Взорванная столица
Главным событием войны являлся, конечно, штурм Берлина. Мое личное участие в этом историческом событии отмечено медалью «За взятие Берлина» и 11-й по счету благодарностью Верховного Главнокомандующего товарища Сталина.
Берлин мне доводилось бомбить три раза. Причем третий раз получился особенно интересным. До сих пор не могу объяснить почему, но весь мой экипаж люто возненавидел Геббельса. Даже Гитлера не настолько сильно, как его. Возможно, геббельсовская пропаганда на листовках до такой степени в зубах навязла... Так или иначе, мои ребята по всем картам, до каких только смогли добраться, в библиотеках, в справочниках искали, где находится геббельсовская имперская канцелярия. И нашли, пометили на наших полетных планах и картах, сказали: «Леха, взрывать будем только Геббельса! Нам же разрешили всю площадь Берлина бомбить, вот мы за этого пропагандиста и возьмемся!»
Хотя в России геббельсовские агитки, по-моему, неважно действовали. Во всяком случае, мне и всем, кого я знал, немецкие листовки казались глупыми. Иван Никитьевич, наш парторг, разбирал с нами некоторые из них. Я до сих пор запомнил рассчитанный на слабоумных призыв: «Бросайте оружие, переходите к нам, у нас есть белый хлеб, батоны и булки. Данная листовка является пропуском». Встречались листовки и поумнее, но и в них ощущался примитивизм. За орангутангов нас, что ли, держали? Скорее всего, это у моих ребят и вызвало злость. [161]
А раз уж резиденцию Геббельса решили взрывать, по такому случаю я взял две тонны бомб: две пятисотки на внешнюю подвеску и десять соток в бомболюки. Лететь на Берлин было нелегко. Я уворачивался не столько от немецких истребителей, сколько от своих: все время то слева, то справа проносился какой-нибудь бомбардировщик. Столицу Германии тогда бомбило около двух тысяч самолетов. Представьте только, такое количество над одним городом!
Когда мне надоело шугаться, я не выдержал, сказал экипажу:
— Ребята, как хотите, но я включаю АНО!
АНО — это аэронавигационные огни. Я включил их, сначала все начали от меня шарахаться, а потом смотрю: еще один зажег, другой, третий... И почти все включили АНО, а иначе мы бы тогда в берлинском небе наверняка друг друга посбивали.
Бомбил я, соответственно, тоже с включенными огнями. Тогда это было безопасно. Бомбардировщиков наших вылетело столько, что в германской столице живого места не осталось. Жукова и Сталина потом часто ругали, что они так бесчеловечно поступили с Берлином. Но чтобы понять внутренние рычаги происходившего тогда, нужно было жить в то время. У нас у каждого за годы войны столько накипело, да и не победили бы мы без достаточной жесткости. Никто из нынешних политиков не победил бы в той войне. Наверное, даже Путин. А вот по приказу Сталина мы с радостью взорвали Берлин и могли бы полететь хоть на Нью-Йорк при первой необходимости. В годы «холодной войны» те, кто реально понимал происходящее, всегда были готовы к такому исходу событий.
Бомбардировку Берлина вспоминаю до сих пор. Сам я не могу поручиться, куда именно падали наши [162] бомбы. Но меня клятвенно уверял весь экипаж: пятисотки легли аккурат по имперской канцелярии, а сотки пошли точно по имперскому парку. К сожалению, мне тогда было не до того, чтобы смотреть. Сами понимаете, при такой плотности самолетов вокруг.
Но о чем горько вспоминать, именно над Берлином наш полк в последний раз потерял экипаж. Когда мы возвращались после очередного бомбометания по городу, на восточной окраине столицы в воздухе вспыхнул какой-то самолет и весь в огне рухнул на землю. Исход мог быть только один — тогда даже спрыгнувшему с парашютом летчику спастись было нельзя: на каждый квадратный метр Берлина столько бомб сыпалось. Пришли домой. Оказалось, что это был самолет Милентьича.
Все думали, что Берлин станет последним. Но за ним были Грайсвальд и Свинемюнде. Причем на Грайсвальд мы два вылета сделали с нашим парторгом полка Никитиным. Хороший это был человек. В партию я вступил именно на фронте. Иван Никитьевич уже после первых боевых вылетов на Смоленщину принял меня в кандидаты, а уже к концу 1943-го я стал полноправным членом партии (рекомендацию мне как раз давал Володя Иконников). Со мною одновременно вступали Леонтьев, Юмашев, Сиволобов. Многие и летчики, и техники становились партийными на войне. Для нас это важно было, тем более что звание коммуниста еще надо было заслужить.
Но вернусь к Никитину. Нам повезло с парторгом. Он очень много работал с личным составом, с техниками, постоянно приносил нам и читал свежие газеты, делал все, что мог, для поднятия боевого духа. Однако к концу войны неспокойно ему стало: вроде служит в авиационном полку, а ни одного боевого вылета [163] не сделал. Он мне так и сказал: «Неужели у себя в деревне я буду рассказывать, что всю войну политинформации читал? Я ведь даже не знаю, как вы бомбы сбрасываете, как стреляете...» И начал Иван Никитьевич уговаривать, чтобы я хоть раз взял его с собой. Самолично принять решение о полете с ним я не мог и отправился к Уромову. Доложил ему:
— Товарищ майор, очень просится Никитин в боевой вылет. Мы можем его взять, необходимо только ваше слово, он уже у меня тренировку прошел, стрелки его знают, с парашютом он прыгал.
Владимир Васильевич только плечами пожал:
— Слушай, Леха, а если вас с ним собьют?
— Так мы же с вами всю войну летаем, до сих пор целы. А теперь уже разве что сделается?
— Ладно, летите, что с вас взять!
Иван Никитьевич был мне благодарен. Грайсвальд, который мы с ним дважды бомбили, представлял собою немецкий порт на Балтике. В один из двух вылетов, когда нас по пути встретил огнем бронепоезд, наш парторг получил особенное удовольствие. Мы ведь от этого поезда быстро ушли, перепрыгнули через трехэтажное станционное здание, и все трассы пролетели выше нас. А после этого мы зато увидели обычный поезд, пристроились к нему и как врезали из пулеметов метров с пятидесяти. На лице у парторга в эти минуты был непередаваемый восторг.
Последней нашей целью стало Свинемюнде, или «Свиное устье», — самый западный немецкий город и порт на Одере перед выходом из Балтийского моря в Атлантический океан. В Свинемюнде ринулась вся знать Третьего рейха, и все, кто боялся встречи с союзниками, а особенно с советскими войсками: гестаповцы, эсэсовцы, полицаи, палачи... Многие хотели [164] убежать в Австралию, в Южную Америку (особенно в Бразилию и Аргентину), а попасть туда на тот момент они могли только морем и только из этого порта.
Мы вылетели бомбить «Свиное устье» 30 апреля 1945 года более чем сотней самолетов. Там у фашистов уже не было ни зениток, ни истребителей. И если нам чего-то стоило опасаться, то только того, чтобы не столкнуться в полете со своим бомбардировщиком. Однако поскольку опыт у всех был немалый, то обошлось. Естественно, мы все в Свинемюнде разнесли, затопили множество фашистских кораблей. Серия наших бомб пошла от акватории на берег. Это было самым лучшим, что можно в порту сделать: мы накрыли и корабли в акватории, и на берегу все пакгаузы, краны, погрузочные средства и склады. Кроме того, что приятно, из этого вылета наш самолет ни единой пробоины не привез. А 5 мая 1945 года я получил свою двенадцатую личную благодарность от товарища Сталина «За бомбометание по самому западному немецкому городу и порту Свинемюнде» (а вождь своим именем просто так не разбрасывался). Она сейчас в Смоленском музее Великой Отечественной войны. Но не в наградах дело. Того, что этих самых наград нам не хватит и войны не достанется на наш век, мы, как я уже говорил, боялись, когда еще учились в летном училище. А прошла война, хватило нам ее всем, только не все вернулись.
Едва лишь кончилась война
В День Победы мы стояли в Малашевичах (это рядом с Бяла Подляской). Узнав о подписании Германией полной капитуляции, каждый из нас ощутил громадную [165] радость. Но вряд ли для кого-то окончание войны стало сюрпризом: мы уже в начале мая видели, что это должно произойти на днях. Конечно, нам сразу объявили построение. Перед нами выступили командир полка, штурман полка, а потом было предложено высказаться всем желающим. Мой штурман Аркаша сразу изъявил такое желание. В голове у него уже, видимо, сложилась какая-то речь, и он бодро начал: «Лопнуло последнее колесо!..» Сразу после этой фразы он запнулся, забыв от волнения, что хотел сказать. Так Аркаша с минуту постоял, да и рукой махнул: мол, ну вас всех! Мы его потом доставали с вопросами: «Скажи, а какое колесо лопнуло? Переднее или заднее?»
Другой интересный момент. Командир полка приказал в честь Победы дать салют из пистолетов. Мы потом поняли: он хотел, чтобы все разрядили свои обоймы. А то мало ли что могло получиться, если бы кто-то, празднуя, потерял бы над собой контроль от выпитого, имея заряженное оружие на руках.
Через несколько дней после 9 мая нам сказали, что скоро полк будут перебазировать. Однако это «скоро» затянулось на неопределенный срок, и мы продолжали стоять в Малашевичах. Поскольку боевые вылеты кончились, все начали расслабляться: пьянствовать, влюбляться в местных девушек, играть в карты. А я стал скучать о Нине, тем более что тот же Володя Иконников и кое-кто еще успели привезти своих жен. Тогда я пошел к командиру полка:
— Товарищ полковник, разрешите за женой съездить!
— Куда? — спросил меня он.
— До Минска. Тут из Малашевичей совсем недалеко через Брест. [166]
— Ну, а как же ты границу пересекать собрался? Сейчас ведь уже восстановили ее, пограничники стоят везде.
У меня тут же родился план. Я пошел к начальнику штаба и попросил: «Сделайте справку, что моя жена работает официанткой в летной столовой». Мне без проблем напечатали такую справку, я с ней поехал в Минск. Там моя Нина уволилась, и мы с ней сразу отправились в путь. В Бресте я встретился со своим механиком Колей Желтовым, он тоже ездил за женой. Вместе, как договаривались, дали телеграмму в полк. За нами прислали микроавтобус. Мы туда погрузились с вещами, и храбро — нос кверху! — переезжаем границу, предъявляем документы. К нам претензий, естественно, нет, но вдруг пограничники начали досматривать наших жен, поворачивается ко мне один, говорит: «И ты хочешь, чтобы я поверил, будто она официантка?» — «А что?» — «Ну и ну, хорошие у вас, летчиков, официантки!»
Увы, наши жены были одеты со вкусом и вели себя слишком скромно для представительниц вышеуказанной профессии... Пограничник позвонил своему начальнику, а тот просто скомандовал: «Ссаживай без разговоров!» Так нас вернули на станцию в Брест. Как я вскоре понял, до меня уже не один десяток летчиков подобным образом провозил через границу своих жен, вот эту лавочку и прикрыли. Но перебираться в полк как-то надо же было, и я решил нарушить границу. Позвонил к себе в полк, думал ночью перелететь в Малашевичи на дежурном «По-2». Однако о моих мучениях узнал наш полковой врач Иван Спирин. Он предложил менее рискованный способ, взял «санитарку» и поехал в Брестский госпиталь, предварительно заготовив для всех нас истории болезни. [167] В его машине мы и пересекли границу. Естественно, на другом участке, а не на том, где нас разоблачили в первый раз. Там пограничники посмотрели на документы Спирина, на наши истории болезней, подвоха не заметили и пропустили нас.
В Малашевичах мы с Ниной прожили около полутора месяцев. Там нам даже успели выдать отдельную комнатку. А ребята из экипажа принесли мне немецкую печку. Она отличалась от наших «буржуек» даже внешне. Корпус был конусообразным, внизу него находилась топка, а сверху плита, на которую можно было поставить чайник или кастрюльки. Несмотря на небольшие размеры, на такой печке оказалось удобно готовить.
Между тем командование решило, что с окончанием войны уже нет необходимости в том, чтобы содержать восемь корпусов дальней авиации. Нас начали расформировывать. Но ребята особо не унывали, из дальней авиации всегда можно было пойти в гражданский воздушный флот. Я к тому времени был командиром звена. Меня вызвали в отдел кадров и предложили:
— У тебя есть возможность стать заместителем командира эскадрильи.
— И куда мне ехать? — уточнил я.
— В Зябровку!
«Батюшки, Зябровка, знакомая Зябровка...» — пронеслось у меня в голове. А кадровики между тем пояснили:
— Это в десяти-пятнадцати километрах южнее Гомеля, там хорошая взлетная полоса.
— Зачем мне полоса?
— Как зачем? Чтобы летать!
— Жить где?! У меня же семья... [168]
— На частной квартире, там других вариантов нет в этом случае.
Я пришел домой, рассказал обо всем жене, она немного подумала и говорит:
— Соглашайся, пока у нас детей нет. Все-таки от Гомеля до Москвы не так далеко.
Так все и решилось. Отправился я заместителем командира эскадрильи в Зябровку, в 330-й полк дальней авиации. Но когда вступил в должность, на меня, как снег на голову, свалилась новая техника! Вместо наших «Ил-4», на которых мы провоевали всю войну, в полку были очень хитрые самолеты, о которых до этого я ни слыхом не слыхивал, ни видом не видывал — «Ер-2».
Это был первый и единственный на тот момент в нашей стране дизельный самолет, на нем стояло два дизельных мотора АЧ-30Б конструкции Алексея Чаромского. И, скажу откровенно, «Ер-2» оказался чудом, а не машиной, причем чудом в обоих смыслах слова. Делали его в Иркутске, и ходила среди летчиков такая байка. Если перегонщик с Иркутска до Москвы летит и не видит через каждые 10 минут лежащего на земле «Ер-2», значит, он сбился с маршрута. В такой шутке с лихвой хватало правды: садился на вынужденную посадку этот самолет дикое количество раз. При том, что единственным слабым местом «Ер-2» были топливные насосы. А в дизелях ведь карбюраторов нет, там непосредственно впрыск топлива в цилиндр происходит и уже за счет сжатия начинается воспламенение. Соответственно, топливные насосы должны держать высокое давление и давать точный уровень впрыска в каждый цилиндр. А цилиндров там было двенадцать штук — два ряда по шесть. И советское производство, к сожалению, не обеспечивало [169] должного качества. А в остальном у самолета была прекрасная тяга, прекрасная аэродинамика!
Про «Ер-2» среди летчиков еще такая байка ходила.
Встречаются два летчика. Спрашивает один другого:
— На чем летаешь?
— На «Ер-2»!
— На «Ер-2»? А что это такое?
— Как, ты не знаешь?
— Нет.
— Два мотора, два киля, два несчастных у руля, один бездарный впереди и очень храбрый позади. Страшно хитрый центроплан.
— Что это за аэроплан?
— Вот это и есть «Ер-2»!
И все, что в шутку здесь сказано, вполне соответствует действительности. Почему два несчастных у руля? Потому что на первых самолетах было два летчика — левый и правый. Сидели они рядом, между ними была только колонка управления с секторами, которую каждый из них мог переключать: либо один левой рукой, либо другой правой. У машины было два киля, а между ними на фюзеляже стояла большая турель, в которой сидел стрелок с 20-миллиметровой пушкой ШВАК. Да, пожалуй, много храбрости требовалось от этого стрелка на войне! А наименование бездарного, соответственно, доставалось штурману.
В сравнении с «Ил-4» бомбардировщик «Ер-2» имел то преимущество, что обладал большей высотностью и скоростью, а по грузоподъемности вообще почти в два раза превосходил ильюшинский самолет. Такую машину мне и пришлось осваивать, когда прибыл на новое место назначения. Однако, помимо «Ер-2», в 330-м полку была целая эскадрилья транспортных [170] самолетов «Ли-2». Лисунов очень здорово переделал эту машину на советские материалы из американского «Дугласа». Я не одну тысячу часов налетал на этом самолете, в том числе в условиях Крайнего Севера, и всегда оставался доволен. А вот с «Ер-2» пришлось распрощаться быстро. В самолете нужно было что-то дорабатывать, ждать, когда металлурги смогут дать такую деталь, как безотказный топливный насос. Однако ермолаевскую модель решили снять с вооружения и уничтожить. Последним аэродромом для «Ер-2» определили Белую Церковь (что на Украине, неподалеку от Киева), там и планировали собрать эти машины со всего Союза, благо их немного было: в войну всего полк, а после войны — два.
Мы заранее знали, что «Ер-2» будут уничтожать, однако в пришедшей к нам официальной разнарядке значилось: привести самолеты в полную боевую готовность. Мы, наверное, с полмесяца готовили машины, облетывали, подкрашивали, хотя и знали, что их в Белой Церкви сразу будут давить танками. Приказы, как вы знаете, не обсуждаются. Перед вылетом на Украину командир полка Петр Михайлович Засорин вызвал меня к себе и сказал:
— Посылать тебя на «Ер-2» я не хочу. Ты ведь еще не идеально летаешь на нем?
— Так точно, — ответил я. — Мне бы на этой машине еще поучиться...
— Полетишь на «Ли-2», чтобы наши экипажи забрать и привезти обратно в Зябровку.
Пилотировать «Ли-2» мне всегда было в радость. Но в тот раз, конечно, ощущалась грусть, когда я летел вслед за летчиками, которые, в последний раз сидя за штурвалами «Ер-2», по сути, прощались со своими [171] самолетами, к которым привыкли, в том числе и за годы войны.
В Белой Церкви нам выделили специальную стоянку, где уже была сделана длинная полоса, шедшая параллельно «бетонке». Летчики должны были заруливать и на этой полосе плотно, один к одному, во всю длину выстраивать самолеты. Сначала никто не понял, зачем ставить машины на эту импровизированную площадку, а не на стоянку. Но как только «Ер-2» всего полка выстроились в ряд, раздалась команда: «Убрать шасси!» Тут все схватились за голову, закричали: «Это вредительство! У нас исправные самолеты, мы в них все проверили, покрасили, чуть ли не вылизали!»
Но грозный голос в громкоговорителях был неумолим: «Еще раз повторяю: убрать шасси!»
Когда летчики сделали это и самолеты рухнули на живот, тут же дали команду тракторам «ЧТЗ» и двум танкам: «По самолетам — марш!»
И гусеницы начали давить наши самолеты. Один танк шел по кабинам и по крыльям, другой — по хвостовому оперению. А после них шли тракторы, додавливая все остальное. Всего через час на месте самолетов была груда дюрали. Солдаты откатили в сторону их теперь уже ненужные моторы, а нам начальство сказало:
— Ну все, спасибо. Теперь остальное мы переделаем на металлолом и отправим на переплавку.
Откровенно говоря, очень горько было у всех на душе. Особенно у тех, кто долго летал на «Ер-2». Это было вроде как своих друзей предать... И в таком подавленном настроении мы отправились в столовую обедать, чтобы до вечера улететь домой. [172]
В вестибюль столовой все вошли с поникшими головами. Но неожиданно я услышал громкий, радостный крик:
— Леха! Ты что, не узнаешь?
А я отвык уже от такого имени, меня ведь Лехой называли большей частью в войну. Поднимаю глаза, смотрю: неужели это Женька Игнатьев из 27-й дивизии?! Голос-то его... А стоит передо мной обезображенный человек, у которого в прямом смысле слова лица нет: вместо носа — две дырочки, вместо глаз вообще непонятно что. Сразу видно, что он как следует горел. Причем, видно, был без подшлемника, раз с лицом стало такое.
Я к нему подошел:
— Женька, это ты?
Он засмеялся:
— Во, Леха, еще помнишь!
— Как же мне не помнить?!
А мы перед войной вместе с ним учились и переучивались на дальнебомбардировочные самолеты в Бузулуке. Затем еще там же целый год почти переучивались второй раз, и вместе закончили, а при распределении он ушел в южную армию, в Винницу, а я в северную. Из его рассказа я узнал, что в одном из боев его самолет подожгли немцы, но подожгли над своей территорией, и он тянул до линии фронта, чтобы уже у своих дать команду выпрыгнуть всему экипажу. Горел, но тянул. И тут меня еще дернуло спросить:
— Женька, ты что, без очков и подшлемника был?
— Лежа, — горько ответил он. — Вот первый раз полетел без очков и подшлемника — и попал! Чего меня черт дернул? Жарко было, я очки и отбросил, и подшлемник не надел... [173]
Эх, чего ему в голову это взбрело? У нас ведь были подшлемники из кротовой шкурки. Во-первых, они давали тепло зимой, во-вторых, в случае пожара принимали весь огонь на себя: скрючивались до невозможности, а лицо оставалось целым. Очки же спасали глаза.
Женька продолжал рассказ:
— Когда я дошел до линии фронта, штурман крикнул: «Под нами наши, прыгаем!» Я прыгнул, но поздно уже было, и вот что получилось.
Как только Игнатьев оказался на земле, его тут же увезли в госпиталь, где он очень долго пролежал. И там у него случилась настоящая трагедия. Женька ведь буквально перед самой войной женился, соответственно, едва он очутился в госпитале, тут же его жене отправили телеграмму. Она приехала к нему и, когда увидела, какой он стал, сразу от него отказалась. Сказала: «Я молодая, красивая, как я могу с таким инвалидом жить?!» Это в тот момент добило его еще больше. Но, как оказалось, нашелся человек, который его спас. Помню, стояли мы тогда с ним в вестибюле столовой, а Женька чуть не плакал, рассказывая дальше:
— За мною медсестра ухаживала, деревенская девка. Совершенно еще молоденькая. И когда она увидела, как от меня отказывается жена из-за того, что я такой весь обожженный, то решила сама стать моей женой. И лучшего я не могу даже представить, потому что она меня выходила, она меня и второй раз с того света вырвала, когда первая жена так поступила. Живем с ней с тех пор, скоро ребенок родиться должен...
Вот такая встреча неожиданная получилась. Он давай приглашать меня: [174]
— Поедем ко мне, познакомлю.
— Женя, ты же знаешь, зачем я прилетел, мне и еще трем экипажам «Ли-2» надо забрать наших летчиков с «Ер-2» и отвезти домой. Приказ есть приказ.
Тепло очень распрощались мы с ним. К слову, этот человек один из немногих, кто остался жив из нашего выпуска в Бузулуке.
У моих однополчан по-разному складывалась судьба после войны. Перед тем, как я уехал в Зябровку, наш полк некоторое время стоял в Быхове, там у моего Аркаши завязался роман с одной из местных девушек, и он на ней женился, через некоторое время у них дети пошли. С Аркашей мы переписывались дольше всех. Уже через несколько десятилетий после войны учительница из нашей смоленской школы Г. Д. Стычинская возила свой класс на экскурсию в Белоруссию. Когда они заехали в Быхов, то там она по данному мною адресу нашла моего Аркашку и познакомила с ним ребят. Он рассказывал им о наших полетах, хвалился сыном, который был уже взрослым и играл на баяне. У самого Аркаши увлечение музыкой было еще с довоенного периода, он на мандолине играл. Когда мы перелетали куда-нибудь, он всегда брал к себе в кабину официантку Веру Калдашкину и играл для нее, подставляя к мандолине ларингофон, так что мелодии наполняли весь наш самолет. Вот и сыну Аркаша сумел передать любовь к музыке.
Иван, стрелок-радист, вернулся в свой родной Ногинск, где работал еще до войны на трикотажной фабрике мастером по налаживанию ткацких машин. К тому же, у него там семья уже была. А вот о судьбе нашего Гоши я много рассказать не сумею. Он же бурят из какого-то стойбища под Улан-Удэ. Говорил, места там у них красивые, звал нас съездить к себе в гости. От них там до Байкала недалеко. Но сразу после войны [175] как-то не до поездки было, а потом Гоша так и пропал, и ни письма от него.
Судьба нашего Воробушка определилась уже к концу войны. Помните, я вам рассказывал, как мои Ваня и Гоша за ней приглядывали, и нашелся тот, что не побоялся их строгих взглядов. Уже в 1945-м во вторую эскадрилью пришел штурман по фамилии Логинов, прекрасный художник, тот самый, что расписал у них все самолеты. Успел он сделать вылетов двадцать, но этого времени ему хватило, чтобы присмотреться к нашей Лидочке и сделать ей предложение. Они поженились. Я ее встретил все в том же Быхове лет через десять после войны, когда прилетал туда с командующим. Лидочка очень обрадовалась, звала меня в гости, но до вылета оставалось совсем немного. Мы разговаривали в летной столовой, у нее было счастливое лицо. Я чувствовал, что все у нее в жизни сложилось.
Судьбу своего первого командира Григория Ивановича Чеботаева я не знаю. Но когда его перевели от нас на Дальний Восток с повышением, все жалели, что расстаются с таким человеком. Он вел себя очень просто, доступно, к нему запросто можно было подойти с любым вопросом. Пришедший в 1944-м на смену ему Василий Алексеевич Трехин тоже оказался хорошим человеком, но как-то так сложилось, что обращались мы к нему только как положено по уставу: «Товарищ полковник, разрешите...» Однако нельзя сказать, что Василий Алексеевич был каким-то высокомерным или нечеловечным. Его в полку тоже любили, хотя и меньше, чем Чеботаева. Невероятно обидно, что смерть его настигла вскоре после войны. Все получилось так невероятно, что даже не верится. Он, боевой летчик, в мирное время возвращался на электричке со своей дачи под Ленинградом. Выйдя на [176] станции, Василий Алексеевич увидел, как трое молокососов приставали к девушке. Естественно, он заступился. И в это время мимо проходила электричка. Те трое подонков его столкнули прямо под поезд.
Видите, как бывает. Но мне не хотелось бы заканчивать на такой грустной ноте. Тем более что и у Аркаши, и у Воробушка, и у Ивана все в жизни вроде бы удалось. Да и мне грех жаловаться на свою долю. Хотя, знаете, иногда приходит в голову, что мы вряд ли еще когда-то в жизни были такими счастливыми, как в начале мая 1945-го, причем даже еще до девятого числа, от ощущения, что Победа наступит со дня на день. [177]