Работа на Крайнем Севере только начиналась, а какова она будет и сколько продлится, никто, конечно, и предполагать не мог. Когда мы вернулись в Смоленск, то окончательно поняли, сколь новая и для всех неожиданная задача встала перед всеми, независимо от занимаемой должности. По гарнизонам и полкам начали укомплектовывать и готовить группы обеспечения боевой работы полков и авиационных групп. Отбирали туда самых надежных людей, им ведь нужно было работать в течение нескольких месяцев в высоких широтах Заполярья, в полном отрыве от цивилизации, подолгу не имея ни писем, ни газет, при морозе от 35 до 40 градусов, а иногда и при шквалистом ветре.

Соответственно, первым делом предполагаемые «полярники» прошли медицинскую комиссию для исключения гипертоников, ревматиков, диабетиков и всех, кому требуется медицинское наблюдение и уход. Затем мы начали подбирать для них обмундирование, ведь метеорологи и наземные механики не имели ни унтов, ни полярных шапок, ни рукавиц, не говоря уже о шерстяном белье и подшлемниках. Наконец, выбор кандидатов в оперативные группы потребовал наличия у них определенных качеств. Ведь ежедневное общение в течение полутора-двух месяцев с одними и теми же людьми предполагало, чтобы между собой у них были не самые плохие отношения.

Групп мы сделали пять. В состав каждой вошло два руководителя полетов, два метеоролога и пять наземных техников по разным специальностям: электрик, приборист, радист, моторист и авиамеханик. Во время выполнения тяжелыми самолетами своих полетных заданий все службы оперативных групп должны [206] были находиться на своих рабочих местах в полной готовности к оказанию немедленной помощи любому самолету и предоставлению ему посадки с последующим обслуживанием и устранением возникших неисправностей.

Обеспечение нашего главного (базового) аэродрома Оленья не вызывало никаких сомнений. Большинство наших экипажей оказалось допущено к полетам туда, да и железная дорога проходила рядом с Оленьей, так что в любой момент ею можно было воспользоваться. А вот остальные четыре аэродрома были абсолютно нам не знакомы и никем не облетаны, однако и с них требовалось совершать регулярные, весьма продолжительные полеты.

После того, как генерал Добыш тщательно меня расспросил о достигнутых результатах, он принял мудрое решение и сказал мне: «В одиночку ты эти постоянные полеты в Заполярье не потянешь, надо еще один-два экипажа подключить к работе. Заботу об этом я поручаю тебе — подбери себе соратников!» Так экипажи Димы Кузьминова и Саши Миляева были укомплектованы и задействованы для полетов по северным трассам. В Смоленск мы тогда возвращались только для выполнения сточасовых регламентных работ и короткого отдыха...

Спрашиваете, какой была жизнь на Севере? Постараюсь показать на примерах. Во время перелетов нам не раз приходилось делать посадку в Воркуте. Там у нас сразу уточняли, куда полетим дальше, и просили передать почту. Мы никогда не отказывали, понимали, что значат для них письма и газеты. Люди ведь там жили, как на необитаемом острове: к ним завозили почту в лучшем случае со случайными самолетами, а специальный почтовый самолет ходил раз в месяц. Зато сколько радости бывало, когда вдруг мы внепланово привозили газеты, журналы и письма! [207]

Нас всегда встречали, как вестников цивилизации. Помню, все столпятся вокруг и смотрят с надеждой в глазах: вдруг от их родных или близких письмо есть! Получить его для людей, оказавшихся там, было целым событием. Как праздничный подарок, воспринимались свежие газеты! Правда, по северным меркам свежее издание — это газета или журнал примерно двухнедельной давности выпуска.

Однажды, когда мы всю корреспонденцию раздали, забрали почту от тех, кто был на Воркуте, смотрим, а чуть в стороне изучает нас несколько пар любопытных глаз. Это были, пять или шесть пацанов лет шести и меньше. Откуда они были там? Да просто на всех островах, на всех зимовках у полярников и жителей Севера есть дети. С родителями они оставались до семи лет, а потом их отправляли на Большую землю: либо к бабушкам и дедушкам, либо в специальные интернаты для детей полярников, где они жили на полном обеспечении.

Хорошо помню, как те ребятушки на нас смотрели, — как воробушки зимой у окон. А мы с экипажем только переглядывались: мы же, дураки, не подумали, что нас будут встречать такие маленькие жители Заполярья! Ни яблок, ни апельсинов, ни лимонов не привезли им. А надо было, они ведь там этого не видят. Начиная со следующего полета мы твердо решили: перед тем, как пойти в любой рейс на Север, мы обязательно в Гатчине или в Смоленске идем в магазин и покупаем яблоки, мандарины, апельсины, лимоны. И всегда возили с собой на случай встречи с такими пацанами. Конфеты-то у них еще были, а фрукты — нет. И «слух великий» о нас пошел по всему Заполярью. Мало того, когда мы на мыс Челюскин привезли веники березовые, то это стало нашей визитной карточкой на весь северный край. Любили нас, ведь у нашего экипажа даже можно было сделать заказ, [208] чтобы мы что-нибудь привезли. Со списками к нам подходили, один раз даже мягкие тапочки довелось покупать в полет.

Мне запал в память случай, происшедший, когда нам пришлось побывать на мысе Косистом, в устье реки Хатанги. Там был очень хороший аэродром, просто сказка для нашего «Ли-2»! А неподалеку располагался большой поселок, где у местного старшего диспетчера жена работала заведующей магазином. Они как-то попросили меня привезти яблок, мандаринов и лимонов для их пятилетнего сынишки. Я, конечно, привез. И это нужно было видеть, как малыш схватил яблоко, укусил его, но сразу сморщился и произнес расстроенным голосом: «А я думал, это репа».

Оказалось, диспетчер с женой летом ездили в отпуск в деревню к родителям и брали сына с собой. Там на огороде росла целая грядка репы, которая, когда он ее попробовал, вызвала у ребенка беспредельный восторг. Вот он и подумал, что я тоже репу ему привез. А оказалось — яблоки, вкуса которых малыш и не знал.

В Заполярье много было того, что не переставало нас удивлять. Например, северная пурга. Когда мы только начали полеты, от нас требовалось обязательно самим ознакомиться со всеми аэродромами. Как-то раз я запурговал на Диксоне. А пурговать там — это, значит, пошла непогода минимально на три дня, а максимально — до пятнадцати. И почему-то там получались каждый раз сроки этого безобразия кратные трем. Если на третий день не закончилось все, то будет мести шесть суток, или, если и после шести дней не успокоилась, то продлится пурга все девять суток. Почему так было — не знаю. Но, когда я прилетел, мне это быстро объяснили местные метеорологи.

И вот, раз у меня впервые получился такой вынужденный отдых, диспетчер посоветовал: [209]

— Командир, — там было принято так называть, если ты командир экипажа, а по имени и отчеству называли только близкие люди, — идите отдыхайте, сыграйте в преферанс, сходите в кино!

На Диксоне был очень большой поселок, хотя и меньше, чем на Косистом. Там можно было отдохнуть. Однако вскоре мне понадобилось дать радиограмму. Дежурный радист сидел вместе с диспетчером. И последний, когда я отдиктовал все, что было нужно, разговорился со мной и вдруг спросил:

— А ты не знаешь Нину Ивановну?

— Нет, — ответил я.

— Обязательно познакомься. Это у нас начальник отдела перевозок, очень уважаемый человек. У нее неплохие связи, с ней ты получишь доступ на любой аэродром. Даже туда, где военных не принимают!

Я очень удивился, но решил последовать совету диспетчера. Отправился к этой самой Нине Ивановне и запросто так сказал:

— Давайте познакомимся!

— Что ж, познакомимся, — ответила она. — Шандровская Нина Ивановна, начальник отдела перевозок на Диксоне.

Я прищурился:

— Разве только на Диксоне?

— Эх, командир, на Севере у нас есть ряд особенностей, возможно, не известных тебе. Давно летаешь?

— С 1939 года.

Она с подозрением на меня посмотрела, все-таки выглядел я довольно молодо, чтобы назвать такую цифру. Спросила:

— Как это?

— Да я еще школьником в девятом классе начал летать в ленинградском аэроклубе. А в десятом, когда [210] получал аттестат зрелости, я получил и пилотское свидетельство о допуске к полетам на самолете «У-2».

— Будем считать тогда, что ты старый летчик. С немцами воевал?

— Воевал, на «Ил-4».

— Ладно, тогда объясню тебе. Наши полярные летчики на Север летят не ради того, чтобы, как ты, выполнять указ-приказ, а ради того, чтобы заработать. И у нас ты встретишься с такими фокусами, что в помощи человеку могут отказать даже известные летчики, — и начала перечислять самые именитые северные имена.

Я только с удивлением спросил:

— А почему?

— Потому что, когда они идут на Север, то берут максимальный груз, за перевозку которого получают хорошие деньги. И когда я прошу их: «Ребята, возьмите кинофильмы, забросьте в Хатангу», — они отвечают: «А у нас загрузка полная, не возьмем». И я же не проверю, какая у них загрузка. Может, они горючего взяли больше, и у них действительно загрузка полная. А в результате всунуть кому-то из них десяток коробок с кинофильмами, чтобы передали полярникам, — событие целое.

Я улыбнулся и говорю:

— Нина Ивановна, ваш намек понял. Возьму. Много не обещаю, но для меня взять сто килограммов — не такая уж большая проблема.

— Господи, да сто килограммов — это ж сто кинофильмов! Так это ж мы сразу несколько островов порадуем!

И рассказала, какие к ней телеграммы приходят с островов. Например: «Нина Ивановна. Спасибо за «Сердца четырех». Двенадцатый раз крутим, начали крутить наоборот». Я сразу ничего не понял. Переспросил: [211]

— Как наоборот?

— А ты еще не смотрел наоборот?

— Нет, я ведь только начал летать на Севере.

— Значит, посмотришь. Где-нибудь запургуешь, и фильм, который раз пять видел уже в своем Смоленске, ты раз пять у нас посмотришь просто так, а потом и наоборот.

Позже я действительно смотрел фильмы «наоборот», где на экране суп изо рта вынимают, в тарелку выливают, и она становится полная. Это для хоть какого-то разнообразия в обратном порядке ленты пускали. А мне разве трудно было помочь? Каждый раз, когда приземлялся на Диксоне, заходил к Шандровской и говорил:

— Нина Ивановна, ты меня сагитировала, сейчас я полечу дальше, давай киноленты!

Она меня как-то спросила:

— А ты в Таймылыре можешь сесть?

— Нина Ивановна, я там не садился. Не знаю даже, возможно ли такое там вообще.

— Это аэродром, расположенный в устье большой реки, — объяснила она. — Там находится полярная станция, но туда может приземлиться только «Ан-2» или «Ли-2». Взлетная полоса всего 850 метров, с обеих сторон овраги. Но ты-то сможешь?

— Да, опасный аэродром... Но я-то уж сяду как-нибудь!

— Отлично! У них не было кинофильмов месяца два. Только представь, у них там сейчас фильма три-четыре с той поры. Подумай, что там с этими лентами уже делали? Небось, даже вверх ногами пленку заряжали. Ох, как они обрадуются, если ты им привезешь новый фильм!

И так я постоянно возил фильмы, яблоки, апельсины, лимоны. Лимоны на Севере ценились особенно, там ведь цингой запросто можно было заболеть. [212]

О том, что такое цинга, я узнал воочию еще в войну. В 1943-м в течение первых нескольких месяцев нашего пребывания в Заполярье туда не привозили ни лимонов, ни чеснока, ни лука. Конечно, в нашей столовой на каждом столе постоянно стояли кувшины с настойкой еловых веток, но она помогала не особо и была ужасно противна на вкус. В итоге я заметил, что мои десны стали бело-розовыми, опухли, и даже зубы чистить нельзя стало. Пальцем ткнешь в десну — кровоточит, а если зубной щеткой провести — вообще кровью изойдешь. Доктор мне сказал, что это и есть начальная стадия цинги. Он немедленно сделал запрос, и к нам начали каждый месяц привозить лук, чеснок, лимоны. Затем такие завозы стали регулярными: как зарплату привозят, так и это с охранником доставляют. Приходим с вылета, а на кровати лежит кулек чеснока, кулек лука и пара лимонов. Лимоны мы в войну прямо с кожурой ели. И скажу — помогло! Только начал есть это все, тут же десны прошли. А раз на своей шкуре такое пережил, грех мне было бы потом полярникам лимонов не возить.

Разные рейсы я делал, летая по всему Заполярью. Один получился особенно интересным. По пути мне надо было сесть в Воркуте, куда поездом доставили груз, часть которого требовалось перевезти на Землю Франца-Иосифа (ЗФИ, как мы ее называли), часть — на Северную Землю, а остальное — в Тикси.

Пока на воркутинском аэродроме загружали мой самолет, кто-то поинтересовался между делом:

— Сколько груза?

— Ерунда! Около тонны. [213]

— Возьмешь почту?

Я согласился. Мне тут же принесли почту и кинофильмы. Таким образом, я взял дополнительно килограммов двести. Подлетел к ЗФИ, где должен был садиться на остров Гофмана — по сути, это маленький остров, на куполе которого возвышается ледник с толщиной льда около двухсот метров, под которым лежит земля. Однако именно на леднике был сделан шикарный четырехкилометровый аэродром для дальней авиации. Я сел очень легко, гляжу, меня уже встречают. Там зимовщиков было около ста человек. Они попросили взять от них груз до Новой Земли. Мне пришлось отказаться, объяснил им:

— Ребята, туда я уже не иду, мне надо на мыс Молотова.

— На мыс Молотова ты так не дойдешь, — возразили они. — Тебе же надо где-то садиться и заправляться.

— Да я у вас заправлюсь, и мне хватит.

— Но ты же не пойдешь напрямую, а будешь круг обходить: Новая Земля, Диксон, Тикси и Архипелаг Седова.

Я посмотрел на карту и удивился, с чего они взяли, что я полечу в обход, позвал своего штурмана. Штурманом у меня был тогда Оскар Шлемович Моделевский, или Люсик, как звали его мы все. Откуда такое прозвище? Дело в том, что его папа с мамой очень хотели дочку и уже имя ей заранее придумали — Люся, а родился сын. Отец решил назвать его Оскаром, а мать сказала: «Ладно, называй его, как хочешь, а дома мы его будем звать Люсиком». На том и порешили. И как-то это домашнее «Люсик» дошло и до армии, до нашего Гризодубовского полка. А мне, как только я туда попал, сразу предложили Люсика в штурманы. Я уточнил, хороший ли он штурман. Мне сказали, что вполне приличный. И мы начали летать вместе. И за [214] десять лет совместных полетов никогда с ним не «блудили», не ругались. Прекрасный был штурман и человек «легкий». Соответственно, я его позвал, чтобы посоветоваться:

— Люсик, а почему нельзя сразу напрямую, зачем делать такую дугу? Напрямую же будет тысячи полторы, а так — все три!

Он объяснил:

— Сложность здесь в том, что придется идти пять с половиной часов по прямой без ориентиров. А под нами будет Ледовитый океан, ни одного островка, ни одной малейшей зацепки, чтобы не сбиться с курса.

Я решил, что это не проблема, и предложил:

— Во-первых, мы будем из Диксона, из Тикси, из Косистого брать пеленги — там дальние радиомаяки. А во-вторых, стоит прекрасная погода, поэтому мы можем еще использовать знания по астрономии.

Астрономии Люсик не боялся. Когда мы летали, он научил даже механика моего, татарина Рифгата Хедеятовича, снимать высоту светил по астрокомпасу, который стоял в куполе «Ли-2». В принципе, особой сложности это не представляло: существует ряд звезд, отмеченных в астрожурнале, по которым легко ориентироваться. Мой штурман иногда даже говорил механику: «Ромка, сними Бетельгейзе!» А Ромке ужасно нравилось название этой звезды в Орионе, поэтому он охотно лез в астрокупол и секстантом начинал измерения. Определит положение одной звезды, потом второй. Штурман набрасывал на карту две прямые, и точка их пересечения обозначала наше положение с точностью до десяти километров, нас такая точность вполне устраивала.

Однако в тот раз Люсик все-таки смутился:

— По звездам-то ориентироваться можно. А у нас же нет карт, чтобы прямиком лететь через океан. [215]

— А зачем нам карта? — уверенно сказал я. — Что ты на ней высмотришь над океаном, если сам сказал, что на пути не попадется ни одного острова?

Люсик начал соображать:

— Что ж, тогда мне нужен лист ватмана.

Разложил Люсик карту с маршрутом, по которому мы должны были лететь, взял ватман, прочертил на нем меридианы, широту, параллели, проложил курс. Потом все-таки спросил:

— А вдруг не будет хорошей погоды и придется идти в облаках?

Мы спешно послали запрос метеорологу: тот поклялся, что в ближайшие два-три дня мощный антициклон, небо ясное, и мы можем со своими звездами сколько угодно целоваться!

Вылетели. По пути все время брали пеленги с берега по мере прохождения: с Диксона, с Челюскина... Кроме того, брали пеленги со звезд. А когда прошло часов пять полета, то стали брать «на ключ» привод мыса Молотова. Это тоже северные фокусы: приводные станции, которые тогда стояли на аэродромах, действовали всего на 150 километров. Однако мы выходили на радиостанцию дальней связи нужного нам аэродрома, радист ключом вызывал ее и говорил: «На такой-то частоте дай нажатие», а после этого на 30 секунд зажимал ключ. Все эти 30 секунд в самолете стоял пронзительный звук: «пи-и-и». Этого времени было достаточно, чтобы штурман взял частоту на радиокомпас и получил пеленг. После этого мы вносили поправки в курс и шли, пока не попадали в зону действия приводной станции. А дальше уже все получалось, как по маслу. Так мы и долетели до мыса Молотова.

Правда, выругали нас там страшно:

— А если бы у вас над океаном что-то отказало?! [216]

— Но ведь если бы и на обычном маршруте у меня между островами что-то отказало, результат был бы тем же, — возразил я.

— Но там бы ты сел на берег, и мы б нашли и подняли тебя. А посреди воды куда бы ты сел?

Поэтому больше мы не ходили по такому рискованному курсу. А с мыса Молотова мы тогда, доставив груз, прямиком полетели в Тикси. Там я сразу диспетчеру дал заявку:

— Я у вас переночую, а завтра махну до Диксона и домой.

Он улыбнулся как-то странно и сказал:

— Посмотри в окно. Видишь, «газик» стоит?

— А при чем тут «газик»?

— Это тебя дожидаются. Ты же сейчас откуда прилетел?

— С мыса Молотова.

— Так вот, пока ты оттуда летел, там произошла страшная авария. У них на электростанции взорвался бачок с горючим, и электростанция полностью вышла из строя.

Я сразу представил себе, что это такое — остаться на зимовке без электричества. Уж не говорю про то, что взлетная полоса осталась без освещения, радиостанции — без связи, а многие дома — без отопления, которое в основном осуществлялось с помощью электрообогревателей.

Диспетчер продолжил:

— Ты сейчас поедешь к командующему.

— Но у них-то хоть аварийное электроснабжение есть? — спросил я.

— Вот аварийные двигатели сейчас и работают. Так что связь они пока держат с нами, но надо решать, что делать дальше...

Действительно, ненадежное дело — надеяться на аварийные станции «М-10» с двигателем в десять лошадиных [217] сил, который крутит динамку, так что можно всего два-три дома освещать. Я такой двигатель всегда у себя в фюзеляже возил, чтобы запускаться в случае чего. А вот на зимовке, где сто человек, с ним каши не сваришь.

Приехал я к командующему генералу Изотову. И он сказал мне:

— Ты сейчас нужен нам, как никогда. Завтра утром с комиссией полетишь обратно на мыс Молотова выяснять, в чем они нуждаются. Запчасти, может, какие нужны для ремонта или еще что.

Всю ночь на мысе Молотова «М-10» работали, за это время там составили список деталей для восстановления электростанций, и я на следующий день полетел туда. Когда мы прилетели, на мысе уже начали топиться аварийные печи, которые стояли там как раз для подобных случаев. А мне в Тикси как раз самолет дровами нагрузили. Привезенные мной специалисты начали ремонт, а мне сказали:

— Лети обратно. Тут работы у нас как раз на два-три дня, а ты послезавтра прилетишь, привезешь полный самолет дров. Причем каких угодно, только привези! «Буржуйки» есть у всех, хоть и самодельные из бочонков, но и такие согреют.

Я улетел. Однако в Тикси мне диспетчер сообщил:

— Радуйся, из Воркуты еще два самолета вызвали, они прилетели, будут действовать теперь между мысом Молотова и Тикси, возить все, что им нужно. Дров только нормальных нет, придется осиновые отправлять.

— Ребят, да вы что?! — возмутился я. — Лучше поищите ящики какие-нибудь ненужные.

Пока они начали искать разный хлам на дрова, меня опять на «газике» отвезли к командующему. У него адъютант сидел в приемной, я попытался разузнать, зачем меня снова вызвали. [218]

— А ты такой аэродром, как Чекуровка, знаешь? — спросил меня адъютант.

— Чекуровка? Первый раз слышу!

— Знаешь, где река Лена течет?

— Прекрасно знаю, почти каждый день ее пересекаю.

— И устье знаешь?

— Знаю, — ответил я. — За устьем дальше Таймылыр.

— А Чекуровка левее километров на пятьдесят-семьдесят. Там на высоком берегу Лены построен новый секретный аэродром, подготовленный специально для дальней авиации. Американцы же отстраиваются со всех сторон, вот и нам пришлось. Думаю, мы в грязь лицом не ударили: два с половиной километра взлетная полоса, рулежные стоянки, приводные электростанции. ОСП (оборудование слепой посадки) стоит уже полностью! А ты как раз и будешь этот аэродром облетывать.

— Да как же я это сделаю?

— Иди, командующий ждет, — отрезал адъютант.

Генерал Изотов подтвердил, что меня ждет такое задание. Я с сомнением покачал головой:

— Не могу, у меня другой приказ... Меня Добыш со света сживет.

Он засмеялся:

— Федор Иванович мой большой приятель!

— И все равно мне надо от него получить указание.

— Ты думаешь, я не догадался? На, читай, — и протянул мне радиограмму.

Я читаю: «Касаткину. Выполнить задание Изотова. Добыш».

— Ну, вопросов нет? — а сам задорно захохотал.

— Теперь нет. Но, сами понимаете, я же без его приказа не мог менять задание и лететь куда-то. [219]

— Понимаю. Слушай дальше. Нам нужно обрулить аэродром. Полоса там два с половиной километра, ты рулишь сначала по одной стороне полосы, потом разворачиваешься, по другой стороне возвращаешься, а после этого с центра полосы взлетаешь, делаешь круг над аэродромом и садишься обратно. Потом взлетаешь и облетываешь приводные радиостанции.

— Товарищ командующий, да вы знаете, сколько их облетывать? Это же придется проверять работу радиостанций на дальность, на точность, на заход.

— Я все это знаю, поэтому тебе и телеграмму дал. Если бы это было быстро, я бы с Добышем не связывался. Конечно, за один день ты все не сделаешь. Но пока ты не закончишь и акт о приемке аэродрома не подпишешь, будешь находиться в Чекуровке.

— Но я-то могу написать и составить акт только на «Ли-2». Соответственно, в акте будет стоять, что аэродром пригоден к такому-то использованию с таким-то минимумом на самолете «Ли-2».

— Вот это мне и надо. А на больших самолетах я и без тебя облетаю. Когда придут «Ту-4», я выберу опытный экипаж, и он повторит твой полет на боевом самолете. Однако для того, чтобы допустить их, сперва ты должен все внимательно изучить... Может, там ямы какие. Может, радиостанция не работает, может, не установлена. Я не могу рисковать боевым самолетом. А ты полетишь, все сделаешь.

Вот и получилось, что я не только облетывал, но и принимал аэродром в эксплуатацию. Название свое, к слову, он получил благодаря тому, что находился на высоком крутом берегу Лены, у подножия которого располагалось большое стойбище, которое и называлось Чекуровкой. Местные жители ездили на оленях, на собаках. Начальник строительства однажды мне тихонько сказал: [220]

— У них отел начался.

А я не понял, в чем дело, и переспросил удивленно:

— А при чем тут отел?

— У них отел начался, — повторил он, выразительно глядя на меня.

— Ну и что?

— Ой, ну пыжик у них есть!

Пыжик — это шкурки только что родившегося олененка! Из них делаются знаменитые пыжиковые шапки — ценность небывалая! Однако как получить эту ценность? У меня-то и денег с собой не было.

— А у тебя спирт есть?! — спросил меня начальник строительства.

— Есть, конечно, спирт. Целых две канистры!

Без спирта на севере в полет просто не выпускали. Иной раз приходится по сорок литров спирта выбрасывать на стекла и на лопасти винта, чтобы не обледенеть и не упасть. Когда самолет входит в теплый фронт, то обледенение начинается страшное, так что без спирта не спастись.

Начальник строительства мне пояснил:

— За флягу спирта местные тебе не только на пыжиковую шапку принесут шкурок, они еще и камуса на сапоги дадут!

А камус — это шкура с ног оленя. Все хорошие охотничьи лыжи в ту пору были подбиты камусом. Ведь с ним ты мог даже без палок идти в гору и не скользить назад!

Как тут не совершить обмен с местными? Я обратился к борттехнику:

— У нас есть какие-нибудь фляги? Бутыли?

— Есть пара.

— Наливай в них спирт!

И сам тут же бегом к «самоеду» — так мы звали северных жителей. Показываю ему две фляги, спрашиваю: [221]

— Шкурки будут?

— А ты, однако, долго тут у нас гостевать будешь? — уточнил он.

— Я, наверное, буду у вас целую неделю.

— Тогда так. Котел поставим сегодня, и я отдам приказ всем справлять малую нужду в котел, шкурку мы обработаем завтра-послезавтра. Старухи жевать ее еще сутки будут... Ну что ж, дня через четыре принесу тебе четыре шкурки. Больше, извини, за две бутылки не могу.

Такой получился натуральный обмен. В результате всем в экипаже досталось по пыжиковой шапке. Да и камуса нам действительно дали в придачу.

Как видите, облетывал новый аэродром я, совмещая приятное с полезным. Хотя работы оказалось на самом деле много. От каждой приводной радиостанции нужно было отходить на полторы сотни километров и проверять, с любого ли направления осуществляется прием. Аэродром оказался в полном порядке, и, когда мне подготовили акт приема, я в нем записал, что для самолетов типа «Ли-2», «Ил-14» и «Ан-2» днем минимум посадки 50 на 500, ночью 100 на 1000. Это означало, что в дневное время на аэродром можно было садиться, если нижняя кромка облаков не ниже 50 метров и видимость не хуже 500 метров, а ночью, соответственно, кромка облаков не ниже 100 метров, видимость не хуже 1000 метров.

К слову, в удостоверениях пилота тоже ставится минимум посадки и тип самолета. И 50 на 500 — минимум для летчиков высшего класса, а настоящие профессионалы должны были садиться даже при более низкой облачности и худшей видимости.

Аэродром Чекуровка получился сложный, но прекрасный. Представьте только, высокий берег Лены, вдалеке — сопки, горы. При этом вокруг аэродрома не было ни холмов, ни гор, станции стояли, как положено: [222] дальняя в четырех километрах от начала полосы, ближняя в километре. Я по ним заходил и садился с закрытой левой шторкой. На пятидесяти метрах шторку открывал и видел перед собой полосу. То есть все оказывалось в лучшем виде.

Меня потом очень благодарил командующий: «Ты даже не представляешь себе, какое сделал дело! Теперь-то я могу вызвать опытного летчика на боевом самолете и благополучнейшим образом довершить твою работу. К тому же, раз ты на «Ли-2» облетал, значит, можно будет с любыми грузами самолеты принимать. Уже мы можем там и техобслуживание высадить».

А мне и самому была интересна такая работа. Тем более что с появлением Чекуровки укрепились наши стратегические позиции против Америки.

Как мы «смазывали» земную ось, так и американцы тренировали свою дальнюю авиацию летать в условиях Севера. У них были хорошие ледовые аэродромы и хорошая разведка. В этом мы убедились благодаря анекдотичному случаю, который произошел, когда мы уже построили свои ледовые аэродромы: «Север-1», «Север-2» и т.д.

Здесь надо сказать про такой момент. Чтобы сесть на ледовом аэродроме, есть такой код «Я — свой», или «Свой — чужой». Он используется для того, чтобы ПВО страны знала, кто летит. Летчикам приходилось включать передатчик, на котором был позывной «Свой — чужой», и выставлять соответствующую цифру, причем цифры эти менялись с интервалом в несколько [223] часов. Штурман их записывал в бортжурнал, а когда приходило время, кричал:

— Командир, переключи «Я — свой». Поставь такую-то цифру.

Это было и в гражданской авиации. А с нашим знаменитым летчиком Ильей Павловичем Мазуруком произошел такой случай. Сел он на одном из ледовых аэродромов в период смены кода, а потом, когда взлетел, забыл его узнать. Уже в воздухе штурман ему говорит:

— Командир, ты «Я — свой» поставил?

Тот под нос себе: «...мать, мать, мать...» И вдруг вскрикнул:

— Забыл!

— Ну, поставь!

— А что ставить?

А у штурмана в бортжурнале тоже ничего не было записано. Они начали кружить над аэродромом и выклянчивать у диспетчера, чтобы тот сказал секретный код. Мазурук, бедный, выворачивался и так, и сяк:

— Ну, что надо прибавить или убавить? Как хочешь, намекни, я пойму!

А диспетчер ни в какую секретную информацию в эфир не выдавал:

— Садись, и узнаешь код! Садись!

А Мазурук все кружится и кружится вокруг аэродрома, очень неохота ему было приземляться. В это время и начался тот самый анекдот. В радиоэфире на всю Арктику вдруг раздался голос с акцентом:

— Госпотин Мосорук! Постафьте тройку — бутет прафильно!

Все, кто слышал, просто покатились от хохота: американцы с соседнего аэродрома подсказали Мазуруку код. А он включил подсказанный позывной, и полетел дальше.

Однако летчики наши долго потом над ним смеялись. Помню, сделал я промежуточную посадку на [224] Диксоне. Прихожу на КП сдать документацию и говорю диспетчеру: «Поставь мне вылет завтра часов на десять. Мы не торопимся, отоспимся».

На КП тогда человек пять сидели. И вдруг открывается дверь, и как раз Мазурук заходит. Не успел он даже дверью хлопнуть, сразу кто-то из угла, пытаясь изобразить акцент, выдал: «Госпотин Мосорук! Постафьте тройку — бутет прафильно!» Все захохотали, а я-то не знал, в чем дело. Подошел к одному из летчиков, спросил: «А чего вы?» И он мне рассказал историю, которую я вам только что поведал.

Другой «живой легендой» у нас был летчик Ваня Черевичный. Этот тоже прославился, но другим. Он был ужасно любвеобилен: не пропускал ни одну официантку ни в одной столовой, когда куда бы ни летал. И поэтому по Северу пошла прибаутка:

Расскажу еще один северный анекдот. Когда начались полеты нашей боевой авиации на острова и американцы в ответ стали летать в нейтральном воздушном пространстве вплотную к нашим аэродромам, то мы получили задание осуществить несколько аналогичных полетов.

В Минске на аэродроме Мачулищи стоял 121-й разведполк дальней авиации. Его командиром был гвардии полковник Алехнович, Герой Советского Союза, очень опытный летчик. В свое время его полк был единственным, стоявшим в Климовичах, под Гомелем, так рассказывали, что в ту пору Антон Адамович Алехнович навел там свои порядки: он ведь был начальником гарнизона, в придачу еще и депутатом районного Совета. То есть был в Климовичах как удельный князь — его так в армии и прозвали: удельный князь Алехнович. [225]

Но вот в 45-ю Гомельскую дивизию генерал-майора Гордиловского в Барановичи поступило секретное распоряжение: срочно отправить отряд из трех самолетов-носителей «Ту-16» с самыми опытными экипажами в Тикси для выполнения задания особой государственной важности. С той же целью из Мачулянского 121-го полка вылетели два самолета «Ту-4». В числе летчиков, отправившихся на задание, был и сам Алехнович.

Задание оказалось таким: посадить реактивные бомбардировщики «Ту-16» на льдину, дрейфующую в районе Северного полюса. Сделать это нужно было, чтобы поставить на место американцев, создав под самым носом у них ледовый аэродром стратегического назначения.

Льдина была выбрана та, где дрейфовала экспедиция «СП-6» во главе с Серлаповым. Им поступила команда из Москвы срочно подготовить громадную по северным меркам взлетно-посадочную полосу к приему тяжелых самолетов. Полярники гадали, что за гигантскую машину к ним пришлют. Нелегко им пришлось, но ребята были изобретательными. Чтобы выровнять поверхность полосы, они пробурили во льду отверстия. Через эти отверстия пошла морская вода. Она замерзла, в результате получился громадный ледяной каток, хоть коньки доставай! Сверху лед присыпали снегом, который потом был утрамбован, как следует.

Что произошло дальше. Первой к ледовому аэродрому «СП-6» шла тройка «Ту-16», где лидировал Алехнович. Он должен был сесть на ледовый аэродром, без выключения двигателей развернуться и тут же взлететь. Сразу после него то же самое нужно было проделать еще двум экипажам, а за ними подлетели бы и «Ту-4», от них требовалось разгрузиться на льдине и вернуться в Тикси. [226]

Однако на практике получилось вовсе не так гладко. На ледовых аэродромах не были предусмотрены специальные рукава для стоянок, чтобы отрулить от взлетной полосы в сторону, а делались специальные карманы. В них закатывали самолет так, чтобы он стоял носом на полосе, а весь — за полосой. Алехнович приземлился, снова пошел на взлет, «Ту-16» пробежал пятьсот метров... И вдруг его что-то повело, и он консолью чиркнул по носу стоящего в кармане самолета «Ил-14».

К счастью, Алехнович сообразил и тут же затормозил, поставил реверс, выкатился в снег. В результате «Ту-16» остался цел, только консоль была обрезана, а у «Ил-14», который он зацепил, обрезался нос. Никто из экипажа серьезно не пострадал, по сути, испугом отделались. Алехнович запретил посадку двум остальным «Ту-16», а «Ту-4» сели нормально.

Но, так или иначе, начался большой скандал: как быть? Сразу пришлось передавать радиограмму, докладывающую об аварии. Затем нужно было узнать и доложить, какой сложности авария и нужна ли техпомощь. Тут же выслали комиссию, которая выявила бы нанесенный урон: нужно ли всю плоскость везти на место аварии, а ее целиком можно только кораблем доставить, либо одну консоль можно поменять (это съемная часть на конце крыла), ее можно привезти почти на любом самолете.

Дальше события развивались стремительно. Только прошла первая телеграмма, буквально через час над ледовым аэродромом появилась американская летающая лодка «Каталина» и прошла на малой высоте, фотографируя происходящее. Что в результате получилось? На следующий день практически во всех главных западных газетах вышла статья, в которой говорилось, мол, русские сделали аэродромы на льдинах и грозятся бомбить американцев, однако Бог хранит [227] США, и в результате неумелых действий полковник Алехнович сломал самолет. В доказательство и снимок прилагался — пожалуйста, смотрите! Конечно, после этого вышел приказ самолет не ремонтировать, а срочно утопить, что и было выполнено. Самому Алехновичу дорого стоило происшедшее, его уволили в запас с формулировкой «по болезни». А на льдины после этого случая уже больше не садились ни наши, ни американские реактивные бомбардировщики.

Что еще? Не знаю, сойдет ли это за анекдот, но расскажу, как я провел свой день рождения на Диксоне. Буквально за несколько часов до этого судьба мне сделала очень интересный подарок. Перед полетом на Диксон я ночевал на острове Гофмана. Там был аэродром на куполе ледника, и когда я утром взлетал, то как раз, едва я начал набирать высоту, от этого ледника откололся айсберг. Представьте, выйдя на кромку острова, я глянул влево и увидел, как огромная глыба сползает в океан, только круги расходятся по воде, словно от поплавка, который никак не может утихомириться. Над водой возвышалась только одна четверть то окунавшегося, то всплывавшего айсберга. Такое словами не опишешь, это можно только увидеть.

Конечно, я сразу доложил по радио о происшедшем.

— Сделай круг, посмотри, когда еще такое увидишь! — предложили мне.

Я так и сделал. Айсберг начинал медленно по течению отплывать от острова...

Получив такой подарок, я полетел на Диксон. И тут возник еще один интересный момент. Родился я в мае, а май — это полярное лето, солнце практически не заходит. А когда круглые сутки стоит день, теряешь [228] ощущение времени. Прилетел я туда, а меня спрашивают:

— В футбол будешь играть? Или хотя бы посмотреть пойдешь?

— Какой футбол?

— А у нас в 3 часа ночи футбол.

Вот как! А когда я рассказал на Диксоне об айсберге, мне объяснили:

— Тебе крупно повезло, такое даже среди старых полярников не каждый видел, — и спросили: — Ночевать будешь у нас?

— А куда я денусь, если у меня сегодня день рождения?

Поздравили меня, через пять минут весь Диксон знал, что у меня праздник. Ребята позвонили в магазин. Мне там бутылку шампанского дали «из-под полы». На Севере с этим было очень строго, шампанское продавали только на большие праздники. А мне еще и закуски дали в придачу. Возвращаюсь из магазина, а все подходят и спрашивают:

— В каком ты номере гостиницы?

И я приглашал всех. Мы сразу стол накрыли. Я спросил у пришедшего диспетчера:

— Завтра никуда не летим?

— А куда ты полетишь? — ответил он мне. — Я тебя не выпущу завтра. Давай, празднуй!

В гостинице начали лепить пельмени. Для приглашенных у меня кроме означенной бутылки шампанского была канистра спирта (20 литров!). Диспетчер предложил мне:

— Давай Чухновского пригласим!

А я еще в школе много читал об этом летчике. На знаменитом ледоколе «Красин», который одним из первых пробивал Северный морской путь, был гидросамолет. Его спускали краном на воду и так же поднимали краном на борт. (А такое, чтобы садиться и взлетать [229] с палубы, тогда только в фантастических романах было.) Пилотом на этом самолете был Борис Григорьевич Чухновский, знаменитый полярный летчик. Он еще во время Гражданской войны участвовал в боях против Врангеля, затем возглавлял авиацию Волжско-Каспийской флотилии. А с конца двадцатых годов начал участвовать в северных экспедициях. В 30-е годы он стал инициатором авиационной разведки ледовой обстановки в Баренцевом море и в Северном Ледовитом океане. К Великой Отечественной Чухновский был уже полковником и воевал в Арктике.

Услышав о нем, я опешил:

— А он еще жив?!

— Не только жив, он тут на острове Диксон на заливе делает снежный аэродром для самолетов на лыжах.

Вот так я познакомился с еще одной живой легендой и, можно сказать, одним из героев моего детства. Видите, сколько сюрпризов и подарков преподнес мне Север!