Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Осада остается осадой

Первым, что командование Приморской армии осуществило в наступившем 1942 году, была переброска на северное направление, в четвертый сектор, 172-й стрелковой дивизии полковника Ласкина.

Как ни стремились вперед части, перешедшие там в общую контратаку сразу после отражения последнего натиска врага, им - даже для того, чтобы только вернуть позиции на Бельбеке, - требовалось достаточно сильное подкрепление.

В Севастополь прибывала еще одна дивизия, выделенная нам Кавказским (так стал называться бывший Закавказский) фронтом, - 386-я стрелковая. Ее полки выгружались с судов под гул недалекого боя и сосредоточивались под Сапун-горой и у Максимовой дачи. Дивизией командовал полковник Николай Филиппович Скутельник. При знакомстве [422] выяснилось, что он из красных конников гражданской войны, служил в бригаде Котовского. Вроде бы армия получала как раз ко времени тот резерв, который поможет отбросить противника До прежних границ севастопольского плацдарма.

Однако мы остереглись с ходу вводить в бой дивизию, не только необстрелянную, но и, как оказалось, недостаточно сколоченную и обученную и слабовато вооруженную.

- На северный участок, - сказал командарм, - сейчас надо выдвинуть соединение, уже испытанное. Такое, как дивизия Ласкина или Новикова. А новую поставить вместо той в оборону, на обжитые позиции.

Заменять дивизию Новикова было сложнее: в первом секторе, на правом фланге, очень специфическая местность - балаклавские горные кручи, к которым хорошо приспособился, крепко в них врос полк пограничников. Поэтому решили взять из второго сектора дивизию И. А. Ласкина.

Иван Андреевич был вызван на КП армии еще до того, как наступило новогоднее утро. Вернувшийся с передовой командарм, поблагодарив Ласкина за стойкую оборону ялтинского направления, устно отдал приказ: в ночь на 2 января передать занимаемые позиции частям полковника Скутельника и скрытно вывести дивизию к Инкерману. А затем во взаимодействии с другими нашими войсками завершить разгром противника на Мекензиевых горах.

Петров отметил на карте Ласкина участок Бельбекской долины, еще занятый немцами, выход на который становился ближайшей задачей дивизии. И пообещал:

- Через два-три дня обязательно у вас побываю!

Я уже достаточно знал полковника Ласкина, но, присутствуя при этом, невольно им любовался. Радостно, когда командир, получая новую, в данном случае совершенно неожиданную, боевую задачу, весь загорается ею.

Глядя на него, ощущаешь, как он мгновенно подчиняет ее выполнению все свои внутренние силы, волю, ум.

Чтобы сразу решить, какая артиллерия будет поддерживать Ласкина, командарм пригласил Николая Кирьяковича Рыжи. Было также решено, что 172-я дивизия, все еще имевшая только два стрелковых полка, временно возьмет с собой на новое направление приданный ей в ноябре 31-й Пугачевский полк чапаевцев.

Освобождение Керчи и Феодосии резко меняло обстановку в Крыму. Все мы видели в этом начало полного и, [423] казалось, скорого очищения полуострова от фашистских захватчиков.

Да и само немецкое командование, как теперь известно, довольно пессимистически оценивало ситуацию, в которой оказались его войска б Крыму. «Судьба 11-й армии висела на волоске», - писал впоследствии Манштейн. Он опасался, что советские войска, наступающие с Керченского полуострова, быстро отрежут его армию от перешейка. Да так оно и должно было быть.

Но все это происходило на том этапе войны, когда нашим военачальникам и штабам, в том числе и фронтового масштаба, еще не хватало опыта крупных наступательных операций. Глядя на минувшее с высоты нынешнего дня, видишь и упускавшиеся возможности, и то, как иной раз желаемое принималось за совершившийся факт...

Впрочем, и тогда, в начале января сорок второго года, севастопольцев удивляло, почему после блестящего успеха смелой десантной операции, имея перед собой, особенно на первых порах, относительно немного войск противника, армии Кавказского фронта вдруг задержались у Владиславовки и Коктебеля.

В то же время чувствовалось, что в штабе фронта представляют в слишком уж радужном свете положение севастопольского плацдарма после отражения декабрьского штурма. Из донесений воздушной разведки, отмечавшей передвижение немецких войск в сторону Керчи, или по каким-то еще данным делались поспешные выводы, будто из-под Севастополя отходят основные силы штурмовавшей его неприятельской группировки. И от нас стали требовать решительного наступления на всем фронте СОР.

Признаться, я был тогда рад, что мы подчинены фронтовому начальству все-таки не непосредственно, а через командование Севастопольского оборонительного района. Ему и досталась нелегкая миссия объяснять штабу фронта наши реальные возможности.

Приморская армия, доносил на Кавказ командующий СОР Ф. С. Октябрьский, понесла в декабрьских боях тяжелые потери и в данный момент перейти в решительное наступление не может, «В 79-й стрелковой бригаде, - уточнял он, - осталось около 1200 бойцов, а в 345-й стрелковой дивизии - до 2 тысяч...»

40-ю кавдивизию мы вывели из боев в составе 540 человек. В 8-й бригаде морской пехоты не насчитывалось и этого, и вопрос мог стоять не о доукомплектовании ее, а лишь о формировании заново. В двух наших танковых батальонах [424] имелось семь исправных машин. Вдобавок опять стало туго с боеприпасами: почти все доставленные за последнее время снаряды армия израсходовала, отражая двухнедельный штурм.

Прошло некоторое время, прежде чем было наконец признано и подтверждено: основной задачей приморцев остается пока оборона главной базы Черноморского флота. Вместе с тем надлежало готовиться к последующему наступлению, к участию вместе с армиями Кавказского фронта в освобождении Крыма.

Должен сказать, что и в те дни, когда фронт требовал от приморцев невыполнимого, а командование СОР старалось доказать это фронту, мы вели - прежде всего на северном направлении - наступательные действия, стремясь вернуть, где можно, рубежи, с которых враг оттеснил нас в декабре. Но восстановить севастопольский плацдарм в прежних границах сил не хватало.

Дивизии Капитохина и Ласкина достигли Бельбека, а местами пересекли долину, проложенную мелкой, но бурливой в зимнее время рекой, закрепившись на некоторых высотах ее правого, северного, берега.

Позиции на Бельбеке вообще-то неплохи. В этом я лишний раз убедился, побывав на «новоселье» у полковника Ласкина. Обрывистый южный склон долины представлял выгодный естественный рубеж. Редко где под Севастополем имели такой, как отсюда, обзор артиллерийские наблюдатели. И отрадно было сознавать, что все-таки это Бельбек. А станция Мекензиевы Горы, где меньше недели назад сидели гитлеровцы, - позади, опять у нас в тылу, на таком же примерно расстоянии от сегодняшнего переднего края, как от нее до бухты.

Но у немцев оставались Мамашай, Аранчи, гора Азиз-Оба... Селение Бельбек, раскинувшееся посреди долины, оказалось в ничейной полосе. Ласкин рассказал, что там живут в подвалах несколько стариков и красноармейцы из боевого охранения, заходя в селение ночью, делятся с ними харчем и табаком.

На правом фланге фронт Севастопольской обороны проходил почти как прежде. В центральной части обвода он тоже сдвинулся ненамного, продолжая опираться на главный рубеж. А здесь, на северном фасе, стал на шесть-семь километров ближе к городу, чем было до 17 декабря. И хочешь не хочешь, приходилось на какое-то время - так тогда думалось - принять это как неприятный, но непреложный факт. [425]

Шок, хвативший гитлеровцев под Новый год, когда они надорвались в своей последней, отчаянной попытке пробиться к бухте и заметно дрогнули, прошел. Перейдя к обороне, противник интенсивно вел инженерные работы, ставил минные и проволочные заграждения, строил доты. С иллюзиями насчет того, будто немцы теперь сами уберутся из-под Севастополя, оставив лишь небольшие заслоны (греха таить нечего - так думали в определенный момент не только некоторые товарищи на Кавказе, но и кое-кто у нас), пора было расстаться.

На фронте СОР, сократившемся с 46 до 35--36 километров, нам противостояло не меньше четырех немецких дивизий - это мы уже знали точно, не будучи пока уверены лишь в присутствии пятой. Эти дивизии по-прежнему имели очень много огневых средств. Никуда не делась и неприятельская дальнобойная артиллерия: об этом напоминала она сама, методически обстреливая дороги в наших тылах и город. В бухте, попав под огневой налет, получил повреждения пришедший из Батуми танкер.

И хотя никто тогда не думал, что оборонять Севастополь потребуется еще долго, надо было браться за укрепление тех позиций, которые наши войска фактически занимали.

Что севастопольские оборонительные рубежи еще могут понадобиться и их следует усиливать, дало нам понять и Верховное Главнокомандование. Причем не директивой, не телеграммой, а практической помощью: в Севастополь прибыла из Москвы особая оперативная группа по инженерным заграждениям, во главе с генерал-майором И. П. Галицким - начальником штаба инженерных войск Красной Армии.

Мы очень обрадовались московским гостям. Тем более что группа, состоявшая из 60 военных инженеров и курсантов, прибыла не с пустыми руками. Она привезла с собой около 45 тысяч противотанковых и противопехотных мин (примерно столько было уже поставлено под Севастополем с начала обороны) и 200 тонн дефицитной у нас взрывчатки. Все это погрузили под Москвой в специальный эшелон, который по «зеленой улице» за три или четыре дня дошел до Новороссийска. А там эти взрывоопасные грузы уже ожидал крейсер.

Как мы узнали, группа Галицкого в том же составе занималась оборудованием инженерных заграждений на Западном фронте, на подступах к столице. Это был коллектив энтузиастов своего дела, сплоченных выполнением срочных и ответственных заданий, умевших работать целеустремленно, [426] напористо. Они и в дороге не теряли времени даром, успев по картам детально изучить местность вокруг Севастополя.

Получив от меня последние данные о том, как проходит линия фронта, генерал Галицкий и начальник штаба группы полковник Леошеня к исходу того же дня представили Военному совету план первоочередных работ по укреплению позиций армии взрывными заграждениями, согласованный с генералом Хреновым.

Когда план был утвержден, командарм спросил, скоро ли можно приступать к его реализации.

- Сегодня же ночью, - доложил начинж армии полковник Кедринский. - Инструкторский состав московской группы распределен по участкам и ознакомился с ними, команды саперов выделены. Подвезти необходимое количество мин успеем.

Работы велись каждую ночь, нередко под вражеским огнем, силами армейских саперов, только что вернувшихся к своему прямому делу (несколько дней назад они сражались в боевом строю пехоты). Руководили инструкторы-москвичи. Одновременно Галицкий, Леошеня, Хренов, Кедринский и их помощники готовили план инженерно-заградительных мероприятий второй и третьей очереди. Он предусматривал создание плотных минных полей на всех танкоопасных направлениях и прикрытие противопехотными препятствиями всего переднего края, кроме участков, которые сама природа защитила крутыми каменными откосами. Намечалось также поставить взрывные заграждения перед ключевыми позициями в глубине обороны - на Инкерманских высотах, у Сапун-горы.

Этот расширенный план, правда, уже не обеспечивался имевшимися минами и другими инженерными средствами и зависел от дальнейшего поступления их с Большой земли или увеличения местного производства. (И значительно раньше, чем все намеченное могло быть осуществлено, московская "группа из Севастополя отбыла - штаб фронта добился переброски ее на Керченский полуостров для укрепления Ак-Монайских позиций.)

Руководители группы были очень загружены; ночью - с саперами на передовой, днем - там же на рекогносцировках или за расчетами над картой. В штарме они появлялись ненадолго, и все же крупные военные инженеры, многое видевшие и знавшие, вносили в жизнь на армейском КП заметную свежую струйку. [427]

На наш изолированный плацдарм нескоро доходила информация о подробностях боевых действий на главных фронтах. А эти товарищи только что участвовали в обеспечении обороны Москвы. Послушать их даже накоротке было интересно и полезно.

Иногда командарм специально отводил на это минут тридцать - сорок после очередного (происходившего обычно в начале ночи) доклада генерала Галицкого о работах по постановке заграждений.

О чем бы, однако, ни заходила речь, возвращались к своему, севастопольскому. Из услышанного о боях на других фронтах Петров быстро делал выводы для нас.

Однажды Иван Павлович Галицкий рассказал, как под Москвой взаимоусиливали друг друга минные заграждения и соответствующим образом расставленная противотанковая артиллерия.

- Здесь у нас в большинстве случаев выгоднее прикрывать минные поля дотами, - сказал, подумав, Иван Ефимович.

Этот разговор вылился в обсуждение дополнительных мер по защите Инкерманской долины. Стали выяснять, можно ли расширить налаженное к тому времени в Севастополе производство бетонных блоков для сборных дотов, которые монтировались в нужном месте за одну ночь.

Общение с москвичами доставляло большое удовольствие Василию Фроловичу Воробьеву: и Галицкого, и Леошеню он знал по военным академиям, а вопросами инженерного обеспечения боя немало занимался сам.

Генерал-майор Воробьев теперь жил в каземате армейского КП рядом со мной, став начальником оперативного отдела штарма. Майор Ковтун, исполнявший последнее время эту должность, стал его заместителем.

Командарм часто наведывался к заменившему Воробьева в 95-й дивизии Капитохину. Утром спрашивал:

- С Александром Григорьевичем давно говорили? Что там у него?

Капитохина выдвинули в горячее время, когда долго раздумывать было некогда, и, как бывает в таких случаях, порой тревожились: не ошиблись ли в выборе?

Но претензий к Капитохину почти не было. Спокойный и рассудительный, с достаточно твердым характером, не страдающий самонадеянностью, он обычно сам чувствовал, о чем следует посоветоваться, прежде чем действовать.

Петрова немного беспокоило, как сработается Капитохин с прибывшим в его сектор Ласкиным, который моложе годами, [428] но в военном отношении опытнее: возглавлял с начала обороны второй сектор. Однако оба проявляли столько взаимного такта и истинного боевого товарищества, что это вызывало к тому и к другому еще большее уважение.

8 января 1942 года под Севастополем не происходило крупных событий.

Утром позвонил корреспондент «Красной звезды» Лев Иш: ему стало известно, что еще 4-го напечатана моя статья, написанная под его активным нажимом.

Статья называлась «Два месяца обороны Севастополя», но речь в ней шла главным образом об отражении декабрьского штурма. Она, между прочим, явилась моим первым в жизни выступлением в печати. А услышав о ее выходе в свет, я вновь, как и после получения генеральского звания, с надеждой подумал: может, хоть эта газета где-то попала в руки Насте - жене... Тогда она и ребята уже знают, что я жив и нахожусь в Севастополе.

С флагманского командного пункта флота приехал переговорить по разным текущим делам капитан 2 ранга Жуковский. Вид у него был мрачный.

- В Евпатории все кончено, - тихо сказал он. - Разведчики, высаженные с подводной лодки, подтверждают...

Это был небольшой десант, о котором в армии мало кто знал, одна из высадок, предпринятых флотом, оперативно подчиненным Кавказскому фронту, для отвлечения сил противника от Керченского полуострова и захвата в Крыму новых плацдармов. Если бы Евпаторийский десант удался, туда, очевидно, направили бы войска для наступления на Симферополь с запада, по ровной степи, а может быть, для удара прямо на Ишунь.

Сперва все шло как будто успешно. Высадившийся о тральщика и катеров батальон морской пехоты захватил причалы и завязал бои в городе. Мы с командармом, стоя у карты, переживали, что не можем (этого никто от нас и не требовал) быстро соединиться с десантом. Для приморцев оставался очень трудной задачей выход на Качу, а от Качи до Евпатории - еще десятки километров.

Тем временем, как установили разведчики, Манштейн повернул к Евпатории полк, который на машинах двигался из-под Балаклавы в сторону Феодосии. А на море разыгрался шторм, как назло, затяжной, и высадка подкреплений на евпаторийский берег стала невозможной.

В тот же день, 8 января, Москва сообщила командованию [429] СОР радиоперехват из официальной берлинской сводки: «В Крыму уничтожены силы противника, высадившиеся на побережье Евпатории. Эти силы уничтожены в упорной борьбе за каждый дом».

Да, противник перед нами был такой, которого не пронять мелкими разобщенными ударами...

Командарм, вызванный на флагманский КП, вернулся от командующего СОР с выписками из новой директивы фронта. В ней подтверждалась задача, уже поставленная Приморской армии раньше, - одновременно с наступлением 51-й и 44-й армий с Керченского полуострова наносить нашим левым флангом удар в направлении Дуванкоя, а в дальнейшем - на Бахчисарай. Общее наступление в Крыму назначалось на 12 января (потом фронт опять его отложил), нам планировалось к исходу третьего дня выйти на Качу.

Войска, которым предстояло наступать, за последние два дня вновь улучшили свои позиции. Им было приказано закрепиться на достигнутых рубежах, пополнить боевые подразделения за счет собственных тылов. И - на это штаб армии особенно нажимал - активно вести разведку. Мы еще не все знали о том, как расставил перешедший к обороне противник свои огневые средства, какие успел создать опорные пункты.

В соединениях работали все направленцы, но перед новыми боями я хотел своими глазами получше рассмотреть наш передний край: если не представляешь его в натуре, трудно думать над картой.

У Капитохина, Ласкина, Гузя я за последние дни побывал, а сегодня командарм разрешил съездить после обеда к Потапову и чапаевцам. Там мне помимо прочего хотелось удостовериться в надежности стыков: на этом, самом «диком» по рельефу участке Мекензиевых гор немцы не раз находили для себя лазейки.

- Да, - вспомнил Петров, когда я уже собрался ехать, - Харлашкин-то у нас в войсках. Возьмите Кохарова, он мне сейчас не понадобится.

Иван Ефимович не любил отпускать меня одного. С тех пор как заболел Белоусов, со мной чаще всего ездил капитан Харлашкин, а иногда адъютант командующего Кохаров.

День стоял хотя и пасмурный, но не сумрачный. Снег, которого столько навалило в декабре, уже исчез, и сразу стало похоже на весну.

Почему-то захотелось побольше проехать городом. Перед кольцом центральных улиц, откуда нам надо было повернуть [430] на спуск к Южной бухте, и сказал водителю Володе Ковтуну:

- Давай через центр, крюк невелик... И не гони, посмотрим, как тут теперь.

Разрушенных и поврежденных зданий прибавилось. Впрочем, но так уж много прибавилось, могло быть хуже. (Всего за ноябрь и декабрь бомбы и снаряды разрушили в Севастополе 235 домов.) И главные изменения заключались не в этом. Больше стало на улицах людей, гораздо больше - вот что бросалось в глаза! Город сделался оживленнее, как-то веселее.

Он оставался под артиллерийским обстрелом. Даже за самые спокойные сутки в городской черте падали десятки снарядов. Линия фронта, хоть и отодвинулась по сравнению с недавними критическими днями, проходила за Северной бухтой - ближе, чем месяц назад. Но севастопольцы уже привыкли к обстрелам.

Вспомнилось, как приезжавший накануне на КП Борис Алексеевич Борисов говорил, что многие семьи возвращаются из убежищ в свои квартиры.

- Готовим, - увлеченно рассказывал секретарь горкома, - развернутое решение о восстановлении промышленных предприятий, городского хозяйства, культурных учреждений. Будем, разумеется, прежде всего расширять военное производство, но пора заняться и многим другим. Нужно больше магазинов, нужен трамвай на Корабельной стороне. Открываем центральную библиотеку, думаем открыть и кинотеатр «Ударник»...

На стенах домов, рядом с лозунгами, призывавшими к отпору врагу, появился новый - «Восстановим родной город!».

А у Приморского бульвара, перед площадью, где с памятника простер к городу руку Ильич, на меня вдруг глянуло знакомое худощавое лицо Николая Васильевича Богданова, командира нашего знаменитого артполка: огромный его портрет возвышался на щите над тротуаром. Дальше - другие портреты: армейцы, моряки, летчики, прославившиеся в декабрьских боях. Появись кто из них здесь - каждый узнает героя. Что ж, по делам и честь!

Когда мы пересекали площадь, в бухту, синеющую за колоннами Графской пристани, плюхнулся, взметнув высокий всплеск, немецкий снаряд. И еще один... В поле моего зрения было несколько прохожих, почти все - женщины. Они оглянулись на звук разрыва, ускорили шаг. Но никто не шарахнулся, не побежал. Снаряды ложились в стороне, [431] в нескольких сотнях метров, и люди на улице уже отдали себе отчет: им эти разрывы не страшны. Мирные жители города стали вести себя как бывалые, обстрелянные солдаты, которые умеют мгновенно оценить степень конкретной опасности. Это вызывало уважение к ним и одновременно чувство горечи. Сколько же надо было испытать осадного лиха, чтобы в родном доме, на своей улице стар и млад приобретали фронтовые привычки!..

В бригаде Потапова я выполнил свой план: обошел по первой траншее весь передний край. И как водится, чем дальше шел, тем больше накапливалось замечаний к разговору с комбригом и начальником штаба.

Народ в бригаде золотой. Но вот надежно окапываться, оборудовать занятые позиции так, чтобы были хороши не только как исходные для движения вперед, а и для упорной обороны, этих удальцов все еще не приучили.

«Взять бы да сводить, будь на то время, весь начсостав, вплоть до отделенных, в бригаду Жидилова, - размышлял я. - Там моряков куда больше. А как умеют зарыться в землю! Побывали под Ишунью, и там, в степи, наверное, навсегда поняли, что значит окопаться или не окопаться по-настоящему».

И со стыками оказалось не все ладно. Тут уж я не успокоился, пока при мне не сомкнулись теснее подразделения смежных батальонов.

Удовлетворенный тем, что успел сделать, и заключительным разговором на бригадном КП, я не жалел, что задержался у Потапова несколько дольше намеченного. Пора было, однако, пока не начало темнеть, двигаться к чапаевцам.

По пути, еще на участке 79-й бригады, завернул на заросшую кустарником высотку: хотелось взглянуть на отрог Камышловского оврага, плохо просматривавшийся из траншей. Со мной шли Кохаров и командир-моряк из штаба Потапова. Внизу, на дороге, ждал Володя Ковтун с машиной.

Высотка оказалась что надо: видны и интересовавший меня отрог и главная выемка Камышловского оврага (кто только окрестил оврагом эту живописную, резко очерченную долину!) на всю километровую ширь. Косые лучи предзакатного солнца, пробившиеся сквозь облака, хорошо освещали восточный, занятый противником склон.

Но осматриваться довелось недолго. Провизжав у нас над головой, разорвалась где-то позади крупнокалиберная мина. А через несколько секунд другая - впереди. Вот тебе на - попали в вилку!.. [432]

Следующая мина упала совсем близко. Меня обдало сзади жаром и сильно ударило под лопатку будто горячим кирпичом (в голове мелькнуло: отскочил камень). Устояв на ногах, я обернулся и увидел неподвижно лежащего Кохарова. Моряк из штаба тоже упал, но старался встать.

Откуда-то мгновенно появились несколько бойцов. Я приказал им нести моряка и Кохарова к машине и передать водителю, чтобы вез в медсанбат, меня не ждал.

Выбираясь следом за ними из кустарника, услышал чьи-то слова: «Старший лейтенант мертвый». Понял, что это про Кохарова. Как в тумане увидел уходящую эмку.

«Контузило меня, что ли? - с досадой думал я, чувствуя нарастающую противную слабость. - Сейчас это должно пройти».

Однако передвигать ноги становилось все тяжелее. На мое счастье, на дороге показалась полуторка, очевидно доставлявшая боеприпасы.

Сев в кабину, вновь попытался дать себе отчет в своем состоянии, но разобраться в нем почему-то не удавалось. Попробовал закурить - не получилось и это, что-то мешало. Когда въехали в город, уже сознавал, что в наше подземелье по крутой лестнице, пожалуй, не спущусь. Велел шоферу повернуть к домику, где «стоял на квартире» и иногда отдыхал, - там был телефон.

И только вылезая из машины, заметил на себе кровь - она текла из рукава бекеши и по ноге. Сил хватило ровно на то, чтобы войти в свою комнату, опуститься на диванчик, снять трубку и соединиться со штабом. Услышав голос майора Ковтуна, попросил его подняться ко мне наверх. Положить трубку на аппарат, как потом выяснилось, уже не сумел.

К сознанию меня вернули Ковтун и начсанарм Соколовский, когда стаскивали намокшую бекешу.

- Счастлив ваш бог! - воскликнул Давид Григорьевич, ощупывая мою спину.

Поняв это в том смысле, что ранение легкое, и услышав затем что-то про госпиталь, я невпопад возразил:

- Может быть, ограничимся перевязкой?

В следующий раз очнулся под ярким светом направленных на меня ламп уже на операционном столе. Ощутив на ногах, накрытых белым, не снятые почему-то сапоги (не сняли их просто в спешке), хотел о них напомнить, но решил, что, наверно, так надо - врачам виднее. Да и некогда уже было. [433]

Подробности происшедшего в тот день стали известны мне значительно позже.

В меня попали три осколка разорвавшейся сзади мины. Самый крупный, с половину спичечного коробка, пробив лопатку и раздробив ребро, не дошел одного сантиметра до сердца. А слова Соколовского «Счастлив ваш бог!» относились к тому, что в рану втянуло, плотно ее заткнув, ткань и вату, вырванные из бекеши. Случайный тампон предотвратил слишком большую потерю крови. Очевидно, благодаря ему я смог даже без перевязки некоторое время оставаться на ногах.

Чтобы добраться до этого осколка, пришлось делать разрезы между ребрами. Одной операцией дело не ограничилось. Возникли осложнения, понадобилась вторая: давал о себе знать другой осколок, который сразу не нашли, а может, решили пока не трогать.

Но это уже было потом. А сколько-то дней я провел совсем выключенным из окружающей жизни. Приходя время от времени в полусознание, плохо представлял, где нахожусь: как и куда везли, не помнил.

Заметив как-то, что я приоткрыл глаза и всматриваюсь в темноватое окно (его закрывала глухая стена соседнего здания), дежурная сестра успокаивающе зашептала:

- В Севастополе вы, товарищ генерал, в Севастополе. В самом центре, на горе... Тут Первая совбольница помещалась, а теперь наш госпиталь, пэ-пэ-ге двести шестьдесят восемь...

Когда смог наконец сознательно познакомиться со своим лечащим врачом Семеном Давыдовичем Литваком - главным хирургом госпиталя, услышал от него, что сюда каждый день приезжает командарм. Ко мне генерала Петрова не пускали, но он все ездил, чтобы поговорить с врачами.

Я считался пока нетранспортабельным, однако по всем медицинским показателям подлежал, как только немного окрепну, эвакуации на Большую землю. Но командующий, как я потом узнал, заранее распорядился никуда меня не отправлять. В штаб фронта немного погодя сообщили: «Оставлен на излечение при армии и в ближайшее время, видимо, возвратится к исполнению службы».

Милый Семен Давыдович, старательно меня обманывая, называл заниженную температуру, объяснял своей «неловкостью», за которую постоянно извинялся, мучительную болезненность перевязок с выпусканием накапливавшегося в ране гноя. Но командарму он, надо полагать, докладывал [434] о моем состоянии то, что есть. Как я был благодарен Ивану Ефимовичу, продолжавшему верить в мои силы!

Во второй раз меня оперировал Валентин Соломонович Кофман.

Об этом одесском профессоре, ставшем, когда началась оборона его родного города, армейским хирургом, мне много рассказывал начсанарм Соколовский. Я знал, что в первую мировую войну Кофман гимназистом убежал на турецкий фронт помогать отцу, врачу кавалерийской бригады. Он участвовал в революции, в гражданскую был комиссаром. В институт поступил уже не юнцом, но в тридцать с чем-то лет стал доктором медицинских наук. Быстро освоившись у нас в армии, этот редкостно энергичный и работоспособный человек успевал на войне быть не только организатором и хирургом-практиком, а и педагогом, ученым.

За три дня до того, как приморцам пришлось оставить Одессу, в типографии армейской газеты были отпечатаны триста экземпляров его научной работы, задуманной как пособие для медиков, призванных из запаса. В ней обобщался опыт обработки раненых в войсковом районе. А в Севастополе под руководством Кофмана уже создавался коллективный труд по полевой хирургии. Многие врачи готовили по заданиям профессора рефераты, в медсанбатах, как только позволяла обстановка, проводились научные конференции...

У Валентина Соломоновича было запоминающееся лицо: очень бледное, почти белое, с крупными, выразительными чертами. В ярком освещении операционной оно выглядело еще внушительнее. В движениях Кофмана, в манере держаться сквозила покоряющая уверенность, голос звучал громко, резко.

Операция делалась под местным наркозом. Когда я зашевелился от внезапной боли, грозный армхирург прикрикнул:

- Что, кончается наркоз? Знаю, терпите! Сейчас я его ухвачу!..

Тут же я ощутил, как где-то во мне металл задел за металл. И Кофман торжествующе объявил:

- Готово, вытащил! Теперь все пойдет на лад. Вот, держите на память! - Он сунул в мою обессилевшую руку острый кусочек железа.

Слова Кофмана оправдывались: я пошел на поправку. Только очень уж медленно, «со скрипом». Медики говорят, что именно тогда, когда кого-то хотят быстрее поставить на ноги, чаще всего возникают разные казусы. Так, наверное, [435] получилось и со мной: к незажившим ранам прибавилось воспаление легких. Минули недели, прежде чем я начал осторожно, держась за спинку койки и стену, ходить по палате.

Не стану, впрочем, вдаваться в то, что знакомо каждому, кто был на войне серьезно ранен. Но не могу не сказать о самоотверженных людях, которые заботливо и терпеливо меня выхаживали.

Немало забот доставил я терапевту Нине Федоровне Харламовой. А сколько раз на дню склонялась надо мною старшая сестра Ирина Котляревская, зоркий и умелый помощник лечащих врачей! Она была «морячка» - из флотского госпиталя. Военфельдшер Муся Кондуфорова и медсестра Тося Чабан, сменяя друг друга, следили ночами, чтобы я лежал приподнято (чуть сползу с подушек - начинал задыхаться, а приподняться сам не мог). Не забуду, как радовались эти добрые девушки - кажется, больше меня самого - всякому признаку моего выздоровления.

Когда врачи позволили меня навещать, первыми приехали командарм Иван Ефимович Петров и член Военного совета Михаил Георгиевич Кузнецов. Они посидели пять-шесть минут, улыбались, рассказывали о каких-то пустяках. У меня светлело на душе от одного того, что снова вижу их лица. Но, конечно, очень хотелось что-нибудь услышать о фронтовых делах. Однако говорить со мной об этом, как видно, было запрещено.

- За Приморскую армию можете быть спокойны, - сказал на прощание Иван Ефимович. - А познакомиться с деталями обстановки успеете.

Еще раньше, перед повторной операцией, судьба одарила меня великим, неоценимым подарком: отыскались живыми и невредимыми жена и вся моя семья - два сына и дочь, о которых я не имел вестей с первого дня войны.

Белоусов выяснил-таки, что из Белграда они попали на Волгу, в Камышин, разузнал у кого-то, что жена поступила там на работу в госпиталь, сообщил адрес. Но не успел я распорядиться о высылке туда денежного аттестата, как из штаба доставили письмо жены, оказавшейся с ребятами уже в Казахстане, в Джамбуле. В письме пришла даже последняя фотография Борьки - моего младшего, семилетнего сына...

Ко мне стали прорываться Рыжи, Моргунов, Глотов, Ковтун... По их рассказам, сперва вынужденно кратким (засиживаться гостям не давали), постепенно складывалось представление о том, что успело произойти без меня. Правда, [436] до некоторых пор картина получалась довольно однобокой: мне старались сообщать только хорошие новости.

Лишь в середине февраля я узнал, что немцы 18 января вновь овладели Феодосией. Еще позже - о том, что через неделю после меня (при схожих обстоятельствах и тоже на Мекензиевых горах) был ранен осколком мины и прожил после этого всего несколько часов Гавриил Павлович Кедринский, наш боевой начинж (по введенной незадолго до того новой организации инженерных войск он стал также заместителем командующего армией). Похоронили его на Малаховом, рядом с Кудюровым...

Фронт наш назывался уже не Кавказским, а Крымским, штаб находился в Керчи, Командовать фронтом продолжал генерал-лейтенант Д. Т. Козлов, при котором находился в качестве представителя Ставки Л. 3. Мехлис.

А две армии, сосредоточенные на Керченском полуострове, оказывается, так и не вышли за ею пределы. Как получилось, что войска, переправившиеся через пролив ради решительного наступления в глубь Крыма, все еще не развернули это наступление, я долго не мог понять.

- Не ломайте, Николай Иванович, над этим голову, на войне чего не бывает! - уговаривали мои гости. Они уже не рады были, что нарушили запрет разговаривать на служебные темы.

Раз не приближался к нам фронт, созданный на востоке Крыма, то, естественно, особенно не продвинулись и приморцы: наступление с севастопольского плацдарма могло быть только вспомогательным. На ряде участков северного направления наши части вернули еще кое-что из оставленного в декабре. Однако до Качи по-прежнему было далеко.

- Кажется, мне легко будет возвращаться к работе, - пошутил я при очередной встрече с Иваном Ефимовичем. - Изменений как будто немного...

- К сожалению, немного, - согласился Петров. - Все зависит от Керчи, от того, когда там начнут по-настоящему. Пока наша задача - прочно удерживать занимаемые рубежи и быть в готовности частью сил наступать в направлении Бахчисарая. Словом, задача вам знакомая.

Севастополь оставался в осаде. И если в первые дни января казалось, что это уже ненадолго, то теперь, чувствовалось, многие смотрели на положение в Крыму иначе.

Несколько позже меня навестил генерал Воробьев. (Он вступил во временное исполнение обязанностей начальника штаба армии, и, как я знал по себе, отлучаться с командного пункта ему было нелегко.) [437]

- Что Севастополь придется оборонять еще долго и упорно, - сказал, помню, Василий Фролович, - мне стало ясно после того, как немцам удалось снова занять Феодосию. А наши бойцы, которые, кстати, про Феодосию пока не знают (об ее оставлении широко не объявлялось), поняли это, думается, уже по тому, как ожесточенно сопротивляется противник, когда мы пытаемся где-либо его потеснить. Так что из госпиталя можете не спешить, к наступлению, полагаю, не опоздаете... И обороны на вас еще хватит.

В этих своих прогнозах Воробьев, увы, оказался прав.

В один из февральских дней в палату неожиданно ввалился почти весь оперативный отдел с Ковтуном и Костенко во главе. Семен Давыдович, вошедший вместе с моими сослуживцами, предупредил:

- Такую делегацию пускаю в виде особого исключения. - И многозначительно добавил: - Сегодня для этого есть основания.

Оказывается, товарищи пришли поздравить меня с награждением орденом Красного Знамени - первым моим орденом в жизни.

А я, как выяснилось, мог поздравить с такой же наградой Андрея Игнатьевича Ковтуна. И передать поздравления многим-многим другим. В Указах Президиума Верховного Совета, занявших не одну страницу в центральных газетах, стояли фамилии более чем двух тысяч приморцев.

Это было награждение еще за оборону Одессы. В Севастополе представления на отличившихся бойцов и командиров стали рассматриваться на месте, и дело пошло быстрее. А одесские наградные листы посылались в наркомат, причем мы долго не были уверены, дошли ли они туда. Но, как видно, всему свой срок.

Оставшись один, я долго перечитывал столбцы указов, находя новые и новые знакомые имена, вспоминая связанные с ними события, бои.

Четырнадцать приморцев стали Героями Советского Союза. Про большинство их, правда, уже следовало сказать - бывших приморцев. Двенадцать - летчики 69-го истребительного авиаполка майора Льва Львовича Шестакова (сам он тоже получил Героя), который после переброски в Крым выбыл из состава нашей армии и действовал теперь где-то на Кавказе. А раненый молодой комбат из 95-й дивизии Яков Бреус, представленный к Золотой Звезде после памятного августовского боя у станции Карпово, [438] был эвакуирован из Одессы и в Приморскую армию не Вернулся.

Только один из этих четырнадцати оставался у нас - командир минометной роты 31-го стрелкового полка Чапаевской дивизии лейтенант Владимир Поликарпович Симонок. К его одесским заслугам успели прибавиться новые. При отражении декабрьского штурма Севастополя его минометная рота мастерски отсекала неприятельскую пехоту от танков и, как считал командир полка К. М. Мухомедьяров, сорвала не меньше десятка фашистских атак.

Среди удостоенных ордена Ленина были главный одесский и севастопольский фортификатор генерал-майор инженерных войск А. Ф. Хренов, полковник С. И. Серебров - геройский командир 161-го стрелкового, отправленный после тяжелого ранения в тыловой госпиталь, подполковник А. О. Кургинян, для которого награда оказалась посмертной...

Многие из новых орденоносцев с тех пор, как на них послали в Москву наградные листы, были повышены в должности. Старший лейтенант Дацко и капитан Петраш представлялись к ордену Красного Знамени, когда первый был оператором штадива, а второй комбатом. Теперь оба командовали полками. А Николай Кирьякович Рыжи, также награжденный орденом Красного Знамени, одновременно узнал, что он - генерал-майор артиллерии, и в следующий раз явился ко мне уже в генеральской форме.

Артиллеристы помимо многих личных наград получили почетную для всей армии коллективную: артполк майора Богданова стал Краснознаменным. Это было уже не только за Одессу, но также и за Севастополь!

Как только оставались позади каждодневные утренние неприятности - перевязка и прочие процедуры, я начинал с нетерпением ждать прихода кого-нибудь из сослуживцев. Мысли тем временем возвращались к новостям, дошедшим до меня накануне.

Я радовался выделенному нашей армии дивизиону гвардейских минометов (вот бы иметь их в декабре!). Или тому, что с Большой земли прибыли еще два десятка Т-26: значит, наши танковые батальоны, пополнившись этими машинами, опять станут реальной боевой силой. Приняв к сведению, что полк Мухомедьярова, который был временно придан дивизии Ласкина, возвращается наконец в свою Чапаевскую, мысленно перемещал его из четвертого сектора обороны в третий... [439]

Врачебный запрет на служебные разговоры постепенно отпал сам собой. Мне стали приносить для прочтения кое-какие документы. Вводил меня в курс событий и генерал Петров, хотя и старался оберегать от преждевременных забот. Проводив командарма до моей койки, доктор Литвак тактично удалялся. Иван Ефимович присаживался поближе, и мы могли беседовать, о чем хотели: в палате я лежал один.

На КП, где нам постоянно надо было обсуждать что-то связанное с происходящими или готовящимися действиями армии, не часто выдавалось время поговорить о том, что уже позади. Здесь же Петров любил, отключаясь ненадолго от сегодняшних дел, размышлять вслух о вчерашних - что удалось, что нет... Вероятно, он испытывал потребность осмысливать это для себя. А я, слушая его, уяснял сложившуюся за время моего отсутствия обстановку и все лучше разбирался в том, какова она сейчас.

В описаниях обороны Севастополя первые месяцы 1942 года обычно называют периодом затишья, и, в общем» это правильно. Но частные наступательные операции, предпринимавшиеся с севастопольского плацдарма и в январе, и в феврале, и в марте, стоили приморцам большого напряжения сил. Наиболее значительная из этих операций была предпринята 27 февраля. Главная роль в ней отводилась частям дивизии Гузя и чапаевцам, а бригада Потапова им содействовала.

Однако результаты оказывались скромными, сводились к улучшению позиций, к занятию отдельных высот.

Сопротивление противника возрастало, часто он переходил в контратаки.

- Немцы укрепились, имеют много огневых средств, - говорил Иван Ефимович. - Чтобы проломить их оборону, нужно гораздо больше боеприпасов, чем мы в состоянии расходовать сейчас...

Положение с артиллерийскими снарядами оставалось трудным. Почти все наличные черноморские суда перевозили военные грузы с Кавказа в Керчь. Для снабжения Севастополя выделили четыре транспорта, но иногда и их брали на керченскую линию.

Конечно, общий итог активных действий Приморской армии, возобновлявшихся по требованию фронта каждые полторы-две недели, измерялся не только отбитыми у врага высотами. Приморцы продвинулись мало, свой плацдарм существенно не расширили, однако крупная неприятельская группировка сковывалась под Севастополем прочно, и [440] Манштейн не мог ничего больше взять отсюда на керченское направление. А там должно же было когда-то начаться решительное наступление Крымского фронта!

Но чем дольше оно не развертывалось, тем сильнее тревожило командарма, что наши отвлекающие удары обходятся дорого. После них армейские запасы снарядов снижались до опасного в нашем положении предела. Атакующие части несли немалые потери.

Бои охватывали лесистый лабиринт Мекензиевых гор, пересеченных извилистыми расщелинами и балками. Иногда какое-нибудь подразделение прорывалось по одной из эта» теснин в глубину обороны противника. Он перекрывал узкую брешь, а продвинуться вперед по всему фронту атак, не удавалось. Отрезанные от своих, бойцы заносились в число пропавших без вести...

Именно к этим боям имеет отношение история, которую я много лет спустя узнал от Н. Е. Ехлакова, бывшего военкома 7-й бригады морской пехоты. Ныне полковник в отставке, он навсегда поселился в Севастополе и отдает весь жар своей нестареющей комиссарской души пропаганде славных традиций города-героя.

В 1964 году, рассказывал Николай Евдокимович, в Бахчисарайском районе, в местах, отстоявших в сорок втором примерно на десять километров от нашего переднего края, школьники из селения Фронтовое (в войну - Биюк-Отаркой) обнаружили последнюю позицию взвода приморцев. Как дошел сюда взвод и сколько врагов уничтожил на своем пути, теперь уже не выяснить. Вероятно, он, не имея возможности соединиться со своей частью, пытался пробиться дальше в горы, к партизанам. А по тому, как лежали останки бойцов у краев небольшой котловинки, успевшей зарасти молодым леском, было видно, что им пришлось занять здесь круговую оборону. И каждый остался там, где дрался до конца...

По обрывкам документов и полуистлевшим предсмертным запискам, найденным в винтовочных гильзах, юные следопыты с помощью работников Музея обороны и освобождения Севастополя установили время боя, номер части, фамилии некоторых бойцов. Героев похоронили с воинскими почестями на высоте над селением. Ко многим памятникам, стоящим у севастопольских рубежей, прибавился скромный обелиск, надпись на котором гласит:

«Железовский И. А., Сидоров Ф. Д., Бетрозов М. X., Кунинов Айтколи, Абдулов и 45 неизвестных воинов из [441] 345-й стрелковой дивизии, погибших при обороне Севастополя в феврале 1942 года».

В местах, где сражался до последнего солдата «пропавший без вести» взвод из дивизии подполковника Гузя, я бывал в самом начале боев за Севастополь, когда на дуванкойском направлении отражались первые попытки гитлеровцев прорваться к городу. Запомнилось, как расступаются там невысокие горы, пропуская бурливый Бельбек, как с каждой вершинки открываются глазу широкие дали...

После декабрьского штурма это* уже были неприятельские тылы. И о бое, происшедшем далеко за линией фронта, мы тогда не знали. Но он может служить еще одним свидетельством того, с каким упорством изматывали севастопольцы блокировавшие город вражеские силы в «спокойные» месяцы обороны. И гитлеровское командование вскоре решило, что четырех дивизий, оставленных для осады Севастополя, недостаточно.

Как-то генерал Петров, войдя ко мне в палату, сел рядом и заговорил хрипловато, отрывисто:

- Был сейчас в чапаевском медсанбате, попрощался с Ниной Ониловой... Ранена осколком в грудь неделю назад, когда Разинский полк продвигался вперед, а потом вернулся на исходные. Была со своим пулеметом в группе прикрытия... И вот... умирает, врачи сделали все, что могли... Какая нелепость, ей же двадцать лет!..

Петров порывисто встал и, протирая платком пенсне, отошел к окну.

Мне так и не привелось встретиться с храброй Анкой-пулеметчицей, истребившей под Одессой и Севастополем сотни гитлеровцев. Некоторое время спустя я прочел в армейской газете отрывки из ее дневника и невольно поразился глубине и какой-то особой цельности мыслей, которые юная одесская работница, ставшая бесстрашным бойцом, поверяла своей заветной тетради. Вот несколько строк оттуда:

«Не надо думать о смерти, тогда очень легко бороться. Надо понять, зачем ты жертвуешь своей жизнью. Если для красоты подвига и славы - это очень плохо. Только тот подвиг красив, который совершается во имя народа и Родины. Думай о том, что борешься за свою жизнь, за свою страну, и тебе будет очень легко. Подвиг и слава сами придут к тебе...»

Наверное, дневник Ониловой прочли в нашей армии все. Десятки медсестер, связисток, девушек-писарей ответили на ее гибель рапортами о переводе в строй. В одной только [442] Чапаевской дивизии потребовалось организовать несколько учебных групп по подготовке пулеметчиц - пока запасных. Многие из них отличились потом в боях.

Родина посмертно удостоила Нину Онилову звания Героя Советского Союза. Ее могила на Кладбище коммунаров стала одной из севастопольских святынь.

* * *

В госпитале у меня было вдоволь времени для раздумий.

Нередко вспоминались события первой Севастопольской обороны, и каждый раз возникало ощущение, что они как бы соприкасаются с происходящими теперь. Думалось о знаменательной исторической судьбе города, который вновь, как и в прошлом столетии, олицетворял русскую стойкость, русскую доблесть.

Газеты приводили слова Льва Толстого: «Не может быть, чтобы при мысли, что и вы в Севастополе, не проникло в душу вашу чувство какого-то мужества, гордости и чтоб кровь не стала быстрее обращаться в ваших жилах...» Это казалось написанным про наши дни.

Наверное, как и многие, кому представилась такая возможность, я перечитал в госпитале толстовские рассказы, написанные почти девяносто лет назад. И невольно задержался на фразе, которой начинается у Льва Николаевича «Севастополь в мае»: «Уже шесть месяцев прошло с тех пор, как просвистело первое ядро с бастионов Севастополя...»

Бросилось в глаза совпадение сроков - и сейчас к маю должно было исполниться полгода с того дня, когда на подступах к городу прогремели первые орудийные выстрелы. Продлится ли вражеская осада до мая?.. В январе я, вероятно, сказал бы, что весь Крым будет освобожден гораздо раньше. Да, пожалуй, такой вопрос не мог тогда и возникнуть. А в марте я затруднялся ответить на него. Надеялся, что все станет яснее, когда выберусь из госпиталя.

Армиям, стоявшим на Керченском полуострове, продвинуться дальше Ак-Монайского перешейка все еще не удалось. Теперь, как говорили, их задерживала весенняя распутица в крымских степях. Когда она, эта распутица, тут кончается? Должно быть, не позже апреля. Если так, то как раз к маю могли развернуться решающие бои.

Навещавшие меня сослуживцы делились своими заботами, связанными с ожидавшимся - когда настанет для этого момент - переходом в наступление. Ковтун рассказывал, какие принимаются меры, чтобы получить недостающие [443] транспортные средства - автомашины, тягачи, повозки, коней. А Николай Кирьякович Рыжи сообщил как-то, что они с начальником штаба артиллерии Васильевым обсуждали возможность передвижения на новые позиции, которые армия займет, корабельных орудий, стоявших с декабря на Малаховом кургане, у Максимовой дачи и в других местах и служивших хорошей подмогой нашей полевой артиллерии. Только вот, сомневался начарт, даст ли флот взять эти батареи от Севастополя?

Надежда на то, что Приморская армия скоро соединится где-нибудь у Бахчисарая или на внешнем обводе севастопольских рубежей с войсками Крымского фронта, приглушала постоянные тревоги за положение со снарядами, продовольствием, горючим. Ограниченные морские перевозки едва покрывали текущий расход всего этого. Создать на нашем плацдарме страховочный осадный НЗ - хотя бы боеприпасов - никак не удавалось. Но теперь уж, думалось, продержимся, сколько осталось, и без него.

И все же после стольких неудач с наступлением со стороны Керчи уверенности, что оно начнется, как только подсохнет степь, не было. Противник имел сейчас в Крыму больше сил, чем в январе. А в том, что гитлеровцы будут зубами держаться за Крымский полуостров, сомневаться не приходилось. И конечно, Манштейн мог попытаться опять захватить инициативу. Следовало полагать, наше командование в Керчи это учитывает...

Не знаю, как вели себя в это время немцы там, перед Ак-Монайскими позициями, а под Севастополем они, судя по многому, что до меня доходило, вновь начали активничать. В январе были лишь упорное сопротивление нашим атакам да методический обстрел. Теперь же противник сам завязывал то на одном, то на другом участке местные, прощупывающие бои и иногда даже вклинивался в нашу оборону. Перед фронтом СОР все чаще отмечались действия неприятельских разведгрупп.

А что вновь усиливаются удары по городу, можно было заметить, не выходя из палаты. Правда, вражеские снаряды в эту часть Севастополя не залетали, но бомбы часто падали вблизи госпиталя. Однажды здание тряхнуло так, что сперва подумалось: прямое попадание. Однако прямого все-таки не было. Бомба разорвалась в нескольких метрах от стены противоположного крыла, повредив угол, выбив окна.

После этого случая начсанарм Соколовский долго уговаривал меня перебраться в инкерманский подземный госпиталь, [444] обещая там покой и тишину. Я решительно отказался, считая ППГ-268 самым лучшим для себя уже потому, что он ближе других к штабу. Тут меня могли регулярно навещать товарищи.

В марте наш разведотдел получил сведения, будто немцы готовятся выбросить под Севастополем воздушный десант. После того как врагу не удалось прорвать севастопольские рубежи двумя длительными штурмами, мысль о десанте позади них, в тылах обороны, представлялась, в общем, логичной. И можно было даже без карты назвать по крайней мере два-три места на нашем плацдарме, наиболее, уязвимых в этом отношении.

Командование армии срочно разместило в этих районах некоторые части из второго эшелона. Майор Ковтун засел за разработку инструкции, где определялось - исходя из опыта войны и местных условий, как должны действовать в случае выброски десанта наши войска. До тех пор мы такого документа не имели. Проект инструкции обсудили у меня в палате.

Предчувствие надвигающихся событий делало пребывание в госпитале, и без того опостылевшее, все более тягостным. Ходил я еще не слишком твердо, досаждала одышка, но сидеть мог, голова была ясной. Начал доказывать врачам, что для штабной работы уже годен и, значит, пора выписываться.

Убедить в этом Валентина Соломоновича Кофмана (дать «добро» должен был он) удалось лишь к концу марта. Возражать против такой формальности, как назначение мне трехнедельного отпуска, я уж не стал: какие там отпуска в Севастополе! Однако пришлось спорить еще и с командармом: узнав заключение медицинской комиссии, Иван Ефимович склонен был отнестись к отпуску вполне серьезно.

Помирились на том, что я несколько дней поживу «на городской квартире», в домике-мазанке по соседству с КП, и буду исподволь входить в дела.

Дальше