Сотый вылет
Мы говорили: если первые десять вылетов тебя не собьют, тяни до ста! Совершить сто вылетов у нас считалось серьезным делом, мы всегда очень торжественно отмечали это событие. Не часто оно случалось, не многие летчики до него доживали.
22 сентября 1944 года я вылетел на свой сотый, «юбилейный» боевой вылет. Но, надо сказать, очень тяжелым он получился. Целью являлась крупная база немецких подводных лодок Болдерая в устье реки Даугавы, на западной окраине Риги.
Выход на цель был определен, мягко говоря, не лучшим образом — вдоль русла реки Западная Двина, непосредственно над тремя крупными немецкими аэродромами и южной частью города Рига. Все понимали, что нас встретит не только ПВО военно-морской базы, но еще и истребители с трех аэродромов. Так и получилось. Аккурат на подходе к Риге по нам несколько батарей открыло сильный заградительный огонь. По мере подхода к цели обстрел значительно усилился. Я еще до Болдераи не успел дойти, а прожектора вцепились в мой самолет, и вдруг вражеские зенитки прекратили стрелять. До чего это был страшный момент. В голове у меня мелькнуло, что как раз на сотом вылете и буду сбит. Самое опасное для летчика ведь было, если ты просвечен насквозь, а зенитки не бьют. Значит, в этот момент к тебе уже подходят истребители. Они тебя видят прекрасно в свете прожекторов, а ты и твои стрелки — ослеплены, и ничего вам не разглядеть.
Что делать? Ох, какой я пилотаж начал закручивать, чтобы от прожекторов уйти! И влево, и вправо, и со скольжением стал маневрировать. А мои стрелки наугад открыли заградительный огонь вдоль хвостового [130] оперения. Смотрелось это со стороны просто как веера пламени. Мы всегда все, и верхние, и нижние, пулеметы начиняли сами. Полагалось, чтобы в ленте пули шли в таком порядке: обычная винтовочная, вторая такая же, потом трассирующая, потом зажигательная, потом опять две простые. А мои стрелки немного изменили наполнение ленты: простых патронов не брали ни одного, а ставили бронебойный, за ним зажигательный, за ним трассирующий — и все время по три таких патрона. А так как ШКАС делал 1800 выстрелов в минуту, то от наших трасс получалось просто море огня. Фашисты не особо любили рисковать нарваться на такую очередь.
Тут надо сказать, формально мои стрелки ни разу не сбивали самолеты противника. Это ведь надо было подтвердить, а такое видно, только если ты дал очередь, а «мессер» сразу взорвался. Но ведь могло быть и так, что после очереди истребитель отходил в сторону, но был уже так подбит, что летчику оставалось лишь прыгать. Ночью этого не было видно. Отвалил от нас фашист, и слава богу, дальше мы не разбирались. Но, вообще, у нас в полку были стрелки, которым действительно удавалось сбить фрицев так, чтобы их самолеты взрывались, тут уж сбития, конечно, засчитывались.
А про моих стрелков расскажу другой интересный момент. Они, как и многие у нас в полку, на бомбометания брали с собой по 5–10-килограммовой осколочной бомбе. Крыльчатку заштопорят и положат в кабине, а как штурман выходит на цель, мой Гошка открывает нижний лючок и сбрасывает следом за штурманом обе бомбы — за себя и за Ивана. Такие вот были внеплановые бомбометания у стрелков.
Но вернусь к тому вылету. Значит, каким-то чудом уже почти у самой Болдераи я оторвался от прожекторов и истребителей. Конечно, это было большой [131] удачей, ведь с каждого из трех фашистских аэродромов встречать нас взлетало минимум по десять «мессеров».
Наконец, я очутился над целью. До бомбометания оставалось несколько секунд, когда один прожектор снова схватил наш самолет. Но было уже пора отдавать команду: «Сброс!» Наши бомбы полетели на Болдераю, и у меня стали развязаны руки. Однако вырваться из пучка прожекторов оказалось не так-то просто. Я снова вертелся, как карась на сковородке, не допуская даже секунды прямолинейного полета, чтобы не дать возможности прицелиться истребителям. И все-таки получил пару очередей от немцев. Со снижением и скольжением на полных оборотах мы уходили все дальше в море. Прожектора давно уже не доставали, но вражеские истребители все никак не хотели отвязываться от нас. Они еще раз зашли в атаку, но мои стрелки были начеку и встретили их, как положено, а я с резким снижением ушел в темную сторону неба на юг, да и от берега мы были уже километров за пятьдесят, и потому фашистские истребители на этом наше преследование закончили.
Пройдя над Балтикой южным курсом еще минут десять, мы решили разворачиваться к дому, а радисту я дал команду передать о выполнении задания.
Через минуту Иван по внутренней связи сообщил ответ: «Поздравляем с сотым, желаем еще столько же!» После посадки прямо со стоянки посыпались поздравления с «юбилейным» полетом. При входе в столовую парторг полка Иван Никитьевич Никитин вручил мне солдатский алюминиевый чайник, полный чистого спирта:
— Ну, командир, молодец! Празднуй, приглашай всех друзей!
— Спасибо, — ответил я, — только у меня друзья — весь полк. [132]
— Ну и приглашай весь полк!
— А там закуски-то хватит?
— Да ты что, Степана не знаешь? А он прекрасно осведомлен, что у тебя сотый вылет. Для тебя-то уж он все сделает!
Я тут же побежал позвать всех в столовую: и командование полка, и своих многочисленных друзей. Собралось нас за столом человек сорок. Но стол был на славу: постарался не только Степан, но и заведующая столовой Наталья Федоровна, жена командира соседнего 109-го полка дальней авиации Виталия Кирилловича Юспина.
Когда прошли первые поздравления и пожелания, посыпались шутливые ехидные вопросы: «Кого сегодня над целью немцы на рентген водили?», «А кто это нам над Ригой высший пилотаж на бомбардировщике показывал?», «Чьи стрелки над целью такую иллюминацию устроили?». И много чего еще в таком же духе. Братцы, когда тебя прожектора в пучок берут, а зенитки стрелять прекращают, тут не только весь боекомплект выпустишь, тут из штанов выпрыгнуть хочется, а не то что пилотаж демонстрировать... А я и всего-то четырьмя пробоинами отделался. Хотя могло быть и иначе. Когда праздник подходил к концу и разговоры дошли до предела откровенности, многие возмущались, что главный штаб в обязательном порядке дал маршрут захода. Только благодаря счастливому случаю мы все вернулись живыми с того вылета.
Две девушки в полку
Дело шло к концу войны. И нам пришлось столкнуться с маленькой, но довольно интересной целью. Это был грунтовый аэродром на Немане, его немецкого [133] названия я не знаю, но мы его называли Мосты. Аэродром тянулся прямо вдоль берега реки. Его мы несколько раз бомбили, а потом и сами перебрались туда из Мигалова. Но пробыли там недолго, сделав буквально несколько вылетов перед перелетом в Лиду. Условий для жизни в Мостах, конечно, никаких не было. Первые дни мы жили в палатках. А потом перебрались в находившуюся поблизости деревню и спали прямо в крестьянских домах на полу. Мы там недели две пробыли, а то и меньше. Однако немцы пронюхали про нас и послали к нам разведчика с бомбами. Почему я так решил? Дело в том, что целенаправленно бомбить пришла бы целая эскадрилья, а там был одиночный самолет. Он нашел наш аэродром и начал сбрасывать бомбы. А у нас же не было никакого прикрытия: ни истребителей, ни зениток, только в самолетах пулеметы на турелях. Однако пока стрелки очухались от оцепенения и побежали к нашим «Илам», немца и след простыл.
Что примечательно, сбрасывал он по одной пятидесятикилограммовой бомбе (они у немцев были самыми ходовыми): сбросит, сделает круг, бросает следующую... Буквально издевался над нами фриц, видел, что все сойдет ему с рук безнаказанно. Если бы его зенитки встретили, то он сбросил бы все и ушел немедленно. А так — герой! Наверное, минут десять-двенадцать вертелся, при этом только и смог, что незначительно повредить осколками три самолета, а из людей совсем никто у нас не пострадал. Мой штурман даже сокрушался потом, как он мог бы все повзорвать, если б оказался на месте фашиста. Я его хлопал по плечу, смеясь: «Аркаша, хорошо, что нам попался немец-недоучка! Неужели ты хочешь, чтобы он так точно отбомбился, как умеешь ты. А вдруг именно по нашему самолету попал бы?» [134]
Однако, как я говорил, в Мостах мы не задержались и перелетели в Лиду. Это был небольшой белорусский город, точнее даже полубелорусский, полупольский. Там находился хороший железнодорожный узел. Аэродром же наш там был грунтовым, но приличным, я с него взлетал и брал даже 1750 килограммов бомб. Правда, при этом уже ощущалась тяжесть, машина по грунту бежала плохо, но на ближние цели такой вес можно было брать спокойно, а на дальние 1500 килограмм не вызывали никаких проблем. Летали мы из Лиды бомбить Пруссию и немецкие сооружения в Польше и Венгрии.
Однако как-то получилось так, что вылетов долго не делали, потому что не было погоды. А мы же все успели соскучиться по мирной жизни. В местных клубах стали регулярно проводить танцы. Помню, как-то раз мы туда отправились. Все были в приподнятом настроении, куда-то за самогоном съездили, по рюмке выпили, да и ощущение того, что война скоро кончится, не хуже алкоголя опьяняло. Танцевали мы, веселились, вдруг услышали звуки потасовки на улице, а меня вдруг словно по ушам ударил крик:
— Леха Касаткин, где ты?
Я тут же выскочил из клуба:
— Вот он я, а что случилось?
— Беги скорей, за клубом твои стрелки батальоновских расстреливают.
— Как расстреливают?
— Беги!
Я слегка опешил, а мой штурман Аркашка первым среагировал и рванул за клуб. Я следом за ним понесся. И что мы увидели! Картина, прямо хоть Айвазовского, хоть Репина вызывай, чтоб нарисовали! У стенки клуба стояли и ревели, как дети, два солдата. Около них в двух шагах с револьвером в руке прохаживался мой стрелок-радист Иван. Револьвер у него [135] единственного был в полку. Когда мы впервые получали оружие на складе, Ваня, посмотрев, какие нам выдают «ТТ», ляпнул сдуру: «А у вас настоящего револьвера нет?» Оружейник посмотрел на него и буркнул: «Тебе что, очень надо?» — «Ага, револьвер хочу!» И что бы вы думали, через некоторое время мой стрелок получил то, что просил, со словами: «Вот, держи, но учти, что единственный на весь полк. Патроны потом сам будешь искать». Ваня ничуть не смутился: «А я расходовать, что ли, буду? Дай мне две коробки — на всю войну хватит!»
Так у него появилось это солидное оружие. И тут, значит, вижу я, как мой Иван своим револьвером перед солдатиками водит, приговаривает: «Сейчас расстреляю я вас, сукиных сынов, чтоб нашу мотористку в кусты не таскали, и, думаете, осудят меня? В худшем случае — пошлют в штрафбат на фронт. А я и так каждый день на фронте!»
А шагах в десяти от него стоял наш стрелок Гошка, свой пистолет «ТТ» наготове держал, никого не подпускал. Перед ним полукругом собралась толпа народу: из батальона, из полка — человек двадцать. И все уговаривали ребят опустить оружие. А Гошка в ответ только хмурился: «Я вам сказал, не подходить на пять шагов. Кто сделает шаг вперед — стреляю!»
Аркашка тут подлетел, ухватил тех двоих батальоновских за горло, дал каждому пинок под известное место, а Ивану сказал:
— Вань, убери ты пистолет, не связывайся с дерьмом!
Тут и я подоспел. Отошел с Гошкой и Иваном в сторону, строго посмотрел на них:
— В чем дело? Растолкуйте!
Гошка начал объяснять:
— Стоим мы в клубе. Вдруг услышали среди танцев, что наша Лидочка вскрикнула. [136]
— Как же вы услышали среди танцев?
— Командир, да мы все время смотрим, чтоб ее никто не обидел. Выскочили и видим: вот эти два солдата волокут Воробушка в кусты. Она кричит, упирается, но что такая девочка против двух мужиков может сделать? Хорошо, мы подоспели. Ну а дальше — ты все видел.
История эта закончилась вполне благополучно. Прошел примерно месяц, и опять вылетов не было: погода нас очень держала, тем более, нужна была погода не столько на нашем аэродроме, сколько там, куда мы летели (тогда это было где-то за пятьсот километров от линии фронта). А метеорологи оттуда не давали фактическую погоду. По всем прогнозам нам говорили: «Возможно, к тому времени, как вы подлетите к цели, туда подойдет теплый фронт. Теплый фронт характеризуется тем-то, тем-то...» А нас не волновало, чем он характеризуется. Главное, что цель будет закрыта низкой облачностью, будут дожди и прочие вещи, из-за которых отменяют вылеты. Нам хотелось поскорее добить фашистов. Однако делать было нечего, и мы опять отправлялись в клуб на танцы. Наш экипаж там, как всегда, собирался в полном составе. Все шло хорошо, однако вдруг ко мне подошел Воробушек с надутыми губами:
— Товарищ командир, скажите, чтоб Ванюшка так за мной не смотрел: меня на танцы приглашать боятся.
— Лидочка, радуйся, что он смотрит. Найдутся те, кто не будет трусить, вот с теми и танцуй, а если ребята боятся, значит, недоброе у них на уме. Разве надо тебе, чтобы они тебя лапали?
Она покраснела:
— Да ну, товарищ командир, вы все шутите!
А я был рад, что мои стрелки за ней присматривали, подошел потом к ним, смеюсь:
— Ребята, чего Лидку-то довели? [137]
— Да там опять из батальона к ней всякие подлаживались...
Вот так мы смотрели за нашей Лидочкой до конца войны.
Дальше, что примечательно, в марте 1945-го кто-то сверху забил тревогу, что в армии, особенно в авиации, вдруг появились венерические заболевания.
«Откуда взяться на фронте таким болезням?» — недоумевали многие. На что другие возражали: «А чего ж им не взяться, когда у летчиков в каждом полку человек по сто девок. Причем везде: на складах — девки, на метеостанциях — девки, в медпункте — девки, мотористки — девки, все связисты, кроме начальника, — девки. Вот кто-то на сторонке «подработал», а в результате...»
Так или иначе, поступил приказ: во всех полках провести медицинский осмотр женщин. У нас, конечно, сразу такие скабрезные шутки пошли: «Ну, теперь-то мы узнаем, есть ли у нас девочки или уже давно нет!»
Прошло несколько дней. Всех любопытство распирало. Подошли ребята к нашему полковому врачу — Ивану Спирину:
— Скажи, Иван, ну как наши девчонки?
— Да ну, от вас разве скроешь, все равно узнаете, допытаетесь. Две девушки остались из шестидесяти у вас чертей!
— Как две? Всего две?
— Всего две. Наугад можете сказать, кто?
Тут Сашка Леонтьев, он стоял как раз рядом с врачом, выпалил:
— Во-первых, у Касаткина Лидка Воробьева — это ясно.
— Правильно! — согласился врач. — А еще вторая?
Думали, думали все. Наконец, кто-то догадался: [138]
— А у инженера полка секретарша...
Все сразу загудели:
— У-у-у, на нее никто не польстится! Хромая, горбатая, страшная! Как ее только в армию взяли?!
— Вот, — заключил врач, — это две девушки у нас в полку.
Самый долгий полет
О работе самолетных переговорных устройств некоторые летчики в годы Великой Отечественной отзывались не очень хорошо. А у нас на «Ил-4» СПУ работало отлично, да и как иначе, ведь без него мы ничего не могли сделать. Допустим, если при обстреле осколком перебьет проводку, то я уже стрелкам ничего не скажу. Использовать пневмопочту я мог только со штурманом. Да и то, если я правильно помню, мне ни разу не приходилось прибегать к такому способу общения. Дело в том, что у меня как раз внизу находилась дверка в кабину штурмана. Он ее, если что, открывал, и мы переговаривались. С таким общением у меня связаны одни из самых тяжелых моих воспоминаний.
Это было, когда мы летели на Инстербург (ныне, кажется, Черняховск). Так получилось, что, когда мы зашли на цель, Аркашка навел бомбы, и в последний момент, когда он уже положил палец на кнопку, его вдруг поймало штук пять прожекторов. Представьте, такой поток света в открытые глаза. Мой штурман мгновенно ослеп, но успел сбросить бомбы. И только я отошел от цели, он высунулся ко мне в окошечко. Ох, увидел я тогда его пустые, бессмысленные глаза. Это было хуже, чем любая зенитка или истребитель. До сих пор вспоминать страшно, как Аркаша кричал: «Леха, я ничего не вижу!» Но вскоре он собрался, сказал [139] почти спокойно: «Командир, на обратном пути держи курс 140, потом чуть влево». Мы его, слепого, привезли домой, отправили в Москву, в госпиталь Бурденко. Он там месяца полтора-два пролежал, а потом, слава богу, вернулся в полк. Я тогда спросил его: «Аркаш, ну как ты?» А он, угнетенный, протянул мне свою медицинскую книжку. Там запись оказалась такая, какую только в войну могли сделать. Читаю сначала: «К летной работе не годен». Точка. Что делать? А он говорит: «Ты читай дальше». Я читаю, там продолжение: «Летать может на усмотрение командира». Я быстренько потащил Аркашу к командиру полка. Тот радостно встретил нас: «О, Черкашин вернулся!» Прочитал медицинскую книжку и спрашивает меня: «Ну и как, командир, на твое усмотрение?» Отвечаю: «А каким оно может быть? Сегодня идем на КП получать задание!» — «Правильно!»
Вот как получилось. А в Аркашкино отсутствие я преимущественно летал с комиссаром нашего полка Колей Куракиным. Он к нам пришел не из авиации, но работе штурмана научился у нас в полку. Мы его вывозили, допустили до полетов, потом дивизионная комиссия его проверила и официально ему сделала допуск в качестве штурмана. Надо сказать, Коля был молодец, мы его уважали. Он не стал кичиться тем, что он подполковник, а сразу начал летать на ознакомление. Со мной он очень много летал еще при Аркашке. Бывало, вместе полетят, и Аркашка весь полет ему объясняет, что и как, даже через некоторое время начал давать Куракину на цель заходить. И получился из Коли хороший штурман. Я с ним вылетов десять сделал, пока Аркашки не было. Но с Аркашкой, конечно, я ощущал себя спокойнее. Мой самый долгий за годы Великой Отечественной войны полет прошел именно с ним и состоялся, как всегда, совершенно неожиданно. Мы пришли на командный пункт, ждали [140] постановки задания, но тут штурман полка вошел первым и сказал:
— Убирайте карты центрального фронта, раскладывайте Венгрию. Мы сегодня начинаем бомбить Будапешт!
Мы переспросили удивленно:
— Что бомбить?!
И начали прикидывать. Я отреагировал первым:
— Так это ж надо будет перемахнуть через Карпаты!
— Да, через Карпаты. Пойдете на высоте пять тысяч через горы.
«Мать честная, — подумал я, — это придется сейчас на стоянку срочно отправляться, чтобы техники кислород проверили. Мы ж обычно без кислорода ходим. А здесь без него будет невозможно на такой высоте...»
Потом пришел командир полка Василий Алексеевич Трехин, спросил нас:
— Вам Чепель — ничего не говорит название?
Послышался чей-то голос:
— Чепель?! Там же знаменитые металлургические заводы.
— Да. Чепель — это остров на Дунае. И почти на весь остров растянулся Чепельский металлургический комбинат, который поставляет в немецкую армию массу металла и соответствующих изделий. Это центр промышленности всей Венгрии. А чем скорее Венгрия выйдет из войны, тем скорее фашистская Германия останется без единого союзника.
Мы с Аркашей начали прикидывать, как будем лететь. Я ему предложил: «Слушай, давай посмотрим, где начинаются Карпаты и какие там высоты». Смотрим — мать честная! Нам несколько часов придется идти на высоте пять тысяч и бомбить с тех же пяти тысяч. Однако лучше бы с четырех, а то и ниже, чтобы попасть точнее. Говорю штурману: «Эх, ладно, попробуем [141] с пяти, чтобы потом опять не набирать высоту, когда через Карпаты будем проходить. Или все-таки спустимся до четырех?» Аркаша предлагает: «Лучше подойдем на пяти, задросселируем двигатели над целью и потихонечку начнем планировать с потерей высоты, как это делали на Севере. Так мы, во-первых, отвяжемся от истребителей, которые явно увяжутся за нами, во-вторых, собьем прицел у зениток. А высоту уж как-нибудь наберем!»
Я с ним согласился. К слову, у нас обычная высота бомбометания была в пределах 3000 метров. Но уж если совсем неукрепленная цель — 2000 метров, а с 4000 метров бомбили самые серьезные цели. Как иначе, ведь на 2000 метров бьют эрликоны, да и зениткам на такую высоту целиться легко. А вот на 4000 тысячах можно было себя чувствовать в относительной безопасности. На точности бомбометания это, конечно, сказывалось. Но не слишком. Точность бомбометания зависела в первую очередь от опытности штурмана. Самолет удержать и четко курс выдержать я мог на любой высоте. А дальше уж штурмана дело, он сам целился и сбрасывал, кнопка у него была, у меня в кабине находился только рычаг аварийного сброса. То есть в самом крайнем случае я мог самостоятельно положить на цель и бомбы с внешней подвески, и даже ФАБы из бомболюков, но прицелиться точно у меня возможности не было, я мог сделать это только приблизительно, ориентируясь на корпус самолета. Впрочем, если со штурманом что-то случилось, то площадное бомбометание летчику вполне по силам.
Что еще интересно, у нас в дальней авиации контролировать результаты бомбометания было практически невозможно, на столь громадное расстояние за линию фронта мы вылетали! Тем не менее иногда, [142] если цели были важными, то кое-какой контроль старались осуществлять.
Самым распространенным вариантом было, когда на бомбометание вылетали командир полка вместе со штурманом полка. Они старались отбомбиться первыми, отходили вправо, и в пяти-десяти километрах от цели, недосягаемые для зенитного огня, начинали курсировать туда-сюда. Штурман полка внимательно смотрел и отмечал, с каким курсом ложились серии, и засекал на секундомере время. Контролером могли назначить и рядового штурмана. А по возвращении с вылета мы всегда приходили отчитываться к начальнику штаба. Как правило, при этом у него сидел и начальник разведки. Мы докладывали свое время бомбометания и угол, под каким выпустили серию. А штурман полка сверял это все со своими записями.
Про серии надо сказать отдельно. Мы ведь могли и сразу все бомбы выбросить, но старались серией. Штурман заранее выставлял на электросбрасывателе по договоренности с летчиком интервал между сбрасыванием бомб. Мы в основном ставили 0,1 или 0,5 секунды. Представьте, если у нас стоял интервал 0,5 секунды, значит, десять бомб мы сбрасывали за пять секунд, и покрывали они расстояние триста метров. Разве не эффективно? Могли быть и варианты, когда мы разделяли серию и по два захода делали, например, когда бомбили Оулу. Но два захода мы делали редко, это почти не повышало эффективность, а времени занимало больше. Такое, мягко говоря, небезопасно: чем дольше ты задержишься над целью, тем больше вероятности, что тебя собьют.
Другим, гораздо более редким, вариантом проверки было фотобомбометание. Осуществлялось оно так. После последнего бомбометания специально оборудованный [143] самолет проходил над целью, сбрасывал ФОТАБы и делал снимки аэрофотоаппаратом.
«Ил-4» переделать для таких целей было довольно просто. Самолет заруливал в ПАРМ, в конце фюзеляжа в нем вырезали окно и устанавливали фотоаппарат, подводили проводку и подключали ее к общей энергосистеме самолета. Дальше оставалось только подвесить ФОТАБы и засинхронизировать их с фотоаппаратом. Сброшенные на цель фотобомбы делали ослепительную вспышку, и синхронно с ней производился снимок. В самолет, как правило, ставили три ФОТАБа, и получалось три фотоснимка. Потом, перед следующим вылетом, нам в таких случаях показывали результаты предыдущего бомбометания. Особенно хорошо были видны воронки от сброшенных пятисоток, а уж когда в середине 1944-го мы сбрасывали на Тильзит бомбы по 1000 килограммов, там уж следы на фотографии железнодорожного узла оказались едва ли не с копеечную монету величиной.
Однако фотоконтроль, как я уже говорил, был явлением очень редким. У нас ведь имелось всего два таких фотоаппарата на корпус. Чаще вообще без контроля летали. В этих случаях разные моменты могли возникнуть. Боевым вылетом у нас считался вылет на полученную цель, то есть взлет с любыми бомбами. И даже если самолет, только что взлетев, сразу возвращался из-за поломки или по метеоусловиям, то вылет все равно засчитывался, но значился, как «невыполненный боевой вылет». У меня за войну было три таких. В основном подобное происходило, когда над целью, сколько ни снижаешься, сплошные облака, а ты ж не станешь бомбить наугад: вдруг вместо железнодорожного узла или завода попадешь на мирный населенный пункт. У нас в дальней авиации так не было принято, и поэтому я вернулся с полным грузом. Мне друзья тогда говорили: «Сбросил бы ты [144] лучше в какое озеро бомбы, а сказал, что вылет успешный, чтоб «невыполненного» не иметь!» И это можно было сделать, в тот раз контроль отсутствовал. Но мы честными были. Я отшутился: «У меня будущая жена рыбовод, нельзя рыбу глушить!»
Что интересно, за успешные боевые вылеты нам еще платили. За бомбометания по тому же Берлину я получил две тысячи рублей, за цели вроде Кенигсберга — около семисот, за ближние цели — сто. Штурман получал чуть поменьше. Когда вылеты накапливались, нам деньги выдавали. Эх, гуляй летчик! Правда, разгуливаться сильно не удавалось. Буханка хлеба стоила пятьсот рублей.
Но вернусь к нашему вылету на Чепель. Лидером боевого порядка был Герой Советского Союза капитан Иванов (с ним летел наш штурман полка Крылов), а осветителями выступали Уромов и Володя Иконников. Втроем они должны были сбросить светящие авиабомбы (САБы), а мы, ориентируясь на них, начать бомбардировку. Подобная практика у нас началась примерно в первой половине 1944-го.
Взлетев, из облаков мы вышли примерно на четырех тысячах метров. Воздух был холодным и очень сырым. Температура на такой высоте доходила до минус тридцати, хотя в кабине, естественно, было теплее. Тем не менее перелет ожидался долгий. И, действительно, впоследствии оказалось, что весь маршрут занял больше семи часов — так долго быть в небе мне больше нигде не приходилось за всю войну (это уже после войны я мог столько времени провести в воздухе, что страшно вспомнить, но об этом позже).
Конечно, без кислородного оборудования в тот раз было не обойтись. Истребители, судя по рассказам, могли и на хорошую высоту забраться, не пользуясь кислородом. Но у нас перелет долгий, и рисковать было нельзя. Да и зачем? У всех имелось по два [145] кислородных баллона по 24 литра каждый. Этого нам вполне хватило, чтобы несколько часов пройти туда и обратно. Кислородное оборудование нас никогда не подводило. Мы пользовались им редко, но во время таких перелетов обязательно. А то, представьте, если б я на такой высоте от недостатка кислорода сознание потерял, что тогда: и мой экипаж погиб бы, и задание бы не выполнили.
Что еще характерно. Когда полет мог длиться шесть часов и более, то нам выдавали дополнительный бортпаек: галеты, плитку шоколада и «кока-колу» в шариках, у меня эти шарики все время на компасе лежали. Они были такого же цвета, как одноименный напиток. Их нам выдавали в коробочках по десять драже. И совершенно особое действие у этих шариков было. Ты летишь, монотонно ревет мотор, шелестят винты, а вокруг звездная ночь, тебя начинает клонить в сон, тогда ты берешь шарик «кока-колы», и сонливость как рукой снимает. Помогали такие драже и не курить в полете. Курить ведь было нельзя. И не то чтобы какой-то запрет существовал, но куда пепел стряхивать? Самолет ведь в любой момент могло тряхнуть, да и, мало ли, от истребителей фашистских пришлось бы резко уходить, а тогда что — пепел рассыплется по всему самолету, да еще, не дай бог, сигарета из рук вылетит, вообще пожар может начаться... Но с «кока-колой» и семь часов можно было перетерпеть.
Бортпайком тоже оказывалось приятно подкрепиться. В него входили маленькие жестяные коробочки с ветчиной и сыром, причем сыр был с вкраплением ветчины. Кроме того, каждому полагалась пачка галет и плитка шоколада. Но шоколад мы обычно в полете не ели, зато в карманах всегда держали несколько плиток — на случай, если придется прыгать над чужой территорией, чтобы было чем голод утолять, пока до своих доберешься. [146]
Когда мы вышли к Восточным Карпатам, вокруг была сильная облачность. Однако синоптики обещали, что в районе цели будет просматриваться Дунай и по нему мы сможем сориентироваться. Так и получилось. Около Будапешта уже все было видно. Когда мы, идя на цель, пролетали над парламентом Венгрии, то прям диву давались, какая красота. Представьте только, на берегу Дуная возвышается громадный стеклянный купол, а вокруг него прожектора. В темноте все так непередаваемо переливается огнями! Но засматриваться было нельзя, иначе попадешь в лучи прожекторов, и зенитки тебя быстро собьют. Тут мне даже в голову пришла нехорошая мысль, и я сказал своему экипажу:
— Вот куда надо сбросить, сколько получилось бы шума и битого стекла!
— Нет, командир, — возразили мне, — будем бомбить Чепель!
А Чепель даже искать долго не пришлось. Пролетев еще немного, мы увидели на Дунае огромный остров, в северной части которого как раз и находился Чепельский комбинат, такой огромный, что его просто невозможно было не увидеть. И никакие САБы оказались не нужны. Бомбить мы полетели туда всем корпусом: а это три дивизии — около двухсот самолетов! На комбинат высыпалось огромное количество бомб. Тем более что каждый из нас брал на внешние подвески по пятисотке или по две двухсотпятидесятки, а ведь еще в бомболюках по десять соток. На острове все рвалось и горело. Мы его буквально взорвали.
Приказ выполнили. Теперь можно разворачиваться, и домой! Мы отвернули от цели и стали на обратный курс, Будапешт остался позади нас. Но не прошло и десяти минут, как вдруг внизу справа прошла длинная трасса, и рядом с нами вспыхнуло что-то... [147]
Мать честная, мы ведь уже успокоились. Думали, что успели все уйти и теперь вне опасности. А оказалось, немецкий ночной истребитель кого-то поймал... Когда мы пришли домой, в Лиду, то узнали, что во второй эскадрилье не вернулся экипаж Саши Кукушкина. А Саша — это ведь был свой парень, мы в Бузулуке вместе учились, на рыбалку ездили... Так после самого долгого полета я потерял еще одного друга.