Пражская весна
«Пражская весна» — слышали про такое? Да, речь идет о знаменитых событиях, проходивших в 1968-м с января по конец августа. Александр Дубчек в тот период был первым секретарем компартии Чехословакии и начал реформы, расходившиеся с линией Советского Союза. Андропов хорошо об этом сказал: [251] «Они собираются сделать из страны что-то вроде Югославии, а затем — Австрии». Конечно, американцы тогда очень хотели перетянуть Чехословакию на свою сторону. Но им вовремя не дали этого сделать. И уже 20 августа в Чехословакию вошли войска пяти стран — членов Варшавского договора (Советского Союза, ГДР, Польши, Венгрии и Болгарии). Причем произошло это не по произволу руководителей государств, а по опубликованным в печати просьбам целого ряда видных общественных деятелей Чехословакии, которые хотели такого введения войск для защиты социализма.
Незадолго до двадцатого числа меня срочно вызвал Федор Иванович Добыш и сказал: «У меня два экипажа немедленно запросили в Чкаловскую, один поведешь ты. Когда из Москвы звонили, то конкретно сказали, чтобы Касаткин был».
Я, естественно, исполнил приказ. Прилетели мы в Чкаловскую, только там узнали, куда дальше лететь придется. Нам говорят: «Перед Чехословакией можете пока отдохнуть. Мы для вас специально закрыли спортзал, поставили койки, там и размещайтесь». Я только собрался идти вместе со своим экипажем, как слышу: «Леха, ты чего, не узнаешь?» Оглядываюсь, передо мной мой военный друг Сашка Леонтьев. Конечно, мы оба были так рады. Он предложил: «Сейчас тут никого не будет, до вылета времени много, поедем ко мне!» И мы поехали. Он жил под Москвой около Шереметьево и, оказалось, был заместителем командира бригады, стоявшей в Чкаловской («правительственной», как мы ее тогда называли, ведь именно они обеспечивали все, в том числе и заграничные, перелеты наших высших чинов).
Дома у Сашки его жена накрыла нам стол, мы сели. Я спросил его, зачем нас так спешно вызвали. Он мне объяснил, что в Чехословакию будут срочно вводить [252] войска, преимущественно наши, немецкие и болгарские, и мне придется вылететь туда со штабом Западной группы войск. Все получилось так, как он сказал. Когда наш самолет был уже готов и до вылета оставалось совсем немного, к аэродрому стали подъезжать бесконечные черные «Волги». Понятно, что в этих машинах были за люди — генералы, полковники и даже сам генерал-лейтенант Майоров, новый командующий Западной группы войск. Но меня больше заинтриговали две женщины, которые, выходя из спецавтобуса, бережно несли печатные машинки. Потом они эти машинки весь полет, словно детей, держали на руках. Я, вернувшись обратно, спросил у Саньки Леонтьева, что к чему. Оказалось, за печатные машинки я принял шифровальные аппараты.
Но это так, деталь. А вылетали мы на самом деле, готовясь чуть ли не к боевым условиям. Помню, в последний момент ко мне подходит Сашка и говорит: «Аэропорт разграблен, связи не будет, приводы работать не будут, и как бы тебе не пришлось садиться на грунт». — «А что?» — «Может быть взорвана полоса, а может, ради пакости, на полосу поставят трактор. Сам понимаешь, какая обстановка. Поэтому сначала осмотрись и в случае чего садись параллельно бетонке». Ну, я-то после войны привычный, разве впервой, хотя все равно было не особо приятно.
Однако, слава богу, полоса оказалась нормальной, и даже на подходе заработала командная связь, так что диспетчер дал нам условия посадки. Мы сели успешно, остановив самолет возле здания аэропорта. Там нас ждали бронетранспортеры, машины и автобусы, было полно автоматчиков. Советские войска уже вошли в Прагу, и в городе начал устанавливаться порядок. Всех наших пассажиров тут же рассадили в [253] ожидавший их транспорт, и они выехали колонной, которую лидировали и замыкали БТРы.
Оставшись одни, мы всем экипажем отправились к диспетчеру узнать, что тут происходит. Он спросил, как может помочь нам подготовиться к вылету. Мы ответили, что у нас все в порядке, нужно только заправиться горючим. Диспетчер рассмеялся: «Нет, слишком много вы хотите — горючего у нас нет. Но летите в Кшиву — так Польский аэродром называли, — до нее всего полчаса полета, там и заправитесь. А дальше на ваше усмотрение: либо сразу полетите в Москву, либо еще и заночуете...» На том и порешили, оставалось только ждать команды на вылет. И тут нас диспетчер спросил: «А вы видели, что бывает после переворотов?» — «Нет». — «Так сходите посмотрите, пока ждете. Только вчера ведь переворот произошел, вы первые, кто после этого сел на нашем аэродроме».
И мы двинулись всем экипажем, интересно же. Знаете, пражские рестораны, какими они были тогда, представляли собой очень запоминающееся зрелище: разбитые окна, перевернутые столы, сломанные стулья. На некоторых креслах в ресторанах оставались дамские кофточки, сумочки. Видно было, что люди все бросали и в панике убегали. На дверях разбитых заведений дежурили солдаты. Причем как все было организовано: на каждой двери обязательно стояли болгарский солдат или немецкий солдат и наш.
Только вернулись мы, меня тут же вызвали на КП: «Подполковник Касаткин, с вами на Москву полетят три человека. Мы уже связь окончательно восстановили и договорились с Польшей, чтобы вас сразу заправили, так что летите смело!»
Буквально через несколько минут к аэропорту подъехал автобус, окруженный бронетранспортерами. Из автобуса вышли трое гражданских. И что, я их разглядывать [254] буду, что ли? Посадил их, и полетели. В Польше потеряли минут тридцать, пока заправлялись, а потом пошли на Москву, на Чкаловский аэродром, без посадки.
Прилетели мы, я заруливаю, и мне вдруг диспетчер говорит вести самолет на первую стоянку. Я не понимаю, почему, это ж правительственная стоянка, а обычно я в Чкаловском на третью или на пятую стоянки выходил. Но мало ли что. Подруливаю и вижу бесконечный ряд правительственных машин. Те трое, что я вез, высадились, поблагодарили меня, мы с ними попрощались. А через несколько минут ко мне подошел Сашка Леонтьев, хохочет: «Ну что, Леха, членов правительства начал возить?» Я на него глаза вытаращил: «А кого я привез?» — «Неужели не знаешь? Ты же целый день с ним пролетал! Дубчека, конечно!»
Такой вот получился полет. Через некоторое время мне и моему тогдашнему экипажу (капитану В. Д. Кармадонову, старшему лейтенанту С. Н. Хлопцеву и лейтенанту Е. В. Клявзо) была вручена чехословацкая медаль «Zaupevnovani pratelstvi ve zbrani» («За братство по оружию») третьей степени. А дальнейшая судьба Дубчека, к слову, тоже сложилась не самым худшим образом. После Москвы он вскоре вернулся в Прагу и еще до апреля 1969-го пребывал на посту первого секретаря ЦК Коммунистической партии Чехословакии и возглавлял Федеральное собрание Чехословакии. Потом на апрельском пленуме ЦК КПЧ он был отстранен от власти и заменен другим словаком — Густавом Гусаком. А самого Александра Дубчека назначили послом в Турцию. В 1970-м, правда, его все-таки исключили из партии, но и тогда не стали сажать, а, наоборот, сделали руководящим лесничествами в системе словацкого лесного хозяйства, где он благополучно проработал до выхода на пенсию. [255]
Космонавты, которых я знал
Помимо Юрия Гагарина мне довелось относительно близко сойтись еще с двумя космонавтами. Один из них — Андриян Николаев. Я с ним недели две летал, научил его пилотировать «Ил-14». Он очень был этим доволен. Я ему предложил: «Давай летную книжку, запишу тебе допуск к полетам на этом самолете, я ж инспекторские права имею от главкома ВВС». — «Эх, моя летная книжка сейчас, сам понимаешь, где, я оттуда никак не возьму». Так он мне ответил. Летные книжки космонавтов действительно все были в Москве, им самим их на руки не выдавали.
Но расскажу с самого начала. Благодаря чему сложилось наше общение. Николаев пришел в космонавтику из смоленского истребительного полка. Соответственно, он периодически бывал у нас. В остальной авиации на него даже обиделись: мол, почему ты в Смоленск ездишь постоянно, а в другие полки и не заглянешь. Николаеву стало неудобно, и Добыш тут же все организовал. Он приказал мне повозить космонавта по полкам — в Ржев, в Андрианополь, в Великие Луки и т.д. Так я с ним две недели и пролетал.
Но еще интереснее судьба свела меня с другим космонавтом, с Владиславом Волковым. Он вместе с остальными двумя членами экипажа, Пацаевым и Добровольским, получил перед полетом в космос две недели отпуска. Каждый из них мог выбрать любое место в Советском Союзе, куда ему хотелось поехать. Слава Волков сказал, что он никогда не был на Камчатке и хотел бы побывать там. А я в тот период как раз именно на Камчатке служил. И мне позвонил командующий округом генерал Талубко:
— Просится к тебе в гости космонавт Волков. Сможешь показать ему все, что он захочет? [256]
— А можно ему все показать?
— Можно, я разрешаю. Только мне потом скажи, что именно будешь ему показывать.
— Все — и лебедей, и медведей, и оленей...
— А где ж ты сейчас лебедей-то возьмешь зимой?
— Товарищ командующий, — уверенно ответил я. — Это уж мое дело, но я ему все покажу!
— Неужели у вас до сих пор лебеди остались? — недоуменно переспросил генерал Талубко.
— Зимуют на горячих ключах. Правда, небольшая стайка, птиц двенадцать.
Так и договорились. Слетал я в Петропавловск-Камчатский, в Елизове встретил московский самолет, забрал космонавта Волкова с его доктором. Как я уже говорил, без докторов их никуда не отпускали. В самолете Славу Волкова я сразу посадил на правое сиденье, дал даже поуправлять. Когда прилетели ко мне на Камчатку, там все было уже заранее подготовлено по высшему разряду: и гостиница, и питание.
И начали мы летать. Я ему показал, как поставить в круг стадо диких оленей. Дело в том, что я знал, где стоянки у стада бывают, и мы со Славиком и его доктором как раз туда полетели. Летим, красотища внизу неописуемая! Нашли мы на верхушке горы, на самом хребте, большое плато километра три-четыре в диаметре, и на нем паслось стадо оленей. Тысячи полторы этих изумительно красивых животных. Оставалось только найти, где вожаки. Все олени ведь пойдут за вожаками.
Заметив нас на высоте 20–30 метров, вперед рвануло оленей пять. Было ясно, что вожаки. Я тут же на вертолете притормаживаю, примерно стараюсь подстроиться под их скорость, начал поджимать стадо к центру. Оно старается уйти влево, но я-то контролирую ситуацию, слежу за вожаками, знаю, что от них стадо никуда не денется. Заставил их идти по кругу, и [257] все полторы тысячи оленей — за вожаками. Красотища! Слава Волков с доктором восторгаются, фотографируют. Я предложил ему:
— Сейчас можно с карабина подстрелить любого оленя на выбор!
Он руками замахал:
— Что ты, такую красоту не надо стрелять!
— Ну и правильно, не надо так не надо. Полетели дальше!
А дальше показал я ему на горячих ключах лебедей. Знаете, что такое поднять лебедя с воды? В нем почти пуд весу! В молодом минимум шесть-восемь килограммов. Соответственно, никакой лебедь не взлетит легко, как синичка или голубь. Ты вспугнешь его, а лебедю нужно набрать скорость, как самолету на взлете. Это не вертолет, чтоб сразу с места подниматься. И скорость лебедь может набрать, только если пробежит по воде, отталкиваясь крыльями и перепончатыми лапами от поверхности. Причем пробежать ему надо метров пять-восемь. Эх, какое это было зрелище! Прошел я на своем вертолете над горячими ключами, где под берегом всегда прятались лебеди. Они все выскочили и побежали по воде, размахивают крыльями. Точно огромные белые цветы, взлетающие с бешеной скоростью. Даже в полете они не бывают настолько красивы! Хотя и это тоже стоит посмотреть, когда поднимаются лебеди, выстраиваются в цепочку один за другим и парят в небе. Славик только руками развел, сказал, что ради одного этого стоило побывать на Камчатке.
А я ему тут же предложил:
— А ты на Ключевскую сопку не хочешь взлететь?
— Так она ж высокая?! — воскликнул он.
— Да. Она 4700 метров в высоту. Но на самый ее верх мы забираться не будем, а поднимемся тысячи на полторы к вулканологам. Там у них есть постоянная [258] станция от Академии наук. Их всего человек десять, они каждый день погодные показания фиксируют, чтобы определить, когда будет трясти почву и начнется извержение вулкана...
Свозил я Волкова туда. Посмотрели мы на лавовые потоки застывшие. Видим, тепло от них исходит до сих пор. Значит, недавно лава извергалась. И с метеорологами космонавт пообщался. Интересно было ему.
Так мы со Славой за три дня побывали везде, где только можно. Он даже у меня дома погостил с ночевкой. А утром после завтрака мы с ним опять полетели. Он с высоты под рокот вертолета смотрел вниз и все удивлялся красоте северной природы. Под нами неслась горная река шириной метров в десять, кое-где переходящая в небольшие, но бурные водопады. В чем их особенность: сначала вода идет широким потоком, потом водопад становится совсем маленьким, переходя в каскады, пробегающие через каменные пороги, а сразу за ними — затишье и большой бочаг, где вся рыба скапливается, отдыхает, чтобы потом, разогнавшись, выскочить вверх на нерест.
Медведи хорошо знали эти места и приходили на самую вершину шивера, где рыба уже еле-еле могла проскочить дальше, а самые слабые лососи, которым не хватало сил преодолеть течение, даже скатывались вниз. Именно за такими медведи и охотились, подхватывали лапой и выбрасывали на берег, даже не глядя куда. Они рыбу потом подбирали, когда уже достаточное количество наловят. Один раз я даже был свидетелем, как росомаха так за счет медведя полакомилась, украв выброшенный на берег улов. Так что показал я Волкову медвежью рыбалку.
А потом я попросил его о добром деле. Говорю:
— Слава, если тебе не сложно, давай слетаем на 17-й пункт. Там живут человек сто солдат и десяток офицерских семей с детьми, у которых нет никаких [259] развлечений, кроме радио и той экзотики, что я тебе сегодня показал. Почту и газеты они получают, когда я им привезу и когда приходит почтовый самолет. А ведь солдаты там служат по два года, офицеры порой и того больше. Давай слетаем, порадуем мужиков!
И он согласился. Я по радио тут же связался с 17-м пунктом, сказал:
— Принимайте гостей, готовьте торжественную встречу!
Командир пункта подполковник Лебедев меня знал прекрасно, догадался, что какой-то гость особенный, попытался выяснить:
— А кого именно ты ко мне везешь?
— По радио не могу сказать, — рассмеялся я. — Но будешь рад и будешь меня благодарить.
Через полчаса мы с Волковым прилетели, сели. Нас встретили. Собрали всех солдат, Слава им рассказал, как он обучался в Звездном городке, какой полет предстоит ему. Восторг был ужасный у солдат. Волкову очень понравилось на Камчатке. Расставаясь, мы с ним решили, что он обязательно приедет ко мне в гости снова.
Однако судьба сложилась иначе. Экипаж, в котором Слава был вместе с Георгием Добровольским и Виктором Пацаевым, погиб 30 июня 1971 года на обратном пути с первой орбитальной станции «Салют-1». Они возвращались на землю на спускаемом аппарате космического корабля «Союз-11», и при отстреле орбитального отсека произошла большая перегрузка (говорят, она случилась из-за халатности технического состава), которая привела к разгерметизации кабины. И после этого через 80 секунд в последний раз сократилось сердце у Славы Волкова, через 100 — у Пацаева и через 120 — у Добровольского. Увы, полеты в космос были не менее опасными, чем бои с фашистскими летчиками. Тем более что эти полеты тоже [260] были частью другой большой войны. От того, кто дальше продвинется в космической отрасли — мы или Америка, — зависело, какая из держав захватит стратегическую инициативу. Ради победы в этой гонке стоило работать, рискуя жизнью.
Американцы узнавали о пусках первыми
Раз уж я заговорил о своей службе на Камчатке, то расскажу о ней подробнее. Году в 1969-м командующий ракетных войск Николай Иванович Крылов спросил меня: «Не надоело тебе сидеть в Смоленске? У меня полк на Камчатке без командира. Подумай». Придя в этот день домой, я рассказал жене о предложении, моя Нина Алексеевна сразу загорелась:
— Поехали.
— А дети?
— Парни уже взрослые, все с ними будет нормально.
И улетели мы на Камчатку. Там я получил в свое подчинение авиационный полк особого назначения, выполнявший секретные задания по уточнению мест падения головных частей ракет, направляемых в этот район из различных точек суши и моря.
На полигоне Кура прошли последние четыре года моей службы. Оттуда я и уволился в запас по возрасту. Полк у меня был очень хитрый. Одна эскадрилья имела самолеты «Ли-2», другая самолеты «Ан-2», третья эскадрилья — три типа вертолетов «Ми-4», «Ми-8» и тяжелый «Ми-6», который несколько тонн поднимал. И я, как командир, был обязан уметь летать на всей технике моего полка.
Мы очень важные пуски ракет отслеживали. Часто конструкторы совершенствовали свои изделия, порою [261] боевые части проводят плановые пуски. А иногда из самых неожиданных точек Мирового океана какая-нибудь подводная лодка выпускала на наш полигон свою ракету с учебной головной частью. Во всех этих случаях, как правило, в головной части ракеты вместо заряда были приборы, которые отслеживали характеристики ее полета. Конструкторам же надо было не теоретически догадываться, а посмотреть, каким образом какая ракета ведет себя в полете.
Нам все эти пуски надо было обеспечить: найти место падения, произвести геодезическую привязку головной части, после чего ее или уничтожить, или выкопать, вымыть, упаковать и доставить в Елизово, где нас с нетерпением ждал самолет «Ан-12» из какого-нибудь конструкторского бюро. Из Елизова ракету уже доставляли или в Москву к Королеву, или на Украину к Янгелю, или еще куда-нибудь в зависимости от того, чья ракета.
Работали мы, если требовалось, и в выходные, и в праздничные дни. Мне самому приходилось решать, какие средства задействовать для выполнения задачи. Поиски легче всего было осуществлять на «Ан-2», у него скорость меньше, маневренность отличная, он на малой высоте может ходить кругами. Там ведь как было: наши измерительные пункты дают засечку, поймают ракету, доведут до какого-то угла на горизонте, а нам выдают район один-два квадратных километра, куда она упала.
Что интересно, ракеты по закону подлости не падали на ровное место. Чего бы им не упасть на гладкую тундру, где получилась бы хорошая воронка, я бы ее за пять километров увидел, и искать не надо было бы? Но почему-то они всегда падали или в какую-то лощину, или в изгиб реки, или в болото. Из-за этого нам приходилось ставить в расчет не один самолет, а по крайней мере три. Один полтора-два часа походит, [262] его меняет следующий. Тот поищет, его меняет третий. Первый за это время заправится и приходит искать опять. И так продолжалось до упора, пока не найдем. А дальше поисковый самолет должен был навести на место падения ракеты вертолет, который после сигнала «нашел!» тут же вылетал с саперами и геодезистами.
Они должны были решить две задачи. Геодезисты — замерить точное место падения и осуществить геодезическую привязку. А саперы, в зависимости от задания, либо взорвать останки ракеты, либо достать головную часть. А она-то при ударе уходила в землю. И уходила не на один метр, а бывало, что и на пять, и даже на семь. Саперам надо было не просто раскопать, но, если ракета развалилась, так еще собрать все осколки и, упаковав в ящики, подготовить их к перебазированию. Целую головную часть просто заворачивали в брезент и обматывали тросом. А решать, как поступать дальше, было уже моим делом. Если боеголовка весила 100–200 килограммов, то ее можно было засунуть прямо в фюзеляж «Ми-4», а если больше, но до 300 килограммов, то головную часть ракеты приходилось брать на внешнюю подвеску, что удобнее всего на «Ми-8». А уж если груз оказывался несколько тонн весом, мы задействовали «Ми-6», других вариантов не оставалось. У меня в полку было два «Ми-6». Этот вертолет прекрасно брал на внешнюю подвеску тяжелые грузы. На нашем аэродроме мы головные части ракет обмывали от грязи, от глины, приводили в порядок и отправляли дальше в Епизово на том же вертолете. На этом наша работа заканчивалась.
Однажды произошел довольно интересный случай. С Тюро-Тама (Байконура) на Куру пошла новая секретная ракета. Почти на всем протяжении полета и в Братске, и в Якутске ее вели, как положено. А над [263] Охотским морем она чего-то зачудила и раньше времени верст на триста-четыреста вдруг начала снижаться. В результате где-то она ухнула. Ученые высчитали, что не в воду, а на землю. И мы начали искать. Искали месяц, два, полгода. При этом нам все время интерес подогревали: обещали экипажу, который найдет, внесрочный отпуск в лучший санаторий Крыма, по нескольку тысяч премии на каждого и т.д. У меня экипажи день и ночь летали, но результата не было.
Прошло чуть больше года. Корякский автономный округ праздновал двадцатипятилетие со дня своего образования. Для них это было грандиозное событие. Они организовали большой праздник в Палане, столице округа. Пригласили всех, кого могли: секретарей обкомов, райкомов, местных знаменитостей, вулканологов и, естественно, меня, как командира единственного полка в центре Камчатки.
По пути в Палану мне надо было отвезти почту на измерительные пункты, да и какой там окажется аэродром, я не знал, поэтому полетел не на «Ан-2», а на «Ми-4». И вот, иду я над побережьем Охотского моря, оно блестит вдали, но в зоне видимости. И вдруг мне летчик говорит: «Смотри, командир, какое стадо!» Я посмотрел вправо, и, правда, под нами было громадное стадо оленей. Стало интересно: дикие они или домашние? А летчик, угадывая мои мысли, тут же указал: «Вон, около речки чумы стоят». Сделал он круг, я разглядел три чума. Возле них горел костер, бегали дети. Я решил приземлиться. Долго ли на вертолете! Мы сразу сели метрах в двухстах от чумов, чтобы не снести их воздушной струей.
Ребятишки, конечно, в восторге, с криками подбежали к нам. Мы к чумам подошли. И был у меня в экипаже кто-то, кто впервые чумы увидел. Одна из тамошних женщин немного говорила по-русски, я спросил у [264] нее: «Можно ли ему посмотреть, как вы живете?» Она обрадовалась: «Ой, ой, моя покажет, пойдем!»
А чум как устроен. Чтобы попасть туда, надо проползти на коленках через низкий коридор длиной четыре-пять метров. Он делается, чтобы не напустить холода внутрь. А дальше ты отодвигаешь занавес и попадаешь в теплое помещение. Однако парень из моего экипажа через минуту вылетел из чума с выпученными глазами, пожаловался мне: «Господи, вонища! Как они там живут?»
А внутри чума ведь как: посредине костер горит на камнях или на глине. Дров в тундре не найдешь, и они топят жиром. На Чукотке китовым, возле Охотского моря или нерпячьим, или моржовым, или медвежьим, а в крайнем случае, если ничего больше нет, — оленьим. Фитиль тлеет в жиру, освещает чум и заодно обогревает. Конечно, запах от этого не из приятных. Я посмеялся. Собираюсь улетать и вдруг смотрю на трубку у хозяйки чума. А у них же такая привычка, все курят отчаянно. А когда женщина начинает говорить даже с соседкой, а тем более с чужим, то трубку вытаскивает, смотрит по сторонам, и первому же своему пацану или девчонке любого возраста, который ей попадется, всовывает ее в рот, чтобы не гасла. Кончила говорить, трубку изо рта у ребенка выдернула и опять курит.
И вот, увидел я ту трубку, у меня глаза полезли на лоб: трубочка сама глиняная, а мундштук дюралевый. Я сразу сообразил, откуда это может быть, ведь ближайшее поселение находилось через триста километров, кругом тундра. Спросил у хозяйки чума: «Где взяла?» Она указала мне рукой на речку, которая рядом с чумами делала резкий изгиб за несколько километров до того, как влиться в Охотское море. Видимо, решила женщина, что мне тоже нужен мундштук, [265] поэтому добавила: «Там много, всем хватит, иди бери и себе!»
Мы всем экипажем рванули туда. Видим, речка всего пять метров шириной, но быстрая. Один берег высокий, другой пологий, как всегда, если у речки резкий изгиб. Пологий берег глинистый, его подмывает постоянно, ничего в воде не видно. Однако я отошел, заглянул с боку и вижу — мать честная! — торчит задняя часть нашей ракеты, которую мы больше года искали. Вот она где! И как найти ее было, если увидеть что-то удавалось, только глядя в излучину с низкого берега?
Ракета эта в землю ударилась, под водой железки во все стороны. Местные и стали их приспосабливать на разные нужды. Мы обрадовались, что нашли, взяли у них какую-то железку, чтобы подтвердить нашу находку, и полетели в Палану праздновать.
Праздновали мы два дня. За время торжеств мне предложили самое почетное угощение. Эх, лучше бы меня столь почетным гостем не посчитали! Как было дело. Пошли мы в караль, большой загон, в котором содержалось несколько сотен оленей. Там перед нами вышел чукча, взял лассо в палец толщиной, сделанное из нерпячьих шкур, размотал его, прошел вдоль стада, выбрал, кого взять, резко бросил петлю на рога и начал подтягивать к себе оленя, которого заарканил. В центре караля этому оленю мгновенно перерезали горло, и тут же под горло подставили чашу. В нее потекла дымящаяся кровь. И вдруг мне эту чашу протянули, едва она наполнилась: «На, командир! Пей!» Я не просто обалдел, а вообще в ужас пришел, но при этом не знал, как отказаться, чтобы не обидеть. Для меня же только что оленя убили, я уважить их был должен, а меня тошнило, когда я на эту чашу с кровью смотрел. Местные стали смеяться: «Пей, пей! Отличная кровь!» Я пришел в растерянность. [266] Хорошо, что среди почетных гостей попался кто-то из местных, он сказал мне: «Ну что, ты не будешь? Давай сюда!» — и начал с удовольствием пить из чаши.
Мне сказали: «Эх ты, такую шикарную вещь предложили, а ты отказываешься!» Однако на этом мои испытания не окончились. Убитого оленя тут же освежевали и вырезали сердце. Местный на моих глазах взял нож (не знаю, как они их точат, но лезвия у них острее бритвы), разрезал сердце на тоненькие пластики и протянул один из них мне: «Ладно, кровь ты не пил, а сердце должен съесть!»
Я кусок взял и сдуру еще спросил: «А посолить нельзя?» Они вытаращили глаза, у них это без соли естся. Спросили возмущенно: «Ты что, не можешь и сердце съесть?» Я проглотил кусок кое-как, чтобы их окончательно не обижать. Но никакого удовольствия при этом, конечно, не получил.
К слову, в дальнейшем довелось мне попробовать не свежее, а мороженое сердце. Совсем другое дело. Но это та же струганина, да еще в маканине. А маканину делают как: мелко режут лук, добавляют уксус, перец, все это дело перемешивают. А уже потом берут замерзшее в камень мясо, рыбу или сердце и стругают, чтобы именно стружка была. Эту стружку макают туда, и можно есть. Я, правда, жевать такое не мог, целиком глотал, но все равно вкусно было. Сердце или оленина еще не совсем, а вот рыбная струганина из нерки, из кеты или из чавычи очень хороша.
Однако все это экзотика. Вернулся я из Паланы и сразу дал телеграмму в Москву о найденной головной части ракеты. Подготовил сразу саперов, чтобы вытащить по первой команде, однако из Москвы пришел приказ: ничего не доставать, а уничтожить на месте. Дело в том, что за прошедший год у них было еще [267] два или три пуска таких ракет. И необходимости в нашей информации теперь у конструкторов не было. Увы, дорога ложка к обеду! Я расстроился немного, но сразу отправил саперов, и они быстро взорвали то, что осталось от той ракеты.
А вот за что обидно до сих пор, так это что американцы знали обо всех наших пусках. Расскажу об этом с самого начала. Далеко на севере Камчатки, на побережье Тихого океана, находится небольшой поселок Ука, рядом с ним металлическая взлетно-посадочная полоса длиной 1800 метров, и там же располагался наш 12-й измерительный пункт. Совершая плановый облет таких пунктов, я как-то с почтой и с представителем военторга с продуктами и товарами для местного магазина произвел посадку в Уке.
Пока производили товарообмен, я пошел посмотреть на красоты океана. В тот день он был поистине тихий, огромный, синий, волн не было, только легкая рябь, а на горизонте стоял громадный корабль с какими-то большущими шарообразными агрегатами на носу и корме. Я потаращился на него, но не придал особого значения. Подобрал пару красивых ракушек и морскую звезду, да и пошел обратно на измерительный пункт. Когда я вернулся, диспетчер вдруг меня спросил: «Ну что, товарищ полковник, сегодня вечером или ночью опять пуск будет?» Я уставился на него и с изумлением спросил: «Ты это откуда взял?» Мое изумление было искренним, ведь никаких шифровок в этот день я не получал, да и если бы получал, не мог знать диспетчер такие секретные сведения. Однако он мне пояснил: «Мы уже давно привыкли. Если приходит к нам американец и становится на рейде в нейтральных водах, значит, в ближайшее время будет пуск какой-нибудь ракеты. Это уже много раз проверено, и ни разу не было ошибки». [268]
Мне не верилось. Но когда через несколько часов я вернулся в Ключи, то меня уже ждала шифрованная телеграмма. В ней говорилось, что в ночь будет пущена новая экспериментальная ракета с полигона Байконур. И так повторялось много раз: перед очередным пуском американский корабль появлялся в нейтральных водах километрах в пятнадцати от берега. Значит, их разведчики были у нас где-то в самых верхах: в штабах, в министерствах. Как иначе они могли знать о каждом пуске на сутки-полсуток раньше, чем к нам приходила шифровка?
В дальнейшем, если долго не было пусков, мы даже запрашивали начальника 12-го пункта: «Как там у вас на рейде, не появился еще американец с космическими антеннами?» А он стабильно появлялся, делал необходимые ему измерения и сразу уходил до новых стрельб.