Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Мужество граждан и доблесть солдат

Вторую неделю Одесса находилась под артиллерийским обстрелом. Вражеские снаряды долетали теперь уже до центра города. По телефону принимались такие донесения: [149]

- Разорвался снаряд вблизи оперного театра. Убиты две женщины и ребенок, ранено трое...

Город притих. Резко сократилось движение на улицах. Только южные и западные кварталы Одессы оставались недосягаемыми для вражеских батарей.

Больше всего снарядов ложилось вокруг порта и непосредственно на его территории. Стоя у причалов, получили повреждения эсминец «Шаумян», один тральщик, портовый буксир. Лишь по счастливой случайности обходилось пока без жертв при погрузке на транспорты раненых, при посадке эвакуируемых женщин и детей (2 сентября отплыли на Большую землю 1680 воспитанников одесских детских домов).

Коллектив Одесского порта, возглавляемый его начальником П. М. Макаренко и военно-морским комендантом П. П. Романовым, уже давно жил жизнью воинской части. В свое время в порту, как и на всех предприятиях города, многие записались в истребительные батальоны. Но портовиков на передовую не послали - для них фронтом стали знакомые причалы.

С середины августа около двухсот пятидесяти кадровых рабочих и инженерно-технических специалистов порта - в их числе было более ста коммунистов - находились на казарменном положении. Они трудились, не считаясь ни с какими нормами. С некоторых пор срочные работы не прекращались и во время налетов авиации, кроме особенно сильных. Команды разгружаемых судов обязаны при всех условиях оставаться на борту. И грузчики, портовые механизаторы тоже не уходили в убежища, продолжая свое дело.

Но и этим мужественным людям нелегко было привыкать к работе под орудийным огнем. Особенно когда выгружались боеприпасы...

Под непрекращающимся обстрелом шла 2 сентября разгрузка транспорта «Белосток». Потом к обстрелу прибавился и воздушный налет. Но никто из портовиков не покинул своего поста. Транспорт обработали на 40 минут раньше установленного жесткого срока.

Порт прикрывался дымовыми завесами. Это старое средство маскировки, помогающее скрывать маневры кораблей в морском бою, использовали теперь - и довольно успешно, - чтобы не дать противнику корректировать откуда-либо огонь по причалам.

Решили также производить разгрузку транспортов и погрузку на них раненых по возможности в ночные часы. [150]

Конвойная служба военно-морской базы стала соответственно планировать приход и уход судов. Противник, однако, быстро это обнаружил и начал вести особенно интенсивный обстрел по ночам. Но тут он неожиданно помог нам эффективнее организовать борьбу с обстреливающими порт и город батареями.

Главная беда заключалась ведь в том, что мы не знали точных мест, откуда ведется обстрел. Природные условия по обе стороны Большого Аджалыкского лимана благоприятны для маскировки батарей, и нашим летчикам никак не удавалось их обнаружить. Николай Кирьякович Рыжи высказывал предположение, что у этих батарей, может быть, вообще нет постоянных позиций - огонь ведут кочующие орудия.

Засечь дальнобойную вражескую батарею - впервые после того как одну из них ненадолго привел к молчанию «Ташкент» - удалось ночью.

Штурман стоявшего в гавани крейсера «Коминтерн» позвонил в штаб военно-морской базы и доложил, что он только что взял с мостика пеленг на вспышку орудийного выстрела, за которым последовал разрыв снаряда в порту. Начальник штаба базы, имевший прямую связь с 1-м морским полком, сразу позвонил туда и попросил, чтобы постарались запеленговать одну из следующих вспышек. Это тоже удалось. Пересечение двух пеленгов, взятых из разных точек, обозначило - конечно, весьма приблизительно - вероятное место стреляющей батареи или орудия.

По предполагаемой позиции неприятельских орудий ударила через город 411-я тяжелая береговая батарея. После третьего ее залпа обстрел порта прекратился. Он возобновился лишь через два часа, причем уже с какой-то другой позиции: в прежнем месте вспышки больше не наблюдались.

Вновь обнаружить и подавить батарею в ту ночь не удалось. Однако приобретенный опыт оказался полезным.

Утром моряки из штаба базы информировали меня, что у них и начальника гидрографической службы базы капитан-лейтенанта Б. Д. Слободника возникла идея оборудовать на высоких зданиях в северной части города теодолитные посты с необходимыми приборами, телефоном и рациями.

Три таких поста были развернуты за один день. И оттуда начали довольно точно обнаруживать по вспышкам выстрелов позиции неприятельских орудий. Выделенные для их подавления береговые батареи из дивизиона майора [151] А. И. Дененбурга немедленно получали координаты цели и открывали ответный огонь. Обычно хватало нескольких залпов, чтобы привести противника к молчанию.

Правда, через некоторое время обстрел возобновлялся. Но все же в порту, да и в городе стало по ночам спокойнее. Однако враг вернулся к дневным обстрелам, пресекать которые было труднее. С тех же постов на высоких зданиях пытались определять позиции батарей по облачкам дыма в момент выстрелов, но это получалось далеко не всегда.

Город и порт оставались под обстрелом. В Аркадии - курортном пригороде Одессы, и на Большом Фонтане, куда снаряды не долетали, спешно сооружались новые причалы. Однако они годились для швартовки судов не во всякую погоду. Да и могли ли эти причалы с неудобными подъездными путями заменить целый порт?

Просмотрев как-то донесение о разрушениях и жертвах, принесенных городу вражеским обстрелом за истекшие сутки, Георгий Павлович Софронов сердито сказал:

- Забрать у них нужно весь этот район вместе с пушками, которые они там понаставили! Другого тут ничего не придумаешь...

Командарм энергично обвел на карте участок по обе стороны Большого Аджалыкского лимана - за правым флангом нашего Восточного сектора.

У Софронова кроме меня был Н. К. Рыжи. Кажется, для нас обоих это прозвучало одинаково неожиданно. Такой выход из создавшегося положения, разумеется, был бы лучшим, что и говорить. Но речь шла о районе, который армия недавно оставила, не имея сил его удерживать. А подкрепления, полученные с тех пор, едва восполняли боевые потери. На что же рассчитывал командарм?

Вряд ли в тот момент Георгий Павлович мог знать о видах на существенное усиление армии в недалеком будущем. Однако в нем жила уверенность, что какие-то добавочные силы и средства мы все-таки получим. И мысль его работала над тем, как использовать, где приложить эти силы.

Вспоминая потом оброненную Софроновым фразу, я понял, что он тогда уже думал о контрударе в восточном направлении, ставшем для нас реальной возможностью примерно через две недели. Но до этого произошло еще немало событий.

Истекал первый месяц Одесской обороны. Месяц жизни большого города во вражеской осаде, [152] Срок этот исчисляли тогда с введения осадного положения, приказ о котором вступил в силу 8 августа. Но уже с 6 сентября начались собрания и митинги, посвященные месяцу боев под стенами города. Они проходили на всех предприятиях, которые продолжали действовать, в кинотеатрах, где собирались жители соседних улиц, в клубах. И на каждое собрание горожане требовали представителя армии - командира или бойца.

Руководители городской партийной организации просили, чтобы представители приморцев, выступающие перед коллективами трудящихся, по возможности подробнее знакомили их с тем, как идут бои на одесских оборонительных рубежах. На собрания посылали, конечно, таких бойцов и командиров, которым было что сказать о собственных боевых делах. Но в какой-то мере каждый из них отчитывался перед жителями города за всю Приморскую армию.

Насколько задержали бои под Одессой фашистское наступление на Донбасс и Крым - это стало ясно позже. Но мы и тогда пытались дать отчет - прежде всего самим себе - в том, какой урон сумели нанести фашистским захватчикам, какие силы не пустили дальше на восток.

В сентябре были основания считать, что на подступах к Одессе разгромлено уже несколько неприятельских дивизий. Если некоторые из них и появлялись вновь перед нашим фронтом, то лишь потому, что неоднократно пополнялись и доукомплектовывались.

Конечно, находясь в обороне, трудно точно определять нанесенный врагу урон. Называя те или иные цифры, мы подчас ошибались. Однако, пожалуй, не так уж сильно. Об этом говорят данные, ставшие впоследствии известными из трофейных документов, в которых подсчитал свои потери сам противник.

В боях за Одессу участвовало до двадцати неприятельских дивизий. К началу войны в каждой из них насчитывалось от 13 до 14 тысяч солдат и офицеров. А общие потери (убитыми, ранеными, пленными), например, в 6-й пехотной дивизии составили 20132 человека, в 14-й пехотной - 18 001, в 13-й и 15-й - более чем по 16 тысяч. Из остальных лишь три дивизии потеряли меньше половины своего первоначального численного состава.

Эти данные, как говорится в румынском документе, относятся к периоду с начала войны до конца операции под Одессой. Но из итогового счета неприятельских потерь, без сомнения, немало пришлось на первый месяц осады города.

Если мы говорили тогда, что под стенами Одессы выведены [153] из строя десятки тысяч вражеских солдат и офицеров, это соответствовало действительности. И уже одиннадцать - двенадцать дивизий, принадлежавших к шести армейским корпусам, было сковано боями на рубежах нашего плацдарма, отвлечено от остального фронта.

Похоже было на то, что и враг по-своему отмечает эти дни, очевидно напоминавшие ему о сорвавшихся планах и сроках. Мстя городу за свои неудачи, фашистское командование бросало на Одессу десятки бомбардировщиков. 7 сентября бомбы разрушили несколько жилых домов в центре и терапевтическую клинику, на следующий день - один из корпусов университета, часть здания вокзала и обувную фабрику. Поврежден был Дворец пионеров, возникло много пожаров. В порту аварийные команды героическими усилиями спасли получивший пробоины во время разгрузки транспорт «Ташкент» - тезку приходившего к нам лидера.

Но злобные и бессмысленные удары с воздуха по городским кварталам не могли сломить волю и мужество людей, в чей каждодневный быт уже вошли и артиллерийский обстрел, и карточки на воду, и дежурства около уличных баррикад. Массированные налеты не вызвали смятения, не остановили работы предприятий. На «Январке», в цехе, где превращали тракторы в танки, шло рабочее собрание. Наши товарищи, находившиеся там, рассказывали: когда начался налет, к выходу поспешили лишь бойцы МП ВО - им надо было занять свои посты.

9 сентября состоялся общегородской митинг. Выступали секретарь горкома партии Н. П. Гуревич, дивизионный комиссар Ф. Н. Воронин, а затем рабочие, инженеры, домашние хозяйки. Все они были теперь не просто жителями Одессы, но и ее защитниками, и каждый говорил о том, что делает для обороны города его завод, цех, дом, подъезд. От имени трудящихся Одессы митинг принял письмо Центральному Комитету партии с клятвой защищать город до последней капли крови. Были приняты также обращения к ленинградцам и киевлянам, которых война поставила перед такими же суровыми испытаниями.

А в воинские части приходили коллективные письма с одесских предприятий. Они были одновременно и приветствиями, и наказами бить врага еще крепче. Подписи под этими посланиями стояли главным образом женские. И это еще раз напоминало бойцам, кто изготовляет для них минометы и гранаты, печет хлеб, кто возводит вместе с солдатами стройбатов новые линии укреплений и тушит в городе [154] фашистские «зажигалки». Из 50 тысяч человек, трудившихся на предприятиях Одессы в сентябре, более трети составляли вчерашние домохозяйки, студентки, школьницы, пришедшие в цеха за время обороны. Тысячи женщин изо дня в день выходили на строительство оборонительных рубежей, дежурили в командах МПВО.

Немало одесских женщин и девушек было и непосредственно на фронте. Причем не только в качестве медицинских сестер. В истребительных батальонах, которые еще в августе выводились на передовую, а затем вливались в регулярные войска, были и девушки-бойцы. Имена некоторых из них теперь знали - прежде всего благодаря нашей армейской газете «За Родину» - едва ли не все приморцы.

Кто в нашей армии не слышал, например, про Нину Онилову? Впрочем, иногда ее называли не Ниной, а Анкой. Комсомолка с одесской трикотажной фабрики попала в Чапаевскую дивизию, была там медсестрой, а потом, освоив пулемет, добилась, чтобы ей доверили это оружие. Тогда она и стала для своих боевых товарищей новой Анкой-пулеметчицей: так звали бесстрашную девушку, знакомую всем по фильму «Чапаев».

Эта новая Анка-пулеметчица не раз изумляла своим бесстрашием даже видавших виды бойцов. Воевала она и в экипаже одного из одесских танков. Нина Онилова истребила сотни фашистов. Под Одессой она была ранена и эвакуирована в тыл. Но после госпиталя добилась направления в Приморскую армию, сражавшуюся уже под Севастополем.

В сентябре уже знали на одесских рубежах и Людмилу Павличенко. Студентка Киевского университета, историк по специальности, она стала одним из лучших снайперов нашей армии. Счет уничтоженных ею вражеских солдат и офицеров дошел за время Одесской обороны до внушительной цифры - 187.

Одесское ополчение, вливавшееся в части армии или сражавшееся плечом к плечу с ними, дало и массу других неустрашимых бойцов - и мужчин, и женщин.

Несколько лет назад, когда в Одессе собирались ветераны обороны, секретарь обкома ЛКСМУ тех дней Н. Оленович рассказала в своем выступлении, как дралась с врагом группа молодых патриотов, мобилизованных на фронт комсомолом.

Среди них были грузчики морского порта Николай Капустянский, Иван Полозов и Тихон Коляда, парикмахер Александр Песецкий, рабочий табачной фабрики Николай Дорохов, Семен Трунов с канатного завода, рабочий Лев [155] Руднев, модистка из ателье Нина Воскобойник... Они отбили на своем участке шестнадцать вражеских атак, теряя каждый раз кого-нибудь из товарищей. В конце концов в окопе остались в живых двое - Лев Руднев и Нина Воскобойник. У них кончились патроны, оставалось лишь несколько гранат. Руднев собрал комсомольские билеты погибших, присоединил к ним свой и, как старший, приказал девушке: «Ползи к нашим и скажи, что мы честно сражались до последнего вздоха». Сам он встретил последними гранатами приближавшийся фашистский танк.

Мне кажется, один такой эпизод способен дать представление о том, как защищали свой город вчерашние его мирные жители, об атмосфере героической самоотверженности, царившей на одесских рубежах.

И пусть меня правильно поймут те, кто был тогда не ополченцем, а красноармейцем, служившим еще до войны или призванным из запаса: о подвигах народных добровольцев я говорю сейчас не потому, что они сражались лучше кадровых солдат.

Подвиги, совершавшиеся под Одессой красноармейцами и краснофлотцами, поистине неисчислимы, и в этой книге я старался, как мог, показать, что значили они на нашем участке фронта.

Но солдата подготавливает к проявлению мужества вся армейская служба. Его доблесть в бою - это честно выполненный воинский долг. А когда на такую же доблесть способны люди, недавно еще и не думавшие, что им придется драться с врагом, это говорит о еще большем. В конечном счете - о том, что такой народ никому и никогда не одолеть.

Охваченные тревогами и заботами дня, отрезанные от Большой земли, мы подчас не успевали сознавать, как само имя Одессы становится для страны символом стойкости и непреклонности в борьбе с врагом. Помню, как, услышав по радио передовую «Правды», я был взволнован словами о том, что среди бесчисленных подвигов, уже совершенных нашими людьми в Отечественной войне, оборона Одессы, так же как Ленинграда и Киева, является изумительным проявлением массового героизма.

Московские газеты приходили к нам нерегулярно, о большим опозданием. Не знаю, попал ли вообще мне в руки тот номер «Правды». Но передовая, услышанная по радио, дала почувствовать, какое внимание стали привлекать события на нашем маленьком - в масштабах всего театра войны - участке фронта. [156]

В те дни Одесса узнавала, что за ее борьбой следят и в других концах земли. Пришла к была опубликована в местной печати телеграмма, принятая на рабочем митинге в английском городе Бристоле. «Мы с вами в этой замечательной борьбе против общего врага, - говорилось в ней,- ибо знаем, что счастье, прогресс и прочный мир для всего человечества могут быть достигнуты только после уничтожения фашизма». Прислал приветствие защитникам Одессы и гарнизон Тобрука - крепости, осажденной фашистами в далекой Африке. «С гордостью, с затаенным дыханием следим за вашей мужественной борьбой», - телеграфировал из Лондона от имени советской колонии полпред И. И. Майский.

А колхозники Ставрополья (тогда - Орджоникидзевский край) сообщали, что отправляют в подарок Одессе через Новороссийский порт первую тысячу тони картофеля нового урожая. Высылали свои подарки городу и хлеборобы Дона. Московское радио транслировало одесские передачи. Большая советская земля давала почувствовать защитникам осажденного города, что она с ними.

* * *

В это время к нам поступила довольно значительная партия оружия: 5 тысяч винтовок, 150 станковых и 200 ручных пулеметов, 300 автоматов, 120 минометов крупных калибров с тремя боекомплектами мин.

Получив приказ доставить это вооружение в Одессу, флот выполнил его с наивозможной быстротой, как и в августе, когда в первый раз перевозились морем снаряды. С оружием и очередной партией боеприпасов вышли из Севастополя лидер «Харьков» и эсминец «Дзержинский». «Харьков» шел под флагом командующего Черноморским флотом вице-адмирала Ф. С. Октябрьского.

Прибытие кораблей было спланировано ночью, и принимались все возможные меры, чтобы уберечь их от огня вражеской артиллерии. Действовала описанная уже мной система теодолитных постов. С наступлением темноты вышли на позиции в Одесском заливе два находившихся в базе эсминца. Их задача состояла в том, чтобы связать боем неподавленные батареи, отвлечь огонь от порта при приближении к нему отряда, следующего из Севастополя.

Надо сказать, что к этому времени общее число дальнобойных орудий, обстреливавших город и порт из окрестностей Большого Аджалыкского лимана, увеличилось, по подсчетам наших артиллеристов, до 36-38 и приводить [157] их к молчанию, хотя бы на короткое время, становилось все труднее. В данном случае все осложнилось тем, что корабли задержались на переходе из-за какой-то неисправности и подошли к Одессе ранним утром, когда уже рассвело. «Харьков» и «Дзержинский» шли противоартиллерийским зигзагом, прикрываясь дымовыми завесами, но дым относило ветром.

Противник сосредоточил на фарватере, ведущем в порт, огонь по меньшей мере трех батарей. Корабли прорывались на большом ходу. «Харьков» имел мелкие повреждения от осколков, несколько человек из палубной команды были ранены. Так что командующий флотом мог, еще не сойдя на берег, получить представление об одесской обстановке. Контр-адмирал Г. В. Жуков и члены Военного совета ООР встретили вице-адмирала Ф. С. Октябрьского на причале.

Напряженными были и последующие часы. Береговым батареям и кораблям никак не удавалось подавить орудия, обстреливающие порт. На причалах, окутанных дымовыми завесами, шла спешная выгрузка боеприпасов и оружия прямо в кузова машин. Заранее сосредоточенные в районе порта, они подавались к борту кораблей и быстро выезжали с грузом из зоны обстрела.

В общем все обошлось благополучно. Драгоценный груз с Большой земли был получен приморцами сполна.

Оружие и боеприпасы (снаряды прибывали на морских транспортах и следующей ночью) поспели вовремя. Мы не придавали слишком большого значения тому, что бухарестское радио в открытую возвещало о намерении взять Одессу к 10 сентября. Но было много признаков подготовки противника к новому наступлению, причем, возможно, с разных направлений одновременно.

К отражению новых вражеских ударов тщательно готовился штаб артиллерии. Стараясь учесть возможные варианты ожидаемого наступления, полковник Рыжи и майор Васильев предусмотрели еще более широкий, чем до сих пор, маневр огнем дивизионной и армейской артиллерии, береговых батарей.

В сложившейся обстановке особенно серьезную опасность представлял неприятельский клин на нашем левом фланге, у Ленинталя. Вечером 9 сентября генерал-майору Петрову от имени командарма было передано, что необходимо срезать этот клин в течение следующего дня, используя все имеющиеся силы и средства. Одновременно войскам Восточного и Западного секторов ставилась задачи улучшить на отдельных участках свои позиции, овладеть [158] некоторыми высотами. Расчет был на то, чтобы этими активными действиями в какой-то мере упредить удары противника.

В ночь на 10 сентября продолжался методический обстрел города, немецкие самолеты сбросили на Одессу около тридцати фугасных бомб. Однако атак против наших позиций, как в прошлые ночи, враг не предпринимал, и на несколько часов на фронте установилось затишье.

Утром бои возобновились. Кое-где наступательные действия оказались встречными, на ряде участков инициатива была полностью в наших руках. Левофланговые батальоны дивизии Коченова продвинулись вперед между Куяльницким и Хаджибейским лиманами. Выравнивала свой фронт, выбивая вклинившегося мостами противника, дивизия Воробьева. Но из Южного сектора утешительных известий не поступало: новые попытки чапаевцов ликвидировать выступ в районе Ленинталя успеха не имели. У противника появилась здесь еще одна дивизия-10-я пехотная, которую он, по-видимому, вводил все в тот же клин, готовясь расширять прорыв.

Все это было подготовкой к наступлению крупными силами, которого мы ждали. Началось оно 12 сентября. Удар наносился и с южного направления, и с западного.

Но прежде чем говорить о новых боях, следует немного подробнее рассказать, что представляла собой к тому времени Приморская армия.

С 30 августа по 2 сентября в Одесском порту высадилось десять маршевых батальонов - 10 тысяч бойцов. За неделю, с 5 по 12 сентября, мы получили еще пятнадцать батальонов. Общая численность пополнения, прибывшего с Большой земли за две недели, составила 25 350 человек.

По соединениям люди распределялись с учетом понесенных там потерь. Двадцать пять тысяч новых солдат, влившихся в Приморскую армию, позволили на некоторое время приблизить состав основных боевых частей к штатным нормам и даже создать небольшие резервы.

Но на то, чтобы сформировать недостававший в 421-й дивизии стрелковый полк, людей уже не хватило. И общая численность войск, обороняющих одесские рубежи, не увеличилась по сравнению с тем, что мы имели месяц назад: с тех пор армия потеряла около 20 тысяч человек только ранеными.

В первых маршевых батальонах бойцы были, что называется, отборные (недаром ими так восхищался генерал

Воробьев). Но посылать в Одессу только таких красноармейцев [159] Большая земля, очевидно, не могла. В следующих эшелонах стали попадаться люди, совсем не обученные военному делу. И чем дальше, тем больше обнаруживалось таких.

Штарм не имел, разумеется, возможности предварительно проверять подготовленность пополнения. Ко времени прибытия транспортов в порт вызывали представителей частей, которые тут же принимали выделенные им контингенты, сажали солдат на машины или вели их к фронту в пешем строю. Обычно в тот же день новые бойцы попадали на передовую.

И вдруг стали поступать тревожые сигналы. Капитан Ковтун-Станкевич доложил командиру дивизии, а тот сообщил в штарм, что в полку оказались люди, никогда по державшие в руках винтовки. О том же докладывал в поарм начальник политотдела Чапаевской дивизии Н. Л. Бердовский. Так возникла новая проблема.

Возвращать из соединений необученных запасников все-таки не сталп. Поручили командирам дивизий и полков организовать занятия с ними в своих тылах. В конце концов командиры частей были кровно заинтересованы в том, чтобы эти люди как можно быстрее стали мало-мальски умелыми солдатами.

На будущее же узаконили такой порядок. Приняв в порту пополнение, представители частей были обязаны немедленно выяснять путем опроса, кто из красноармейцев не знает винтовки, никогда из нее не стрелял, кто никогда не держал в руках гранату. Таких солдат строили отдельно, и по пути к фронту они проходили «школу на марше» - так окрестил кто-то нехитрую систему обучения, подсказанную обстановкой.

В заранее намеченных пунктах, на подходящей местности устраивались привалы. Привалы не для отдыха-для занятий. Встречать пополнение посылали сержантов или старослужащих красноармейцев, способных доходчиво преподать новичкам основы военной грамоты. Они и становились на этих привалах учителями своих новых товарищей.

Учили самому необходимому - как держать винтовку, как заряжать, как целиться и производить выстрел. Все это чисто практически, с боевой стрельбой по расставленным целям. Каждый получал также возможность метнуть не только учебную, но и боевую гранату (это оружие, производимое в Одессе, имелось в достатке).

Три-четыре учебных привала - вот и вся школа. Но прошедшие ее люди уже не вздрагивали от собственного [160] выстрела, не страшились взять в руки гранату. А главное- начинали верить, что сумеют быстро перенять у товарищей то, чего еще не знали. Конечно, распределять этих красноармейцев по взводам, по отделениям требовалось продуманно - так, чтобы рядом оказались бывалые бойцы.

Еще раньше возникла необходимость организовать учебу новых командных кадров.

Для замены выбывавших из строя командиров взводов, рот, батальонов мы взяли всех, кто для этого годился, из армейских тылов, из начсостава хозяйственных подразделений. Смело выдвигали на должности среднего комсостава опытных сержантов и отличившихся красноармейцев вроде пограничника Афанасьева. Многим из них звание младшего лейтенанта присваивалось просто по представлениям командиров частей, где говорилось, что они уже фактически командуют взводами. Их командирской школой было поле боя.

Но других кандидатов на выдвижение все-таки следовало хоть немножко подучить в более спокойной обстановке. И пришлось вспомнить, что в штарме как-никак существует отдел боевой подготовки, хотя его работники давно уже использовались в основном как офицеры связи. Отделу поручили составить программу предельно краткосрочных курсов младших лейтенантов и открыть такие курсы.

В сентябре курсы работали уже полным ходом. Выпуски производились каждые десять дней. И нередко через день-два фамилии молодых командиров фигурировали в боевых донесениях, где отмечались отличившиеся подразделения.

Курсы дали частям более трехсот новых командиров взводов. А всего в Одессе было произведено в младшие лейтенанты около семисот сержантов, красноармейцев и краснофлотцев. Разумеется, они во многом уступили лейтенантам, прошедшим нормальную подготовку. Но к службе относились ревностно, воевали самоотверженно и, за единичными исключениями, справлялись со своими обязанностями.

Однако командных кадров все же не хватало. За один месяц 95-я дивизия потеряла (главным образом за счет ранений) три штатных состава командиров взводов и рот. Причем часто заменить выбывшего можно было только сержантом. Некомплект командиров имели и все штабы. К середине сентября в дивизиях недоставало почти половины командного состава.

Еще 3 сентября Военный совет ООР счел необходимым [161] довести до сведения Верховного Главнокомандования, что маршевые батальоны лишь восполняют боевые потери частей, что нехватка техники и людей, особенно командного состава, снизила боеспособность войск и они не в состоянии оттеснить противника из районов, откуда обстреливается город. Чтобы отбросить врага назад и держать Одессу вне обстрела, говорилось в телеграмме, посланной в Ставку, нужна еще одна хорошо вооруженная дивизия.

В тот день, когда в Одессе находился вице-адмирал Ф. С. Октябрьский, состояние обороны обсуждалось на заседании Военного совета ООР с его участием. Мы узнали тогда одну новость: моряки получили от своего наркома задание разработать операцию по высадке десанта в районе Большого Аджалыкского лимана, с тем чтобы улучшить положение в Восточном секторе. Для этого флот готовил специальную часть морской пехоты, которая должна была затем влиться в Приморскую армию.

Задуманная операция держалась в строгом секрете, и информация, данная о ней руководящему составу Одесской обороны, была весьма ограниченной. Сроки пока не назывались. Представителями армии было, однако, высказано мнение, что десант по-настоящему оправдал бы себя, очевидно, лишь в сочетании с наступлением со стороны плацдарма. А для этого опять-таки требовались дополнительные силы.

Высказывалось и такое соображение: не целесообразнее ли просто перебросить в Одессу предназначенную для десанта часть - полк или морскую бригаду? Но у моряков было предрешено, что следует высадить именно десант. Он должен был стать первым десантом на Черном море в Отечественную войну, и, очевидно, командованию флота, да и наркому требовалось на этой операции многое проверить.

* * *

Утром 12 сентября противник после сильной артподготовки перешел в наступление в полосе чапаевцев.

Используя имевшийся на линии фронта выступ, срезать-который у нас не хватало сил, враг наносил оттуда основной удар в направлении Дальника. Но упорные бои развернулись на всем левом фланге армии, а вслед за тем и на центральном участке обороны.

Неприятельское командование, вероятно, сделало все, что могло, чтобы на этот раз обеспечить решающий успех. Только против нашего Южного сектора были сосредоточены пять румынских пехотных дивизий (часть - во втором [162] эшелоне) и кавалерийский полк. Имелись сведения, что тут есть и немецкие батальоны. Плотность артиллерии доходила на некоторых участках до 80 орудий на километр фронта.

В предшествовавших наступлению приказах (нам они стали известны позже) Антонеску требовал от 4-й армии реализовать наконец свое численное превосходство над защитниками Одессы. Фашистский правитель выражался довольно -откровенно: «Разве не постыдно, что наше войско, в четыре-пять раз превосходящее числом и снаряжением противника, столько времени топчется на месте?»

Чапаевцы и их соседи по Южному сектору - полки 2-й кавдивизии - оборонялись стойко. Их поддерживали черноморские бомбардировщики и наши «ястребки», богдановский артполк, береговые батареи, два бронепоезда. С моря вел огонь пришедший накануне в Одессу крейсер «Красный Кавказ».

В первые часы наступления противнику удалось потеснить правый фланг 287-го стрелкового полка. Но массированный огонь нашей артиллерии и контратаки позволили полку вернуться к исходу дня на прежний рубеж. Полностью удержал свои позиции и 7-й кавалерийский полк. Двум другим полкам Южного сектора пришлось немного отойти.

День был очень тяжелым и для города: натиск на фронте сопровождался усиленными налетами авиации на Одессу. Истребители и зенитчики сбили четыре фашистских бомбардировщика, но многим удалось прорваться к центру.

В суточной сводке о жертвах среди гражданского населения появились такие цифры, каких еще не было ни разу: убито 129, ранено 162 человека...

Еще во время первого налета, рано утром, стали поступать донесения о том, что отдельные самолеты сбрасывают на парашютах мины. Одна взорвалась на кладбище, другая - на улице. Такие мины образовывали огромные воронки и производили разрушения в радиусе до двухсот метров. На сушу, однако, попало немного мин - остальные опускались в море. Это создавало новые опасности для приходящих в Одессу кораблей. Но в то же время могло расцениваться и как признание противником его просчетов. До сих пор гитлеровцы мин у Одессы не сбрасывали, - должно быть, полагали, что порт быстро окажется в их руках. А теперь, видно, враг не очень на это надеялся. Несмотря даже на то, что начал новое наступление на Одессу на широком фронте! [163]

Наступление продолжалось 13 сентября и в последующие дни. Все усилия приморцев направлялись на то, чтобы держаться на каждом рубеже до последней возможности.

Но удержать наличными силами весь фронт Южного сектора при таком нажиме армия не могла. Если еще удавалось прикрывать Дальний и шоссе, которое вело прямо к Одессе, то южнее противник медленно, но неуклонно продвигался вперед, вгрызаясь в нашу оборону. Над левофланговым 31-м полком Чапаевской дивизии нависала реальная опасность окружения.

Опять, как три недели назад, когда пришлось решать вопрос о Чебанке, настало время чем-то поступиться. Иначе могло возникнуть положение, при котором уже никакие меры не помогли бы удержать фронт. Тем более что осложнилась обстановка и в Западном секторе - враг потеснил там два полка дивизии Воробьева.

14 сентября командующий Приморской армией отдал приказ об отходе левофланговых частей Южного сектора на рубеж Сухого лимана. Военный совет ООР единодушно пришел к выводу, что это представляет единственную возможность удержать и укрепить фронт на южном направлении, не допустить здесь прорыва главного рубежа обороны.

Полоса Чапаевской дивизии значительно сокращалась. Появилась возможность уплотнить боевые порядки, сосредоточить на решающих участках больше артиллерийского огня. Полк Мухамедьярова выводился в армейский резерв, крайне нам необходимый.

Но в оперативном отношении преимущества получал противник. Береговая линия нашего плацдарма суживалась до 30 километров. Это чрезвычайно ограничивало возможность маневрирования кораблей на подступах к Одессе и практически исключало возможность входа судов в порт в дневное время.

Другое, не менее тяжелое, последствие отхода левого крыла армии состояло в том, что после этого враг мог начать артиллерийский обстрел города также и с южной стороны. И наконец, сам факт значительного приближения фронта к городу еще на одном участке таил в себе опасность всяких неожиданностей и внезапных осложнений. Напомню, что Сухой лиман - это район нынешнего Ильичевска, нового морского порта, ставшего практически составной частью Одессы.

В тот же день, 14 сентября, Военный совет ООР послал телеграммы одинакового содержания Верховному Главнокомандующему, наркому Военно-Морского Флота и Военному [164] совету Черноморского флота. В них докладывалось о создавшемся под Одессой положении и о том, что противник подводит к городу новые дивизии. Заканчивались телеграммы так: «Для обеспечения устойчивости фронта необходима одна стрелковая дивизия, а также дальнейшее пополнение маршевыми батальонами».

Руководители Одесской обороны отдавали себе отчет в том, что общая обстановка на юге не улучшилась с тех пор, когда нам отказывали в выделении дивизии. Прислать ее сейчас в Одессу было, вероятно, еще труднее, чем раньше. И все же Военный совет ООР не мог не повторить свою просьбу еще раз. Без свежих боевых сил нага фронт, напряженный, как натянутая до предела струна, и проходящий местами всего в 10-15 километрах от города, мог не выдержать очередного натиска врага.

* * *

Ответ из Москвы пришел меньше чем через сутки. Он был совершенно необычным.

Вызвав меня к себе по внутреннему телефону, Гавриил Данилович Шишенин протянул бланк с короткой телеграммой, которую только что передал ему контр-адмирал Жуков.

Депеша, адресованная командованию оборонительного района, гласила:

«Передайте просьбу Ставки Верховного Главнокомандования бойцам и командирам, защищающим Одессу, продержаться 6-7 дней, в течение которых они получат подмогу в виде авиации и вооруженного пополнения. И. Сталин».

Мы не раз получали от старших начальников телеграфные приказы, в которых вновь и вновь повторялось требование «Ни шагу назад». Но такой телеграммы я еще не видел. Должен сказать, что и в дальнейшем ходе войны к войскам, в которых я служил, Верховное Главнокомандование никогда не обращалось в такой форме.

Ставка ничего не приказывала. Ставка просила защитников Одессы продержаться еще неделю, обещая прислать за это время помощь.

Верховное Главнокомандование нашло верный способ морально поддержать защитников Одессы. Такая просьба значила больше, чем любой приказ. И хотя положение на нашем фронте стало за последние сутки еще более трудным, чувствовалось: люди как-то приободрились, воодушевились. [165]

А через несколько часов после получения этой телеграммы стало известно, что обещанная подмога, вероятно, начнет прибывать раньше указанных сроков. Черноморский флот получил от Ставки приказание перебросить в Одессу из Новороссийска 157-ю стрелковую дивизию. Для этого туда стягивались из других портов самые быстроходные транспорты. Для перевозки дивизии разрешалось использовать и боевые корабли.

16 сентября первый эшелон 157-й дивизии уже грузился в Новороссийске на суда. Помощь была близка. Но события на нашем плацдарме принимали такой грозный характер, что порой закрадывалась тревожная мысль: как бы эта помощь не опоздала.

Говоря в свое время о том, как в конце августа противник чуть не прорвался к дамбе у Пересыпи, я назвал те дни критическими для Одесской обороны. Критическими, безусловно, были и несколько дней в середине сентября. Только теперь нависла угроза прорыва с противоположного направления.

Противник занял на нашем левом фланге западный берег Сухого лимана (дамбу, соединявшую его берега у моря, мы взорвали), а главный удар наносил тремя пехотными дивизиями и группами танков в общем направлении Вакаржаны, Дальник. Войска Южного и Западного секторов отбивали этот удар общими силами.

Хорошо, что у артиллеристов были снаряды! Мы теперь часто опасались, что очередная их партия не дойдет до батарей, даже когда транспорт, прибывший из Крыма, уже стоял в порту. Однажды потребовалось спланировать целый комбинированный удар ради того, чтобы обеспечить разгрузку одного судна: трем кораблям, двум береговым батареям и группе самолетов ставилась задача хотя бы на короткое время заставить замолчать вражеские дальнобойные орудия, обстреливавшие порт. И удалось это лишь частично. Выгрузка боеприпасов производилась с предельной быстротой - прямо в кузова машин, подходивших одна за другой к борту судна.

Но раз снаряды были, артиллерия, гибко управляемая, показывала всю свою силу. Однако сказывалась, несмотря на сокращение фронта в Южном секторе, нехватка людей в окопах, в пехоте. За первые дни большого сентябрьского наступления противник успел нанести армии ощутимый урон. В батальонах 90-го стрелкового полка майора Белюги оставалось по пятьдесят - шестьдесят штыков. Почти [166] такое же положение создалось в 287-м стрелковом, только недавно пополненном.

На восточном направлении враг несколько поутих (на отдельных участках между лиманами он, как докладывал полковник Коченов, ставил проволочные заграждения). Пользуясь этим, мы вслед за кавполком Блинова взяли оттуда на усиление Западного и Южного секторов некоторые подразделения 421-й дивизии.

Но этим было не обойтись. И хотя Военный совет ООР уже приходил к заключению, что возможности пополнения армии за счет населения Одессы исчерпаны, приходилось вновь изыскивать резервы в городе. На фронт шли подразделения милиции, пожарники, зачислялись в регулярные войска те бойцы истребительных батальонов, которые до сих пор совмещали дежурства у городских баррикад с работой на производстве, в учреждениях. Настало время, когда Одесса посылала на оборонительные рубежи практически всех граждан, способных держать в руках оружие. И многие из них отдали за свой город жизнь.

В записях Василия Фроловича Воробьева, относящихся к этим дням, я нашел такие строки:

«...Сообщили, что убит комиссар резерва, введенного в бой на участке 161 сп, тов. Власов. В последний раз я его видел, когда он представлял мне роты своего батальона. Широкоплечий, настоящий пролетарий... Пуля пробила каску. Перед боем он сказал красноармейцу: «Если меня убьют, возьми мой партийный билет...»

Вспоминая тот период обороны, я ловлю себя на мысли, что героическое воспринималось уже как совершенно естественное. А границы возможного и невозможного часто переставали соответствовать прежним представлениям.

Однажды поздно вечером я выяснял, каковы реальные боевые ресурсы истребительного авиаполка, на что можно рассчитывать завтра утром. Доклад, полученный с КП полка, гласил: самолетов, готовых к вылету, пять, остальные имеют повреждения и требуют ремонта.

Я знал, что ремонт будет идти и ночью - технический персонал, возглавляемый инженером полка Н. Я. Кобельковым, не уходил с аэродрома сутками. Сколько-то машин за ночь техники вернут в строй. Но сколько? Еще пять?..

Утром майор Шестаков доложил, что к выполнению боевых заданий готовы двадцать три самолета. Конечно, я очень обрадовался, но, кажется, не особенно удивился, принял это сообщение как должное. Журнал боевых действий армии свидетельствует, что эти двадцать три машины сделали [167] в тот день 104 вылета и оказали частям большую помощь в отражении вражеских атак.

Напомню, что речь идет о самолетах, материальная часть которых считалась бы раньше вообще непригодной к дальнейшей эксплуатации не только из-за боевых повреждений, но и потому, что на большинстве машин давно выработала свои ресурсы. Каких усилий стоило инженерам и техникам вновь и вновь возвращать эти машины в строй! И сколько мужества, особого мастерства требовалось от летчиков, чтобы на них воевать!

Если бы было у нас побольше даже таких самолетов! Появление их над полем боя, штурмовки неприятельской пехоты с бреющего полета нередко производили такой эффект, что в телефонные доклады с наблюдательных пунктов врывались «неделовые» фразы: «Пехота кричит «ура». ' Из окопов кидают в воздух каски!» После удачной штурмовки противник, как правило, долго не мог начать новую атаку.

А если самолет, только что наносивший удары по врагу, попадал в беду, пехотинцы готовы были на все, чтобы выручить летчиков.

В сентябре было два случая вынужденных посадок поврежденных самолетов между нашими и вражескими окопами. Один раз это произошло с флотским бомбардировщиком. Едва дотянув до ничейной полосы, он приземлился ближе к переднему краю противника, чем к нашему. Три члена экипажа - все раненные - с трудом выбрались из машины. Из неприятельских траншей поползла к самолету группа солдат. Но путь фашистам преградила завеса разрывов - открыла огонь наша минометная батарея. И красноармейцы уже бежали по полю выручать летчиков. Экипаж бомбардировщика был спасен. Это произошло на участке 31-го стрелкового полка, в батальоне капитана Петраша, смелого командира, не раз отличавшегося при отражении танковых атак.

В другой раз на ничейной полосе оказался подбитый «ястребок» нашего одесского полка. Тогда удалось спасти не только летчика, но и самолет. Ради того, чтобы подтащить его к своим позициям, бойцы ходили в атаку. Авиационные техники отремонтировали самолет, и он снова поднялся в воздух. Летчик, спасенный в тот раз, - лейтенант А. В. Алелюхин - стал впоследствии одним из известных советских асов, дважды Героем Советского Союза.

Пожалуй, не меньше, чем штурмовки авиации, воодушевляло пехоту появление на поле боя наших танков. В сентябре [168] Приморская армия имела уже танковый батальон под командованием старшего лейтенанта Юдина. Все танки в батальоне были либо восстановленные, либо переделанные из тракторов, а танкисты в основном доморощенные. Но батальон показал себя реальной боевой силой. Там, куда посылалось несколько танков, бойцы увереннее шли в контратаку.

Мы не предпринимали больше таких контратак, как в конце августа в Восточном секторе, когда надо было во что бы то ни стало остановить 13-ю и 15-ю дивизии противника, зашедшие слишком далеко, и навстречу наступающему врагу поднимались со штыками наперевес целые полки. Сейчас для крупных контратак просто не было сил. А атаки небольшими подразделениями часто не достигали цели. Прибегать к ним следовало очень осмотрительно, расчетливо.

Но без контратак нельзя было обойтись там, где противнику удавалось - обычно в стыке каких-нибудь подразделений - вклиниться в нашу оборону. Теперь, когда на левом фланге передний край находился кое-где в десяти километрах от города, клинья стали особенно опасными.

* * *

С середины сентября начался артиллерийский обстрел Одессы с юга, из-за Сухого лимана. Правда, он был не таким, как из района северных лиманов, - наугад, без корректировки. Однако снаряды залетали теперь и к запасным причалам на Большом Фонтане, и в те кварталы города, которые были недосягаемы для вражеских батарей, стоявших у Дофиновки и Александровки.

Но город приспособился и к этому. Почти без перебоев действовал транспорт. Продолжали работать кинотеатры.

14 сентября - в тот самый день, когда был отдан приказ об отводе войск из-за Сухого лимана, - городские газеты напечатали беседу с заведующим гороно: он рассказывал, как подготовились школы к новому учебному году.

И занятия действительно начались. В Одессе оставалось не очень много детей, но все они были взяты на учет и распределены по школам. Для занятий отводились здания, стены которых могли защитить ребят от снарядов. Младшие классы собирались небольшими группами в квартирах у кого-нибудь из родителей - тоже в наиболее надежных зданиях и с таким расчетом, чтобы всем ребятам было близко от дома.

А две тысячи школьников, чьи семьи переселились в [169] катакомбы, приступили к занятиям там. Запомнилась и такая подробность: школьных педагогов, ушедших в армию или ополчение, заменили пожилые преподаватели университета и других высших учебных заведений. Школьникам обеспечивались бесплатные завтраки.

Усиление артиллерийского обстрела создавало новые проблемы. Стало больше пожаров, для тушения их требовалась вода. Взять ее можно было только из моря. В разных местах ставили новые насосные установки, которые накачивали воду в пожарные бассейны.

Под вражеским огнем оказались и аэродромы наших истребителей. Там заранее построили капониры для укрытия самолетов, блиндажи для личного состава. Однако этих мер оказалось недостаточно. Противник пристрелялся к аэродромам, и самолеты стали попадать под обстрел при взлете и посадке. Нес потери встречавший и провожавший их наземный персонал.

Словом, нужен был новый аэродром. Но оставалось ли в Одессе, обстреливаемой с двух сторон, пригодное для него место? Виктор Петрович Катров однажды заявил, что место, более или менее подходящее, нашли сами авиаторы. Это был продолговатый пустырь среди обезлюдевших дач в Чубаевке - в районе 4-й станции Большого Фонтана, там, где теперь начинается бульвар Патриса Лумумбы.

Быстро превратить пустырь в аэродром можно было лишь с помощью жителей города. Командующий ООР Г. В. Жуков пригласил к себе секретаря горкома партии Н. П. Гуревича и председателя горисполкома Б. П. Давиденко, объяснил им, насколько срочная это задача, и попросил помочь.

Найти в Одессе трудоспособных людей, не занятых чем-то необходимым для обороны, было в то время не просто. Однако городские руководители сумели за два дня организовать десятки рабочих бригад. Вошли в них главным образом женщины. Их разместили в пустовавших дачах и домах отдыха вблизи стройки, армия взяла эти бригады на котловое довольствие. Руководил работами генерал-майор А. Ф. Хренов, выделивший на строительство некоторые силы и из своих инжбатов.

Авиационный полк майора Шестакова пользовался у одесситов особенной любовью - героическую боевую работу истребителей часто видел весь город. И горожане, пришедшие строить новый аэродром, сумели выразить свою признательность летчикам. Работы на площадке не прерывались и в часы вражеских налетов. [170]

Предполагалось оборудовать аэродром за десять дней, но сделали его за семь. 69-й авиаполк перебазировался на Большой Фонтан.

Выбор места оказался удачным в том смысле, что противник искал новую стоянку истребителей где угодно, только не здесь. Самолеты расставляли между дачами, тщательно маскировали, и их трудно было заметить. Правда, и взлетать с узкой полосы, окруженной постройками и садами, садиться на эту дорожку было нелегко. Тем более что в целях маскировки аэродрома подходить к нему требовалось на бреющем полете.

Летчики сумели примениться к этим условиям, и происшествий при взлетах и посадках не случалось. Самолеты, пронесясь над самыми крышами, поодиночке уходили к морю, собирались там в группы, набирали высоту и шли на боевое задание.

Враг так и не обнаружил эту посадочную площадку, не сбросил на нее ни одной бомбы, и она использовалась до конца обороны. При артиллерийском обстреле города в этот район залетали лишь отдельные случайные снаряды.

Настало время, когда достигли наивысшего предела все тяготы жизни в осаде, все трудности обороны на сильно сократившемся плацдарме, время самых суровых испытаний не только для частей, удерживающих передовые рубежи, но и для всех остальных звеньев нашего армейского организма. О некоторых из них я еще почти ничего не сказал.

С образованием ООР армейский тыл, возглавляемый генерал-майором Т. К. Коломийцем, стал тылом оборонительного района. Объединившись с хозяйственными подразделениями военно-морской базы, он приобрел ряд дополнительных функций, связанных прежде всего с морскими перевозками, эвакуацией из Одессы людей, заводов. Но главным оставалось обеспечение всем необходимым наших войск.

В одесских условиях тыл приблизился к частям, и некоторые звенья обычной его структуры стали просто лишними. Снабжение войск пошло по схеме армия - полк, а иногда даже армия - батальон. Это позволило обходиться меньшим количеством машин, а главное - выигрывать время. Высвободившиеся люди пошли на пополнение боевых частей.

Централизацию перевозок тыловики сочетали с продуманным рассредоточением армейских складов, баз, мастерских, чем сокращалась возможность понести при каком-нибудь [171] крупном воздушном налете невосполнимые потери. А войсковые тылы интендант 1 ранга А. П. Ермилов, назначенный вместо Коломийца, исходя из условий местности под Одессой, где трудно было их маскировать, предложил отодвинуть за вторую линию главного рубежа обороны и частично даже за рубеж прикрытия города, другими словами - на одесские окраины. Это тоже вполне оправдало себя: зеленые массивы пригородов с примыкающими к ним балками и оврагами укрывали от воздушной разведки надежнее, чем узкие лесопосадки в степи.

В сентябре все это уже утряслось и наладилось. И я должен сказать, что к работе тыловиков претензий было немного. Чаще приходилось слышать, как их хвалят. Бойцам на передовой, как правило, обеспечивался рано утром горячий завтрак. На день выдавались хлеб, вареное мясо, помидоры, иногда фрукты. Днем было не до горячего обеда, но его подвозили с наступлением темноты, когда бои обычно стихали.

А больше всего благодарили хозяйственников за умение быстро, без лишних перегрузок доставлять в батальоны, на огневые позиции батарей то, что было дороже хлеба и горячего борща: гранаты, изготовленные на одесских предприятиях, снаряды, только что выгруженные с судов в порту.

Корабли разгружались теперь только ночью. Ночью же подвозилось все необходимое в действующие части. Это сводило к минимуму потери в пути. В сохранности доставляя на передний край боевые грузы, служба тыла уберегала от выхода из строя и своих людей.

И каждую ночь, когда в порту разгружались суда, которым надлежало до рассвета покинуть Одессу, на причалы вслед за машинами, присланными за снарядами или продовольствием, въезжали автобусы и полуторки автороты армейского санотдела. Санитары, успевшие привыкнуть к корабельным трапам, начинали быстро и бесшумно сновать по ним с носилками.

Бывали ночи, когда на Большую землю отправлялось морем более чем по две тысячи раненых. А 18 сентября было эвакуировано 2719 человек.

В сентябре уже не отменяли и не откладывали, как раньше, выезд санитарных машин в порт из-за артиллерийского обстрела - ночей, когда район порта не обстреливался, больше не было. Врачи-эвакуаторы, распоряжавшиеся на причалах, надевали каски, как солдаты на передовой. [172]

И как ни спешили шоферы и санитары, иногда кто-нибудь из их подопечных получал в пути от городского госпиталя до борта корабля повторное ранение. Случалось и так, что водитель санитарной машины, обеспечив выгрузку раненых, сам шел на перевязку.

Автосанрота пользовалась в армии доброй славой. Ее шоферы знали дорогу на любой участок фронта. Санитарная служба транспортировала значительную часть раненых прямо с полковых, а иногда и с батальонных медпунктов в город, особенно из Восточного сектора, где 421-я дивизия не имела своего медсанбата. Причем в отличие от остального транспорта армейского тыла, производившего основные перевозки ночью, машины автосанроты носились по фронтовым дорогам и днем. Когда где-нибудь отбивались с утра крупные атаки и появлялось много раненых, к полудню эти раненые уже начинали поступать в палаты одесских больниц.

Еще в июле и августе больницы города стали превращаться одна за другой в военные госпитали. Весь персонал оставался на своих местах с переводом на казарменное положение и армейский паек. Дополнительно назначались комиссар и необходимое количество врачей, сестер (число коек увеличивалось до предела). В такие больницы-госпитали помещали и жителей города: осколочные раны, полученные на улицах, ничем не отличались от тех, с которыми привозили с передовой.

Начсанармом Приморской с самого начала был военврач 1 ранга Д. Г. Соколовский. Как и многие работники штарма, он пришел из 14-го стрелкового корпуса вместе со всей корпусной санслужбой.

Если бы не медицинская эмблема в петлицах, доктора Соколовского можно было принять за строевого командира: подтянутый, с отличной выправкой, неизменно с полевой сумкой через плечо. Очень деятельный по натуре, он всегда куда-то спешил, постоянно был чем-то озабочен, но никогда не удручен.

Возглавив санитарную службу армии, Соколовский организовал дело с размахом. Ему досталось кое-какое «наследство» от попавших в Одессу тылов других армий - вплоть до бесполезных в наших условиях санитарных поездов (пригодились лишь летучки, да и то на короткое время, пока они могли ходить до Раздельной, а потом до Выгоды). Однако возможности армейской санитарной службы определялись прежде всего тем, что могла дать сама Одесса, богатая [173] лечебными учреждениями, имевшая действующий завод медицинского оборудования.

Не знаю, могла ли в то время какая-нибудь еще из наших армий развернуть собственные специализированные госпитали, подобные тем, которые оказались в распоряжении Приморской армии, отрезанной на одесском плацдарме. На базе того, что осталось в городе от эвакуированной ' на Большую землю знаменитой филатовской клиники, возник, например, на Пролетарском бульваре госпиталь для бойцов и командиров с глазными ранениями. Ученик академика Филатова В. Е. Шевалев и другие одесские окулисты спасли там зрение многим нриморцам. А в стоматологическом институте на Ришельевской лечили челюстно-лицевые ранения. Создавались и другие госпитали узкого профиля, обеспеченные соответствующим оборудованием и опытными специалистами.

Ряды армейских медиков пополнялись видными одесскими врачами, особенно хирургами. Добровольцами пришло к нам немало медицинских работников города, уже снятых с военного учета по возрасту или состоянию здоровья.

Армейским хирургом стал профессор В. С. Кофман. Я много слышал о его неистощимой работоспособности. Имея массу других обязанностей, профессор изо дня в день сам делал сложнейшие операции то в одном, то в другом госпитале. А ночами он писал научные работы, осмысливая рождавшийся на войне опыт.

Связал с Приморской армией свою судьбу и другой известный в Одессе врач и ученый - профессор Н. М. Коздоба, член обкома партии. Он был ведущим хирургом крупнейшего нашего госпиталя, развернутого во 2-й рабочей больнице на Слободке. В этом госпитале чуть ли не все отделения возглавили одесские профессора.

Но даже при такой обеспеченности медицинскими кадрами приходилось в дни сильных боев специально продумывать их расстановку. Тогда вступал в действие особый порядок обработки раненых. О нем Давид Григорьевич Соколовский вспоминает в присланном мне письме:

«Это было похоже, если допустимо применить такой термин, на своего рода конвейер. Работа шла одновременно на нескольких операционных столах. Основные этапы сложной операции в брюшной или грудной полости выполнялись руками самых квалифицированных хирургов, а завершалась операция руками их помощников. Ведущие же специалисты переходили к следующему столу. Такое [174] разделение труда позволяло приложить почти к каждому тяжелому ранению мастерство наиболее опытных хирургов и вместе с тем существенно ускоряло всю работу...»,

Не мне оценивать чисто медицинские плюсы, а может быть, и минусы такой системы. Знаю только, что ее вызвала к жизни обстановка, складывавшаяся в те дни, когда безотлагательная хирургическая помощь требовалась тысячам человек. В сентябре, как и в августе, такие дни выпадали нередко.

Самоотверженно работали врачи, находившиеся по долгу службы непосредственно в войсках. В кавалерийской дивизии служил, вероятно, старейший среди наших кадровых медиков, боевой доктор С. М. Левичев, участник гражданской войны. Чапаевцы очень уважали своего смелого начсандива Б. 3. Варшавского, который при отражении яростных атак у Дальника не раз лично руководил выносом раненых с поля боя. А начальник санслужбьх Восточного сектора М. К. Хруленко (ему во многом приходилось труднее, чем его коллегам, поскольку этот сектор обходился без своего медсанбата) сумел оборудовать хорошие операционные в блиндажах полковых медпунктов. Доктор Хруленко пал в бою как солдат.

Санитарная служба справилась с огромной нагрузкой, которая легла на нее в августе? а в сентябре работала еще слаженнее, увереннее. К этому времени было доказано, что развернутая во фронтовой Одессе сеть госпиталей способна обеспечить раненым практически все виды и методы лечения, применяемые в глубоком тылу. Тем не менее мы старались использовать любую оказию для эвакуации раненых на Большую землю.

С этим нельзя было медлить не только потому, что иначе перегружались госпитали, но и потому, что город, где на улицах рвутся снаряды, где от передовой траншеи до жилых кварталов иногда меньше десяти километров, - неподходящее место для раненых, нуждающихся в длительном покое.

Однако эвакуации подлежали отнюдь не все раненые. Действовало твердое правило: те, кого можно за две-три недели поставить на ноги, вернуть в строй, не попадали дальше армейского тыла, то есть городских госпиталей. Оттуда они выписывались в батальон выздоравливающих.

К сентябрю батальон настолько разросся, что пришлось формировать четыре новые роты. Кроме того, отвели один из пустовавших домов отдыха для окончательной поправки раненых командиров. [175]

Подразделения выздоравливающих сделались как бы внутренним резервом армии, ее, если можно так выразиться, аварийным запасом. В августе был день - кажется, 23-е, - когда у штарма иссякли другие резервы, а враг наседал и отовсюду спрашивали, нет ли возможности прислать хоть роту. В тот день в батальоне выздоравливающих разрешили всем, кто чувствует себя в состоянии взять в руки оружие, вернуться в действующие части. Именно разрешили, потому что призывать к этому, а тем более приказывать не требовалось - солдаты, понимая положение и тяготясь бездействием, рвались на передовую. И батальон, распределенный между секторами, ушел на фронт. Обойтись в тот день без этого пополнения было бы нелегко.

Вновь выручал наш внутренний резерв и в середине сентября, когда опять стало туго с людьми и для многих подразделений имел значение каждый новый боец. Отчетная сводка начсанарма. позволяет мне привести точные цифры: 15 сентября из батальона выздоравливающих в части выписан 451 человек, 16-го-113, 17-го - 254, 18-го - 888. За четыре дня более тысячи семисот возвращенных в строй солдат!

Читатель оценит, что это значило, вспомнив, как иной раз оставалось гораздо меньше людей в некоторых наших полках.

17 сентября противник попытался продвинуться вперед во всех трех секторах.

В Восточном он наступал не очень крупными силами и не имел никакого успеха. Дивизия Коченова, несколько ослабленная переброской отдельных батальонов на другие участки фронта, уверенно отбила все атаки.

В Западном секторе день начался с артиллерийского обстрела, который длился необычно долго - передний край дивизии Воробьева и ее второй эшелон интенсивно обстреливались в течение пяти часов. При телефонных разговорах с Василием Фроловичем чувствовалось, что он нервничает: вышла из строя проводная связь со 161-м полком, и комдив -долго не знал, какая там обстановка.

Потом выяснилось: потери от обстрела в общем невелики - и в этот раз выручили хорошие траншеи и блиндажи. А атаки оказались хотя и сильными, но все же не такими, каких можно было ожидать после столь яростного огня. Почти всюду дивизия сумела их отразить, не подпустив врага к своим окопам. Только в одном месте ему удалось вклиниться - до полка пехоты прорвалось к хутору Кабаненка. Этот .опасный клин (от хутора до окраин Одессы- [176] 10-11 километров) предстояло ликвидировать контратаками, и Воробьев принимал необходимые меры.

Тяжелее было на левом фланге - в Южном секторе: там продолжался натиск трех пехотных дивизий противника и главный удар принимал на себя полк капитана Ковтун-Станкевича. Правда, на этот полк работала вся секторная, да и не только секторная, артиллерия.

Вечером Садовников записал в журнале боевых действий армии: «287 сп центром отошел на 300-400 м и продолжает сдерживать противника, нанося ему большой урон». В журнал заносилось только самое главное. Туда не вошла такая, например, подробность: за день на позициях полка разорвалось около 15 тысяч вражеских мин.

Самую характерную черту одесских боев середины сентября я бы определил одним словом: «упорство». Именно это качество с изумляющей силой проявлялось в беспредельной решимости рот, батальонов, полков выстоять на своем рубеже. И если враг все-таки их теснил, то уже не на километры, как получалось иной раз в августе, а на сотню-другую метров, и там сопротивление становилось еще более упорным.

Но сотни метров теперь значили порой больше, чем прежде километры. Роковые последствия мог иметь не только прорыв на каком-то участке, а и потеря пространства в результате постепенного отхода под лобовым натиском. Тылы Южного сектора уже стали, как выразился однажды Георгий Павлович Софронов, огневым мешком - они простреливались вражеской артиллерией насквозь.

Ночью, после обсуждения у командарма итогов дня, генералу Петрову был передан приказ: «Рубеж высота 66,8, Сухой Лиман, Рыбачьи Курени удерживать во что бы то ни стало. На усиление придается отряд в 500 человек, который использовать целиком, не дробя».

В другой обстановке оговорка «использовать целиком», конечно, была бы лишней. Сейчас она подчеркивала, что это резерв для прикрытия самого угрожаемого участка, для возможных по обстановке контратак. А отряд был батальоном 54-го Разинского полка, действовавшего на другом фланге обороны. Вот при каких обстоятельствах он возвращался в Чапаевскую дивизию.

В ту ночь Одесса подверглась самым сильным с начала войны налетам фашистской авиации. «Юнкерсы» прорывались с разных направлений до самого рассвета. Только вблизи армейского КП упало полтора десятка крупных фугасных бомб. В городе было много разрушений и жертв. [177]

Докладывали об огромной воронке на улице в районе вокзала, - очевидно, от взорвавшейся на суше морской мины.

Но и в такую ночь ни одно предприятие, выполняющее заказы армии, не приостановило работы. Утром с «Январки» и с других заводов докладывали, что к отправке на фронт готовы очередной танк, новые минометы, партия гранат.

И конечно, все были на своих постах в порту - от его начальника Пахома Михайловича Макаренко до бригад грузчиков и матросов-химистов, дежурящих у дымовых шашек. Порт готовился принять особо важный морской конвой: к Одессе приближались корабли с первым эшелоном 157-й стрелковой дивизии. К исходу ночи прикрытие района порта сделалось главной задачей зенитчиков, 'летчиков истребительного полка и артиллеристов, ведущих контрбатарейную борьбу.

Мы не смогли обеспечить прибывающим войскам спокойную высадку. Транспорты «Абхазия» и «Днепр», на борту которых находились 384-й стрелковый полк, разведбат и оперативная группа штадива, входили в порт под бомбежкой и артиллерийским обстрелом. Суда получили повреждения, правда незначительные, от осколков. А для новых приморцев сама высадка стала боевым крещением на одесской земле.

* * *

Части 157-й дивизии продолжали прибывать следующей ночью. Вслед за «Днепром» и «Абхазией» пришли из Новороссийска «Армения» и «Украина». В рейсе находились «Восток», «Белосток», «Курск»... Выгружавшиеся стрелковые полки - 384, 716, 633-й - и средства усиления сосредоточивались в курортном поселке Куяльник, в старинных казачьих селах Нерубайском и Усатове, лежащих в пяти-шести километрах от Одессы и примерно на таком же расстоянии от переднего края обороны.

Как ни тянуло в эти ночи в порт, я не мог проводить там много времени и видел своими глазами высадку лишь некоторых подразделений. Но этого было достаточно, чтобы понять, какую дивизию нам прислали. Весь облик ее бойцов и все их действия - как выполняли команды, как строились, как рассаживались по машинам - не оставляли сомнений: это солдаты, которых война застала уже в строю, на службе.

157-я стрелковая была свежей кадровой дивизией, но до самого ее прибытия мы этого не знали. Лично я этого как-то и не ожидал. Скажу прямо: ничто из пережитого за [178] последние месяц-полтора не произвело на меня столь сильного впечатления, как эти красноармейцы с Большой земли - обычного призывного возраста, подтянутые, ладные крепыши с превосходной выправкой, словно влитые в отлично подогнанную форму... Словом, бойцы, какими мы, бывало, любовались в лучших частях мирного времени.

При виде их охватывало чувство волнующей радости. И не только потому, что такая дивизия вливалась в Приморскую армию. Если Ставка могла направить ее сюда, на участок фронта, пусть трудный и важный, но, конечно же, не главный, - значит, есть могучие резервы и для тех направлений, где решается судьба страны. Значит, наши силы и впрямь неисчислимы!

Мне вдруг вспомнились слова Кутузова: «Доколе будет существовать армия и находиться в состоянии противиться неприятелю, до тех пор останется надежда счастливо довершить войну...» Давно знакомые, эти слова были связаны в сознании с военным прошлым России, а теперь показались относящимися прямо к нынешнему дню.

Читатель поймет меня, если, перенесясь в то тяжелое время, представит, как выглядел в середине сентября сорок первого года весь наш фронт, и в частности его южное крыло. Мы еще не знали, что замкнулось вражеское кольцо вокруг Киева. Было, однако, хорошо известно: на рубеже нижнего течения Днепра удержаться не удалось, немцы подступили к Перекопу и как будто даже вышли к Азовскому морю - в штабе базы имелись сведения, что военная флотилия, созданная там, начала боевые действия. Одесский плацдарм оказался в глубоком тылу противника. Но тревожило не это, а продолжавшееся продвижение врага, который отрезал с суши уже и Крым. Порой возникали мучительные вопросы: не слишком ли велики наши общие потери, есть ли еще на юге подготовленные резервы?

Теперь мы видели, какие войска сохранились у страны, и от одного этого на душе становилось спокойнее. А присылка такого подкрепления в Одессу убедительно подтверждала: наш плацдарм, приковавший к себе большую группу вражеских дивизий, по-прежнему важен для остального фронта. Выстояв на своем пятачке полтора месяца, приморцы дождались дней, когда армия усиливалась целым соединением. Думать об этом было так отрадно, что забывались, казались несущественными все наши невзгоды.

Мы всегда радовались каждому кораблю, приходившему поддержать войска орудийным огнем. Но корабль постреляет и уйдет, он не может стать постоянной частицей [179] фронта. Дивизия же высаживалась, чтобы остаться с нами, стать в строй защитников Одессы. Трудно было сравнивать такое подкрепление и с быстро расходившимися по частям маршевыми батальонами, как ни выручали они армию. Кстати, маршевое пополнение выделялось нам снова - в пути из кавказских портов уже находилось еще 18 рот.

А 157-я дивизия, как доложил ее командир полковник Д. И. Томилов, прибывала в составе 12 600 человек, имела 70 орудий, 15 танков (гаубичный полк и танковый батальон были, правда, еще в Новороссийске). Комдив явился на армейский КП вместе с военкомом дивизии А. В. Романовым. Оба производили самое лучшее впечатление - спокойные, собранные, понимающие все с полуслова и, видимо, дружные. Настроены по-боевому. Кадровые командиры, сознающие, что настал их час!

На обстоятельное знакомство времени не было. Все же я успел узнать, что Дмитрий Иванович Томилов в Красной Армии с весны двадцатого года, воевал против Врангеля и махновцев, участвовал в ликвидации кронштадтского мятежа. Потом учился на курсах «Выстрел», которые посчастливилось окончить и мне. Кроме командных должностей он занимал и штабные. Большой путь прошел в армии и полковой комиссар Алексей Васильевич Романов.

20 сентября, когда 157-я стрелковая была уже почти вся под Одессой, маршал Б. М. Шапошников специальной телеграммой предупредил командование ООР от имени Ставки, что дивизию нельзя распылять на второстепенные задачи. Но мы и сами понимали: она дана Приморской армии не для того только, чтобы укрепить слабые места существующей линии обороны и увереннее отбивать вражеские атаки.

Удерживать одесские рубежи было трудно, особенно в последние дни. Уплотнение боевых порядков становилось все более насущной необходимостью. И все-таки мы не представляли себе использования новой дивизии так, чтобы она просто заняла определенную полосу обороны, а старые наши соединения соответственно потеснились. Это должно было произойти потом. Сперва же мы хотели существенно улучшить свои позиции, отодвинуть, где можно, фронт от города, нанести противнику серьезный удар, а если удастся - то и не один.

О направлении, в котором следовало предпринять наступательные действия прежде всего, не могло быть двух мнений. Как ни приблизился враг за последнее время к городу с юга, на северо-востоке, у Большого Аджалыкского [180] лимана, он еще с конца августа занимал позиции, откуда мог наиболее эффективно обстреливать город и особенно порт. С этих позиций его и надо было выбить в первую очередь, избавив Одессу от артиллерийского обстрела хотя бы с одной стороны. Теперь эта задача становилась нам под силу.

Дальше