Как вы уже знаете, когда закончилась война, мы с моей Ниной Алексеевной переехали в Зябровку. Жилья там не было. Пришлось снимать частную квартиру. Поселились мы у очень интересной семьи. Хозяйку нашу в деревне все называли не иначе как Коза. И не дай бог, если на селе женщину так зовут. Жила она с мужем Степаном. Дочки родные от них ушли, мать их поедом ела. А Степан ее был замечательным мужиком: столяр, плотник, все умел делать. Как возьмет рубанок — загляденье! И все-то у него ладилось, работник чудесный был. Когда мне предложили у них поселиться в громадной избе, я подумал, что смогу не так уж и плохо устроиться. Представьте, просторный бревенчатый сруб, где кухня с русской печкой отделена перегородкой, а остальное пространство представляет собой одну большую комнату. Мы вошли, огляделись с Ниной Алексеевной, а хозяева тут же сказали: «Ставьте кровать у любой стены, где захотите, и живите на здоровье!»

Освоилась жена быстро на новом месте. Даже прическу стала себе постоянно делать такую, как в ту пору женщины носили. Тогда мода была у них на «вшивый домик»: два огромных завитых локона на лбу. И вот как-то раз моя Нина Алексеевна с такой прической кухарничала. Приготовила все, осталось только горшки в русскую печку отправить. А она как устроена: откроешь заслонку — пламя сразу на тебя, а только [180] потом уже в трубу. Поэтому-то и пользовались хозяйки большим ухватом с длинной ручкой. Причем горшок нужно было ставить не на огонь, а между стенкой и пламенем, чтобы еда приготовилась, а не сгорела. Но что случилось у моей жены? Она подошла к печи ближе положенного, открыла заслонку, а огонь как дыхнет на нее! У нее локоны вспыхнули и сгорели. Нина тут же в слезы. Тетя Ксеня — та самая Коза — давай успокаивать ее, мол, все хорошо обошлось, и сказала: «Вот что, голубушка, больше я тебя к печке не допущу. Готовь все и оставляй на столе. А уж ставить в печку и вынимать только я буду. Не хватало мне еще, чтобы ты вся стала лысая, или еще чего хуже...» Прошло некоторое время. Как-то дочка этой Козы, жившая на другом конце деревни, зашла в гости и заговорила с Нинкой. Спрашивает ее, а сама прищуривается:

— Каково ж с мамкой моей жить? Небось, поедом ест, каждый день ругает?

— Что вы! — возразила моя жена в ответ. — Ни одного плохого слова. Мы с ней так дружно живем. Она даже мне помогает, вместо меня в печку все ставит.

Та удивилась и даже не поверила:

— Да ты не загибай, моя Коза...

А сама и сказать ничего толком не может. Еще бы, ведь моя Нинка — первая женщина, которая хорошо отзывалась о ее матери.

Так что с хозяевами мы быстро нашли общий язык, даже их дети родные не могли поверить.

Однажды Степан спросил меня, всем ли я доволен. Я ему предложил:

— Дядь Степ, а что если мы перегородку поставим? У тебя скоро теленок будет, постелешь ему в кухне, и нам удобней будет, что отгорожены, и вам. Потом мы еще шторку повесим, вход закроем... [181]

Он мое предложение принял. Тут же мы с ним за дело взялись: выбрали место, где лучше перегородку поставить, согласовали все с нашими женщинами. И моментально, буквально через день, все было готово. Кухня стала полностью отделена от комнаты.

Между тем дело подошло к зиме. Надо было позаботиться о дровах. Я пошел в батальон, взял грузовую машину, завернул в казарму и обратился к солдатам:

— Ребята, кто хочет добровольно для меня дров на зиму заготовить?

С моей эскадрильи сразу все вскочили. И мы поехали в лес, стали пилить сухостой. Загрузили полную машину. Привезли домой, я позвал хозяина посмотреть на мою работу:

— Дядь Степ, хватит нам на зиму?

Он посмотрел внимательно, но промолчал. Я тут же смекнул, что немножко он сомневается, и улыбнулся:

— Понял. Значит, надо две машины.

Мы с ребятами отправились опять за сухостоем. Привезли еще столько же. Степан тогда сказал мне:

— А вот теперь на два года хватит!

И мы с ним начали пилить, колоть дрова и на зиму складывать в поленницу. В результате всю зиму у нас была жара в квартире! Хорошо жили. Хозяева даже в баню нас всегда приглашали первыми. Но там очень жарко было, непривычно для нас, и мы отказывались, шли париться только после них.

Однако долго пробыть в Зябровке мне не пришлось. Сразу после операции с «Ер-2», о которой я вам рассказывал, наш 330-й авиаполк расформировали, тем более что он уже остался без самолетов. А летчиков-то в изобилии, хоть всех увольняй! Но пополнять новыми типами самолетов полк не стали, сказали, что в [182] этом нет необходимости: война закончилась. Меня тогда вызвали в штаб и предложили:

— Вот что, Леонид Васильевич, вы у нас всего год поработали, но показали себя хорошим летчиком. Мы вам предлагаем должность командира эскадрильи... — затем была длинная пауза, — в Укурею.

Я вытаращил глаза и начал соображать, куда меня хотят заслать. Переспросил:

— Подождите, это на Дальнем Востоке?

— Вот, вы уже знаете, где Укурея, вам будет легче...

Но какое легче? Тут же понятно, что раз это Дальний Восток, то городок у черта на куличках, квартир не будет, опять мытарства со съемными. А я-то женатый, у меня уже ребенок успел появиться. Спросил я тогда:

— А что-нибудь еще не можете предложить? Мне не нравится Укурея.

Но те, кто формирует полки, не любят, когда им отказывают. Тем более что и место было с повышением звания. Вот мне и ответили:

— В таком случае можем вам предложить идти в полк к Валентине Степановне Гризодубовой рядовым летчиком.

— Ну, рядовым из зама командира эскадрильи вроде негоже, — возразил я.

— Но ты же не хочешь в Укурею?!

— А подумать можно?

Штабист сам немножко подумал и решил:

— Завтра утром жду тебя с окончательным решением.

Я пошел домой посоветоваться с Ниной Алексеевной. Объяснил ей:

— Переводят меня. Выбирай: либо Укурея и частные квартиры, но с повышением, либо с понижением в Смоленск. Правда, там жилья тоже не дадут. [183]

— Да ну тебя к черту с этой Укуреей! — ответила она. — Хватит, помотались уже свое. Давай в Смоленск!

А у меня и самого душа к этому больше лежала. Так я и попал в Смоленск, где живу до сих пор. Жаль, правда, что к тому времени Валентина Степановна ушла в подмосковный НИИ на испытание приборов. Так что нашим начальником в 101-м транспортном авиаполку дальней авиации был ее заместитель Степан Семенович Запыленов.

Весь полк вместе со штабами, клубом и кинозалом располагался в одном большущем доме рядом с военным госпиталем на Покровке (сейчас рядом остановка трамвая напротив памятника «Штык»). Это был один из немногих уцелевших домов в Смоленске. До войны там находился учебный корпус фельдшерского училища, а в войну — госпиталь. Жилые квартиры в этом здании остались только в одном крыле. Но и там разместился только штаб полка и особо привилегированные начальники. В полуподвале дома располагалась и летная столовая. Здание было известно всему городу под названием «Красный дом».

Назначение я получил в третью авиационную эскадрилью к майору Михаилу Николаевичу Журневичу. Моя жизнь в Смоленске началась с получения на вещевом складе солдатской кровати, матраца, подушки и постельного белья. Меня отвели на четвертый этаж «Красного дома» в громадную комнату, где уже стояло более десятка застеленных и обжитых кроватей. «Выбирай любое свободное место и располагайся, после обеда народ соберется, вот вы и познакомитесь» — так напутствовал меня начальник штаба эскадрильи.

Основная часть здания представляла собой учебные, классы площадью по шестьдесят-семьдесят квадратных метров, в каждом из которых было по три больших [184] окна, и длинные коридоры. После обеда началось мое знакомство с сослуживцами. Конечно, сейчас, за давностью лет, я далеко не всех помню, но некоторых могу назвать. Это Саша Коннов, Аркадий Саркисов, Боря Яковлев, Вахтанг Джапаридзе, Вася Тюрин. В комнате, кроме них, было еще шесть-восемь человек и большая железная бочка, обложенная кирпичом, — единственная отопительная система, которую мы раскочегаривали на ночь, но все равно спали полуодетые, наваливая на себя все летное обмундирование, за исключением разве что унтов. Умывались, как правило, в столовой, там был хороший умывальник и теплая вода. А наш летный туалет находился на улице за церковью, что стояла во дворе.

Аэродром «Смоленск Северный» был в двух километрах, туда можно было ехать три остановки трамваем или идти пешком. Немцы, отступая, конечно, все, что могли, там уничтожили, но мы умели выкручиваться в подобных ситуациях. Например, были взорваны две бетонированные взлетные полосы, а мы летали с грунта со взлетными курсами 220 градусов рядом с первой полосой и 315 градусов рядом со второй полосой. Все ангары и аэродромные здания тоже были взорваны, но в двух, восстановленных своими силами, наши техники устроили ремонтные мастерские.

Наш полк входил в 50-ю воздушную армию дальней авиации. Ее полки и дивизии были расквартированы по всей Белоруссии, Прибалтике и западной России. А штаб армии располагался в Смоленске в Нарвских казармах, где в отдельных кирпичных домах размещались и офицерские семьи. В одном из таких домов жил и командующий генерал-лейтенант Евгений Макарович Николаенко.

Для обеспечения всех потребностей штаба, дивизий и полков был создан наш транспортный авиаполк. [185]

Я полностью вошел в строй и почти ежедневно мотался по полкам и аэродромам с грузом, всевозможными комиссиями и служебной почтой. Мы обеспечивали все учения и переучивания, перебазировки и обязательные ежегодные парашютные прыжки всего летного состава. Словом, отдыхать и работать на себя у нас всегда не хватало времени.

Шел 1946-й год. Я перевез свою семью в Смоленск. С жильем в то время было очень напряженно: только-только война закончилась и все разрушено, поэтому на что-то нормальное рассчитывать не приходилось. А в полку ведь все время появлялись новые семьи, женитьбы проходили буквально каждый месяц, многие летчики шли на частные квартиры. А моим первым семейным жильем в Смоленске стала небольшая комнатушка в «Красном доме» под парадной лестницей. Там, в каморке, общей площадью шесть с половиной квадратных метров, у окна стоял кухонный стол, а рядом табуретка. Вплотную к стене находилась наша кровать и деревянная маленькая кроватка для сына. У входа располагалась совсем небольшая вешалка, на которую можно было только повесить шинель и китель. Вот такой оказалась моя первая казенная квартира. Приду, бывало, домой, а сын на столе стоит, смотрит в окно во двор. В этой комнатке даже побегать и поиграть ему было негде.

Мало того, рядом со мной, с другой стороны под этой широкой лестницей, размещался коммутатор телефонного пункта. Я до сих пор даже позывной помню — название реки на Дальнем Востоке... Амур! И про этот «Амур» я слышал все время, когда находился дома. Представьте, каждые несколько минут раздается дребезжащий звонок, телефонистка отвечает: «Да, Амур слушает! Включаю!» Поначалу голова кругом шла! Но за полгода привык. [186]

Вот так мы жили. А дальняя авиация развивалась. Летчики начали переучиваться и получать с заводов новые четырехмоторные самолеты «Ту-4». На наши экипажи легла вся нагрузка по переброске в Казань и Куйбышев приемщиков и экипажей перегонщиков. А также по переправке всего самолетного имущества с заводов-изготовителей на аэродромы полков, получавших новую технику. А такого имущества было очень много. Это и стремянки, и инструмент, и масса брезентовых чехлов: на моторы, на винты, на кабины, не говоря уже о такой мелочи, как колодки и всевозможное оборудование для проведения регламентных работ.

Словом, весь летный состав нашего полка был постоянно в разлетах, и со многими мы даже редко встречались. Зачастую полковые собрания и совещания проходили далеко не в полном составе. Вот на одном таком совещании мне было объявлено, что я назначаюсь командиром отряда во 2-ю эскадрилью к подполковнику Андрею Макаровичу Закорко. Так я снова начал продвижение по службе.

Большие изменения происходили и в нашей 50-й воздушной армии. Когда я уже свыкся с новым смоленским жильем, на работе меня ждала приятная неожиданность: приехал новый командующий воздушной армией — генерал-майор авиации Федор Иванович Добыш. Он был очень неплохим летчиком, последний боевой вылет сделал над Берлином, победу встретил командиром 1-й гвардейской бомбардировочной дивизии. Потом окончил в 1951 году авиационный факультет академии Генерального штаба и стал заместителем командующего армией. А когда генерал Николаенко уволился в запас, то командующим армией в 1956 году и стал Федор Иванович.

В новом качестве он свое знакомство с состоянием полков и дивизий начал с облета всех наших аэродромов, [187] встречался с личным составом, осматривал самолетный парк, жилой фонд и казармы, клубы, госпиталя. На пребывание в каждом гарнизоне уходил целый день. И так получилось, что его летчик, с которым Федор Иванович должен был постоянно летать, заболел. Назначили меня, и я начал летать с Добышем «шеф-пилотом», как тогда говорили.

Однажды во время полета он зашел ко мне в пилотскую кабину. И я понял, какое у него желание возникло, сразу сказал своему правому летчику:

— Ну-ка быстренько прогуляйся в общую кабину.

А Федору Ивановичу я предложил:

— Товарищ командующий, садитесь на правое сиденье!

Он с удовольствием уселся. Я спросил:

— Вспомните, как сами летали?

— Да я еще и не забыл! — улыбнулся он и взялся за штурвал.

С тех пор, каким бы ни был наш маршрут, я постоянно давал ему поуправлять самолетом. Например, Федор Иванович частенько пилотировал сам на всем пути от Смоленска до того же Бобруйска, а я подменял его только по дороге обратно. Садился за штурвал Добыш всегда с великим удовольствием. Еще бы! Он — летчик, и не управлял самолетом уже несколько лет, а тут появилась такая возможность. После одного из полетов он спросил меня на аэродроме:

— Ну, как я пилотировал, не очень плохо?

— Ну... — начал я.

— Да ты не стесняйся, говори прямо!

— На «четверку».

— Спасибо, что «пятерку» не поставил, — засмеялся он.

— Так вы ж просили, чтобы я ответил, как есть. А вы высоту держите хорошо, но по крену за штурвалом машина очень ходит. Например, начинаете вы мне [188] что-то говорить и непроизвольно чуть штурвал поворачиваете, тут же самолет начинает с курса уходить.

Добыш оценил мою честность, и, когда мы прилетели на следующий день домой, он сказал командиру полка:

— Этого нового летчика назначай все время со мной.

Так я начал с ним летать, и затянулось это на много лет. Постепенно Федор Иванович стал у меня отличником в пилотировании! Смеялись мы даже по этому поводу. Я предлагал ему:

— Может, на левое место сядете?

— Нет уж, — отвечал он мне. — Ты командир, ты и командуй!

Впоследствии я у Добыша считался как бы основным летчиком, порою он даже посылал меня в Москву, когда было надо большим генералам куда-то лететь. Именно в Москве мне пришлось освоить «Ан-24», и я даже переучивал потом летчиков Московского военного округа летать на этом самолете, выдавал им допуски к полету. Горбатюк, командующий округом, издал приказ, согласно которому я мог быть летчиком-инструктором с правом проверки до второго класса по данному округу.

Но вернусь к Федору Ивановичу и жилищному вопросу. Что примечательно, еще в самом начале наших совместных полетов Добыш меня как-то спросил:

— А с жильем у тебя как? Нормально устроился?

Я ответил ему как есть:

— В чулане под лестницей.

Вернулись мы в Смоленск. Добыш сразу вызвал нашего зама по строительству Дроздовского и задал ему с ходу вопрос: «Ты знаешь, как живут летчики в нашем полку?» Тот замялся, не знал, что ответить. Тогда Федор Иванович ему приказал: «Даю тебе десять [189] дней на то, чтобы ты не только узнал, но и представил мне план, как можно сделать, чтобы они жили более-менее по-человечески». Дроздовский все понял, засуетился. Практически сразу выбрали место по другую сторону госпиталя, ближе к аэродрому, и буквально через десять дней за госпиталем начали ставить немецкий барак, который срочно перевезли откуда-то издалека.

Это был дощатый барак, поделенный на двадцать отдельных комнат. Привели военнопленных немцев. Те очень ладно взялись за работу: занимались бараком и день и ночь, в три смены. В каждой из комнат поставили кирпичную плиту с хорошей конфоркой и с духовкой. Прошла жеребьевка, и каждый из нас получил конкретную комнату. Мне досталась четвертая слева от входа с окном на запад, площадью четырнадцать квадратных метров. Не велики хоромы, но после той каморки, куда меня поселили изначально, новое жилье показалось настоящей квартирой! Да к тому же тогда у меня еще был только один сын, пятилетний Алешка. Так что мы разместились и с легким сердцем начали обустраиваться.

В преддверии зимы пришлось подумать и о дровах. Как, по-вашему, могли их добывать будущие участники «холодной войны». Летая по белу свету, мы все, кто получил квартиры в бараках, собирали поломанные ящики и метровые бревнышки в Бобруйске, Шауляе, Тарту и привозили их домой. Достать дров по-другому было нельзя. Чуть позже нам выстроили сараи, где мы смогли складывать собранные нами деревяшки. Когда никуда не надо было лететь, вечерами мы все собирались перед нашими бараками. Дети бегали и играли под присмотром матерей. Женщины стояли и болтали о своем. А мужчины заготавливали дрова: пилили, кололи и складывали в свои сараи. [190]

Чуть позже мы разгородили барак пополам, сделав два входа с разных сторон. Теперь общий коридор приходился уже не на двадцать, а на десять квартир. Секретов от соседей ни у кого из нас существовать не могло: слышимость со всех сторон была превосходной. Но это мелочи, главное, что в бараке оказалось тепло, и мы прекрасно перезимовали.

В городе потихоньку пошли восстановительные работы. Здание бывшего фельдшерского училища, где была моя первая квартира, стали приводить в порядок. Однажды меня вызвал командир полка и спросил:

— Как тебе живется в бараке? Лучше, чем в чулане под лестницей?

Я улыбнулся:

— Знамо дело, лучше!

— А ты в уборной не хочешь пожить?

Я несколько замялся. Как-то странно прозвучало... Увидев мое замешательство, командир полка сказал:

— Ну-ка сходи здесь, в училище, в первый подъезд. Поднимись на второй этаж, зайди в первую дверь. Только вход не с коридора, а прямо с лестничной площадки.

Я тут же поднялся в означенное помещение. Захожу, а там туалет считай на весь этаж, классов-то много было в этом здании до войны. Умывальников штук пять! Я, стоя перед ними, сразу смекнул: «Мать честная, это же кухня прекрасная выйдет!»

Прошел дальше — а там во всю стену писсуары, большое окно выходит во двор. Следом за ними стояли в ряд вдоль глухой стенки унитазы. Я посмотрел и решил, что там, где писсуары, можно общую комнату сделать, а где унитазы — спальню. Вернувшись к командиру полка, я сказал: «Меня устраивает новая квартира! Но мне нужны сантехники, чтобы все убрать, и плотники, чтобы все довести до ума». Он ответил, мол, [191] это дело простое. И действительно, писсуары и ненужные трубы убрали в течение часа. Помещение стало практически пригодным для жилья.

Правда, очень смущало меня то, что пол в квартире останется кафельным. Хорошим вариантом было бы положить ковры. Однако на мою тогдашнюю зарплату о таких покупках думать не приходилось. Пришлось искать компромисс: пошел я по магазинам и купил две дешевые ковровые дорожки. Застелили мы пол, и даже уютно стало. Картину портил только выступ в стене на месте, где стояли унитазы, из-за него сразу угадывалось предыдущее назначение моего жилья. Взял тогда я в полку полкуба досок, и плотники мне поставили стенку во всю ширину унитазов. После этого получилось вполне приличное жилье.

Это была моя третья казенная квартира, в которой я прожил года полтора. А затем в этом же доме началось распределение более нормальных квартир, организованных на месте учебных классов. Как проходил весь процесс? Командир полка открывал дверь класса, перед ним оказывалось помещение площадью 50–60 метров и три больших окна. Командир тут же мелом размечал пол на три части, чтобы каждому досталось по окну, и спрашивал: «Кто у нас тут в очереди на жилье?» Мы в шапку бумажки кидали и тянули, либо же спички дергали, такая своего рода лотерея получалась. От длины спички или надписи на бумажке зависела площадь квартиры. Хотя на самом деле разница оказывалась очень незначительной.

После распределения квартир начали мы их обживать. На месте проведенных мелом линий надо было возвести перегородки, а на входе сделать тамбуры. Соответственно, мы точно так же, как раньше возили дрова, теперь стали возить доски и фанеру, которые использовали как строительные материалы. Те двое, кому достались крайние комнаты, возводили перегородки, [192] а средний делал общий тамбур. Жилье, хоть и крохотное, но вполне нормальное получилось. Однако именно размеры меня больше всего и не устраивали: у нас с Ниной Алексеевной к тому времени уже было двое детей. Правда, я к тому времени снова дослужился до заместителя командира эскадрильи, и мне дали комнату побольше, но все равно было очень тесно. Тем не менее прожил я в бывшем классе довольно долго. Закончилась моя квартирная эпопея позднее. Смоленск к тому времени весь был практически восстановлен, и Добыш нашел возможность построить на Покровке для летчиков пятиэтажную «хрущевку» на сорок восемь квартир. Кроме того, в центре города возводился дом для штаба ракетной армии. В результате все мои летчики наконец-то перебрались с частных квартир, а я, поскольку был уже командиром эскадрильи, получил квартиру в центре. Правда, в ту пятиэтажку должно было заселяться начальство штаба ракетной армии. И я на второй или третий этаж не рассчитывал. Думал, что четвертый этаж мне достанется. Однако дали мне квартиру аж на пятом. Когда я там обосновался, Федор Иванович спросил меня:

— Ну, как устроился? На каком этаже-то?

— На пятом...

Он развел руками:

— Ну что ж, ты летчик, тебе воздух нужен!

После войны приходилось заниматься не только строительством домов, но добиваться того, чтобы наши самолеты соответствовали времени. У нас ведь совсем недавно был изношенный и устаревший самолетный [193] парк, состоявший из родных «Ил-4», а также американских «В-25» и английских «Либерейторов», полученных в свое время по ленд-лизу. Но, к счастью, в середине 50-х годов такую технику практически вытеснили самолеты «Ту-4», более того, на подходе уже были реактивные бомбардировщики «Ту-16». И, как обычно, обеспечивать все задачи учебно-боевой подготовки должны были летные экипажи нашего полка, который за глаза называли «придворным».

Десять — двенадцать экипажей у нас ежедневно находились в разлетах в самых различных направлениях. Это и участие в перегонах «Ту-4» с заводов по воинским частям, и переброска всевозможных групп офицеров и генералов, направляемых в командировки, и полеты на полигоны и на места вынужденных посадок. А их появилось весьма много, ведь вся армия переходила на новые конструктивно сложные самолеты.

Однако и со старой техникой надо было что-то делать. Мы в нашем Гризодубовском полку решили переоборудовать свои транспортные самолеты «Ли-2». Дело в том, что отопление в них не было предусмотрено конструкцией. А мы решили поставить печи: все-таки возили много пассажиров, десантников, и жалко было их морозить. Однако для установки печей пришлось нарушать конструкцию: где-то делать выхлопы, отверстия сверлить, патрубки высовывать. Естественно, если бы мы, неспециалисты, стали устраивать это своими силами, последствия могли бы получиться самыми неприятными... Поэтому заказали мы такое изменение конструкции на Ташкентском авиационном заводе.

Поэтому мы тогда свои самолеты и гоняли в Ташкент на переоборудование. Если нам говорили, что все будет сделано в течение ближайшей недели, то мы оставались в Ташкенте и дожидались, когда все [194] будет готово. А если требовалось более длительное время, то перегоняли сразу почти десяток самолетов, часть из них оставляли, а на других возвращались обратно, а потом прилетали снова и забирали свои машины.

Однажды в Ташкенте мы ждали, когда будет готов очередной самолет. Как коротали время? Ходили на базар есть шашлыки. В Ташкенте, кроме того, были очень хорошие манты, чебуреки. И все стоило довольно дешево, особенно фрукты. Глаза просто разбегались! Прямо на базаре продавался и чай в пиалах: черный, зеленый, с кумысом, с молоком и даже соленый. Одним словом, хватало экзотики.

Вскоре мой самолет переоборудовали. Облетали мы его, и я предложил штурману: «Давай попробуем заправиться по полной и махнем без посадок до Смоленска? Что мы будем садиться в Актюбинске, в Рязани? Долетим и так. На крайний случай, у нас Вязьма есть. Сядем, если что, перед Смоленском».

Сказано — сделано. Мы залили все четыре бака под пробку и вылетели из Ташкента. Вот под нами уже Актюбинск, затем Куйбышев пролетаем, к Рязани приближаемся. Там нас начал диспетчер усиленно уговаривать: садитесь же, наконец! А у нас был еще целый бак горючего. Конечно, мы садиться отказались и прямиком направились на смоленский аэродром. Таким образом, 13 часов 46 минут я провел в воздухе без посадки на самолете «Ли-2». Все говорили потом, что это невозможно, поскольку горючего не хватило бы. И они почти правы. Когда мы подлетали к Смоленску, у нас на щитке приборов в трех баках горели красные лампочки, а в четвертом оставалось всего порядка 150 литров, то есть в обрез, но мы долетели и нормально приземлились.

Впрочем, несмотря на все наши аргументы, нам все равно не хотели верить. Однако прошло недели [195] две, и мы повторили наш рекорд. Второй полет продлился только чуть больше тринадцати часов. Время перелета зависело от встречного ветра: он на этот раз оказался слабее, и поэтому мы долетели быстрее.

Немного позднее пришлось мне срочно лететь в Кольцово, что верст на пятнадцать дальше Свердловска. Дойдя до Казани, мы там заправились и до места назначения долетели уже без посадок. Возвращались уже пустыми, и поэтому я снова заправил полные баки и за 10,5 часа долетел без посадки из Кольцова до Смоленска.

В чем секрет? Во-первых, дело в том, что, когда заправляешь по горловину, получается четыре бака по 600 литров. В результате каждого бака хватало больше, чем на три часа полета. Обычно же нас заправляли так, что в каждый бак недоливали литров по 150. Чтобы тебя заправили по самую крышку, надо было просить отдельно. Во-вторых, если хочешь долететь без промежуточных посадок — надо идти на высоте 1800–2000 метров, это самое выгодное. Конечно, высоту полета нам задавали. Но я, как только взлетал, сразу передавал радисту: «Запроси высоту 1800». Редко когда откажут, если ты специально запросил. В-третьих, нужно ставить экономичный режим и по наддуву, и по оборотам двигателя. Конечно, самолет идет чуть медленнее, но торопиться-то зачастую некуда. Тем более что на посадки и дозаправки еще больше времени потратить бы пришлось.

Самое главное, что мое мастерство экономить в дальнейшем мне пригодилось и не раз меня выручало, когда я работал на Севере. Там ой как приходилось беречь топливо: вокруг тебя океан и острова, редко куда сядешь, даже если надо будет. И надо сказать, в Заполярье мы летали совсем не просто так. [196]

«Холодная война» набирала свои обороты, а уже к середине пятидесятых она приняла довольно широкие масштабы. Именно под натиском американцев нам пришлось усиленно осваивать Заполярье, строить аэродромы: Олений в Оленегорске, немного южнее Мурманска; в Воркуте — Снежный аэродром (да, именно так мы его и называли!); аэродромы на острове Гофман, что на Земле Франца-Иосифа; Ледовый и Арктический аэродромы на Северной Земле; в Тикси два аэродрома — Снежный (еще один!) и Чекуровка. Последний я лично облетывал и принимал. И еще в сторону Анадыря было у нас несколько аэродромов. Кроме того, существовало множество аэродромов под наименованием СП (то есть Северный Полюс) и номер. Например, СП-1, СП-2 и так далее. А в Тикси даже стоял батальон легких танков на случай, если именно с Севера США начнут нападение на Советский Союз.

Подобные меры были вызваны полетами американцев со стороны Аляски и соседних Алеутских островов, где у них стояли дальние бомбардировщики и атомные подводные лодки. Их разведчики тогда вылетали, чтобы шпионить за нами, почти каждый день. Да и в высших штабах в Москве у американцев были свои люди, так что они все наши позывные и коды даже знали. В этом мы сами однажды убедились, я еще расскажу интересный случай.

В Заполярье я очень много летал в течение нескольких лет. Жену с детьми тогда даже видел нечасто. Налетаю сто часов, сделаю регламентные работы в Смоленске, и опять на Север, так что в год часов по четыреста получалось. И скажу убежденно, судя по тому, что я там видел, «холодная война» была войной в полном смысле этого слова. [197]

Незадолго до начала моих послевоенных полетов в Заполярье американцы начали строить ледовые аэродромы на паковых льдах Северного Ледовитого океана в центре Арктики, причем именно в нашем секторе. Но делали они это довольно хитро: не залезали на приграничные районы, не входили в запретную зону (13–20 километров от суши), а обустраивались вплотную к нам на нейтральной территории. Сделав аэродромы, они начали туда периодически гонять свою дальнюю авиацию, тренировали летчиков для посадки и взлета с ледового аэродрома, а затем начали отрабатывать полеты с Севера на Советский Союз. Я обо всем этом узнал от Федора Ивановича Добыша. Он мне однажды сказал:

— Завтра мы никуда не летим. Организуй подготовку самолета. Скоро отправимся на несколько дней на Север, на Кольский полуостров.

— Федор Иванович! Да я ж там воевал! — воскликнул я.

— А ты думаешь, я не знаю? Все выяснил, ты в Африканде стоял. А сейчас мы полетим в Оленью. Это почти под самым Мурманском! Там новый аэродром, который еще не действует. Туда на днях сядет полк дальних стратегических бомбардировщиков «Ту-4». Они пойдут на Северный полюс, где снизятся до двухсот метров, сделают над полюсом вираж, наберут высоту десять тысяч и уйдут на Тикси, где сядут, переночуют, а на следующий день полетят обратно и по пути отбомбятся на Новой Земле.

Я за голову взялся:

— Да это же полная имитация боевого полета!

Федор Иванович улыбнулся: [198]

— Пусть американцы видят! А ты имей в виду, что тебе придется обслуживать эти «Ту-4». Ты в этих районах в войну еще летал, тебе над Ледовитым океаном уже не впервой будет, а все остальные не понимают пока, где они находятся. Но перед операцией ты слетаешь по Северному морскому пути, развезешь по точкам руководителей полетов и дежурные экипажи в ряд пунктов.

— Куда?

— Подожди, пока это военная тайна. Узнаешь, когда полетишь. Ну, готовь экипаж!

— Экипаж у меня всегда готов.

— Тогда готовьте самолет!

Уже через день мы получили заявку на полет. Срочно готовиться было совсем не просто. У нас отсутствовали необходимые карты, и, кроме меня, никто в экипаже никогда не летал в Заполярье. Таким образом, начали мы с подборки и склейки нужных карт на предстоящий маршрут. Техсостав занялся внеочередными регламентными работами и снаряжением самолета в полярном варианте. Что входило в такой вариант? Четыре пары лыж, носимый и возимый бортовой паек, две здоровенные лампы-примуса АПЛ с комплектами подогревных кожухов для подогрева моторов перед запуском, бортовой генератор на саночках «М-10», дающий возможность держать связь с самолетной радиостанцией, а также двадцатилитровая канистра этилового спирта. Такой запас спирта в Заполярье всегда брали с собой, помимо полностью залитых баков с антиобледенительной жидкостью, для обмывки воздушных винтов и стекол пилотской кабины.

Буквально через пару дней я совершил тот самый перелет по Северному морскому пути, о котором мне говорил Добыш. Причем выполнил я его на транспортном «Ли-2», совершенно не военном самолете. [199]

Мой маршрут был таким: Гатчина (Ленинград) — Архангельск — Амдерма — остров Диксон — мыс Косистый — Тикси. Каждый из отрезков полета длился по нескольку часов и проходил по совершенно неизвестной мне трассе. По ней только летчики полярной авиации летали. Но все прошло успешно. Я развозил людей, которые должны были обслуживать полки дальней авиации. Пассажиров у меня оказалось по девять человек на каждую точку: руководитель полетов и его заместитель, метеорологи, инженеры, специализирующиеся на самолетах, инженеры более широкой специализации.

Начали мы с Кольского полуострова, и первая посадка, таким образом, получилась на аэродроме Ваенга, возле Североморска. Там полоса позволяла садиться и взлетать даже «Ту-4», но весь аэродромный комплекс был забит стоящими в несколько рядов самолетами истребительной дивизии ПВО и флотской авиации. Жилой городок также оказался перенаселен, и в гостинице свободных помещений совершенно не оставалось, не говоря уже о летной столовой, в которой питание проходило в две смены. Словом, рассматривать этот аэродром можно было только как запасной, на случай вынужденной посадки.

С такими выводами мы полетели на новый аэродром — Оленья, находившийся рядом с заполярным городом Оленегорск. Здесь все оказалось готово к приему, обслуживанию и длительному пребыванию больших групп тяжелой авиации. Весь авиационный комплекс был только что выстроен, взлетно-посадочная полоса представляла собой более двух тысяч метров отличного бетона, рулежные полосы и многочисленные стоянки были свободны и ждали в полной готовности. В гарнизоне стояли пустые, незаселенные многоквартирные дома, отличная, почти пустая гостиница и большущая летная столовая, способная [200] в любой момент принять десятки экипажей. Наша комиссия была в восторге, и каждый по своей специальности начал составлять акты и рапорты о том, где, как и сколько можно разместить и обеспечить самолетов, экипажей и обслуживающего персонала. Тем более что пока весь этот громадный комплекс использовался только для промежуточных посадок и дозаправки редких международных перелетов в Канаду, Америку и на Кубу. Именно в Оленьей мы впервые увидели, каким должен быть северный гарнизон авиационного полка.

На следующий день мы вылетели дальше: на Архангельск — Амдерму — Воркуту. На этой трассе нас ждало полное разочарование. Нигде на весьма протяженном пути не нашлось приличного места для посадки тяжелых самолетов. В крайнем случае, для аварийной посадки можно было использовать Амдерму — это фактические ворота в Арктику, но полоса для «Ту-4» там оказалась коротковата, да и очень нежелательно было занимать этот круглосуточно загруженный аэропорт, где многочисленные самолеты постоянно садились на заправку перед многочасовыми перелетами вдоль побережья. Правда, перспективным запасным аэродромом могла стать Воркута. Там срочно заканчивалось строительство снежной полосы на три километра, но до ввода ее в строй надо было ждать зимы, когда полосу уплотнят и укатают.

На следующий день мы уже сели на острове Диксон, и вопрос о его использовании сразу отпал. Там взлетная полоса с обеих сторон уходила в океан, и в ее конце через сто метров начинался пятиметровый обрыв. Все последующие аэродромы до Тикси имели размеры посадочных полос от 800 до 1500 метров, что полностью исключало их использование.

Но долетели мы и до самого Тикси. Там находился большой заполярный поселок, расположенный на материке [201] в двух километрах от аэродрома. А непосредственно у аэродрома начинался крупный военный гарнизон со штабом Северной группы войск. Там базировался танковый батальон, многочисленные склады и службы. В нескольких километрах за гарнизоном была подготовлена взлетная полоса для самолетов «Ту-4» почти на три тысячи метров и несколько десятков стоянок. Здесь мы пробыли почти двое суток, за время которых наша комиссия составляла описания и рассчитывала, сколько же надо перебрасывать сил и средств, чтобы пропустить через Тикси все экипажи дальней авиации и в дальнейшем поддерживать этот базовый аэродром в боевой готовности.

Более того, скажу о такой характерной детали. Довелось мне тогда посмотреть на совещание у командующего Северной группы войск генерала Изотова. У него в кабинете висели выполненные на двух листах ватмана схемы двух совершенно никому не известных, только что построенных полярных аэродромов. И он тогда разъяснил, что эти аэродромы полностью укомплектованы необходимой техникой, личным составом, запасом горючего и продовольствия. Расположены они были на Земле Франца-Иосифа (на острове Гофмана) и на Северной Земле (на мысе Молотова, переименованном в мыс Арктический).

После Тикси последним местом нашего назначения стал полигон на Новой Земле. Он был расположен ближе к ее северной оконечности, то есть к мысу Желания. И, надо сказать, место оказалось не совсем удачным для аэродрома. Новая Земля, по сути, делится на две части проливом, и для посадочной полосы оставалось довольно узкое пространство, да и длина этой полосы была всего 1200 метров. Приземлившись, я сразу понял, что аэродром ни на что не годен. Он подходил лишь для «Ли-2», далеко не самой крупной машины. Но боевому самолету там было практически [202] не развернуться. Он подходил, только если на вынужденную посадку идти, и то уже «на живот» садиться пришлось бы.

Однако столь небольшой полигон, к моему удивлению, обслуживался солидным количеством людей. Человек сто их было, из которых примерно 15–20 офицеров, а остальные солдаты и старшины. В километрах двух от аэродрома располагался военный городок, где жили офицерские семьи. Мы увидели жилые дома, еще заходя на посадочную полосу. Только приземлились, а нас уже встречают: стоит вездеход, да и для экипажа все готово. Я сказал первым делом: «Мне заправки не надо. У меня топлива хватит даже, чтобы долететь обратно». А это же Север, там все привозное, авиабензин очень ценится, поэтому мои слова для встречавших меня на аэродроме прозвучали буквально как музыка.

Тем временем уже отвезли на вездеходе специалистов, которых я привез, и вторым рейсом пришел вездеход за нами. По пути водитель возьми да предложи моему борттехнику Косте Морозу:

— Может, вы нашего медвежонка заберете?

Костя аж подпрыгнул на месте:

— Какого медвежонка?

— Да у нас тут есть медвежонок, мы его в клетке держим. Думаем, куда пристроить.

Я краем уха услышал и вступил в беседу:

— Откуда он взялся?

— В прошлом году мы медведицу убили, а она была с медвежонком. Он жив остался, тогда сосунок был такой, вот мы его маленького и выкормили. Сначала молоком поили, сгущенкой, а потом, как подрос, так и вообще всем подряд стали кормить. Сейчас он вырос, год считай. Не знаем, куда деть.

Я представил себе этого зверя и решил:

— Не-ет. Куда мы его сами денем? [203]

А Костя мой, вижу, прямо загорелся, глаза так и сверкают:

— Командир, возьмем! Белый медвежонок, мы его в Смоленск привезем, он у нас на стоянке жить будет!

— Костя, ты сообрази, что это такое! Как мы его возьмем?

— Ну, поедем, хоть посмотрим!

— Поедем, — уступил я, потому что самому было любопытно на медвежонка глянуть.

Водитель нас подвез. Мне заранее представлялось что-то небольших размеров: медвежонок ведь маленький, еще и года нет... Остановились, идем к вольеру. И тут я увидел клетку! Не поверите, это был громадный загон, и он как раз соответствовал «малышу»! Клетка оказалась сделанной из громадных толстых досок, а спереди находилась решетка из обычных ломов, которыми рубят лед. В глубине притаился кто-то мохнатый. И когда Костя подошел ближе к клетке, оттуда к нему вдруг как бросится этот медведь. А зверь-то уже был огромного роста, килограммов сто в нем весу, не меньше. Медвежонок! Костя сунулся к нему ближе, дотронулся до вольера, а медвежонок на него как рявкнет! Костя аж отскочил:

— Да ну его к черту, он у нас весь самолет разломает!

Таким было наше первое близкое знакомство с северными животными. Но продолжу повествование. Когда все команды, которые мы развозили, оказались на своих местах и доложили, что аэродромы готовы, начались наши полеты. Основными северными аэродромами были Оленья и Тикси, а остров Гофмана и мыс Молотова — запасными на случай вынужденной посадки.

В первую очередь, конечно, была осуществлена знаменитая, ставшая впоследствии регулярной, операция, которую мы прозвали «смазыванием Северного [204] полюса». Все проходило так, как сказал Добыш. Из Орши, где располагалась бомбардировочная дивизия (номер, хоть убейте, уже не помню!), полк вылетел в Оленью, там «Ту-4» заправили, подвесили на них бомбы, и самолеты с интервалом в пять минут вылетели в Тикси. Аэродром в Тикси был плохой — снежный, укатанный, но взлетная полоса тянулась длинная и для «Ту-4» подходила. (К слову, внизу на уровне океана располагался и хороший бетонный аэродром, но взлетная полоса там была всего 1800 метров, что подходило только для «Ил-14», «Ли-2» и других небольших самолетов.)

Утром полк «Ту-4» вылетел из Оленьей, самолеты набрали высоту десять тысяч метров (до полюса была четная высота, а обратно — нечетная, девять тысяч метров). По пути к полюсу они зашли на Землю Франца-Иосифа, где была четырехкилометровая ледовая полоса, дошли до полюса и обратно на мыс Молотова, а потом до Тикси. Переночевав там, «Ту-4» на обратном маршруте зашли на Новую Землю, отбомбились и пошли тем же маршрутом до Оленьей. Вскоре вместо них точно так же другие полки полетели. Это было освоение маршрута, своеобразная тренировка, которая в случае необходимости помогла бы вылететь бомбить Америку.

Однако, что примечательно, мы все это называли «смазыванием» земной оси, потому что «Ту-4» снижались до высоты двести метров как раз над полюсом, где ось, по идее, и проходит. В последующие годы такое «смазывание» с учебным бомбометанием на Новой Земле проводилось периодически, чтобы американцы видели, что мы не лыком шиты.

Конечно, о подобных вещах я долго не мог говорить, подписку о неразглашении давал. Но теперь уже двадцать пять лет прошло, сроки истекли, и мне есть о чем рассказать. [205]