Создание ракетной армии
Наша 50-я Воздушная Армия Дальней Авиации все время получала новую технику и вооружение. В середине пятидесятых в полки начали поступать реактивные бомбардировщики «Ту-16», расширялся не только самолетный парк, но появлялись все новые и новые полки и аэродромы: Тарту, Остров, Шайковка и многие другие. Думаю, после моих рассказов о том, что происходило на Севере, вам понятно, почему происходило такое форсированное развитие авиации. Мы должны были быть готовы к достойному ответу Америке, если «холодная война» перерастет в «горячую». В результате перед дальней авиацией встали [230] абсолютно новые задачи: освоение последней реактивной техники, освоение дозаправки в воздухе, учения с оперативным перебазированием на новые аэродромы и бомбометанием на полигонах. Кроме того, появлялись самолёты-носители ядерных бомб.
Летая по новым маршрутам, я видел, как к концу пятидесятых в обстановке строгой секретности в нашей армии начали создаваться авиационные полки, вооруженные ракетами дальнего действия. Между тем расформировывался ряд авиационных полков с самолетами «Ту-4», которые перегонялись на списание. Мне все чаще приходилось летать с Добышем в Москву, и уже по этому обстоятельству и по его задумчивому настроению я мог судить, что впереди большие перемены.
Так и получилось. Новый отсчет времени пошел, когда внезапно в конце августа 1960 года меня подняли по тревоге, и я в очередной раз вылетел с Федором Ивановичем в столицу. Он был чем-то чрезвычайно озабочен и даже не зашел ко мне в кабину, а весь полет занимался какими-то бумагами. Более того, посадка была назначена в Кубинке, а ведь обычно мы садились на аэродроме дальней авиации в Астафьево. Федор Иванович уехал, а на следующий день в назначенное время к самолету подкатило несколько черных «Волг», и группа военных вместе с нашим командующим поднялась на борт. Мы сразу же запросили вылет.
Минут через пятнадцать после выхода из московской зоны Федор Иванович зашел в мою кабину и, как всегда, сел на правое пилотское сиденье. Вид у него был возбужденный и сосредоточенный. Через некоторое время он передал управление мне, повернулся в мою сторону и сказал: «Вот что, Касаткин, я тебе расскажу одну новость, она пока что совершенно секретная, хотя завтра ее будут знать многие, и всем в [231] соответствии с этим придется действовать, в том числе и тебе. Сегодня меня назначили исполняющим обязанности командующего 50-й Ракетной армии Ракетных войск стратегического назначения на базе нашей Воздушной армии, которая станет авиационным корпусом. При штабе Ракетной армии будет отдельная авиационная эскадрилья. Вот я тебе и предлагаю принять командование и начать формирование этой эскадрильи». Долго не раздумывая, я согласился.
В ближайшие дни после этого меня вызвали в отдел кадров, а в штабе уже полным ходом шли перемены. Делили все: полки, дивизии, гарнизоны, людей, помещения, и это было только началом. Весь. 1960 год и последующие годы возникали совершенно неожиданные гарнизоны и воинские части, формировались новые подразделения и расформировывались старые. Сотни офицеров с предписаниями в карманах ехали к новым местам службы. Перемещались по железной дороге воинские команды с нехитрым солдатским скарбом. Все находилось в движении. Словом, начала создаваться 50-я Ракетная армия, какой никогда раньше не было, и никто еще не знал, какою ей быть.
Чтобы задуматься о происходящем, времени у меня не оставалось. Когда я познакомился со штатным расписанием, то у меня голова пошла кругом. На мои плечи ложился отряд вертолетов, отряд легких транспортных и отряд средних транспортных самолетов, ТЭЧ (техническая эксплуатационная часть), рота обслуживания... И везде требовались люди и помещения, а в наличии не было ни того, ни другого.
Наконец, был назначен начальник штаба, а мне предложили три самолета с экипажами, двенадцать человек авиаспециалистов и две большие комнаты в бывшей ремонтной мастерской авиаоборудования. На аэродроме были определены места стоянок на пятнадцать [232] самолетов и вертолетов и два взорванных еще немцами ангара под ТЭЧ и мастерские. Я отобрал рабочие экипажи: на самолетах «Ли-2» экипажи Коннова и Миляева и, конечно, мой экипаж на «Ил-14». Мне сразу объявили, что в городе Ряжске расформирована авиационная часть и в ближайшие дни мне надо туда вылететь и создать свою эскадрилью за счет этой части. Можно было забирать всех и все, что понравится и может пригодиться. Для этого со мной вылетели помощник из отдела кадров, специалист организационно-мобилизационного отдела и, конечно, политработник, ведь отбирать надо было более сотни человек, да еще технику, оборудование, инструмент и контрольные приборы. Словом, для перебазирования требовался небольшой железнодорожный эшелон.
Когда мы прилетели в Ряжск, нашу приемную комиссию давно уже ждали. Ждали все: и солдаты, и офицеры. Каждый знал, что востребованы будут далеко не все, многим придется ехать в другие части, неизвестно куда и на какие должности. Мы провели общее офицерское собрание, где довели до всех наши потребности и пожелания. Больше всего пошло разговоров, когда узнали, что у нас в штате имеются вертолеты и легкие транспортные самолеты «Ан-2» и на всех надо летать, все необходимо обслуживать.
После собрания мы приступили к персональному отбору личного состава и первым делом руководителей подразделений и служб. Заместитель по политчасти дал нам очень четкую и подробную характеристику каждому, что значительно облегчило работу. Сразу были отсеяны пьяницы и хулиганы, а также те, кто имел партийные взыскания, да еще мы сразу отбраковали несколько очень слабых, только что прибывших из училища летчиков и штурманов. [233]
Затем мы побеседовали с инженером, командиром части и командиром батальона аэродромного обслуживания. После всего этого процесс укомплектования упростился. Получив согласие майора Денисова принять должность инженера эскадрильи, я уже совместно с ним начал обсуждать инженерно-технические вакансии, прежде всего начальника ТЭЧ и инженеров по специальностям: прибористов, электриков, радистов и эксплуатационников. Всем офицерам, с которыми беседовали, мы настоятельно рекомендовали отбирать солдат-специалистов, которые поедут с ними в Смоленск. А также сортировать, паковать, а в дальнейшем и грузить в вагоны все наземное оборудование и необходимые приборы, машины, верстаки. Я им так и сказал: «В Смоленске ничего нет, что с собой привезете, с тем и будете работать!»
Самые долгие переговоры у меня получились с батальоном обслуживания. Командир батальона идти с понижением отказался и порекомендовал мне своего командира роты капитана Говоруху. Этот Говоруха оказался весьма толковым специалистом. Он сразу начал формировать все требующиеся службы с личным составом и необходимой техникой. Так что по прибытии нам не пришлось искать ни снеготаски, ни катки, ни воздушные баллоны, ни маслозаправщики. Все, в чем мы нуждались, было под руками.
С летным составом вышло гораздо сложнее. Три экипажа вместе с самолетами «Ли-2» подобрать труда не составляло, а вот найти летчиков на «Ан-2» оказалось намного труднее. Никто не хотел идти командирами экипажей на эти «кукурузники». В результате только три правых летчика дали согласие, а в дальнейшем и не жалели, так как благодаря большому налету в сложных метеорологических условиях и ночью [234] они успешно сдали зачеты и получили звание «летчик 2-го класса».
Вернувшись из Ряжска, я поспешил на доклад к генералу Добышу, и он, несмотря на свою тогдашнюю крайнюю занятость, сразу принял меня. Я доложил ему о ситуации. Сказал, что на днях прибудут три самолета с экипажами и эшелон с техникой, офицерами с семьями и солдатами. Всего получалось более ста человек. Таким образом, сразу вставал вопрос, где разместить этих людей.
Задача оказалась сложной: квартир для офицеров и их семей не было, казарм для солдат тоже. На новом аэродроме отсутствовал даже командно-диспетчерский пункт, а без него невозможно было ни оформлять полеты, ни обеспечивать безопасность, ни регулировать воздушное движение. Федор Иванович понимал все это, он все-таки был летчиком. Через несколько минут после моего доклада в его кабинет уже спешил его помощник по капитальному строительству и расквартированию войск полковник Дроздовский.
Узнав обо всем, Дроздовский буквально схватился за голову, и мы с ним стали оценивать ситуацию, а затем, видя, что несколькими минутами тут не обойдешься, спросили разрешения у Добыша и пошли в ОКС (отдел капитального строительства), где начали необходимые подсчеты. Я тут же перечислил первостепенные нужды. Только на аэродроме в этот перечень входили: КДП (контрольно-диспетчерский пункт), метеостанция, ТЭЧ с помещениями для проверочной аппаратуры, медицинский пункт, класс подготовки к полетам. А ведь еще была нужна летная и солдатская столовая, казармы для солдат, штабные помещения, зал для собраний. Наконец, нельзя было обойтись без котельной, складских помещений для вещевого имущества, для продовольствия, а также [235] овощехранилищ и, конечно же, жилого дома на восемьдесят семей.
Подумайте только, все это и за год не построить. А эшелон из Ряжска должен был прибыть не позднее как через две недели! Требовался хоть какой-то выход. И мы начали его искать. За счет объединения и совмещения отдельных мастерских и служб высвободили помещения, где срочно начали ремонт и переоборудование под солдатские казармы. Вспомнили про жилой барак, в котором я когда-то жил с семьей. В нем уже освободилось шесть комнат. Кроме того, мы потеснили КЭЧ и, поставив перегородки, сделали еще шесть клетушек для семей. Нашли несколько свободных помещений в «Красном доме», и там тоже организовали временное жилье. Поделив все капитальное строительство на срочное и просто необходимое, в категорию «срочное» включили: КДП на аэродроме, солдатские казармы, совмещенные со службами и штабами, и летную столовую. Во вторую очередь — жилой дом на восемьдесят квартир.
Полковник Дроздовский выделил проектировщиков, мы с ними выбрали площадки под предстоящее строительство и определили набор помещений, которые нужно было втиснуть в каждый объект. В здании КДП мы предусмотрели разместить также метеостанцию, кабинет врача, класс для подготовки к полетам, комнату для дежурного экипажа, комнату ожидания для пассажиров, мастерскую для текущего ремонта и котельную, после чего проектировщики приступили к изготовлению рабочих чертежей, начали планировать площадку под здание и завозить материалы. Словом, работа закипела.
Тем временем из Ряжска прилетели три «Ли-2», которые сразу были включены в интенсивные полеты, а затем прибыл и железнодорожный эшелон с личным составом и оборудованием. Если до этого жизнь [236] у нас кипела, то теперь она забурлила и стала бить ключом.
Между тем в рождавшуюся ракетную армию входили все новые и новые полки и гарнизоны в Белоруссии, Прибалтике, северо-западной России. У меня два-три экипажа день и ночь находились в разлетах, а потребность в авиационном обеспечении все увеличивалась. Нам явно не хватало техники. Наконец, из города Пугачева прибыли пять вертолетов «Ми-4» с экипажами. Но тут снова встал прежний вопрос: где жить этим людям, тем более что у большинства из них имелись семьи. Не успели мы что-то придумать, как получили команду принимать отряд легких самолетов «Ан-2», а для полетов на них предстояло еще переучивать экипажи. В общем, скучать было некогда!
Нагрузка на летный состав резко увеличилась, налет за месяц перешагнул за пятьдесят часов, и полноценный отдых экипажи получали, только когда их самолеты становились на сточасовые регламентные работы. Значительно увеличилась интенсивность полетов офицеров и генералов большими группами по всему северо-западу. Для этого были задействованы все летные единицы нашей эскадрильи. Так что зачастую мы только на субботу и воскресенье возвращались домой, а в понедельник снова разлетались по разным гарнизонам. Куда только летать не приходилось! Это и Мозырь, и Осовцы, и Пинск, и Каунас, и Паланга, и Остров, и Таллин, и много-много других названий.
Не сидел в Смоленске и генерал Добыш, мы с ним не только побывали на всех объектах нашей армии, но и по нескольку раз в месяц то днем, то ночью вылетали в Москву на аэродром Кубинка. Дело в том, что почти рядом с Кубинкой, на Власихе, размещалось командование и Главный штаб РВСН. Там любили, [237] чтобы все с ними согласовывали, обо всем отчитывались...
Довелось как-то в тот период и мне побывать на столичном совещании. Возвратившись с Федором Ивановичем после многодневного полета по Прибалтике и Белоруссии, я заехал в свой штаб узнать, что накопилось за мое отсутствие. Там меня ожидала служебная телеграмма. В ней предписывалось такого-то числа присутствовать в Москве в штабе ВВС МВО на служебном совещании командиров авиационных частей по вопросам боевой подготовки и классности летного состава и быть готовым доложить о состоянии дел в своей части. Я прикинул, что за материалы будут мне необходимы и какие вопросы могут неожиданно возникнуть. Время еще оставалось, и я, расписав кому что делать, загрузил штурмана, своего заместителя и начальника штаба необходимыми работами, да и сам начал готовиться к совещанию. Все было своевременно сделано, и, получив у генерала Добыша «добро», я на самолете «Ил-14» в нужное время вылетел на Центральный аэродром (Ходынское поле), что на Ленинградском шоссе в Москве. Рядом, в бывших зданиях аэропорта, располагался штаб ВВС МВО.
Командующий Московским округом ВВС генерал Горбатюк первые два часа совещания довольно нудно рассказывал нам о международной обстановке. Затем он повел речь о новых типах вооружений, поступающих в войска. А под конец начал выговаривать нам то, что слишком медленно идет переучивание в частях и что классность в полках и эскадрильях значительно отстает от намеченных планов.
Вторая половина дня прошла гораздо приятнее. После перерыва на обед совещание продолжилось в кабинете заместителя командующего Ивана Никитьевича Кожедуба. Обстановка резко изменилась, стало значительно проще, пошли разговоры, даже послышался [238] смех, ведь в основном все друг друга знали и часто встречались при разных обстоятельствах, дошло даже до анекдотов. Но, в конце концов, Иван Никитьевич прекратил общий шум и заявил: «Хватит баланду травить, у нас еще не разобраны два вопроса: о классности летного состава и об организации при каждой части летного профилактория».
Когда Кожедуб с указкой в руках, глядя на развешанные таблицы, начал разбираться с каждой частью, он уткнулся в графу о нашей эскадрилье и, повернувшись ко мне, с удивлением спросил: «У тебя пять типов летательных аппаратов, и что, ты на всех летаешь? Да еще, может быть, в один летный день на нескольких типах?»
Я ответил утвердительно. Объяснил, что мне надо проверять технику пилотирования, давать провозные полеты, готовить и принимать на класс всех летчиков (а по приказу главнокомандующего ВВС только я один имел право приема на класс), поэтому и пришлось освоить пять типов. И получалось, что за день сначала сходишь в зону на самолете «Ан-24» — проверишь командира отряда, потом пересядешь на вертолет «Ми-4» и тренируешь вертолетчиков в посадках на ограниченные площадки, а затем еще идет подготовка правых летчиков на самолете «Ли-2» с левого, командирского сиденья. Иначе никогда плана боевой подготовки не выполнить.
Кожедуб восхищен был. Говорит мне: «Ты у нас официальный нарушитель. Наша штабная эскадрилья в ближайшие дни тоже получит в Тушино самолеты «Ан-24». Но летать на них никто еще не умеет, поэтому переучить экипажи и двух летчиков-инспекторов округа придется тебе!» Впоследствии я это сделал потом вполне успешно.
Второй вопрос о профилакториях для летного состава предполагал немало трудностей с его осуществлением на местах. Когда я, прилетев из Москвы, доложил [239] генералу Добышу о необходимости создания базы отдыха для летного состава, он задумался и долго сидел, молча барабаня пальцами по столу. Но через несколько минут Федор Иванович оживился и спросил меня: «А ты не помнишь постановление ЦК об излишествах и украшательствах в партии?» Конечно, я был далек от этого и ответил что-то не совсем вразумительное. А Федор Иванович между тем уже звонил первому секретарю обкома и договаривался о встрече. Когда я собрался уходить, Добыш весело сказал: «Будет тебе профилакторий, скоро сам увидишь!»
В результате нам в считаные недели передали шикарный комплекс в Гнездово, где впоследствии было не стыдно принять даже Гагарина. Но я об этом еще расскажу. А пока вернусь к становлению 50-й Ракетной армии.
Все наши новые боевые расчеты отправлялись на переучивание на полигон Капустин Яр, где обучение завершалось проведением пуска ракет. Нам, летчикам, тоже пришлось освоить новый маршрут, и мы стали довольно часто совершать полеты на полигон по различным надобностям.
Не последним по важности из наших тогдашних дел стало создание полевого аэродрома. Дело в том, что примерно в шестидесяти километрах от Смоленска, напротив поселка Гусино, на южном берегу Днепра в густом сосновом лесу был построен подземный командный пункт нашей Ракетной армии. Естественно, рядом должна была находиться посадочная площадка. Моя рота обслуживания выкорчевала кустарник, бульдозером они сровняли кочки и рытвины, и получилась вполне приличная площадка более четырехсот метров в длину. Мы поставили командную радиостанцию, от командного пункта протянули телефон, и полевой аэродром начал функционировать. [240]
В скором времени он произвел впечатление даже на высшее командование. Мы к тому времени давно уже привыкли, что все задания и распоряжения получаем внезапно, а на какую-то специальную подготовку к этому заданию времени нет. Так было и в тот раз. Вечером у меня в кабинете раздался звонок. Адъютант командующего без объяснений и предисловий сказал: «Включаю командующего!» Я услышал в трубке знакомый голос Добыша. Было видно, что он очень торопится и сам еще не до конца обдумал задачу. Федор Иванович говорил не особо уверенно: «Слушай меня внимательно и сразу предлагай, что, по-твоему, нужно и можно сделать для лучшего решения вопроса. Завтра в десять часов утра ты должен взять на борт в Москве в аэропорту Шереметьево главкома Ракетных войск маршала Советского Союза Николая Ивановича Крылова и доставить его к нам в Смоленск, где на аэродроме его встречу я и все, кто необходим. Маршал летит специально осмотреть и опробовать наш командный пункт. Ты там какую-то посадочную площадку соорудил, где твои летчики садятся на «Ан-2» и на вертолетах. Подумай, можно ли все это показать главкому и что надо предварительно сделать».
План у меня созрел моментально, и я тут же доложил его Федору Ивановичу. Он мой план, недолго думая, утвердил, и мы немедленно начали готовиться. На следующий день в половине десятого я уже ожидал маршала в Шереметьево, а когда он с небольшой свитой прибыл, мы тут же вылетели в Смоленск. При подходе к городу я связался по радио с Добышем и доложил, что все проходит успешно.
Заруливая на свою стоянку, я увидел, что рядом с ней стоит подготовленный к полету «Ан-2», а поблизости группа офицеров с генералом Добышем во главе. После того как все представились маршалу, я подошел [241] и пригласил его и остальных на борт самолета «Ан-2», чему Николай Иванович Крылов искренне удивился и даже покачал головой, однако занял место в кабине. Я запустил двигатель и порулил на взлет. До нашей площадки под Гусино было всего пятьдесят километров по прямой, мы буквально через двадцать минут произвели там посадку и подрулили к ожидавшему вертолету. Когда я предложил всем прилетевшим перейти со мной на борт вертолета, маршал еще раз покачал головой и произнес: «Ну, ты даешь!» Усадив всех в вертолет, я сел на командирское сиденье и взлетел на облет и осмотр с воздуха армейского командного пункта.
Добыш с удовлетворением показывал расположение и маскировку всех объектов. Он был страшно доволен, что так эффектно представил свой командный пункт. После посадки вертолета все расселись по машинам, назначив возвращение в Смоленск примерно часа через два. Обратный путь прошел также без замечаний. Задержавшись на Смоленском аэродроме на 15–20 минут, где Крылов похвалил нас за четкость и оперативность всех служб, мы вылетели на Шереметьево. А на следующее утро уже получили приказ представить в штаб армии списки всех, кто принимал участие в операции, для включения в итоговой приказ о поощрении.
Такими вот и были первые месяцы существования 50-й Ракетной армии.
Похищение Гагарина
Я вряд ли преувеличу значение Юрия Гагарина, если скажу, что для моего поколения это был не просто человек, а своего рода символ, символ одной из наших [242] главных побед в «холодной войне». Другое дело, что люди, которые пришли потом, свели к нулю все наши достижения. Ну, да что об этом...
А вот в 1961-м мы ясно ощутили, что Америка проиграла Советскому Союзу космическую гонку. Первый спутник был наш, и первый человек на орбите тоже! Когда в мае того же года американцы все-таки отправили в космос своего астронавта, он все равно не повторил полет Гагарина: их корабль «Меркюри» не смог совершить полный оборот вокруг нашей планеты. Это было полным поражением США. Разумеется, в СССР такого результата добивалась целая команда исключительных людей — конструкторы, физики, политики, которые поняли всю важность освоения космоса. Однако и сам Гагарин был именно тем человеком, который идеально подошел для своей исторической миссии. Мне довелось с ним общаться три раза. Первые два на официальных встречах, а третий — в совершенно неформальной обстановке. Сейчас, да простит меня Юрий Алексеевич, я расскажу о нем не как о личности, сыгравшей огромную роль в истории, а как о простом, веселом и очень мудром человеке, которому не вскружила голову слава и который за пределами официальных приемов вел себя искренне, в чем-то непосредственно и всегда честно.
Мне довелось участвовать в «похищении» Гагарина. Как вышло дело. Я был уже подполковником, командиром эскадрильи, и позвонил мне на аэродром Иван Ефимович Клименко. Он тогда был первым секретарем обкома и членом Военного совета у Федора Ивановича Добыша.
— Касаткин, ну-ка быстренько отправляйся сейчас к Добышу, я выезжаю тоже! — сказал он мне.
Я связался с Добышем, доложил о звонке. Он строго спросил: [243]
— А ты еще не выехал? Немедленно выезжай!
Я мигом сел на «газик» и понесся с аэродрома в штаб. К моему появлению Клименко уже сидел у Добыша. Я доложил, что прибыл. А Иван Ефимович меня сходу спросил:
— Слушай, ты знаешь, где дом Гагарина?
— То есть дом его матери, Анны Тимофеевны? Знаю прекрасно.
— А летчики твои?
— Конечно.
Иван Ефимович задумался на секунду и спросил:
— Кто в прошлый раз на вертолете привозил Гагарина, чтобы он выступил в театре?
— Коля Кабанов.
— Он где?
— На аэродроме.
— Он сможет вывезти Гагарина, чтобы никто не узнал куда?
— Иван Ефимович, для этого мне нужна телефонная трубка, соединение с Юрием Алексеевичем и одна минута разговора.
Клименко засмеялся и сказал Добышу:
— Федор Иванович, набери, ты же знаешь как.
Он соединился с Гагариным по правительственному телефону и подал мне трубку.
— Юрий Алексеевич, беспокоит вас подполковник Касаткин, командир смоленской эскадрильи, — сказал я. — Вы не так давно с моими летчиками летали. Вы помните, где они садились?
— Да, конечно, помню.
— Давайте так договоримся. Завтра в десять часов утра вы в полной готовности с чемоданом сидите дома у мамы и на улице даже не показываетесь. Но как только услышите шум мотора вертолета, так хватайте чемодан и бегите к тому месту, где он в прошлый раз садился. Пилот не будет выключать мотор, вы в кабину запрыгнете и сразу взлетите! [244]
— Хороший план. Тем более что по-другому мне уже нельзя. Сижу, как партизан в окружении, — грустно пошутил Юрий Алексеевич.
Ему тогда действительно нелегко приходилось. Поклонницы постоянно вокруг дома дежурили. С чего это началось? Гагарину дали отпуск, он приехал домой и пошел на рыбалку. Знал он какой-то небольшой пруд, где обычно даже не купался никто. Однако не успел Юрий Алексеевич удочки закинуть, как появились местные девки с возгласами: «Ой, миленький мой!», «Дай я тебя поцелую!», «Подари мне свою карточку!». Он собрал быстро снасти и побежал домой. С того дня и пошло: все узнали, что Гагарин дома, и с утра до вечера девок пятьдесят дежурили у его дома с фотоаппаратами. Так что Гагарин никуда и выйти спокойно не мог.
Иван Ефимович обсудил это с Добышем, и они решили устроить ему отдых в нашем летном профилактории, который размещался в Гнездово. Там было прекрасное место — трехэтажный дом с колоннами, кругом росли сосны, а воздух был такой, что дышишь, и надышаться не можешь. На первом этаже находился бильярд, на втором — столовая и парадный зал. Банный корпус включал в себя баню, сауну, плавательный бассейн десять метров в длину, пять в ширину и глубиною в три метра, так что в него можно было прыгать с вышки. Согласитесь, в итоге получается исключительно замечательное место, чтобы восстановить физические и духовные силы. Когда мои летчики там отдыхали, то радовались чрезвычайно! А у меня был специальный приказ: экипаж, который налетывает сто часов, всем, в том числе и наземным, составом отправляется на десять суток в этот профилакторий отдыхать, причем не в счет отпуска, а дополнительно. И там можно было заниматься спортом: играть в волейбол, в городки, в шахматы и многое другое. Если [245] экипаж налетывал еще сто часов, то попадал в профилакторий повторно. Некоторые мои экипажи умудрялись там по три раза в год отдыхать! Это сейчас у летчиков бывает по тридцать часов налета за год. Куда это годится? Я, например, за десятки лет своей службы в авиации налетал двенадцать тысяч часов. Так и должно быть.
Но вернусь к Гагарину. Обсуждали мы дальше план его «похищения». Я сказал Клименко:
— Иван Ефимович, мне самому за Гагариным будет лететь некогда. Кому-то ж надо в Гнездове все приготовить к его приезду, так что я останусь там. А вы будьте наготове: как только я позвоню, выезжайте в профилакторий.
— Да мы заранее приедем. Так что звонить не надо!
На следующий день я объяснил Кабанову его задачу. Все приходилось держать в секрете, чтобы не создавать излишней суеты. Я только командиру роты Говорухе отдал распоряжение:
— Срочно привези в Гнездово коньяк, водку и прохладительные напитки.
Он вытаращил на меня глаза:
— Так ты ж не пьешь?!
— Это я с тобой не пью. А с Гагариным я буду.
— С каким Гагариным?!
— С Юрием Алексеевичем. Но имей в виду, что, кроме нас с тобой, знать об этом не должен никто. Иначе все к нам на аэродром ринутся — и поклонницы, и журналисты. В курсе будет только диспетчер и те, кто увидит Гагарина выходящим из вертолета. А ты его встретишь, посадишь в свой «газик» и немедленно поедешь в профилакторий. Там я тебя встречу. Понял?
— Понял, — ответил он.
И все у нас получилось, как запланировали. Наверное, военный опыт сказывался. Но и Гагарин молодец. [246] Коля Кабанов только пошел на посадку, а он с доктором уже ринулся к вертолету. (Космонавтов всегда и везде сопровождали личные доктора.) Все получилось предельно быстро: буквально за минуту Гагарин вскочил в вертолет, захлопнул за собой дверь и сразу взлетел. Девки, которые бежали следом, подняли панику: «Украли Гагарина!» Позвонили даже в райком партии. Там милицию всю на ноги поставили. Узнав об этом, я позвонил Ивану Ефимовичу. Он посмеялся:
— Да уже звонили мне из Гжатска! Я им объяснил все, так что не беспокойся.
После этого я приказал командиру роты:
— Оставайся на аэродроме, встречай их и сразу без задержек вези в профилакторий. А я пока съезжу посмотреть, подготовились ли там.
В профилактории меня не подвели: все было в лучшем виде. Тогда я решил сам выехать на «газике» встречать Гагарина. Железнодорожная станция Гнездово находилась сразу за переездом. Я на переезде остановился и жду. Вижу, с гнездовской дороги сворачивает «газик». Думаю, Говоруха уже везет мне дорогого гостя. И тут как раз со стороны Витебска появился товарный поезд. Переезд закрылся, и, по закону подлости, поезд остановился именно на нем. Надолго ли? Ответить на этот вопрос было сложно. Вот и получилось, что Гагарин вышел из «газика», но мы остались разделены стоящим на переезде составом. Представьте, какая картина: сижу я на корточках и смотрю под товарный вагон на Гагарина, который глядит на меня в такой же позе. Мы переговаривались, и вдруг Гагарин пополз под вагон. Тут я заорал на все Гнездово: «Назад, Юрка, что ты делаешь!» Если б паровоз внезапно тронулся, Гагарин бы погиб. Но доктор, который был с Юрием Алексеевичем, не растерялся, схватил его и выдернул из-под вагона. [247]
Посмотрев вдоль поезда, я заметил переходную площадку, находившуюся всего в трех вагонах от нас, и закричал Гагарину, что перебраться можно там. Они с доктором так и сделали. Я со своей стороны состава их встретил и набросился на Юрия Алексеевича: «Ну что ты сделать хотел?! А если бы поезд пошел?»
Он рассмеялся в ответ как-то душевно и просто. Я до сих пор не знаю, то ли он тогда просто провоцировал нас, чтобы напугать, то ли действительно так безрассудно хотел пролезть под вагоном. Однако тут же он показал мне свои руки, они были все в мазуте и машинном масле, которым мажут шпалы. Мы сразу выехали на моем «газике», но направились не прямиком к дому отдыха, а сначала к банному корпусу.
Париться Гагарину не захотелось. А вот в бассейне он поплавал с удовольствием. Солдаты простыни нам принесли. Мы замотались в них.
— Хорошо у вас здесь! — сказал Гагарин.
— Это Иван Ефимович с Добышем подарили нашим летчикам такой профилакторий.
— Ну, я Ивана Ефимовича знаю, хороший мужик!
Мы пошли в дом отдыха. Там все уже ждали нас. Разместились мы за столом всемером: Гагарин со своим врачом, я, Федор Иванович Добыш, генерал Павельев, Иван Ефимович Клименко и секретарь горкома партии Макаренко. Обслуживали посиделки наш повар и жена моего механика Наташа Поддубная. До поздней ночи мы рассказывали анекдоты, случаи из жизни. Потом прошлись по парку, отправились играть на бильярде. Я Гагарину признался:
— Юра, я бильярдист плохой. Поэтому тебе будет не интересно со мною играть.
— Да я и сам такой же, — улыбнулся он.
Потом мы вернулись за стол и просидели до самого утра. Время пролетело чудесно и незаметно. В конце Иван Ефимович мне похвалился: [248]
— Скажу тебе по секрету, Гагарин будет отдыхать у меня в Ванлярово, — это за Гнездово, по дороге на Витебск, там находились дачи для высокопоставленных обкомовских работников. — У меня прекрасное озеро, в него специально карпы запущены. Пусть Гагарин денька три спокойно рыбку половит.
Таким было мое общение с первым космонавтом. Уже позднее мне довелось работать на Байконуре (в то время он назывался Тюро-Там, или Ленинск, а мы, летчики, звали по позывным — «пять пятерок») и побывать на знаменитой гагаринской площадке, с которой он взлетал, совершая свой первый полет.
Полеты с революционером
1959 год был для Советского Союза одним из важнейших в «холодной войне». Американцы могли представить только в страшном сне, чтобы у нас вдруг появится союзник под боком у них. Однако это случилось. На Кубе произошла революции, и к власти пришел партизанский вождь Фидель Кастро. Его правительство сразу начало борьбу с американским влиянием на острове. А Рауль Кастро, родной брат Фиделя, быстро наладил отношения с Москвой. Соответственно, Америка вынашивала планы избавиться от Фиделя. Что было дальше, знают все: Никита Сергеевич Хрущев три года спустя «запустил империалистам ежа в штаны». То есть на Кубе были размещены советские ракеты с ядерными боеголовками. Вскоре разразился Карибский кризис. В результате мы хотя и убрали ракеты, но американцы поняли, с кем имеют дело, и уже не стали предпринимать попыток свергнуть режим Фиделя Кастро. [249]
Все связи с Советским Союзом курировал его брат Рауль. Будучи вторым лицом в государстве, он периодически летал в Москву. И в один из таких визитов мне довелось быть пилотом его самолета в течение довольно продолжительного времени.
Во время того визита с Раулем Кастро прилетели около десяти кубинских высших представителей. Им предоставили переводчика. Как я полагаю, это был человек из органов, но не в том дело. Кубинцы захотели посмотреть на российские города-герои: Сталинград, Одессу, Киев, Ленинград, Новороссийск. То есть исключили из списка только Минск, Смоленск и Тулу. Для этих целей советское руководство предоставило самолет «Ан-24», и мой экипаж стал возить делегацию по стране. Само собой разумеется, что за такое количество перелетов мы вольно или невольно общались с кубинцами.
Рауль Кастро, хоть он по-русски почти и не говорил, произвел на меня самое приятное впечатление. Это был мужик, в лучшем смысле слова. Физически крепкий, немногословный, он держался довольно скромно для фигуры его масштаба. Чувство юмора у него было отменное, а еще чай любил. Представьте, Куба такая страна, где все пьют кофе, а он чай. У них это считалось необычным вкусовым пристрастием.
Но еще больше, чем Рауль, запомнилась его супруга Вильма. Она по-русски неплохо говорила, особенно ей наш механик приглянулся, чуть что она звала его: «Роман! Роман!» Ромка тут же бежал к ней. И куда бы мы ни прилетали, она ему на смеси испанского и русского говорила: «Вот вам на экипаж!» — и отдавала бутылку кубинского рома. Не знаю, сколько они его привезли, но она каждый раз нас угощала. А к рому, естественно, прилагался целый огромный пакет закуски. Там были всевозможные сыры, ветчины, колбасы, булочки и пирожки. Соответственно, кубинцев [250] по прилете забирало руководство города. А мы улаживали все дела с самолетом и отправлялись отмечать в гостиницу. Что получалось дальше. В день прилета гости встречались со всеми местными высокопоставленными лицами, на следующий их возили по всем достопримечательностям, а уже на третий день они, как правило, после обеда приезжали в аэропорт, и мы летели дальше. Правда, в той же Одессе и Ленинграде кубинцы пробыли дольше, дня по четыре. Уже в Шереметьево мне удалось их удивить. Вышли мы из самолета, и вдруг Вильма с Раулем прямо под плоскостью начали курить. А от этого в любую секунду мог произойти взрыв. Я заорал на весь Шереметьевский аэропорт: «Но пушар, но пушар. Лугар пара пушар!» Это означало: не курите, не курите, вон место для курения. Они на меня глаза вытаращили: «Абло де испаньол?» Ответил я им уже по-русски: «Да нет, это я так, со страха». Дело в том, что, начав летать с ними, я купил русско-испанский разговорник, выучил несколько простых фраз, а серьезно, конечно, ничего не знал. И тут получилось непроизвольно. Но, прощаясь со мной, Вильма сказала: «Вот, командир так с нами налетался, что по-испански заговорил». Мы обменялись последними фразами: «Аста ля виста!» — «Аста ля виста!». Это означало — «До свидания!»