«Товарищ командир, к вам жена приехала!»
Осень 1944-го выдалась дождливой. В небе нависали облака из улетающих птиц. Чернели голые деревья. Мы знали, что победа не за горами. Но ускорить ее наступление даже в том, что от нас зависело, никак не могли. Как я уже говорил, погода довольно часто была нелетной. Мы по-прежнему оставались в Лиде. Ждали нормальной погоды и от нечего делать играли в карты. Помню, однажды во время таких посиделок приоткрылась дверь, девушка из нашего полка просунула голову и как засмеется:
— Товарищ командир, а к вам жена приехала!
Я на нее аж прикрикнул:
— Кыш, какая может быть жена, я неженатый!
Однако Аркашка, штурман мой, сразу предположил:
— Командир, так это ж Нинка приехала!
— А ты откуда знаешь? Не может такого быть! — возразил я ему. — А если уверен, что это она, так езжай и сам встречай!
Про себя еще подумал даже: «У кого такие шутки дурацкие?» С Ниной, девушкой, с которой я познакомился по дороге в полк, мы продолжали переписываться, [148] но надеяться на то, что она из Москвы приедет ко мне в Лиду, было никак нельзя. Между тем, мой Аркашка вскочил, побежал к нашей полуторке. Там Маша Безотказная спала на руле, он ее растормошил: «Поехали на вокзал, в комендатуру!»
А там, не поверите, моя Нинка действительно сидела. Военный комендант ее не пропускал, нельзя ж неизвестно кого пускать в воинскую часть. Аркашка сразу ее узнал, как закричит радостно: «Нинка!» А она посмотрела, что меня нет, сразу пригорюнилась, спрашивает: «А чего Леонид не приехал?» — она-то меня так звала, а не Лехой, как в полку. Аркаша ее успокоил: «Все с ним в порядке, сейчас сама его увидишь!» Привез он ее в полк. Мои стрелки, как Нину заметили, тут же, словно по боевой тревоге, в столовую рванули, к Степану. Сказали ему, мол, к нашему командиру жена приехала, корзинку нашли. Он ее им шикарно нагрузил всякими вкусностями, а потом говорит: «Ужинать ваш командир пусть приходит после того, как все поужинают. Тогда мы тут будем для себя накрывать, и он с женой пускай с нами посидит, чтобы с корзинками туда-сюда не бегать...»
Принесли мне Гоша с Ваней еду от Степана. И я почувствовал, что как-то неудобно мне с Нинкой уединяться. А тут как раз другие мои товарищи по полку подошли, спрашивают: «К тебе приехала мадама?» — «Ко мне». — «Ну так познакомь!» И решил я на всех накрывать. Ребята тут же столы составили. В нашем общежитии столы были большие, и я практически всю эскадрилью пригласил. Что дальше? Мы сидим за столом, благополучно глотаем разведенный спирт, закусываем тем, что Степан прислал. В корзинке оказалось столько разносолов: и селедочка под шубой, и заливное, и чего там только не было. Пообщались мы, решили расходиться, но вдруг (у нас каждый день, как [149] я уже замечал, происходило что-нибудь «вдруг...») — боевая тревога!
Нинка сразу как заревет, но я ей решительно сказал: «Вот моя кровать, ложись, а часов через пять мы вернемся. Так что спокойно спи, и никаких слез!» Она еще сильней заплакала, страшно ей было отпускать меня на войну, спросила: «Куда хоть летите?» А откуда я сам это знал, на КП сообщат и полетим, куда Родина отправит. Однако дошли мы до цели (не помню уже, до какой именно, поэтому врать не буду), отбомбились, прилетели обратно. Вскоре выяснилось, что не вернулся самолет Миши Малеева. Что сталось с его экипажем, никто не знал. Я из столовой пришел в общежитие, Нинка вскочила мне навстречу: «Слава богу, что ты вернулся...» А ей возьми да скажи: «Помнишь, напротив тебя сидел такой вот с маленькими усиками. Его сбили...» Она опять в слезы. Что я мог поделать. Напустил на себя строгость, говорю: «Сейчас я тебя выгоню! Ты что ревешь? Неужели, думаешь, если мы живем за сто верст от линии фронта, то не воюем? Мы каждый день летаем над территорией врага, иногда даже на 500 верст в глубь нее уходим. Оттуда не все возвращаются. Ничего с этим не поделаешь. И слезы ни к чему, а то все мы начнем задумываться, кого из нас собьют следующим...»
Так моя Нина гостила у нас в первый раз, но далеко не в последний. Дело в том, что в сентябре 1944-го она закончила Мосрыбвтуз и после института получила назначение инженером-рыбоводом в только что освобожденный от немцев Минск, в отдел прудового рыбоводства Министерства сельского хозяйства Белоруссии. Что примечательно, в Белоруссии в тот период на все руководящие посты старались назначать партизан, лишь бы у них было хоть малейшее соображение в работе или более-менее соответствующее образование. А заместителями и обычными инженерами [150] уже брали молодых специалистов, направленных из институтов в ту или иную отрасль. Таким образом, у моей Нинки начальником был старый партизан, а их, четырех молодых сотрудниц, постоянно посылали в командировки по всей Белоруссии: восстанавливать взорванные плотины, рыбхозы, питомники. Вот она и смогла заехать ко мне. А дальше, куда бы ни была выписана служебная командировка молодому инженеру-рыбоводу, будь то в Витебск, в Молодечно или в Гомель, но обратно в Минск путь ее обязательно пролегал через Лиду, и моя любимая на одну-две ночки оставалась со мной.
Пасведчанне аб шлюбе
Вскоре после бомбардировки Будапешта нам дали задание лететь на Дебрецен, важнейший железнодорожный узел Венгрии, к которому тянулись шесть железнодорожных магистралей. Именно через Дебрецен фашисты поставляли на фронт многое, что было им необходимо. Это все, конечно, следовало пресечь. И мы полетели. Лидером осветителей назначили экипаж нашего командира эскадрильи Владимира Васильевича Уромова, а двумя другими осветителями выступали мы с Володей Иконниковым.
Задание было очень непростым. Ночь выдалась безлунной, удивительно темной, а возле Дебрецена отсутствовали какие-либо характерные ориентиры, кроме шоссейных и железных дорог. Ночью с высоты их не особо разглядишь. Более того, чуть севернее Дебрецена находился еще один сходный с ним пункт — Ньиредьхаза. И если бы штурман лидера ошибся в расчетах, а мы вслед за ним, то так по ней бы все и отбомбились. [151]
Однако наши штурманы не ошиблись, и мы выполнили задание, как положено. Через некоторое время нас отправили бомбить Дебрецен второй раз, и мы уничтожили немецкий железнодорожный узел окончательно.
Не за горами были и полеты на Берлин. Вскоре к нам пришла директива, по которой дивизиям дальней авиации давалось десять дней на укомплектование и восстановление неисправной техники, чтобы после этого все полки приобрели полную боеготовность и полный состав. Это при том, что полного состава в нашем полку и за всю войну никогда не наблюдалось: 33 экипажа по штату, а на задания всегда уходило около 25–27, максимум — 30. Дело понятное: то у кого-то подбитый самолет в ремонте, у кого-то двигатели отказали, у кого-то заболел или ранен один из членов экипажа, кого-то перевели в другой полк. А тут вдруг установка на полный состав, да еще требование привести самолеты в такое состояние, чтобы они могли идти с максимальной нагрузкой. Конечно, это заставляло задуматься.
Начиналась последняя военная весна. В появившееся свободное время опять пошли разговоры. Разговаривали на войне в основном о родных, о близких. Мне в этом плане было сложнее, ведь мама и бабушка у меня умерли, отец не жил с нами. Рассказывал о своей старшей сестре Вале. Перед войной она жила в Москве в однокомнатной коммуналке со свекровью, мужем и двумя детьми. Плюс был только в одном, что место ее работы находилось прямо за воротами. И еще, что примечательно, поскольку их дом до революции был ломбардом, то толщина стен в нем составляла больше метра и подоконники были широченными. В некоторых семьях дети прекрасно умещались и спали на них. В иных комнатах жили по семь человек. Это же Разгуляй улица была, старые [152] москвичи знают, что это такое. Я, приезжая к сестре, ночевал на полу, как и дети. Валя с мужем спали на сундуке, свекровь — на кровати. И на войне, знаете, даже такую тесноту все вспоминали с теплотой. А еще о боях постоянно разговаривали, не забывали о них ни на минуту. Мы ведь почти каждую неделю теряли экипаж, а это четыре человека, каждого из которых мы хорошо знали, среди которых были наши лучшие друзья.
Естественно, после подобных разговоров и предположений о том, на сколь опасное задание нас могут отправить дальше, я решил, что пора мне жениться на Нине, а то еще убьют меня под конец войны, так пусть она хоть вдовой будет.
Говорю я тогда своим ребятам: «Как вы смотрите, если я дней на пять уеду в Минск?» — «А что, Леха, давай!» Пошел я к командиру полка Трехину:
— Товарищ подполковник, так, мол, и так, вы, наверное, знаете, кто у меня живет в Минске?
— Да, знаю, знаю, уже ведь не раз к тебе она приезжала сюда, — улыбнулся он.
— Разрешите съездить в Минск.
— Что, жениться собрался?
— Так точно.
— Но ведь еще война-то не кончилась, — удивился он.
— Знаю, поэтому и боюсь, что меня на последних днях собьют. Лучше уж, если мы с ней все оформим...
Василий Алексеевич обернулся к окну, посмотрел на аэродром и сказал:
— Вон, видишь, стоит наша полковая «По-2», иди садись и вылетай, но имей в виду, что к вечеру должен вернуться.
Я оторопел:
— Товарищ полковник, так что же это за женитьба, если я к вечеру вернусь? Дайте хоть три дня! [153]
Он посмотрел на меня изучающе, подумал немного и говорит:
— Да, все-таки нехорошо возвращаться так рано.
Ладно, все равно иди на стоянку, скажи летчику «По-2», чтобы он тебя в Лошицу отвез, — а Лошица как раз на окраине Минска. Самолет приземлится, ты выпрыгнешь с чемоданчиком, а он тут же, не выключая двигатель, взлетит обратно. Но ты чтобы через три дня был у меня тут, как штык!
Я поблагодарил командира и полетел. Выскочив из самолета, сразу поспешил к Нине. У меня были и рабочий, и домашний ее адреса. На следующий день мы расписались. Она жила на частной квартире у своего начальника. Соответственно, на свадьбе присутствовали этот ее начальник с женой, кто-то из соседей и знакомых, а также две девчонки из отдела, в котором работала Нина, с ними она ездила в командировки. Всего получилось человек восемь. Так в марте 1945 года в Минске я зарегистрировал свой брак и получил «пасведчанне аб шлюбе» № 343. То есть я был 343-м, кто женился в Минске после его освобождения.
На подступах к Берлину
К началу апреля от немцев уже были освобождены Белоруссия и Польша. Мы к тому времени перелетели за Брест в польский город Бяла Подляску. Там оказался вполне приличный аэродром. И что меня удивило, фашисты, покидая его, даже и не взорвали на нем почти ничего: несколько воронок от взрывов было только на взлетно-посадочной полосе, но ее очень быстро восстановили. А, скажем, в том же Шаталове немцы постарались по-настоящему, и на взлетных [154] полосах после ухода фрицев весь бетон был покорежен.
Именно из Бяла Подляски довелось мне вылетать на Кенигсберг, Данциг, Пиллау, Штеттин и Берлин.
Что интересно, перед Кенигсбергом располагалось очень много фортов. Каждый форт представлял собой не то что крепость, а целый боевой район, где были и артиллерия, и пулеметы, и гарнизон. Все это оказалось для нас крайне неожиданным, когда мы впервые подлетали к городу. Ведь вокруг того же Ленинграда было всего несколько фортов, а тут весь город буквально окружен такими укреплениями. Каждая из крепостей была очень мощным опорным пунктом. А теперь представьте наши ощущения, если мы собираемся бомбить город, а нас встречают сильным огнем за десять километров до него. Мы меняли курс, но через некоторое время по нам снова стреляли зенитки. Очень озадачило нас поначалу происходящее, но потом мы поняли, что это было такое. После тех полетов я понимаю, насколько было трудно наземным войскам брать форты. Говорят, даже взятие города потребовало от них меньших усилий.
Впрочем, именно на Кенигсберг мне довелось летать днем под прикрытием истребителей. Хотя в полном смысле прикрытием это нельзя было назвать, к самой цели они не подходили. Правда, в этом и не было нужды. Мы шли строем (очень необычно для дальней авиации в тот период), я был в правом звене внутренним ведомым. И, скажу откровенно, особенного удовольствия от бомбометания я не получил. Больше старался держаться в строю и сохранять дистанцию, чем смотрел кругом. Тем более что нам объявили: будет прикрытие, спокойно идите на цель. Кроме того, бомбить надо было, ориентируясь на ведущего. Только у него пошли бомбы, наши штурманы тут же нажали на кнопки сброса. То есть за все девять [155] самолетов прицеливался один ведущий штурман. И получалось, что девять самолетов накрывали землю довольно кучно. У каждого было по десять — тринадцать бомб, среди них и ФАБ-250, ФАБ-500. В результате удар получился колоссальный, было сброшено где-то по 15 тонн с каждой девятки. Какое укрепление здесь устоит? Мы отбомбились все сразу и повернули домой. Когда самолеты оказались над нашей территорией, ведущий покачал крыльями, и мы разошлись. Посадка на аэродром проходила уже в одиночном порядке.
Полет получился абсолютно благополучным. А вот до этого, в ночной вылет, под Кенигсбергом наш самолет в очередной раз едва не сбили. Фрицы по мне врезали из нескольких зенитных батарей. У меня давление масла упало на ноль. Я глянул на левую плоскость, и точно, заливает все маслом. Значит, подбит мотор. Я сразу его выключил. Спросил у Аркашки: «Куда будем садиться?»
А в Пруссии только что освободили от немцев ряд аэродромов, и туда перелетели истребители нашей фронтовой авиации. Вот мне Аркашка и предложил: «Рядом Хайлегенбайль». Мы туда благополучно сели. Истребители нас встретили прекрасно. Мы осмотрели свою машину. Слава богу, мотор оказался цел и невредим, а осколок попал в компрессор, который накачивает сжатый воздух, и перебил масляную трубку. Я тогда спросил, как мне связаться с дальней авиацией. Мне дали телефон, я дозвонился в штаб и попросил, чтобы передали в Польшу, в 8-й авиакорпус дальней авиации, в любую часть (там все равно сразу нам передадут), что Касаткин из 30-го полка сел на вынужденную на аэродроме Хайлегенбайль. И, мол, требуется компрессор сжатого воздуха и трубка подвода к нему. [156]
Надо сказать, что когда мы оказались в Хайлегенбайле, с момента его освобождения прошло всего 5–6 дней. Мы спросили у местных летчиков, можно ли нам пройтись по городу. Нам ответили, что это вполне безопасно, в городе уже все проверено и даже местного населения практически нет.
— В худшем случае вы на труп какой-нибудь неубранный наткнетесь, — заверил нас бравый истребитель.
— А чей труп, наш или немецкий? — уточнил я.
— Конечно, немецкий. Наши уже все убраны, похоронены.
Это меня порадовало. Что примечательно, во время прогулки по городу меня действительно подозвал один из наших стрелков: «Командир, иди сюда!» Я увидел оторванную, уже начавшую гнить человеческую руку.
Мы пошли дальше, и вскоре меня поразили груды валявшихся на тротуарах красных перин. Кто и зачем их выбросил на улицу, почему они были именно такой расцветки — обо всем этом я не знаю до сих пор. Посмотрели мы на них и вскоре решили возвращаться на аэродром. Однако тут моему Гошке пришло в голову, что неплохо бы нам подобрать и взять с собой пуховые подушки. Я согласился, и мы набрали столько, чтобы досталось каждому из нас, да еще по одной для Яши Глушакова и Воробушка. Плюс к тому, еще две или три перины прихватили. Шиковали с Аркашкой, лежа на них, и удивлялись, почему эти перины пышные, но жиденькие. Потом мне объяснили, что такими накрываются, а не спят на них.
Буквально на следующий день после прогулки прилетел наш незаменимый Гриша Иншаков на «Си-47». Он привез механиков, техников и даже стремянки и [157] масло. Я удивился: «Зачем стремянки и масло, здесь же целый полк?!» А они на всякий случай взяли, чтобы подстраховаться. Компрессор мне поставили, заправили его маслом из маслозаправщика на аэродроме, и я смог благополучно взлететь.
Вскоре за Кенигсбергом мы бомбили Данциг. И это была моя вторая дневная бомбардировка. Однако на этот раз летели мы уже без прикрытия и только до цели шли строем, а над Данцигом все разошлись и каждый самостоятельно выбирал цель. Полет прошел спокойно, немецких истребителей там не было, а несколько зенитных батарей существенного вреда никому не нанесли. Немец уже был не тот.
Что запомнилось тогда? Данциг был закрыт каким-то дымом, зато прекрасно просматривался порт, видимо, ветер дул со стороны моря. Штурман сразу мне предложил не сбрасывать бомбы на город, на мирных людей, а ударить по вокзалу, который как раз был неподалеку от портовых сооружений. Мы так и сделали. И так удачно наши ФАБы легли, что сразу сильный взрыв прогремел. Через тридцать секунд там снова что-то взорвалось и загорелось. Скорее всего, мы попали в железнодорожные цистерны. Уже домой повернули, а взрывы там все продолжались.
Замечу, летать днем в тот период было уже не хуже, чем ночью. А вот если бы мы так летали даже в 1944-м, потери пришлось бы нести громадные. Сами понимаете, каково это за пятьсот верст идти в тыл противника при солнечном свете. Другое дело, когда фашисты остались практически без авиации.
15 апреля 1945 года наши войска начали наступление на Зеелов — Мюнхенберг — Берлин. Было это хорошее, мощное наступление. Пехотные и танковые [158] полки перешли Одер и захватили Кюстринский плацдарм. Однако здесь наступление заглохло: немцы подбросили со всех сторон подкрепление, и советские войска никак не могли преодолеть Зееловские высоты. Это была последняя надежда фашистов, их последний оборонительный вал перед Берлином. Там находились крупнейшие бетонированные и земляные укрепления, и для их разрушения командование решило использовать авиацию.
В тот день мы получили задание: бомбить определенную, очень ограниченную площадь высот, на которую мы должны были выбросить тяжелые бомбы. У меня тогда на борту было 1750 килограммов, из них три бомбы по 250 килограммов на внешней подвеске и неизменные десять соток в бомболюках. Над городом Кюстрином я шел на высоте 3000 метров, стал поворачивать на Зееловские высоты и именно в этот раз неожиданно увидел (именно: неожиданно, ведь план операции был даже для нас военной тайной), как под нами вспыхнули зенитные прожектора, лучи которых легли на землю. Первый, второй, десятый, сотый... Ой, какая это была красивая картина! Все поле осветилось, будто днем, а на высоте оставалось по-прежнему темно. Началась знаменитая, единственная в мире прожекторная атака маршала Г. К. Жукова.
Только вообразите, триста прожекторов, установленных на трехкилометровом участке Кюстринского поля, одновременно легли на землю и, медленно поворачиваясь на три-четыре градуса то влево, то вправо, буквально ослепили немцев в окопах первой линии обороны. Фрицы тут же с криками о «новом оружии русских» бросились бежать. А нашим наступающим войскам прожектора не мешали, они светили им в спину. Зрелище было незабываемое, и видеть [159] его во всем объеме можно было только с воздуха, да и то лишь тем экипажам, которые, как и наш, в эти минуты атаки находились над полем.
Конечно, очень приятно было видеть, как наши войска первую полосу укрепления взяли без единого выстрела. А когда они начали захватывать вторую полосу, там тоже царила паника, которую подняли немецкие солдаты, убегавшие из первых окопов. Так очень быстро были взяты все полосы обороны, выход на Зееловские высоты стал открыт. Проведенная операция оказалась большой удачей Жукова, а прожекторная атака позволила сохранить много жизней. Мы же в довершение всего отбомбились по Зееловским высотам, и дальнейшая дорога на Берлин была открыта.
Уже в следующий вылет мы осуществляли бомбометание по преддверию Берлина — Мюнхенбергу. Во всем царило ощущение скорой победы, и каждый наш экипаж старался за счет горючего взять как можно больше бомб. Мы с Володей Иконниковым брали по две тысячи килограммов. Тем более что у него уже был опыт и посложнее: Володя на какую-то цель себе три пятисотки на внешнюю подвеску повесил, так сам Ильюшин перепугался, даже звонил к нам: «У меня самолет не приспособлен, хотите, чтобы он развалился?» — «А чего ему разваливаться, хорошо отбомбились!» — шутил потом Володя.
На самом деле, конечно, доля риска присутствовала в таких делах. Мы высчитывали, какой лишний вес можно взять, чтобы горючего осталось только туда — обратно и запас на полчаса полета. Конечно, нам пришлось бы туго, если б послали садиться на запасной аэродром. Но мы не боялись рисковать, и Мюнхенберг разбомбили быстро. Впереди оставался Берлин. [160]