овладеть высотой 197.2! — И тут же невнятно намекнул, что сегодня мы действовали нерешительно. — Это приказ командующего армией и мой приказ! — закончил повелительным тоном из темноты комполка.

Потом с нами долго и душевно разговаривал подполковник Рудаков. О погибших ребятах говорил чуть ли не со слезами на глазах. Когда мы прочитали ему письмо к девушке Леши Прокофьева, Алексей Николаевич сильно разволновался и попросил добавить, что за мужество и героизм, проявленные в боях с немецко-фашистскими захватчиками, Алексей Прокофьев представлен к ордену.

На прощание Алексей Николаевич с какой-то особой значительностью произнес:

— Завтра надо одолеть врага и овладеть высотой. Я прошу всех вас хорошо подумать, каким образом можно добиться этого.

Машина с командованием ушла в тыл. [274]

Только позднее понял я смысл его последних слов, оказалось, кто-то из командования загодя доложил наверх, что высота взята.

* * *

Чтобы немного успокоиться, я прошелся по расположению батареи, заодно проверив несение службы непосредственного охранения. На обратном пути встретил разведчиков и саперов во главе с начразведки Марченко, одетые в маскхалаты, они несли миноискатели и щупы, прошли они в сторону немцев.

Улегся рядом с ребятами на теплую броню моторного отделения, но заснуть не мог, хотя уже две ночи не спал. Думал о завтрашнем бое. Как овладеть высотой в такой неблагоприятной для нас обстановке?! Если будем наступать так же, как сегодня, сожгут все наши танки и самоходки, а высоту не возьмем, значит, эту треклятую высоту нужно как-то обойти, подобраться с тыла, тогда немцы сами ее оставят. И пришло решение: наступать надо левее высоты! Там, в лесу, по данным нашей разведки, нет ни танков, ни штурмовых орудий! Там у немцев находится только артиллерия, а прислуга пушек не защищена броней да и скорострельность полевых пушек ниже танковых! Значит, там легче будет вклиниться в оборону врага! Но что скажут на это ребята?! Согласятся ли с моими соображениями? Никто в экипаже не спал, вероятно, думая о предстоящем бое, каждый понимал: для любого из нас он может оказаться последним.

— Вот что я надумал, — начал я, приготовившись к длинной дискуссии. — Давайте первыми выйдем на артиллерийские позиции немцев между высотой и Кругелем — раздавим их орудия!

И неожиданно все сразу согласились! Рассчитав, что лучше рискнуть, мчась на пушки каких-то пять-десять минут, чем целый день находиться под ударами множества [275] артиллерийских орудий, танковых пушек и штурмовых орудий.

— Яков Петрович, ты же имеешь большой опыт, — обратился я к механику-водителю Михайлову, — знаешь, как наступать на пушки зигзагами, избегая прямых попаданий. Думаю, и на сей раз выдюжишь.

— Что ж, знакомы с этим. Наверно, нынче это лучший вариант, — спокойно ответил старый опытный танкист без сомнений в голосе.

Все смолкли. Я посоветовал:

— А теперь поспите хотя бы час.

Я был восхищен патриотизмом людей, готовых к самопожертвованию, и подумал: уж больно мы расхвалили нашу «тридцатьчетверку» — мол, лучший танк в мире, равных ему нет! А за один сегодняшний день их сгорело, наверное, десятка полтора да плюс три наших самоходки, созданные на базе этого танка. У немцев же, я видел, горело два или три танка, и то это были легкий T-III и средний T-IV, а не тяжелые танки или штурмовые орудия. И это логично, ведь у «пантер» и «тигров» броня в два раза толще, чем у «тридцатьчетверки», и пушки значительно мощнее, не говоря уж об «элефанте», у которого броня лобовой части достигает 200 мм, а пушка на 1000 метров пробивает броню 165 мм.

Тенденция считать Т-34 лучшим танком Второй мировой войны сохранилась и поныне. Хвалят все — конструкторы, инженеры и техники, рабочие-танкостроители и генералы, народ, школьники, даже немецкие генералы после войны в журнале «Милитертехник» писали, что они войну проиграли лишь потому, что у русских было очень много танков Т-34.

На самом деле «тридцатьчетверка» была самым сильным танком, кроме KB, до апреля 1942 года, а к апрелю 1942 года немцы модернизировали танк T-IV: увеличили его лобовую броню до 70 мм и поставили на него длинноствольную 75-мм пушку, которая на 1000 метров [276] пробивала броню 111 мм, и танк стал называться T-IVФ.

Танк Т-34, безусловно, хороший танк, особенно когда на него была установлена 85-мм пушка. Машина имела отличную скорость, большой запас хода, высокую проходимость и надежный двигатель. Используя эти качества, можно было без потерь сближаться с немецкими танками примерно на 500 метров и тогда драться на равных, так как, по существу, мы убирали огневое преимущество немцев. А вот наступать фронтально два километра по открытому полю было не только неразумно, но даже преступно. Но в те времена об этом мы могли думать только про себя, и, не дай бог, кто похвалит вражескую технику или даже какую-то деталь ее — штрафбат обеспечен.

«Высота должна быть взята!» День второй

Начало светать, люди еще спали, и я решил побриться: перед такой схваткой выглядеть надо опрятно.

За час до атаки офицеров опять собрал на рекогносцировку начальник штаба. Каждому подразделению, взводу, экипажу уточнялась на местности боевая задача. Когда подошла очередь нашей 3-й батареи, я предложил план прорыва в тыл противника между высотой 197.2 и Кругелем. Майор Шулико согласился и переместил нашу батарею на левый фланг полка, придав нам взвод автоматчиков младшего лейтенанта Журова.

И вот наступление началось! Артиллерия уже заканчивала огневую подготовку атаки. Танки, ревя моторами, выходили из леса, на ходу разворачиваясь в боевой порядок. Наша самоходка пока стояла на месте, нужно было выждать, пока разгорится бой, чтобы проскочить незаметнее. Командиры взводов Ревуцкий и Бакуров еще на исходных позициях получили указание поддержать огнем с места действия нашей самоходки, а потом, [277] после выхода ее на позиции вражеской артиллерии, атаковать в том же направлении.

Противник, как и вчера, открыл сильнейший огонь по атакующим танкам и самоходкам. Наши экипажи тоже вели огонь из пушек и пулеметов, медленно продвигаясь вперед, маскируя машины дымовыми гранатами. Но уже в первые минуты боя немцы подожгли танк и самоходку, которой после ранения Саши Грабовского командовал Илья Горелик. Объятая пламенем, самоходка остановилась, из башни выскочил в горящем комбинезоне только командир и бросился бежать. От ветра и бега он сразу превратился в бегущий факел, на голове его не было шлемофона, горели волосы. Закрывшись пеленой дымовой гранаты, остановилась самоходка, шедшая рядом с машиной Горелика. Из башни выскочили двое, кинулись наперерез горящему, нужно было уронить его на землю, чтобы справиться с огнем. Ребята были метрах в десяти, когда он рухнул на землю. Подбежав, они сорвали с Ильи горящий комбинезон, одновременно катая его по земле, и потушили пламя. Я видел, как они склонились над лежащим, а потом сняли шлемы. Илья был мертв. Наш экипаж тоже обнажил головы. Перед глазами промелькнул Илья, каким я видел его в последний раз перед атакой: его высокий рост как-то стушевался, красивое молодое лицо осунулось, постарело, на глазах — росинки слез, наверное, он предчувствовал свою гибель, — и стало так мучительно жалко этого парня, погибшего в восемнадцать лет! В первой же своей атаке! После боя мы узнали, что бегали спасать Илью лейтенант Коля Трошев и его заряжающий Кафий Юнисов. Обратно к самоходке они добирались по-пластунски под сильным огнем крупнокалиберных пулеметов и минометов, бивших с этой зловещей высоты.

Повторил батарейцам задачу: [278]

— Мы одной самоходкой идем в атаку, а вы нас поддерживаете с места. Все понятно?

— Понятно.

Я обратился к экипажу:

— Ребята! Семи смертям не бывать, а одной не миновать! Яша, зигзагами, пошел! — скомандовал механику, вглядываясь в темно-зеленую опушку на западных скатах высоты.

Самоходка с легкостью взяла старт, прыгнув через окопы пехоты. И понеслись мы по полю! Яша столько часов вождения имел, он самоходку, как игрушку, водил! Противник ощетинился на атакующих жерлами многих орудий, но пока молчал, и машина шла почти ровно, слегка маневрируя, чтобы не допустить попадания с первого выстрела. Метров через пятьсот Яков начал мастерски рыскать, не снижая скорости, Вражеские артиллеристы по-прежнему молчали. Прошли еще метров триста, слыша только выстрелы сзади, — это экипажи батареи вели огневую поддержку нашей самоходки. Внезапно фонтанами земли взметнулись разрывы, окольцевав самоходку со всех сторон! Но мы продолжали на максимальных скоростях нестись вперед! Я в тот момент почему-то не думал о прямом попадании, боялся одного: только бы мы не остановились! Первый рикошетный удар пришелся по левому борту, заставив содрогнуться машину, пламенем взрыва осветило всю самоходку, что, видимо, создало у немецких артиллеристов уверенность, что мы горим. Если мы продолжаем мчаться — значит, не горим! — подумал радостно и не стал отвлекать экипаж командами. До леса оставалась самая малость — всего метров триста! И тут мы почувствовали один за другим пять рикошетных ударов — они не только сотрясали, даже слегка разворачивали мчавшуюся с уменьшенным сцеплением с грунтом самоходку! Зато мы уже могли рассмотреть, что половина, а возможно, и больше прислуги вражеских орудий разбежалась, а остальные нервно суетились [279] возле казенников и панорам, огонь их сделался малоприцельным.

— Сергей! Из пулемета, по артиллеристам! Огонь! — скомандовал заряжающему Мозалевскому, благо позавчера он прихватил трофейный пулемет.

Пока Сергей еще не очень умело и уверенно, но все-таки обстреливал последние расчеты, разбегавшиеся от орудий, немцы успели нанести по нам еще два рикошетных удара. И тут мы наскочили на них! Давить орудия Яша не стал, просто сковырнул и опрокинул пушек пять, нанося удары резкими поворотам самоходки, — это была его месть фрицам, пытавшимся нас сжечь! Самоходку Яков Петрович остановил только за огневыми позициями осиротевших и уже не опасных Для нас орудий, нужно было дать остыть сильно перегретому двигателю. Но Сергей, не прерываясь, продолжал бить длинными очередями по убегающим артиллеристам из уже освоенного им пулемета.

Выйдя из самоходки, чтобы осмотреть ее, мы все в первую очередь обняли Якова Петровича! Каждый подошел обнять и крепко пожать руку боевому другу — человеку, протащившему всех нас через горнило смерти!

Дал сигнал — три желтых ракеты, и в нашу сторону сразу двинулись самоходки и танки. Затем связался с КП полка, доложил:

— Задача номер один: выход на огневые позиции артиллерии противника, выполнена. Как действовать дальше?

— Продолжайте наступление! — был ответ комполка.

Самоходка пошла на Малую Смедынь. Позади нас уже шел бой — быстро же подошли танкисты и батарейцы!

А мы опять оказались под огнем! Из хутора ударили по самоходке сразу два крупнокалиберных пулемета! Пока мы занимались ими, справа нас обошли три самоходки из 2-й батареи Миши Зотова и несколько танков с десантами. Наша же батарея почему-то не подходила. [280]

Я и предположить не мог, что в этот момент батарейцы вместе с танкистами отражают контратаку противника, потому решил продолжить наступление, а батарея подойдет.

Миновав Малую Смедынь, самоходка вышла на плато, несколько возвышавшееся над окружающей местностью. Впереди мы увидели утопавшее в зелени село, и метрах в двухстах перед ним, в боевом порядке «линия» стояли на зеленом лугу три самоходки Зотова. Мы подошли поближе. Боевые машины стояли неподвижно, не подавая признаков жизни. Интуитивно я почувствовал недоброе, какую-то беду с экипажами всех трех самоходок, и на ходу принял решение: подавить пушки! Надо выручать ребят!

— Яша, бери левее самоходок! — отдал приказ. — Врывайся в село!

Только вышли на уровень батареи Зотова, как самоходку сильным ударом качнуло, подбросило, она озарилась пламенем и послышался глухой взрыв где-то внизу башни! Внутри все мгновенно заполнилось едким дымом и, ко всему, заглох двигатель.

— Все живы?

— Живы! — ответили мне в один голос.

— Яша, заводи! Кругом, в укрытие! К лесу!

Взревел мотор, и самоходка небольшим полукругом развернулась на обратный курс. Чуть увязая в травянистой трясине, с небольшими разворотами пошли на ближайший кустарник — там можно хоть как-то укрыться! Нас подгоняли удары в корпус машины! Невольно я насчитал девятнадцать рикошетных скребков брони по корме и бортам! Но самоходка с натужным воем буквально летела в спасательное укрытие! Вот и лес! Вроде бы хорошо, что спаслись, но на душе саднило за экипажи и автоматчиков. Что же произошло? Почему молчат экипажи? Первое, что пришло в голову, пока механик разворачивал самоходку пушкой в сторону противника: болото, на котором застряли самоходки, — откуда оно?! [281]

В памяти возник квадрат карты с селом: ни одного синего штриха, обозначающего заболоченность! Откуда же болото? Случайно глянув в правую нишу башни, я остолбенел: сквозь рассеивающийся дым за разбитой радиостанцией проступил неразорвавшийся снаряд! Меня передернуло, как от озноба, прошиб холодный пот.

— Экипаж, к машине! — скомандовал непререкаемым голосом. — Всем в укрытие!

Ребят как ветром сдуло. Затаив дыхание, осторожно взял снаряд и развернулся к люку, боясь задеть обо что-то, споткнуться, снаряд был еще теплый, но холодил и руки, и сердце, он был столь же опасен, сколь и тяжел — а мне нужно было, не выпуская из рук, выбраться с ним на башню! Когда я встал на свое сиденье и выдвинулся из люка, снаряд стал хорошо виден. Вперив в него напряженный взгляд, я не увидел головного взрывателя! Метнулся взглядом на донную часть — но и там не оказалось ничего, кроме выемки для трассера!

— Ребята, выходи! Это болванка! — с радостью крикнул экипажу и сбросил снаряд на землю.

Перевели самоходку на другую позицию, откуда просматривалось село, и открыли огонь по предполагаемым позициям вражеской артиллерии. Немцы незамедлительно открыли ответный огонь, вынуждая нас менять позиции после каждых двух-трех выстрелов. Около часа мы вели интенсивный огонь по артпозициям, чтобы как-то поддержать экипажи застрявших самоходок, мы ничего не знали о них и не могли связаться по радио, наша радиостанция была разбита. Неожиданно по-над лесом прошла девятка наших штурмовиков Ил-2. Несколькими заходами они нанесли бомбоштурмовые удары по немцам в Парадубах. И тут от самоходок выполз к нам автоматчик из десанта батареи Зотова Петя Кузнецов, раненный двумя пулями в ноги.

— Я один остался живой, — почти прошептал нам измученный боец. [282]

Семнадцатилетний Петя Кузнецов из Калининской области был симпатичным, храбрым солдатом, но сейчас он со слезами на глазах рассказывал нам, как немцы достреливали наших, а он притворился погибшим и вот, благодаря налету, выполз к нам. Мы перевязали его и уложили на днище в башне. Потом повернулись к самоходкам погибших, сняли шлемы и произвели в ту сторону по три выстрела из автоматов и пистолетов.

Печально было думать, что за какие-то полчаса не стало ДЕСЯТИ АВТОМАТЧИКОВ И ДВЕНАДЦАТИ САМОХОДЧИКОВ — Миши Зотова, Ивана Загвоздина, Николая Трошева, Кафия Юнисова... Не более двух часов назад они бегали спасать горевшего Илью Горелика. Видно, у каждого своя судьба, и никому еще не удавалось уйти от нее.

Сквозь рубежи врага

В боеукладке у нас осталось только семь снарядов. Стрельбу пришлось прекратить. Внимательно осмотрели самоходку. На лобовой части зияли две пробоины, один снаряд небольшого калибра взорвался в правом переднем топливном баке, но, по удаче, пламя разрыва погасила жидкость, зажатая стальными стенками емкости; другим снарядом, на наше счастье, оказалась болванка, но и она наделала бед: пробила запасные траки, прикрепленные к лобовой броне, с внутренней стенки правого борта сняла фаску, снесла умформеры{13}, радиостанцию и, потеряв силу, упала в нише башни.

— Выходит, все мы родились в рубашках, — невесело пошутил Мозалевский, накладывая себе повязку на правое бедро.

Вокруг нас опять начали рваться снаряды — артиллерия, как только ушли наши самолеты, возобновила [283] огонь. Теперь били не только из Парадубов, но и из Большой Смедыни. С запада слышалась стрельба из автоматов и пулеметов, и, нет-нет, раздавались артиллерийские выстрелы. В небольшое затишье Петя рассказал более подробно, как погибли батарейцы и автоматчики. Вырисовывалась такая картина.

Наступала батарея успешно, и Парадубы решили захватить с ходу. Но перед самым селом оказался заболоченный участок, и самоходки, идущие на больших скоростях, сели в болоте на днище, застряли. Немцы сразу же открыли огонь из пушек и пулеметов. Экипажи, обреченные на гибель, не покинули боевых машин, открыли сильный ответный огонь. С трудом доворачивая пушки до целей, они все же сумели поджечь один танк, один подбили и подавили огнем несколько пушек. А потом одна за другой все самоходки были подбиты. Часть экипажей погибла, остальные, будучи ранеными, залегли с автоматами и гранатами возле самоходок и с десантниками отбивали атаки врага. Видя их малочисленность, немцы наседали с двух сторон, намереваясь оставшихся взять живыми. Все дрались мужественно, на предложение сдаться Зотов метнул в них последнюю гранату. Немцы еще почти в упор постреляли по ним и ушли в село. Пете добавилась еще одна пуля, но он не шевельнулся, не выдал себя. Когда подходила наша самоходка, в живых, кроме него, уже никого не было. Во время воздушного налета он передвинулся от машин подальше и по гусеничному следу пополз, теряя по дороге сознание, к нашей самоходке.

— Меня будто что толкало: ползи, ползи, хотя я уже совсем не мог...

Так закончил свой рассказ о трагедии чудом уцелевший Петя Кузнецов.

Не ровен час, можем оказаться в кольце окружения, вдруг пришло в голову, и, словно в подтверждение, недалеко от нас начали рваться снаряды, летящие откуда-то [284] из нашего тыла. Защищать нам было уже некого, наступать нечем, нужно было отходить к своим.

Достал карту, посмотрел еще раз район Парадубы: возле села не было ни одной синей черточки, обозначавшей заболоченность. Правда, карта была съемки 1897 года и рекогносцирована в 1911-м — но все равно не могло за такое время на сухом месте появиться болото! О чем только думало Главное топографическое управление Генштаба?! За два года после присоединения Западной Украины не удосужилось произвести рекогносцировку карт! А вот немцы успели составить очень точные карты нашей территории, которыми мы охотно пользовались, когда они попадали нам в руки в качестве трофеев. И вот по чьей-то ошибке или безответственности погибло два десятка солдат — храбрых воинов, молодых, от семнадцати до двадцати четырех лет, лишь Кафию Юнисову было двадцать девять и Загвоздину Ивану тридцать четыре — тоже не возраст! Им бы жить и жить!

Самоходка по кустарнику пошла в юго-восточном направлении, чтобы выйти из зоны обстрела со стороны Большой Смедыни и приблизиться к своим войскам. На опушке леса мы наткнулись на немецкую траншею. Из окопов выглядывали солдаты в касках, держа наготове направленные в нас фаустпатроны. Коварное оружие! Для танкистов и самоходчиков это было самое опасное оружие ближнего боя! Фаустпатрон — ручное реактивное противотанковое ружье одноразового действия. Немцы их называли «панцерфауст» и «панцертод». Ружье представляло собой полую открытую с обоих концов трубу с механизмом стрельбы, пороховым зарядом и прицельной планкой. В переднюю часть планки вставлялась кумулятивная граната с хвостовым оперением. Гранаты были двух видов и с расстояния 30 метров пробивали броню, соответственно, 140 и 200 мм. Особую опасность для нас они представляли в лесу — как сейчас, и в населенных пунктах, то есть там, где выстрел [285] можно произвести, подкравшись незаметно — из-за куста или из любого окна, проема. Сейчас, днем, прорваться через лес самоходке, имея в противниках фаустников, — было крайне маловероятно! Но и отходить просто так не хотелось! Пошли команды экипажу!

— Сергей! По фашистам, из пулемета! Огонь! — это Мозалевскому.

— Сергей — второй (так я называл Быкова, так как он был 1923 года рождения, а Мозалевский 1918-го)! Вверни запалы в пять гранат! — и одну за другой бросил гранаты к окопам.

— Яша! Разворачивай кругом, отходи по кустарнику!

Пока проскакивали окопы, у меня созрело решение: уходить к своим надо через высоту, мимо триангуляционной вышки. Не успел дать команду, как услышал с западной стороны ближний бой! Самоходка помчалась к месту сражения! Подошли мы незамеченные противником. Не сразу заметил нас и экипаж «тридцатьчетверки»: с небольшой группой автоматчиков они вели бой с наступающим неприятелем. На хлебном поле впереди уже горели два вражеских бронетранспортера и один легкий танк — результат засады, устроенной танкистами. Но остальные танки с пехотой продолжали наступление.

— Сергей! По головному танку! Прицел десять, с места! Огонь!

С первого попадания танк встал. Со второго — загорелся! Противник, видя, что подошло подкрепление, отошел назад и укрылся за гребнем высоты с триангуляционной вышкой.

Наша самоходка подошла ближе к танку. Из башни вылез лейтенант-командир. Поздоровались, оценили обстановку и приняли решение идти на прорыв вместе. Медлить было нельзя, кольцо окружения быстро сжималось. Решили прорываться в южном направлении, по восточным скатам высоты с вышкой, на карте эта вышка [286] не была отмечена, но в память мне врезалась так, что я и до сих пор ее помню, была она деревянная и вверху почему-то закруглена. Посадили на танк и самоходку автоматчиков, по восемь человек на машину, и наша группа, сохраняя интервал в 50–100 метров, быстро двинулась в сторону своих.

* * *

Идя на подъем по склону высоты, водители выжимали из двигателей все, а приходилось еще и маневрировать, так как высота укрывала нас с запада — но не со стороны Большой Смедыни и Парадубов! Разрывы шедших оттуда снарядов буквально опоясывали обе машины! Рикошетные удары по бортам и корме заставляли вздрагивать самоходку всем корпусом! Но вот интенсивность огня артиллерии значительно снизилась из-за опасения поразить своих. Открыв люк, я стоял в проеме, когда самоходка подходила к немецким траншеям. Развернувшись фронтом на 180 градусов, немцы открыли по нам густой огонь из пулеметов, автоматов, противотанковых ружей! Летели гранаты! Но я как-то даже обрадовался — фаустников во вражеских окопах не было! У немцев было еще мало фаустпатронов, их только начали производить в массовом масштабе. Для экипажей огонь из окопов был не страшен, автоматчики же мгновенно попрыгали на землю и укрылись за корпусами самоходки и танка. Но двое из десантников уже получили ранения. И вот мы надвинулись на окопы! Самоходка начала утюжить траншеи! Автоматчики, опережая нас, рванулись через линию вражеской обороны, ведя на ходу автоматный огонь и забрасывая окопы гранатами! А экипаж танка, проходя вдоль траншей, еще и поливал перепуганных фрицев из двух пулеметов! Наш Сергей Мозалевский тоже длинными очередями из пулемета палил по фашистам, убегающим в лес! Воспользовавшись паникой в обороне противника, проскочившие [287] вперед автоматчики скрылись за холмами. За ними пошли и боевые машины.

Как только мы покинули вражескую позицию, вновь открыла ураганный огонь артиллерия из Парадубов и Большой Смедыни. На подъеме к гребню моторы ревели с каким-то приглушенным визгом, готовые сорваться с подмоторных рам! Обе машины шли на пределе возможностей — не могли развить ни большую скорость, ни тем более маневрировать! Неимоверными усилиями механики-водители все же заставляли их хотя бы чуть-чуть рыскать по полю, что и спасло экипажи от прямых попаданий. Оставалось всего несколько десятков метров, чтобы перевалить через гребень, когда танк внезапно остановился и тут же загорелся! Из командирского люка башни выскочил охваченный багровым пламенем человек! Только один! Немцы сразу же открыли огонь из автоматов и пулеметов! Секущие очереди косили рожь вокруг ползущего по-пластунски танкиста.

— Яша, за гребнем останови машину!

Укрывшись от артиллерии, самоходка сразу остановилась.

— Сергей, бери пулемет, пойдем спасать танкиста! — приказал Мозалевскому, и мы двинулись в сторону горящего танка; к нам присоединились автоматчики, повылезавшие из каких-то ровиков и воронок.

Приблизившись, я узнал в ползущем командира танка. К раненому лейтенанту уже бежало с десяток немцев — решили взять его живым! Однако командир, отстреливаясь из пистолета, упорно полз в нашу сторону! Но когда заговорил пулемет Мозалевского и возле преследователей полыхнули взрывами и осколками две брошенные мной гранаты, немцы залегли, а затем и вовсе развернулись вспять и, отстреливаясь, поползли назад.

Лейтенант от потери крови и ран сильно ослабел, пришлось нести его до самоходки на плащ-палатке. [288]

Сделали перевязку и, подостлав телогрейку, уложили его на днище башни рядом с Петей.

И вот наконец мы прошли позиции немецкой обороны! Мы на нейтральной полосе! Когда вышли из зоны обстрела фашистской артиллерии, я достал карту и стал прикидывать, как лучше пройти к полку, не подставляясь под выстрелы артиллерии и минуя болота и шоссе, которое простреливалось противником. Вдруг из кустарника послышался стон, а потом слабый, будто из-под земли, крик:

— Братцы, спасите! — Видимо, услышав русскую речь, человек из последних сил взывал о помощи.

Наученный изощренными провокациями немцев, я взял с собой двух солдат с автоматами и, держа пистолет наготове, кинулся с ними в кусты. В нескольких шагах мы увидели страшную картину. В тени большого ивового куста, скорчившись, лежал на траве сержант-пехотинец, у него был распорот живот, внутренности выпали на окровавленную гимнастерку. Сержант был худенький, лет тридцати и, на удивление, находился в полном сознании. Я осторожно взял его на руки, донес до самоходки и уложил на танковый коврик на подмоторную броню.

— Братцы, дайте попить, — бледными спекшимися губами полушепотом выдавил сержант.

Быков, схватив танковую флягу, быстро налил воды и поднес кружку раненому, тот с жадностью осушил одну, затем еще две кружки подряд, на лице его, прозрачно-бледном от потери крови, выступили крупные капли пота. Санинструктор из десантников обтер руки спиртом, разрезал на раненом гимнастерку, рубаху и аккуратно заложил в живот вылезшие внутренности, затем забинтовал и укрыл раненого шинелью. Боль и муки его были страшны, даже видеть их было нестерпимо тяжело.

— Братцы, дострелите! — из последних сил кричал сержант, начавший терять сознание. [289]

Но у меня все-таки теплилась надежда: довезем, а вдруг да и выживет человек, хотя видел, что шансов на спасение нет почти никаких, слишком долго пролежал он с открытой раной под палящим солнцем, в пыли, под угрозой смерти, каждую минуту ожидая, что на него наткнутся немцы.

Уложив раненых, посадили десантом уцелевших автоматчиков, и самоходка пошла к своим через большую нейтральную полосу, образовавшуюся с захватом нашими частями трех господствующих высот.

Еще два раза попадали мы под обстрел артиллерии, но сохранили всех людей. За исключением подобранного сержанта, он скончался перед самым нашим выходом к своим.

* * *

К командному пункту полка, разместившемуся на той самой зловещей высоте 197.2, самоходка подошла уже в сумерках. Сразу разыскали медпункт и перенесли раненых. Первыми, с немалым удивлением и радостью, встретили нас майор Шулико и его заместитель капитан Корольков.

— А мы вас уже считали погибшими! С утра ведь исчезла связь! — крепко обнимая меня, взволнованно говорил Иван Георгиевич.

— Радиостанцию у нас почти сразу разбило, потому и молчали целый день, товарищ майор, — ответил я и доложил о наших действиях у Малой Смедыни и Парадубов, о гибели батареи Зотова и отделения автоматчиков.

— Жалко ребят, — с горечью сказал начштаба. — Но тут и не знаешь, кого винить за неточность карты, Волынь ведь до тридцать девятого была в составе Польши. И нам поддержать вас было нечем, все главные силы, в том числе и ваша 3-я батарея, были втянуты в дело, чтобы взять растреклятую высоту. Трудный, долгий был бой, роковой стала эта высота, столько здесь положили людей. [290]

Подошел ближе и Корольков, тоже обнял всех поочередно, крепко жал нам руки.

До сих пор жалею, что не запомнил имени лейтенанта-танкиста, с которым вместе прорывались из окружения, навсегда запомнился этот молодой высокий парень, симпатичный голубоглазый блондин с твердым мужественным лицом.

— Ну и здорово же вас фрицы разделали! Вы только посмотрите, живого места на самоходке нет! — восклицал подошедший зампотех батареи Силантий Журбенко и уже обхватил меня обеими руками, сжимая в объятиях.

Примчался обрадованный Паша Ревуцкий, крепко обнял, расцеловал меня:

— Дорогой Василий Семенович, видно, ты и твои ребята родились под счастливой звездой, коли при двух таких пробоинах на лбу живы остались! — Тут же обнял и расцеловал обоих Сергеев и Якова Петровича.

Прибежали от своих самоходок, уже стоявших в окопах, экипажи нашей и других батарей, все расспрашивали о бое, батарее Зотова, погибших автоматчиках, одновременно рассматривая пробоины и вмятины на нашей машине. Я рассказал про снаряд, как увидел его и вытаскивал. Сначала лица у всех были сосредоточенными, печально-суровыми, а когда дошел до того места, что не обнаружил ни головного, ни донного взрывателя, лица у всех просветлели, напряжение сменилось шутками, хохотом, вздохами облегчения. Паша Ревуцкий тут же рассказал, как утром немцы ударом одновременно с двух сторон прервали наступление и наши вырвавшиеся вперед танки и самоходки с десантами оказались в окружении.

После короткой возбужденной встречи поставили самоходку на огневую позицию в центре боевого порядка батареи, и до рассвета экипаж без отдыха оборудовал окоп, а ремонтники заваривали пробоины и шрамы на корпусе самоходки. [291]

На другой день, немного поспав, осмотрели с офицерами-батарейцами бывшие позиции немцев на высоте и всю систему их обороны. Это была поистине неприступная крепость! Для каждого танка и самоходного орудия — капонир. Для каждой пушки — полукапонир{14}. И все это из гранита и валунов! Разрушить такой бастион можно только артиллерией особой мощности или прямыми попаданиями авиационных бомб. Пехота тоже была укрыта так, что достать ее можно было только с воздуха или огнеметами. И все-таки высота взята! Сейчас внизу и на скатах саперы разминировали минные поля. Здесь мы впервые увидели, как выглядит противотанковая шаровая мина, до этого мы сталкивались только с губительными последствиями ее действия: когда на нее наезжала гусеница танка или самоходки, она выбрасывала на 40 метров горящую жидкость и машина сгорала.

Переходим в оборону

Около полудня командир полка собрал офицеров на своем КП, расположенном в бывшем командно-наблюдательном пункте немцев; отступление противника было столь поспешным, что немцы не успели ни заминировать, ни взорвать свои траншеи. Внутреннее обустройство компункта поражало прочностью инженерных конструкций и комфортабельностью: электрическое освещение от аккумуляторов, нормальная мебель, даже походный бар с винами. Мы посчитали все это слишком роскошным по военному времени. Через амбразуры, даже без оптических приборов, отлично просматривалась местность до самого леса — наших исходных позиций, а уж через стереотрубу немцам была видна и вся [292] полоса нашей обороны, от Кругеля до высоты 185.7 включительно.

Майор Либман встал, взглядом обвел всех присутствующих и начал размеренно излагать, периодически поглядывая в свои записи:

— Задачу командования армии мы выполнили, овладев высотой 197.2 и другими доминирующими высотами, с которых противник преграждал нам выход к Западному Бугу. Отбиты все контратаки противника, пытавшегося вернуть эти опорные позиции. Однако потери мы понесли большие. В полку семь самоходок сгорело и почти все повреждены, требуют серьезных восстановительных работ. Потери в личном составе составили около сорока человек. Бригада потеряла почти все танки и завтра уходит на пополнение. Значит, наступать мы пока не имеем возможности. Необходимо за неделю привести в боевую готовность все оставшиеся самоходки и одновременно оборонять занимаемый полком участок. Это означает, что все ремонтно-восстановительные работы придется проводить на огневых позициях, в окопах.

Затем выступил начштаба:

— Товарищи офицеры, каждая батарея придается стрелковому батальону первого эшелона и во взаимодействии с ним удерживает узел обороны батальона. Работать на радиостанциях на весь период оборонительных боев запрещаю. До двенадцати ноль-ноль десятого июля каждому экипажу следует оборудовать, помимо основной, по две запасных огневых позиции. Саперному взводу совместно с саперами стрелковых частей к этому времени создать перед фронтом обороны полка смешанные минные поля.

— Базилевич, ты теперь с успехом можешь выполнять план сдачи металлолома и немецкими танками, и своими сгоревшими самоходками, — пошутил своим хрипловатым голосом комполка, глядя на своего заместителя по техчасти. [293]

Меня передернуло, думаю, и остальных поразила легкость упоминания трагедии последних боев. Не выдержал и Базилевич:

— Не радует меня такая возможность, товарищ майор. Лучше бы сдавать металлолом только немецкими танками или совсем не сдавать, пусть уж меня ругают и наказывают.

На том и закончилась постановка боевых задач командованием полка. С неприятным осадком в душе от последнего диалога.

Закипела бурная работа по восстановлению боевых машин. Без сна и отдыха, круглыми сутками в поте лица трудились специалисты ремонтной базы армии, солдаты и сержанты ремвзвода вместе с офицерами техслужбы и экипажами самоходок. Работали зампотехи батарей и их помощники — механики-регулировщики, в нашей батарее на этой должности был старшина Шпота, который при любой поломке на самоходках — на марше или на поле боя — всегда оказывался тут как тут и своим хитрым набором инструментов и запчастей быстро устранял неисправности, постоянно опережая своего начальника старшего лейтенанта Журбенко.

Целыми днями не уходили с передовой заместитель командира полка по артиллерии подполковник Пригожий и начальник артвооружения капитан Дектярев: тщательно контролировали ремонт орудий и выверку нулевых линий прицеливания, добиваясь точного совмещения осей канала ствола и прицела на дальность восемьсот метров, что обеспечивало попадание снаряда по танку без изменения установки прицела.

«Со всеми воинскими почестями»

Наступило долгожданное утро 17 июля. Наша артиллерия, в отличие от прошлого раза, провела сильную 50-минутную артподготовку, под конец по нескольку залпов сделали реактивные установки «катюша». [294]

Хорошо отремонтированные, словно помолодевшие самоходки легко и бойко пошли в атаку вместе с самоходками СУ-152 тяжелого артполка майора Громова и частями 165-й стрелковой дивизии. Наступали в том же направлении, что 8 июля, — на Парадубы. Но на этот раз пошли на село не фронтально, а обходом с двух сторон. Противник, несмотря на потери, нанесенные нашей артиллерией и авиацией, оказал упорное сопротивление. Из орудий, поставленных в километре за селом, создал плотный заградительный огонь, что заставило нас приостановить атаку и вести огонь с места. Только после двух залпов «катюш» мы смогли продолжить наступление. Воспользовавшись замешательством после залпа, самоходки совершили большой рывок и зацепились за село. Наша батарея со стрелковым батальоном первого эшелона ворвалась на западную окраину. Завязались упорные уличные бои с переменным успехом, переходя на некоторых участках в рукопашные схватки. Но вот в бой вступили батальоны второго эшелона, и немцы стали отходить — частью сил к центру села, остальные — на северную окраину.

Самоходки наступали в боевом порядке уступом вправо, продвигаясь к расположенным на холмах за селом артиллерийским позициям противника, оттуда сильно били по атакующим орудиям, нанося большие потери пехоте. На подходе к центральной улице наше наступление остановили два танка, которые вели огонь вдоль улицы, простреливая ее насквозь. Завязался бой. Вражеские танки имели заранее подготовленные позиции, прямой атакой до них было не добраться.

— Ревуцкому! Взводом обойти танки справа и уничтожить! — отдал команду по радио открытым текстом.

Остальные самоходки, прикрываясь домами и садами, медленно продвигались вперед, делая по одному выстрелу с коротких остановок. Танки неприятеля скрытно, оставаясь невидимыми, каким-то образом периодически перемещались, не продвигаясь при этом ни назад, [295] ни вперед. Однако их экипажи так увлеклись боем с нашими тремя самоходками, что не заметили, как во фланг им вышел взвод Ревуцкого. От прямых попаданий в борта оба танка почти одновременно вспыхнули синим пламенем, и сразу же загрохотали взрывами их боезапасы, выбрасывая багрово-черные шлейфы дыма. Выйдя на уровень горящих танков, прикрываясь их дымом, мы развернули самоходки к холмам и из садов ударили осколочными снарядами по артиллерийским позициям — да так неожиданно для врага, что прислуга орудий, понеся большие потери, панически устремилась к лесу!

На восточной окраине села немецкое командование бросило в бой все свои резервы, и не известно, чем бы закончилось дело, если бы не подошел из второго эшелона полк Громова. Из своих 152-мм пушек-гаубиц трехпудовыми снарядами его самоходчики буквально за полчаса подожгли три тяжелых танка, остальные, не выдержав такого побоища, стали отходить.

Наступил перелом в боевой обстановке.

Замолчали и пулеметы немецких дзотов. В сущности, оказавшись у нас в тылу, они попали в окружение, и, поняв это, их обитатели стали выходить из своих убежищ: бросая оружие и поднимая руки, сдавались на милость победителей.

Наступила непривычная тишина. Сразу же повыползали из своих убежищ жители. С радостью бросались они нам в объятия и одновременно со слезами наперебой рассказывали, как девять дней назад, 8 июля, немцы добивали наших раненых, — я сразу понял, что они говорят о группе Зотова.

Пленные, понурив головы, стояли возле крайнего дзота развернутым строем в две шеренги, лишь некоторые с видимым сожалением посматривали на свое брошенное оружие. Мальчишки из крайних хат, видевшие расправу на болоте, вглядывались в лица пленных, [296] и один узнал троих, которые достреливали наших, а теперь прятались за спины первой шеренги. Командир роты автоматчиков старший лейтенант Виктор Пермяков приказал вывести этих троих из строя. Заодно прихватили и офицера, на которого они сослались: это он приказал им расстрелять раненых русских солдат и офицеров.

Тут же, на околице села, в присутствии жителей и перепуганных пленных Пермяков коротко объявил приговор:

— За расправу над ранеными! Расстрелять!

Автоматчики подняли оружие.

И настигло проклятых убийц возмездие!

Время поджимало, нужно было, не мешкая, продолжать преследование отступавшего противника, но командование дивизии разрешило полку захоронить погибших.

Мы вышли на то зловещее болото, где застряли самоходки, и увидели дорогих нам однополчан. Они лежали друг подле друга так, как их настигла смерть. Ордена и медали немцы не тронули. По почерневшим лицам погибших уже ползали муравьи. Содрогнулось сердце...

Похоронили мы своих боевых товарищей со всеми воинскими почестями.

За неимением времени с краткой прощальной речью выступил только замполит подполковник Рудаков:

— Товарищи воины! Уважаемые селяне! Мы хороним доблестных воинов нашего полка! Многие, большинство из них, уже долгое время героически сражались с гитлеровскими захватчиками за свободу и независимость нашей Родины и в 225-м танковом полку, и в нашем полку, и в других частях Красной Армии! Их боевые подвиги будут золотыми буквами запечатлены на скрижалях истории Великой Отечественной войны! Их образы — бойцов-освободителей, боевых друзей! — навсегда останутся в наших сердцах! Вечная слава героям! [297]

Прогремели три ружейных залпа, и ребят, обернутых в плащ-палатки, опустили в братскую могилу.

Полк и селяне стояли молча, с непокрытыми головами, вытирая набегавшие слезы.

Дальше