Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Трое против девяти

Летчики шли на аэродром вереницей по узкой тропинке, скрипя промерзшим за ночь снегом. По полю, укатанному катками и гладилками, прохаживался новый командир дивизии Немцевич. На хорошо сложенной его фигуре как-то особенно складно сидело авиационное обмундирование, а черная кубанка придавала командиру вид залихватского рубаки.

- Эх, нашему бате саблю бы да на коня, - в шутку сказал кто-то из летчиков.

С первого дня Немцевича в дивизии все стали звать ласкательно Батей. И действительно, несмотря на всю его строгость, каждый из нас находил в нем родное, отцовское.

- Как дела, орлы? - улыбаясь своей доброй открытой улыбкой, обратился к нам комдив.

- Отличные, - наперебой ответило сразу несколько человек. - Совинформбюро сообщило, что дела нашего и Сталинградского фронтов идут успешно, значит, и у нас в полку так же.

- Так же, да не совсем. Мне кажется, аэродром не в порядке. Мороз прихватил верхний слой, а под ним снег рыхлый. Взлетать нужно с полуопущенным хвостом, а то можно и скапотировать. Сегодня надо быть повнимательнее. В такую погоду можно ожидать налета крупных групп бомбардировщиков противника на наши подвижные части.

Побеседовав с нами еще некоторое время, Немцевич уехал на командный пункт, а мы разошлись по своим самолетам.

Механик доложил о выполненной работе и о готов ности машины к боевому вылету.

- Отлично вчера штурмовали, товарищ командир, - улыбаясь, говорит стоящий здесь же Закиров.

Он хочет услышать похвалу за безотказную работу в течение вчерашнего дня пушек и пулеметов.

- Да, штурмовали хорошо. С твоей помощью. Молодец, Закиров, - хвалю оружейника, отгадав его желание. - Пушки работали, как часы.

Закиров еще больше расплылся в улыбке. Похвала ему приятна. И она заслуженна. Закиров работает, не считаясь с тем, что пальцы на морозе прилипают к холодному металлу, к концу дня они почти не сгибаются.

- Так будем стрелять - домой скоро можно ехать, прямо в Казань. Сынка хочу видеть, - заключает он.

Самолет подготовлен хорошо и стоит в ожидании сигнала.

Долго ждать не пришлось. Вскоре к нам подъехал Немцевич.

- Готов? - обратился он ко мне. - Полетишь с Лавинским и Соколовым сопровождать штурмовиков в район села Верхний Мамон, Цель прикрыта девятью "мессершмиттами". Силы не равны, но вы не должны дать "илов" в обиду, чтобы ни один не был сбит. Отвечаете головой. Ясно?

- Ясно, товарищ командир дивизии.

В уме непроизвольно возникла картина боя трех против девяти. Собрал товарищей, передал им задачу, поставленную Немцевичем, и потребовал вести бой дружно, не отрываться от группы.

Над командным пунктом штурмовиков взвилась зеленая ракета. Ровный шум дюжины моторов заполнил все вокруг. С рокотом начали взлетать бронированные "илы", груженные осколочными бомбами. За ними, оставляя шлейф снежной пыли, поднимались истребители. Лишь бы вовремя заметить "мессеров", большего в тот момент я не хотел. Самое главное, чтобы не было внезапной атаки.

Впереди показалась излучина скованного льдом Дона, Она была подобна белой ленте, которую окаймляла темная канва прибрежных кустарников. И почти одновременно немного западнее, чуть выше горизонта, появилось девять темных точек: фашистские истребители. Они шли на небольшой высоте двумя ярусами.

Наши самолеты, покрашенные белой краской, были заметны на фоне голубого неба. "Начинается", - подумал я.

Но противник не заметил нашу группу: вероятно, мешали лучи солнца. Немцы продолжали полет на пересекающихся курсах.

Вот и цель - огромная колонна пехоты, автомашин, повозок. Несколько секунд - и штурмовики пройдутся по ней. Решаю подняться до верхнего яруса истребителей противника, чтобы лишить его преимущества в высоте.

Ведущий штурмовик ринулся в пикирование, за ним последовали остальные. Но и "мессершмитты" уже заметили их и пошли в атаку. Тройкой против девятки мы приняли лобовой удар, выпустив длинные заградительные очереди. Противник был отвлечен от атаки по нашим "илам". По принятым боевым порядкам немцев можно было понять, что они решили сначала вести бой с истребителями и, разделавшись с ними, ударить по штурмовикам. На каждого из нас бросилось по три "мессера".

Тем временем штурмовики сделали один заход, другой, третий. Основательно потрепав колонну, они стали строиться в змейку, чтобы при отходе на свою территорию увеличить обороноспособность от нападения вражеских истребителей.

Два "мессершмитта" решили атаковать замыкающего "ильюшина". Я переложил свой самолет в левый крен и с разворота ввел в крутое пикирование. Машина стремительно набирала скорость, стрелка подходила к красной черте. Вдруг резкий металлический удар по крылу, и, помимо моей воли, самолет вошел в правое вращение. Замечаю, что на правой плоскости зияет пробоина от зенитного снаряда, та самая пробоина, что была получена еще в осенних вылетах на Острогожск.

Дюралевая заплата, прикрывавшая эту пробоину, не выдержала напора сильного встречного потока воздуха.

Инстинктивно даю рули на вывод. Виток, другой и, чуть-чуть не коснувшись земли, вывожу почти неуправляемую машину. "Эх, дорогой слесарь, - вспоминаю я мастера-усача, - в чем-то ты не доглядел". В таком положении от одной короткой очереди врага самолет превратится в факел. К счастью, "мессершмитты", совершив последнюю атаку, повернули на запад.

Впереди меня планировал подбитый "ильюшин". Вся группа уходила, прикрытая истребителем Соколова.

А где же Лавинский? Он исчез в первые же секунды боя.

Иду на посадку с ходу. Самолет, качнувшись на правое крыло, уверенно бежит по укатанной дорожке.

Сели все, за исключением Лавинского.

- Как ты думаешь, - спросил меня Гудим, - ничего не могло случиться с мотором?

Мне показалось, что он переживает за происшедшее с моей машиной и хочет рассеять кажущееся ему недоверие летчиков.

- А ты что, Борис Петрович, не доверяешь своим механикам? - спрашиваю его в вою очередь.

- Я-то доверяю, но видишь, что получилось с твоей машиной. Выходит, человек выдержал, а машина, подготовленная нашими руками, не выдержала. Механику твоему от меня достанется, запомнит он сегодняшнее число.

- Подожди, Борис, ты не прав. В том, что оторвалась заплата, виноват тот, кто принимал работу от слесаря. А это значит - ты. Никогда не ругай человека, если он сам глубоко переживает происшедшее. Ты думаешь, Васильеву сейчас легко видеть машину в таком состоянии? И потом - если бы я не превысил скорости, машина бы выдержала. А за самолет Лавинского не бойся, я убежден, что он был исправен.

Утром от наземных войск пришли документы и описание воздушного боя Лавинского. Пехотинцы писали: "Солдаты и командиры с волнением наблюдали за воздушным боем одного советского истребителя с парой фашистских. Бой перешел на малую высоту, и солдаты открыли огонь из пехотного оружия по воздушному противнику. Казалось, положение советского летчика улучшилось, но тут подошли еще два "мессершмитта". Длинные очереди авиационных пушек одна за другой накрывали истребитель, и, перевернувшись, самолет врезался в землю".

Так погиб Лавинский. Он с первой же секунды боя оторвался от группы. Растерялся? Не выдержали нервы? Очевидно, и то и другое. Но, оставшись один, он сам лишил себя поддержки товарищей.

На этом печальном случае мы учили молодых летчиков всегда помнить закон войскового братства: сам погибай, а товарища выручай. Вместе - мы сжатый кулак, который может крепко стукнуть врага, а поодиночке пальцы, которые легче отрубить.

Дальше