Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Контрудар из осады

Решение провести в Восточном секторе наступление с ограниченными целями командующий окончательно принял 19 сентября. К участию в нем кроме 157-й дивизии привлекалась 421-я. Наступление назначалось на 22 сентября Той же ночью намечалась высадка в тылу противника 3-го морского полка, которому надлежало соединиться затем с войсками, наступающими с одесского плацдарма.

Разумеется, все это держалось в строжайшем секрете и было известно ограниченному кругу лиц. В штарме знали о предстоящих действиях лишь те, кто непосредственно участвовал в их подготовке. О том, как будет использована новая дивизия, не информировалось пока и командование Западного и Южного секторов.

Времени на подготовку было в обрез. Но все же я два дня подряд выезжал с майором Васильевым и капитаном Харлашкиным в Восточный сектор: требовалось провести рекогносцировку на местности, чтобы поконкретнее определить порядок взаимодействия всех выделяемых для контрудара сил.

Я не был в Восточном секторе недели три. С полковником Коченовым по нескольку раз в сутки разговаривал по" телефону, а увиделись впервые после того, как его сюда перевели.

«Полевой укрепрайон» Коченова пережил с тех пор немало тревожных дней, хотя с конца августа он и не принимал на себя главные вражеские удары. Перейдя здесь к обороне, противник держал позиции 421-й дивизии под постоянным обстрелом, а время от времени вновь и вновь пытался наступать то на одном, то на другом участке или даже на всем фронте сектора, как было, например, 17 сентября.

- Проверяет бдительность... - усмехнулся, рассказывая об этом, Григорий Матвеевич.

Действительно, враг вел себя на этом направлении так, словно рассчитывал где-нибудь да застать нас врасплох [181] и прорваться к такой близкой от его переднего края Пересыпи. Тут, за дамбой Куяльницкого лимана, по-прежнему минированной на случай осложнения обстановки, особенно остро чувствовалось, насколько важно оттеснить противника от северных ворот Одессы: как для того, чтобы прекратился артиллерийский обстрел, так и для того, чтобы исключить на правом фланге обороны опасные неожиданности.

Коченов управлял сектором уверенно. Судя по всему, он был весьма доволен Осиповым (теперь уже не интендантом 1 ранга, а полковником), полк которого, 1330-й стрелковый по новому официальному наименованию, в дивизии называли по-старому - морским.

Григорий Матвеевич вспоминал бои в конце августа, когда надо было остановить врага любой ценой и моряки поднимались в контратаку иногда всем полком. Тогда и прозвал их враг - это мы узнали от пленных - черной тучей... Теперь большинство бойцов осиповского полка носили армейские гимнастерки, подпоясанные флотским ремнем о якорем на бляхе. В расстегнутом вороте (это было разрешено) виднелась бело-голубая тельняшка - «морская душа». В такой форме прибывали и последние отряды добровольцев из Севастополя. Все моряки уже имели каски, но в спокойной обстановке, во время передышек, разрешалось носить бескозырки.

- А они все норовят наоборот: в бескозырке - в атаку! - пожаловался Коченов.

Произведенные комдивом перестановки в командном составе пошли на пользу. Полки молодой дивизии, видимо, успели стать - также и за счет нового пополнения - более однородными. Но после того как нам пришлось взять отсюда кавполк армейского резерва, а потом и кое-что еще, семнадцать километров фронта от моря до Куяльницкого лимана и от него до Хаджибейского держали семь-восемь стрелковых батальонов. А собственная артиллерия - в среднем три ствола на километр, считая и подвижные батареи моряков (стационарных береговых в Восточном секторе не осталось).

Не густо, что и говорить. Даже с учетом обеспеченной поддержки из других секторов и огня кораблей, более эффективного здесь, чем где-либо еще. Какое охватывало нетерпение при мысли, что скоро вся обстановка на этом направлении должна резко измениться!

Стараясь не давать воли эмоциям, я заставлял себя сосредоточиться на разных практических вопросах, множество [182] которых следовало не упустить сейчас из виду. Но горячего Харлашкина так и прорывало, когда мы, осматривая район будущего наступления, оставались где-нибудь одни.

- Ох и здорово получится, товарищ полковник! Ох и наклепаем мы тут им! - упоенно шептал он, жадно вглядываясь в открывавшиеся с какой-нибудь высотки дали, где различались или просто угадывались Александровка, обе Дофиновки, Чебанка...

Я понимал темпераментного Константина Ивановича. Сознавать, что какие-то населенные пункты на нашей земле, а тем более хорошо знакомые тебе селения, мы отобьем у врага не когда-нибудь, а через несколько десятков часов, было в сентябре сорок первого редким для военного человека счастьем. А для нас на одесском плацдарме, до сих пор только сжимавшемся, - счастьем вообще еще не изведанным.

С первой рекогносцировки мы все вернулись настолько возбужденными, что с трудом заставили себя немного отдохнуть. В ту ночь такая возможность еще была. После повторного выезда стало уже совсем не до отдыха: пришло время сводить все расчеты в плановую таблицу боя, которую завтра должен был утвердить командарм.

* * *

О задаче, которую Приморская армия решала частью своих сил 22 сентября 1941 года, военные историки теперь обычно говорят как о контрударе. А если имеют в виду также приуроченную к этому дню высадку морского десанта под Григорьевкой, то как о совместной, комбинированной операции армии и флота.

Суть, однако, не в терминах. В дальнейшем подобные действия одной-двух дивизий иногда называли просто крупной контратакой. Если считать таковой и наш контрудар, ото не умалило бы его значения.

Главное заключалось в том, что защитникам Одессы, для которых высшим мерилом боевого успеха был удержанный рубеж, теперь становилось под силу существенно потеснить врага, отбросить его назад. Мы задались целью вновь овладеть теми позициями, откуда противник вот уже почти месяц держал под огнем значительную часть города в порт с ведущими к нему фарватерами.

В успех верилось твердо. Правда, даже появление в Восточном секторе 157-й дивизии не обеспечивало нам численного превосходства над противником на этом направлении. [183] Но левый фланг осаждавшей Одессу 4-й румынской армии представлял, по всем данным, все же наиболее слабое ее звено, и атаковать тут врага, имея ограниченную цель, с такими силами, какими мы теперь располагали, было можно.

Нам противостояли здесь «старые знакомые» - 13-я и 15-я пехотные дивизии противника, основательно потрепанные приморцами в прошлых боях. Они не раз пополнялись, имели значительные средства усиления, в том числе много дальнобойной артиллерии, но при всем этом обладали, по нашей оценке, меньшей боеспособностью, чем, скажем, дивизии, сосредоточенные сейчас против Южного сектора.

На руку нам было также то, что боевые порядки врага, как неоднократно устанавливала разведка, становились реже по мере приближения фронта к морю, - очевидно, вследствие стремления уменьшить потери от огня кораблей. Корабельную артиллерию мы рассчитывали максимально использовать и для поддержки наступления.

Что касается десанта, то согласованием всех связанных с ним вопросов занимался по штабной линии Г. Д. Шишенин. Его морской заместитель капитан 1 ранга С. Н. Иванов был командирован в Севастополь, а оттуда прибыл для координации планов начальник оперативного отдела штаба флота капитан 2 ранга О. С. Жуковский.

С десантом возникало много неясностей. Как уже говорилось, сперва он был задуман как самостоятельная операция, целесообразность которой представлялась лично мне сомнительной. При этом срок несколько раз отодвигался - не был готов к высадке 3-й морской полк, проходивший специальные тренировки под Севастополем.

Теперь все вошло в общий план. В ночь на 22 сентября, за несколько часов до наступления войск Восточного сектора, корабли должны были высадить в районе села Григорьевка, близ Аджалыкского Лимана, полк моряков (1500- 1800 человек), которому предстояло продвигаться по тылам противника на северо-запад - на соединение с дивизиями, выполняющими основную задачу.

Предусматривалось также за полтора часа до высадки морского десанта выбросить севернее Чебанки небольшой воздушный - группу флотских парашютистов. Им поручалось перерезать линии связи и вообще дезорганизовать, чем только можно, ближний неприятельский тыл.

На участке контрудара, охватывавшем весь дугообразный отрезок фронта от моря до Куяльницкого лимана, дивизии [184] Коченова предстояло наступать справа: от Крыжановки на совхоз имени Ворошилова (ныне «Победа»), Вапнярку, Александровну и дальше по западному берегу Большого Аджалыкского лимана; дивизии Томилова - слева: от Корсунцев через совхоз Ильичевка и Гильдендорф к хутору Петровскому и поселку Шевченко.

Каждая из дивизий непосредственно участвовала в контрударе двумя полками. Один полк из 421-й дивизии оставался в обороне на перешейке между Куяльницким и Хаджибейским лиманами, а один из состава 157-й выводился в армейский резерв.

422-й артиллерийский полк дивизии Томилова в Одессу еще не прибыл, и рассчитывать на него не приходилось. К имевшимся у дивизии пяти легким батареям мы добавляли дивизион 134-го гаубичного полка. Другой его дивизион поступал в распоряжение Коченова. Обеим дивизиям обеспечивалась поддержка богдановцев, береговых батарей из Южного сектора, а Коченову - также и кораблей (зато Томилову придавался батальон танков). Вся огневая сила вводилась в действие по единому плану, над которым вместе с полковником Рыжи и его штабом потрудились артиллеристы военно-морской базы и прибывший в Одессу флагарт Черноморского флота капитан 1 ранга А. А. Рулль.

Утром 21 сентября приказ о наступлении был подписан (многое, касавшееся подготовки контрудара, естественно, доводилось до частей раньше отдельными распоряжениями). В соответствии с вступившей в силу плановой таблицей боя отправились на рекогносцировку на местности группы командиров. Узнавали свою задачу артиллеристы, летчики. Выдвигались в назначенные им места корректировочные посты морской артиллерии.

С 18 сентября, когда в порту выгрузился первый эшелон 157-й дивизии, ее прибытие стало определять все наши планы на ближайшее будущее. Но надо было еще обеспечить, чтобы враг не вмешался в эти планы, прежде чем мы начнем их осуществлять.

Вся подготовка контрудара в Восточном секторе велась при ожесточенном натиске противника на других направлениях, особенно с юга. Новая дивизия подняла дух наших войск самим своим появлением на одесском плацдарме (о мощном подкреплении не могли не узнать все приморцы), однако в течение этих четырех дней фронт не ощущал ее как действующую боевую силу. Очередное маршевое пополнение находилось еще в пути. Яростные вражеские атаки продолжали отбивать полки, редевшие от потерь. [185]

И мы еще не имели права сказать себе, что просьба продержаться, с которой обратилась к защитникам Одессы Ставка, выполнена. Да не вышел и срок, названный в телеграмме Верховного Главнокомандующего. Он истекал как раз в те сутки, когда 157-я дивизия могла в полном составе вступить в бой.

Произойдет ли это по нашему плану, там, где намечено, зависело от всей армии - от того, удержат ли части наличными силами, без подкреплений, главный оборонительный рубеж, за который шла борьба. В этом смысле многое решал каждый из предшествовавших контрудару дней.

Положение то на одном, то на другом участке становилось порой настолько тяжелым, что у командарма, вероятно, не раз возникало искушение взять хоть батальон из свежих, полнокровных полков, находившихся уже под рукой и готовых выполнить любой приказ.

Трудно было в стыке Западного и Южного секторов, ставшем одним из направлений вражеских атак на Дальник. Здесь оборонялись 90-й стрелковый полк из дивизии Воробьева и спешенный 7-й кавполк. Оба понесли такие потери, что их пришлось временно слить (тем более что кавполк остался без командира, а стрелковый - без двух комбатов). Воробьев прислал на этот участок своего начальника штаба Прасолова с противотанковыми пушками, Петров - бронероту разведбата. Вновь и вновь вылетали сюда на штурмовку истребители. В конечном счете натиск врага отбивался, но не хватало людей, чтобы прочно держать здесь фронт.

Еще опаснее - уже потому, что это ближе к городу, - были непрестанные попытки врага вклиниться в нашу оборону у Дальника и южнее его. В ночь на 19-е наметился прорыв у Татарки, и противник, очевидно не имея тут достаточно танков, ввел в него конницу. Расчет делался, должно быть, на стремительный бросок, который нам нечем будет задержать.

Однако нашлась и у нас конница. Полк Блинова, спешенный для действий в Восточном секторе, был только что - в который уже раз! - переброшен снова в Южный, и коноводы опять вывели из Котовских казарм застоявшихся коней. В конном строю полк атаковал неприятельскую кавбригаду, перерезав ей путь. Такого случая давно не выпадало старым буденновцам, тосковавшим по лихой рубке. Понеся существенный урон, вражеская кавбригада повернула обратно. Наши кавалеристы взяли пленных, пригнали десятки трофейных коней. [186]

Это была последняя за оборону Одессы кавалерийская атака - вскоре и полку Блинова пришлось спешиться окончательно. Теперь у Татарки (Прилиманное), недалеко от того места, где конники пресекли вражеский прорыв в наши тылы, стоит обелиск, напоминающий об их славных делах.

За 19 сентября противник потеснил нас на отдельных участках Южного сектора на несколько сот метров. На следующий день атаки с южного направления вновь усилились. На Дальний и между ним и Сухим лиманом наступали три румынские дивизии. Их атаки отражали с помощью авиации и береговых батарей два полка чапаевцев и два кавалерийских.

Генерал Петров, которому все эти полки подчинялись, знал, что на отстаиваемый ими рубеж придет, как только выполнит свою задачу в Восточном секторе, дивизия Томилова. Тогда можно будет и тут потеснить врага. А пока надо было любой ценой выстоять, не допустить, чтобы левый фланг обороны сдвинулся еще ближе к городу.

Наверное, лишь охватывавшее войска предчувствие, что на фронте под Одессой близки перемены к лучшему, давало людям силы для той стойкости и той боевой активности, какие проявились в те дни. Как ни велик был численный перевес наступающего противника, чапаевцы 20 сентября сами атаковали его на некоторых участках, стараясь вернуть те сотни метров степи с холмами у Сухого лимана, которые пришлось оставить накануне. Удавалось это не везде, но героические контратаки не проходили бесследно - они не давали врагу продвигаться дальше. Сдерживала его и наша артиллерия. Сейчас устойчивость обороны на левом фланге зависела от нее больше, чем когда-либо прежде.

Южный сектор имел на километр фронта шесть-семь орудий. Но когда требовалось, маневр траекториями обеспечивал массированный огонь на любом узком участке. Система пристрелянных рубежей, непрерывное дежурство артиллерийских наблюдателей и хорошая связь позволяли быстро поставить заградительный огонь перед наступающей неприятельской пехотой. Очень выручали теперь и минометы - их стало больше благодаря наладившемуся местному производству.

Сила и действенность нашего огня заставили противника многое менять в тактике, отказываться от прежних привычек. Он уж не решался, как еще недавно, подтягивать к передовой подкрепления в походных колоннах. Вражеская пехота все реже поднималась из окопов в рост, а чаще выползала, [187] наступая короткими перебежками. Между тем мы держали оборону меньшим числом бойцов, чем тогда, когда фашисты оголтело лезли шеренгами прямо на пулеметы.

Нехватка людей на переднем крае острее всего сказывалась в стыках полков, батальонов, даже рот. Стыки нас и подводили, особенно там, где остались не выломанные, не скошенные пулеметными очередями высокая кукуруза или подсолнечник. По этим зарослям нет-нет да и просачивались через наши боевые порядки вражеские автоматчики. За ними пробиралась, если не успевали ее отсечь, мелкими группами пехота, сразу начинавшая окапываться. И возникал клин, который не всегда удавалось быстро ликвидировать - для этого требовался хоть какой-то резерв. А клин угрожал расшириться, перерасти в прорыв...

Вот так, втискиваясь в разрывы между нашими частями, противник достиг днем 21 сентября юго-западной окраины Дальника. Фронт пересек это растянувшееся на километры село. Командный пункт генерала Петрова был перенесен оттуда еще раньше.

На прямой дороге между Дальником и Одессой, примерно посередине, находится поселок Застава. Западнее его пролегла вторая, запасная линия главного оборонительного рубежа, которую инженерные батальоны генерала Хренова дополнительно укрепили за последние дни.

В Заставе сосредоточился 384-й стрелковый полк дивизии Томилова, ставший армейским резервом. В 16 часов 21 сентября он получил приказание командарма быть готовым к выступлению. В тот момент представлялось весьма вероятным, что резервный полк будет введен в бой в Южном секторе раньше, чем другие полки 157-й дивизии в Восточном. До начала контрудара оставалось еще две трети суток, а крайняя необходимость поддержать левый фланг могла возникнуть с часу на час.

* * *

Тревожнее стало не только на одесской суше, но и на море.

Как уже говорилось, вопросы, относящиеся к морскому десанту, входили в компетенцию генерала Шишенина. Гавриил Данилович, естественно, держал меня в курсе всех новостей по этой части, так как действия 3-го морского полка согласовывались с наступлением наших дивизий.

Корабли с десантом на борту - крейсеры «Красный Кавказ» и «Красный Крым» в сопровождении трех эсминцев - вышли из Казачьей бухты под Севастополем в 13.30 21 сентября. [188] Большие корабли, конечно, не могли подойти близко к берегу. Для непосредственной высадки десантников предназначались кроме корабельных барказов и шлюпок разные катера и другие мелкие суда, имевшиеся в Одессе. Они составили довольно многочисленный отряд, который предстояло возглавить канонерской лодке «Красная Грузия».

Во второй половине дня 21 сентября командиры этих высадочных плавсредств оставались единственными среди участников операции, кто еще не знал деталей своей боевой задачи - точки встречи с кораблями, порядка высадки, условных сигналов и т. д. План, где все это указывалось, должен был доставить из Севастополя капитан 1 ранга Иванов.

Он, как сообщил мае Шишенин, вышел оттуда утром на эсминце «Фрунзе» вместе с контр-адмиралом Л. А. Владимирским - командующим черноморской эскадрой. Владимирский, которому предстояло руководить высадкой десанта, очевидно, хотел получить в Одессе последние данные об обстановке и лично условиться с командованием ООР о деталях, взаимодействия.

Часа прибытия «Фрунзе» в Одессу я не знал, но решил, что у моряков все рассчитано так, чтобы с выходом катерного отряда не произошло никакой задержки. В штарме хватало своих забот. Надо было следить за подготовкой к контрудару, не упуская из виду и развитие событий в Южном секторе, да и в Западном, где дивизия Воробьева отбила с утра три крупные атаки.

Уже под вечер, вскоре после того как мы передали резервному полку, сосредоточенному в поселке Застава,' приказание быть готовым к бою (одновременно командарм потребовал от генерала Петрова решительнее контратаковать противника наличными силами), стало вдруг известно, что эсминец «Фрунзе» потоплен фашистской авиацией. Об этом радировали с Тендровской косы, где несли боевую службу флотские подразделения.

В той же радиограмме сообщалось о гибели канлодки «Красная Армения», принадлежавшей Одесской базе. Оба корабля были атакованы пикирующими бомбардировщиками Ю-87 - самолетами, до сих пор в нашем районе не появлявшимися. Далее говорилось, что для спасения экипажей выслан буксир.

У контр-адмирала Жукова собрались члены Военного совета ООР, командарм, Шишенин. Потеря сразу двух кораблей была тяжелым ударом. Всех тревожила неизвестная пока судьба Владимирского, Иванова. Сразу же возникли [189] и вопросы практического порядка. Как ориентировать командиров высадочных плавсредств, если окажется, что документы погибли и их не доставят до ночи с Тендры? Не изменится ли вообще что-нибудь с десантом?

Радиограмма с Тендровской косы была адресована штабу ООР и штабу флота. Очевидно, ее уже приняли и в Севастополе. Как отнесутся там к случившемуся? Не прикажут ли кораблям с десантом, приближавшимся к опасной зоне, повернуть обратно? Это представлялось маловероятным, однако следовало принять во внимание любые возможные варианты действий.

Обмен мнениями у командующего ООР был недолгим. Через несколько минут Гавриил Данилович Шишенин ска-вал мне:

- План остается в силе. Во всяком случае, все то, что делаем мы здесь.

Ничего другого я и не ожидал. Ведь еще сутки с небольшим назад, когда время контрудара уже назначили, Военный совет ООР телеграфировал командованию флота, что атака начнется, даже если вновь отложат десант.

Но флот ничего не собирался отменять. Как выяснилось в последующие часы, адмирал Ф. С. Октябрьский, узнав о гибели «Фрунзе», внес в план действий отряда кораблей единственную поправку: крейсерам было приказано, высадив десант, возвращаться в Севастополь, а для артиллерийской поддержки оставлялись эсминцы. Не имея сведений о том, где находится Л. А. Владимирский и жив ли он, командующий флотом возложил ответственность за десантную операцию на командира бригады крейсеров капитана 1 ранга С. Г. Горшкова.

Часа через два после первой радиограммы Тендра сообщила: контр-адмирал Владимирский следует в Одессу на торпедном катере. Мы надеялись, что на катере окажется и капитан 1 ранга Иванов. Но надеялись напрасно - морского заместителя генерала Шишенина уже не было в живых.

Владимирский был легко ранен. Он по памяти продиктовал встретившим его морякам (портфель Иванова со всеми документами погиб) основные указания и данные, без которых высадочные плавсредства не могли выполнять свою задачу.

Суда, отправлявшиеся из Одесского порта, теперь уже заведомо опаздывали на рандеву с севастопольскими кораблями. Об этом предупредили корабли по радио. Пока [190] трудно было дать себе отчет, как скажется эта задержка на высадке десанта.

Контр-адмирал Владимирский поделился у нас на КП пережитым несколько часов назад у Тендры.

Эсминец «Фрунзе» попал под удар девяти пикирующих бомбардировщиков, когда начал спасать моряков с поврежденной раньше и тонувшей канлодки. Экипаж держался геройски, но уклоняться от бомб с Ю-87 было гораздо труднее, чем от атак самолетов других типов. Корабль получил прямые попадания и неминуемо перевернулся бы от проникшей через пробоины воды, если бы командир не успел подвести эсминец к отмели. Благодаря этому спаслась большая часть экипажа. Но некоторые моряки погибли потом на буксире, который потопили те же самолеты, прилетев снова.

Оказывается, эсминец «Фрунзе» вел капитан 3 ранга В. Н. Ерошенко - командир стоявшего в ремонте «Ташкента». Пока чинили его корабль, он заменял раненного под Одессой капитан-лейтенанта П. А. Бобровникова. Теперь и Ерошенко был ранен, по словам Владимирского - тяжело.

Появление в наших краях бомбардировщиков Ю-87, очевидно, означало, что враг ищет более эффективные средства для борьбы с морскими перевозками между Крымом и Одессой, от которых полностью зависела Приморская армия. Тут было над чем задуматься. Тогда мы еще не знали, что гитлеровское командование перебросило в распоряжение группы армий «Юг» со Средиземного моря 10-й авиакорпус, имевший двухлетний опыт боевых действий против-английских кораблей.

Шли последние часы перед контрударом. Уже можно было считать, что в целом обстановка под Одессой складывается благоприятно для осуществления нашего плана.

Войска Южного сектора свой фронт удержали, и вводить в бой армейский резерв не потребовалось. Дивизия Воробьева тоже отразила все попытки противника вклиниться между ее полками. В Восточном секторе было спокойно. Ничто не указывало на то, что враг по каким-нибудь признакам раскрыл наши приготовления.

Одесса тоже пока не знала, что наступающий день должен стать особенным и принести о собой события, каких еще не происходило за полтора месяца обороны.

Ночь в городе была похожа на многие другие. Вражеские батареи методически посылали от Большого Аджалыкского лимана снаряд за снарядом. На Пересыпи и вблизи [191] порта возникли пожары. Наша береговая артиллерия вела через город ответный огонь и временами заставляла противника замолчать.

На КП у всех чувствовалась взволнованная приподнятость духа. Контр-адмирал Жуков, члены Военного совета ООР Воронин и Азаров, полковник Рыжи собирались к рассвету выехать в Восточный сектор, на наблюдательные пункты. Почти все работники оперативного отдела находились в войсках.

Мне, как и командарму, предстояло оставаться на своем обычном месте. Полевой штаб, предусмотренный в отданном утром боевом приказе, был тут же - на армейском командном пункте. Георгий Павлович Софронов, с виду спокойный, расхаживал по своему «кабинетику». Нетерпение, испытываемое им, выдавал лишь досрочно перевернутый листок настольного календаря.

Жирная черная цифра «22» бросалась в глаза и напоминала: в эту ночь истекало ровно три месяца с начала войны. Что ж, мы были готовы отметить эту дату так, чтобы, во всяком случае под Одессой, она не показалась врагу праздничной.

В двадцать три часа я доложил командарму, что в соответствии с плановой таблицей боя командные пункты и штабы дивизий перешли: 157-й - в Лузановку, 421-й - в Крыжановку. Связь с ними работала нормально.

* * *

В час тридцать ночи, как и было запланировано, транспортный самолет, прилетевший из Крыма, сбросил в нескольких километрах от линии фронта, между Булдинкой и Свердловой, команду краснофлотцев-парашютистов во главе со старшиной Кузнецовым.

Команда состояла всего из двадцати трех человек. И приземлились парашютисты так, что действовать пришлось маленькими группами, а кое-кому даже в одиночку. Но добровольцы, посланные на опасное задание, были к этому готовы.

Это им посвящен написанный по горячим следам событий фронтовой рассказ Леонида Соболева «Батальон четверых», где герои парашютного десанта выведены под своими настоящими именами. Кто знаком с этим рассказом, помнит, наверное, как оценивал силы своих товарищей краснофлотец Перепелица: «Один моряк - моряк, два моряка - взвод, три моряка - рота... Сколько нас? Четверо?.. Батальон, слушай мою команду...» Должно быть, вот такая [192] вера в себя и помогла этим отважным ребятам наделать в тылу у врага столько шуму, словно их было в несколько раз больше.

Пробираясь к фронту, парашютисты прежде всего выводили из строя проводную связь противника. Но этим они не ограничивались. Внезапно появляясь из темноты, десантники забрасывали гранатами где минометную батарею, где штабной блиндаж, где конный разъезд... Часть краснофлотцев погибла. Остальные вышли на наш плацдарм. Все уцелевшие собрались вместе уже в Одессе.

Но, разумеется, даже первые сведения о действиях воздушного десанта дошли до штарма не скоро. В ту ночь поступил лишь короткий условный сигнал с борта самолета, означавший, что парашютисты сброшены вовремя. С этого, собственно, и началась операция.

Мы с нетерпением ждали известий о морском десанте. В три часа ночи о нем еще ничего не было известно. Между тем высадка, даже при опоздании одесских плавсредств, уже вполне могла начаться, если, конечно, не произошло что-то непредвиденное.

В это время - ровно в три ноль-ноль, еще до рассвета, - части Южного сектора, упреждая врага, возобновили контратаки между Дальником и Сухим лиманом. И там, на левом фланге плацдарма, инициатива была сегодня в наших руках!

Через полчаса вступила в действие флотская авиация: бомбардировщики, прилетевшие из Крыма, наносили удар по тылам и разведанным резервам противника у Свердлова, Кубанки, Сычавки, Булдинки, Старой Дофиновки. На левый фланг полосы контрудара уже выдвинулась дивизия Томилова, сменив там полки 421-й.

Но как же все-таки морской десант: высадился или нет? Начальник связи майор Л. В. Богомолов, которого много раз вызывали и командарм, и Шишенин, ничего не мог доложить: рации кораблей молчали.

Приближалось время поднимать в воздух одесские истребители. Первая их задача, уточненная несколько часов назад, состояла в том, чтобы не допустить утром вылета фашистских самолетов с двух ближайших к Одессе полевых аэродромов.

Пожалуй, стоит рассказать, как эта задача возникла.

О двух новых вражеских аэродромах, появившихся совсем недалеко от Одессы, в районе селений Баден (Очеретовка) [193] и Зельцы, мы узнали перед самым контрударом. Причем помог нашим летчикам румынский капитан.

В армии Антонеску было немало людей, не видевших в войне против Советского Союза никакого смысла и шедших в бой, что называется, из-под палки. Об этом свидетельствовали и приказы румынского командования, на которые я уже ссылался. К нам не раз переходили солдаты, ненавидящие фашизм, принося порой ценные сведения о том, что происходит в стане противника.

В Восточном секторе был задержан перебежчик, румынский сержант, мобилизованный из запаса, по профессии учитель. По его словам, на хуторе за лиманом, в доме у запруды, размещался генерал, у которого ежедневно в пять часов вечера происходили совещания командного состава. Полковник Коченов не преминул воспользоваться этой информацией и приказал командиру гаубичного дивизиона аккуратненько - одним орудием и совсем в другой час - пристреляться к этому месту. А выждав денек, ударили по цели ровно в семнадцать часов всем дивизионом. Как потом выяснилось, на совещании в тот раз присутствовал начальник одного из управлений румынского генштаба. Он был убит, и его повезли хоронить в Бухарест...

Но из тех, кто в неприятельских окопах втайне симпатизировал нам или просто не хотел воевать, разумеется, не всякий готов был перейти фронт, как этот учитель. Однако, попав при каких-нибудь обстоятельствах в плен, румыны обычно не скрывали неприязни к фашистской Германии, втянувшей Румынию в войну, и охотно выкладывали все, что знали о немцах.

Не составил исключения и румынский летчик в чине капитана, выбросившийся с парашютом со сбитого самолета (самолет этот оказался, между прочим, английским «харрикейном», - очевидно, из закупленных Румынией до войны). По собственной инициативе капитан рассказал об известных ему двух новых аэродромах, где стояли немецкие бомбардировщики и истребители.

Наши летчики осторожно, но тщательно произвели в этом районе разведку. И уже в сумерках 21 сентября четверка «ястребков», пронесшихся на бреющем полете, засекла оба аэродрома. На обоих по краю поля - крыло в крыло, словно в мирное время, - стояли самолеты: у Бадена - «мессершмитты», близ села Зельцы - «юнкерсы». Наши летчики разглядели также ряды палаток, где, очевидно, размещался личный состав фашистских эскадрилий и обслуживающий персонал. [194]

Были основания полагать, что самолеты только-только сюда переброшены. На рассвете их следовало уничтожить, не позволив больше подняться в воздух. Добавлять новые цели к тем, которые мы дали на 22 сентября флотской бомбардировочной авиации, было уже поздно. Да и кто как не летчики, видевшие эти аэродромы собственными глазами, могли вернее всего нанести по ним удар!

Так появилась в плане эта боевая задача. Узнав результаты вечерней разведки, майор Шестаков принял все меры к тому, чтобы за ночь были подготовлены к вылету и те машины, которые сперва не предполагалось завтра использовать, - день обещал стать для летчиков еще более горячим, чем ожидалось.

Еще до полного рассвета из Одессы вылетели двадцать И-16 и оба имевшихся у нас Ил-2. В воздухе они разделились на две группы. Одну повел командир полка, другую - его заместитель майор Ю. Б. Рыкачев.

Дальнейшие действия летчиков лаконично и выразительно описывает в своих воспоминаниях участник разведки аэродромов и их штурмовки А. Т. Череватенко, в то время старший лейтенант, ставший потом полковником, Героем Советского Союза:

«Сперва шли на большой высоте. При подходе к цели стали снижаться с приглушенными двигателями. Над аэродромом появились настолько внезапно, что зенитки не сразу открыли огонь. По сигналу командира мы сначала обстреляли из пушек и пулеметов палатки, где, должно быть, еще спали гитлеровцы. После разворота стали уничтожать самолеты, бензосклад, штабеля боеприпасов. Штурмовики Ил-2 подавляли зенитки... Противник потерял практически все, что там было».

Так же действовала и группа майора Рыкачева, штурмовавшая второй аэродром. На обеих площадках было уничтожено более двух десятков фашистских самолетов. Но те Ю-87, которые накануне нападали на наши корабли, базировались не тут.

Когда «ястребки» возвращались со штурмовки (очень скоро им предстояло снова подняться в воздух, чтобы прикрывать пехоту на исходных рубежах и корабли), из Крыма снова прилетели флотские бомбардировщики. Теперь они наносили удар по второму эшелону войск противника вдоль всего фронта, на котором через час должна была начаться наша атака.

Связь с морским полком в конце концов была установлена через поддерживающие его эсминцы. На армейском КП [195] вздохнули с облегчением, узнав, что десант высадился успешно, хотя доставка подразделений к берегу и затянулась до шестого часа утра.

Перевозить бойцов начали корабельными плавсредствами, потом подошли одесские катера. Десант, безусловно, явился полной неожиданностью для противника, который не смог оказать серьезного сопротивления высадке. Имея пока совсем небольшие потери, 3-й морской полк наступая на Чебанку и Старую Дофиновку.

Полк высаживался без артиллерии, только с легкими минометами. Но огневую поддержку обеспечивали оставшиеся в этом районе эсминцы. Корабельные корректировщики высадились вместе с десантниками. Вражеская авиация в первые утренние часы над кораблями не появлялась.

Таким образом, в основном все шло как надо. Десант за Большим Аджалыкским лиманом уже действовал, отвлекая внимание неприятельского командования от участка, где готовился наш главный удар. На остальном фронте под Одессой существенных перемен не наблюдалось.

Начало атаки обеих дивизий было назначено на восемь ноль-ноль, артиллерийская подготовка - на семь тридцать.

За полчаса до этого со мной соединился полковник Коченов:

- Артподготовку начал противник...

Через минуту я был у командарма. Софронов разговаривал с передовым НП, где находились Жуков и Воронин. Они тоже сообщали об интенсивном артиллерийском я минометном обстреле наших позиций.

Потом Григорий Матвеевич Коченов делился переживаниями тех минут:

- Огонь сильный, а тут еще туман. Перемешался с дымом, и получилась такая завеса, что дышать тяжело. Снаряды рвутся и впереди, и в глубине, за второй траншеей.. Мм с начартом Болотовым смотрим друг на друга и думаем - что же это значит? Разгадал враг наш замысел, решил упредить? Или просто так совпало?

Обстрел рубежей Восточного сектора, внезапно начавшийся за тридцать минут до нашей артподготовки, заставил каждого из нас задавать себе такие вопросы. И конечно, никто не был в состоянии немедленно найти на них ответ.

Могло быть и так и этак. Как уже говорилось, противник, перейдя на этом направлении к обороне и наставив перед своими окопами проволочных заграждений, часто устраивал [196] огневые налеты. А время от времени предпринимал атаки, похожие то на разведку боем, то на попытку прорвать на каком-нибудь узком участке фронт. Сейчас его активность могла быть и ответом на действия десанта по ту сторону Большого Аджалыкского лимана.

Но кто мог поручиться, что не начнется встречное наступление, специально предназначенное сорвать наше, если враг о нем узнал?

Скажу сразу же: никаких подтверждений осведомленности противника о наших планах мы не получили ни тогда, ни позже. Если же огневой налет должен был предшествовать обычной атаке, то начаться ей не дала наша артиллерия. Она подала голос в свой срок - и полевая, включая богдановский полк, и береговые батареи, и орудия кораблей. Наш огонь все нарастал, и вражеские пушки постепенно смолкали.

Потом, на разборе, помню, кто-то высказал мысль, что утренний обстрел, встревоживший нас, но не нанесший существенного урона (войска были хорошо укрыты), пожалуй, даже оказался на руку: противник преждевременно израсходовал много боеприпасов. И действительно, огонь такой силы, открытый часом позже, после выхода пехоты из траншей, мог обойтись нам дорого.

В начале девятого часа утра мы уже знали, что войска поднялись в атаку на всей полосе контрудара.

Первые доклады с наблюдательных пунктов были короткими и откровенно восторженными: «Пошли!.. Двинулись!.. Танки вырываются вперед...» (С танками наступала только 157-я дивизия. 421-ю мы не могли обеспечить даже одесскими НИ - они помогали отражать вражеские атаки на других направлениях.)

Ожидая дальнейших вестей с передовой, я завидовал товарищам, которые сейчас там и видят наступление собственными глазами.

- Фроловичу и Петрову сообщил? - спросил командарм. - Сообщи! Пусть порадуются.

Командиры дивизий, не участвовавших в контрударе, были уже осведомлены о нем. А многие начальники рангом ниже в Западном и Южном секторах догадывались по разным признакам (плацдарм стал тесен - все близко!), что в Восточном вот-вот что-то начнется. Некоторые из них, находя какой-нибудь повод, еще с пяти часов звонили в штарм и старались обиняком разузнать новости. К восьми, когда уже вовсю гремела наша дальнобойная артиллерия, таких звонков стало еще больше. [197]

Моя информация генералам Воробьеву и Петрову была столь же краткой, как и та, которой располагал в тот момент я сам:

- У Коченова и соседа началось: пошли в атаку! Моряки тоже наступают!..

Но, наверное, и этого было достаточно, чтобы стало веселее на душе у наших людей в тех секторах, где пока предстояло удерживать фронт без подкреплений. Ведь такие известия, как сегодня, не передавались из штарма Приморской на командные пункты дивизий еще никогда.

Из Восточного сектора регулярно поступали новые донесения, и общая картина наступления делалась все более полной и ясной.

На левом фланге, у Томилова, наступление сразу пошло быстрее, чем на других участках. 157-я дивизия наносила главный удар 716-м стрелковым полком В. А. Соцкова, усиленным ротон танков. Он наступал между Куяльницким лиманом и железной дорогой почти прямо на север - на Гильдендорф (Новоселовка). Другой полк дивизии Томилова - 633-й - с приданным ему танковым взводом продвигался справа от железной дороги к совхозу Ильичевка.

Прекрасное впечатление, которое произвела дивизия, присланная Ставкой, подтверждалось теперь в бою. Она действовала слаженно и четко, переняв с ходу одесский опыт взаимодействия с береговой артиллерией. Во всем этом сказалась отличная работа штадива, возглавляемого подполковником С. Т. Сергеевым.

Словом, дивизия Томилова действовала как подлинно ударная сила, и под ее натиском враг не смог устоять нигде.

На участке Коченова сломить сопротивление противника оказалось труднее. Заминка произошла у Фонтанки, где враг имел доты, превратил в укрепленные точки каменные дома. Потребовалось направить сюда больше огня и проводить повторные атаки.

А у шоссе Одесса - Николаев, между дорогой и побережьем, батальон осиповского полка вынужден был залечь перед проволочным заграждением в пять колов, прикрываемым сильным пулеметным огнем. Этой задержки, вероятно, не получилось бы, будь тут хоть несколько танков.

Задержка, впрочем, была недолгой. Старший политрук Демьянов (он замещал комиссара полка Митракова, недавно тяжело раненного) передал но цепи ту команду, что подавалась в самые трудные минуты: «Коммунисты, вперед!» И как всегда, она подняла не только коммунистов. [198]

Проволоку рубили лопатками, набрасывали на нее скинутые с плеч бушлаты. Те, кто оказался впереди, подавляли гранатами фашистские пулеметы. И прорвались! Преодолев трудное препятствие, моряки дружно продвинулись дальше.

К 10 часам Фонтанка была очищена от врага. Однако правый фланг наступающих частей все же отставал от левого. 716-й полк дивизии Томилова, особенно вырвавшийся вперед, вскоре после полудня занял Гильдендорф, а 633-й - совхоз Ильичевка. К этому времени полк Осипова, двигавшийся скачками, задержался у укрепленной противником высоты с отметкой 58,0. Упорный бой пришлось вести за территорию расположенного вблизи нее агрокомбината.

В 13.30 командарм признал необходимым временно приостановить наступление. Вследствие неравномерного продвижения войск на соседних участках между частями образовались большие разрывы. Некоторые командиры, увлекшись преследованием противника, совсем потеряли контакт с соседом, не успевали выдвигать на новые огневые позиции полковую артиллерию, переносить командные .пункты, связь.

Все это нетрудно было объяснить: войска не имели опыта наступательных действий даже в таких скромных масштабах. Однако навести порядок требовалось безотлагательно, пока нашими огрехами не воспользовался враг. Обстановка подсказывала также, что следует усилить центральный участок за счет левого фланга.

Наступление возобновилось через три часа. Но, чтобы был ясен общий ход событий, сейчас пора вернуться к действиям морского десанта.

* * *

3-й морской полк хорошо использовал эффект внезапности своей высадки. Смяв боевое охранение, выставленное противником на побережье, он стремительно продвигался по вражеским тылам.

Моряки целехонькой захватили у Григорьевки четырехорудийную дальнобойную батарею - одну из тех, что обстреливали Одессу. Охваченные паникой, артиллеристы бросили ее, не успев даже вывести орудия из строя. А на берегу остались неубранными знаки, указывавшие границы минных полей.

Более организованное сопротивление встретил батальон моряков, наступавший на Чебанку, - там находился штаб [199] одной из неприятельских частей. Но помогла корабельная артиллерия (корректировщики шли с батальоном), и Чебанка была моряками занята.

К 18 часам поступили сообщения, что два других батальона 3-го морского полка вступили в Старую и Новую Дофиновки. Таким образом, в наших руках находился вес* восточный берег Большого Аджалыкского лимана. Соединение десанта с войсками, наступающими с одесского плацдарма, стало вопросом ближайших часов.

Но если у самого десанта дела шли хорошо, то на эсминцы, поддерживавшие его, еще в середине дня обрушились сильные удары с воздуха. Враг бросил против кораблей девятку пикирующих бомбардировщиков Ю-87. Они внезапно атаковали на огневой позиции эскадренный миноносец «Безупречный».

Как сообщили из штаба военно-морской базы, на этот корабль было сброшено тридцать семь бомб. Имея лучшую, чем у «Фрунзе», маневренность и более сильное зенитное вооружение, «Безупречный» избежал прямых попаданий, однако получил пробоину от близкого разрыва крупной бомбы в воде. Часть котлов и машинное отделение оказались затопленными, корабль потерял ход.

На помощь «Безупречному» пришел его собрат - «Беспощадный», отбуксировавший поврежденный эсминец в Одесский порт. А некоторое время спустя, когда «Беспощадный» вернулся на огневую позицию и продолжал вместе с третьим эсминцем - «Бойким» поддерживать войска на берегу, Ю-87 (очевидно, их аэродром был где-то довольно далеко) прилетели снова. На этот раз бомбардировщиков насчитывалось уже более двадцати.

К кораблям подоспели наши истребители. Два «юнкерса» они сбили, остальным мешали вести прицельное бомбометание, но отогнать все вражеские самолеты от эсминцев не смогли: вести бой на И-16 против Ю-87 не так-то просто, особенно если последних больше. И еще один корабль - «Беспощадный» - был серьезно поврежден. Он дошел до порта задним ходом, с частично затопленными внутренними помещениями, окутанный дымом - экипаж тушил возникший на борту пожар.

Из трех новых эсминцев, пришедших ночью из Севастополя, сохранял боеспособность только «Бойкий». Это он помог батальону десантников сломить сопротивление врага у Чебанки. Одновременно «Бойкий», установив связь с корректировочным постом «Безупречного», частью своих орудий поддерживал другой батальон. [200]

До наступления сумерек на эсминец еще несколько раз налетали пикирующие бомбардировщики. Отбиваясь от них, он израсходовал весь боезапас своих зениток и последние атаки мог отражать лишь пулеметным огнем. И все же «Бойкий», полностью выполнивший боевые задачи дня и сделавший для поддержки десанта больше всех, остался невредимым. Командовал этим кораблем капитан-лейтенант Г. Ф. Годлевский.

Когда «Бойкий» входил вечером в порт, его команда едва держалась на ногах от усталости. Все радовались за счастливый эсминец. Однако нельзя было забыть, как пострадали два других. Обоим требовался серьезный ремонт, и моряки готовились той же ночью увести их в Севастополь.

За сутки с небольшим под Одессой и на пути к ней выбыло из строя пять кораблей. Одни навсегда, другие надолго. Таких потерь Черноморский флот еще не нес. Очевидно, для защиты от пикирующих бомбардировщиков было недостаточно тех зенитных средств, которые имелись на кораблях.

Неужели уязвимым звеном Одесской обороны окажется наш морской тыл? Думать об этом было особенно горько в такой день, когда существенно улучшились наши позиции на суше.

Пауза, которую нам пришлось сделать в развитии контрудара, чтобы сократить разрывы между частями, подтянуть то, что отстало, не помогла врагу закрепиться там, где мы остановились на три часа.

Отброшенный с утра уже на километры, он, как видно, еще не успел опомниться. И вскоре после того как полки 157-й дивизии возобновили атаки, в докладах с командного пункта полковника Томилова зазвучали новые, еще не привычные тогда для нас слова:

- Противник отходит в беспорядке... Противник побежал, бросает оружие!..

Поначалу это относилось к левому флангу, где 716-й полк далеко продвинулся вдоль Куяльницкого лимана, а затем и к центральному участку полосы контрудара.

А после того как у дивизии Коченова остались позади агрокомбинат и каверзная высота 58,0, памятная еще по августовским боям, враг и на правом фланге обратился в бегство.

- Теперь мы живем! Живем, батенька! - приговаривал вполголоса Георгий Павлович Софронов, склонясь над картой.

Не все получалось так, как было задумано. Становилось [201] уже ясно, что окружить сколько-нибудь значительные силы противника не удается. Но Приморская армия возвращала себе - за один этот день! - те рубежи между Большим Аджалыкским и Куяльницким лиманами, за которые шли ожесточеннейшие бои в конце августа, когда мы не смогли их удержать.

То, что происходило сейчас, было разгромом левого крыла осаждавших Одессу вражеских войск - 13-й и 15-й пехотных дивизий, чуть на прорвавшихся три-четыре недели назад к Пересыпи.

Преследуя противника, дивизия Томилова через два часа после возобновления атак вышла на рубеж хутора Шевченко и расположенных к востоку от него высот. Дивизия Коченова овладела районами совхоза имени Ворошилова, Вапнярки, Александровки.

Мы отдавали себе отчет, что, пока неприятель, не перебросил на это направление свежие части, можно продвинуться и дальше. Однако командарм Софронов меньше всего был склонен неосмотрительно увлечься подобной возможностью.

Оттеснив врага на 8-10 километров, выбив его с позиций, откуда он обстреливал город и порт, войска выполнили поставленную им задачу. Идти дальше означало расширять еще больше фронт Восточного сектора. А ведь удерживать его предстояло по-прежнему одной дивизией Коченова: дивизия Томилова нужна была на других направлениях, чтобы потеснить противника там.

С наступлением темноты 157-й дивизии было приказано прекратить преследование неприятельских частей. К этому, времени между 633-м полком и его правым соседом опять образовался большой разрыв, который следовало ликвидировать как можно быстрее.

В 23 часа войскам передали боевое распоряжение, где указывалась новая линия обороны. Она начиналась по ту сторону Большого Аджалыкского лимана за Новой Дофиновкой (удерживать Старую Дофиновку и Чебанку, через которые прошел десант, задача не ставилась) и пролегала затем севернее освобожденных Александровки и Гильдендорфа, сохраняя между лиманами дугообразную форму нашего прежнего переднего края. Территория одесского плацдарма увеличивалась примерно на 120 квадратных километров.

Ночью моряки Осипова встретились со своими товарищами из 3-го морского полка. Он включался теперь в дивизию Коченова вместо 54-го Разинского, который наконец-то можно [202] было (это мы сделали через несколько диен) полностью вернуть в Чапаевскую.

Той же ночью началась замена на достигнутых при контрударе рубежах полков 157-й дивизии. Они отводились пока в Нерубайское и Усатово, с тем чтобы затем занять участки в Западном и Южном секторах.

* * *

Наваливались заботы, связанные с новой перегруппировкой войск. Требовалось безотлагательно вникнуть в положение дел на тех направлениях, от которых в известной мере отвлекла внимание организация контрудара.

Однако, чем бы ни приходилось заниматься, какие бы новые тревоги, осложнения, трудности ни появлялись, на душе было празднично. Такое же настроение чувствовалось у всех вокруг, в том числе и у тех, кто приезжал из других секторов.

Приморцы воспрянули духом, узнав, что в Одессу прибывает новая дивизия. Люди сделали все, чтобы продержаться, пока она вступит в общий боевой строй, и теперь, когда противнику был нанесен крепкий удар с нашего плацдарма, испытывали чувство окрыляющей гордости. Осажденная Одесса показала, что она не только неприступна для врага, но и способна отбрасывать назад целые дивизии фашистских захватчиков.

В штарме сходились на том, что 13-ю пехотную дивизию противника мы на этот раз, по-видимому, доконали. И действительно, в дальнейших боевых действиях под Одессой она практически не участвовала. Крепко досталось и 15-й пехотной, хотя она, вероятно, понесла относительно меньшие потери.

Точно определить урон, нанесенный противнику за день контрудара, было, конечно, невозможно. Нашим командам пришлось похоронить около двух тысяч румынских солдат и офицеров. Несколько сот человек сдались в плен.

Через день в частях читали приказ войскам Одесского оборонительного района, подводивший итоги контрудара.

«Только по предварительным данным, - говорилось в нем, - дивизии захватили трофеи: разных артиллерийских орудий - 33, станковых пулеметов - 110, автоматов и ручных пулеметов -113, минометов - 30, винтовок -1150, мин - 15 000, снарядов - около 4000».

Этот перечень был еще далеко не полным. В приказ не попали 6 трофейных танков. Орудий в конечном счете оказалось 38, а винтовок - более 2 тысяч. Сбором трофейного [203] имущества несколько дней занимался батальон выздоравливающих. Многое сразу же находило применение. Армии не хватало, например, телефонного кабеля, и в хозяйстве майора Богомолова оказались нелишними сто километров провода с неприятельских линий связи.

О поражении, нанесенном на подступах к Одессе двум вражеским дивизиям, о взятых трофеях оповестило страну Совинформбюро. Но, разумеется, еще до этого узнал о победе своих защитников наш город.

Тракторы-тягачи прибуксировали по главным одесским улицам захваченные за Большим Аджалыкским лиманом дальнобойные орудия. На их длинных, стволах и броневых щитках бойцы написали мелом: «Больше стрелять по Одессе не будет!» Этот своеобразный парад принимал весь город - на улицы высыпали стар и млад.

Идея показать одесситам орудия, принесшие им столько бед и горя, а теперь отбитые у врага, принадлежала, кажется, дивизионному комиссару Воронину. И Одесса выражала свою радость темпераментно, горячо.

Обстрел города, порта и подходов к нему с северо-востока прекратился полностью. В этом и заключался главный результат сентябрьского контрудара. Вытеснение врага с побережья Одесского залива означало конец такого положения, когда каждое судно еще на пути к нам оказывалось под артиллерийским огнем.

У противника, правда, сохранялась возможность обстреливать Одессу с юга - из-за Сухого лимана, а также с запада - со стороны Дальника. Но оттуда он стрелял по площадям, не видя целей. Это казалось уже не таким страшным после того, как город избавился от губительного огня, корректируемого с побережья и с высот между северными лиманами. А до порта, как и до района Пересыпи, снаряды теперь вообще не долетали.

Почти двое суток обстрела не было и с юга. Наши разведчики и штабы дивизий докладывали о перегруппировке частей 4-й румынской армии. Еще 22 сентября .противник начал спешную переброску резервов на восточное направление, явно опасаясь, что наше наступление там будет продолжаться. Атаки врага в других секторах не прекратились, но стали как-то неувереннее. Об отдельных участках фронта в дивизионных оперсводках впервые за долгое время говорилось: «День прошел спокойно».

Но если наш контрудар и вызвал в неприятельском стане некоторое замешательство, рассчитывать на то, что теперь оборонять Одессу станет легко, не было оснований, Соотношение [204] сил противника и наших, с учетом пополнивших Приморскую армию 157-й дивизии и 3-го морского полка, выражалось более или менее точно формулой: четыре к одному.

Объявляя благодарность всему личному составу частей и кораблей, участвовавших в операции 22 сентября, и предлагая командирам и военкомам представить особо отличившихся к правительственным наградам, Военный совет ООР призвал защитников Одессы к мужеству и стойкости.

Контрудар 22 сентября навсегда остался для меня одним из тех событий, которые, вопреки тогдашнему тяжелому положению на юге (об остальном фронте мы знали меньше), укрепляли веру в близящийся перелом в общем ходе войны. В этом смысле скромный вообще-то боевой успех, достигнутый в Восточном секторе, как бы перерастал масштабы Одесской обороны.

Операция, проведенная с целью улучшить обстановку на правом фланге нашего плацдарма и избавить город и порт от артиллерийского обстрела, сыграла свою роль в дальнейшем развитии совместных действий армии и флота.

Черноморцы по праву гордились десантом у Григоръевки - первым (если не считать десанты на Дунае) из многих, которые им довелось высаживать за войну. Высадка его действительно прошла успешно и, очевидно, дала морякам опыт, полезный для будущего. Однако поддержку флота мы ощутили прежде всего в том, что он сумел в сложных условиях, при усиливавшихся ударах противника по морским коммуникациям, исключительно быстро и без потерь перебросить в Одессу с Кавказа 157-ю дивизию. Тут много значил каждый выигранный день.

Переход кораблей с войсками был организован так, что выделенная Ставкой дивизия сошла на одесскую землю раньше, чем мы могли рассчитывать. Войскам, наносившим контрудар, хорошо помогли флотская авиация, базировавшаяся на аэродромах Крыма, корабельная артиллерия и, конечно, береговые батареи. Опыт взаимодействия с этими силами флота, накопленный за полтора месяца отражения вражеских атак, позволил уверенно вести совместные с ними наступательные действия.

Дальше