Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Глава пятая.

Крах фашистского рейха

Шнейдемюль

В начале февраля 1945 года поступил приказ командующего фронтом Маршала Советского Союза Г. К. Жукова: нам и нашим соседям (3-й ударной и 61-й армиям, 1-й армии Войска Польского и 2-му гвардейскому кавкорпусу) немедленно развернуть войска фронтом на север. Этим маневром предполагалось оградить главные силы фронта, выдвигавшиеся к Одеру, от возможных ударов противника со стороны Восточной Померании. Одновременно нашему 125-му стрелковому корпусу под командованием генерал-майора Андрея Матвеевича Андреева и частям усиления было приказано сменить войска 89-го стрелкового корпуса 61-й армии, несколько дней назад окружившие город Шнейдемюль, и довершить разгром вражеского гарнизона. Смена войск была произведена в ночь на 3 февраля.

В район Шнейдемюля, в политотдел 125-го стрелкового корпуса, я приехал на рассвете. Попросил дежурного разбудить начпокора полковника Алексея Ильича Колунова.

— А он не спит, товарищ полковник, — ответил дежурный, худощавый, узкоплечий капитан. — Сегодня у нас все бодрствуют. Не до отдыха. Минут сорок назад товарищ Колунов звонил сюда из шестидесятой, от подполковника Погорелого.

— Когда же он вернется?

— Не могу знать. Из шестидесятой, он говорил, заедет еще к артиллеристам, к генералу Зражевскому, в артиллерийскую дивизию прорыва.

— Ну а комкор на месте?

— Да, командир корпуса на капе.

В 125-м стрелковом корпусе меня интересовала не только партийно-политическая работа. По заданию Военного совета я должен был ознакомиться с размещением войск, проверить, установлена ли связь между стрелковыми соединениями и частями обеспечения. Такого рода задания я, мой заместитель полковник Ф. А. Клековкин и начальники отделений политотдела получали довольно часто. [341]

С комкором 125-го генералом Андреевым у нас давно установились добрые, приятельские отношения. Человек образованный, партийный в полном смысле этого слова, Андрей Матвеевич проявлял большой интерес к политико-воспитательной работе, уделял ей значительное внимание, умело и своевременно ставил задачи перед политотделом. Нередко командир корпуса сам выступал в дивизиях и полках с докладами на военно-политические темы.

Как всегда, встретил он меня приветливо, несмотря на то что был до предела занят оперативной работой, перегруппировкой войск и их размещением в соответствии с приказом командования. На мой вопрос о силах окруженного вражеского гарнизона генерал Андреев ответил:

— Собственных разведданных у нас пока нет, а по предположению разведывательного отдела восемьдесят девятого корпуса, который мы сменили, в городе не меньше десяти-одиннадцати тысяч немецких солдат и офицеров. Сила, как видите, немалая. И сопротивляться гитлеровцы будут отчаянно, в этом нет сомнения. В их распоряжении пока еще остается аэродром. Не исключено, что немецко-фашистское командование попытается использовать аэродром для переброски в окруженный гарнизон своих эсэсовских главноуговаривающих, ну и, вполне очевидно, боеприпасов, продовольствия. Так что заставить гитлеровцев сложить оружие будет нелегко.

Основания для таких предположений были веские. Шнейдемюль являлся крепостью, прикрывавшей путь к Берлину. Он был одним из первых крупных городов на территории фашистского рейха, оказавшихся в тылу наших войск. Гитлеровское командование, безусловно, постарается приковать к нему как можно больше советских дивизий и тем самым в определенной мере ослабить их нажим на внешнем фронте. Гитлеровцы делали ставку и на то, что с выходом советских войск к Одеру советское командование вынуждено будет принять все меры, чтобы ликвидировать оставшиеся у нас в тылу окруженные гарнизоны противника и тем самым высвободить силы для продолжения наступательной операции. Упорство немецких гарнизонов давало гитлеровскому командованию некоторый выигрыш во времени, что имело для него чрезвычайно важное значение.

Имея все это в виду, нельзя было не согласиться с мнением командира 125-го стрелкового корпуса, что гарнизон Шнейдемюля, хотя он и окружен, все же является силой, причем довольно серьезной и каверзной. [342]

Вскоре, по уточненным разведданным, стало известно, что в Шнейдемюле были окружены части 4-й моторизованной бригады СС «Нидерланды», 172-й пехотный полк 75-й пехотной дивизии, 25-й механизированный полк 12-й танковой дивизии, два пулеметных батальона, 4-й крепостной полк, учебный артиллерийский полк, дивизион штурмовых орудий, сводный отряд выздоравливающих, несколько подразделений фольксштурма. Блокированные в городе части располагали огромным количеством боевой техники.

Если вначале предполагалось, что для уничтожения окруженного гарнизона достаточно будет двух наших стрелковых дивизий — 185-й и 60-й с приданными частями усиления, то впоследствии командование армии пришло к выводу о необходимости переброски в район Шнейдемюля еще одной — 260-й стрелковой дивизии, а также 70-го гвардейского тяжелого танкового полка, 334-го гвардейского тяжелого самоходно-артиллерийского полка, ряда других артиллерийских, минометных, инженерных частей и подразделений.

Военный совет армии уточнил задачи, стоящие перед политорганами, политработниками, партийными и комсомольскими организациями соединений и частей, блокировавших вражеский гарнизон. Командующий обратил их внимание на необходимость усиления политико-воспитательной работы прежде всего среди офицеров и сержантов — командиров штурмовых подразделений и групп, потребовал, чтобы в штурмовые группы были направлены наиболее опытные бойцы, прежде всего коммунисты и комсомольцы.

На заседании Военного совета генерал Ф. И. Перхорович особо подчеркнул важность идеологического воздействия на войска противника.

— Сил у нас вполне достаточно, чтобы разгромить окруженный гарнизон Шнейдемюля, хотя, если говорить откровенно, немцы располагают большими возможностями для длительной обороны. Именно на эти возможности и рассчитывает немецко-фашистское командование. Наша задача — сломить сопротивление врага ценой минимальных потерь в людях и технике. И тут немалая роль должна принадлежать нашей пропаганде, рассчитанной на окруженные войска.

Командующий рекомендовал не ограничиваться устной пропагандой по радио и забрасыванием в город листовок на немецком языке, разъясняющих безвыходность положения окруженного гарнизона. А попробовать шире воспользоваться [343] помощью немецких солдат и офицеров, добровольно сдавшихся в плен и изъявивших желание работать вместе с нами.

— Пусть они тоже агитируют своих соотечественников. Предоставляю вам, Михаил Харитонович, в этом отношении полную свободу действий. Посоветуйтесь с товарищами, обсудите, что и как нужно сделать.

* * *

Воспитательной работе в штурмовых подразделениях и группах политорганы, партийные и комсомольские организации отдавали много сил и раньше, до Шнейдемюля. Правда, больше всего тогда заботились о работе среди солдат. Теперь командующий требовал сосредоточить основное внимание на офицерах, еще и еще раз напомнить командирам штурмовых подразделений и групп об их ответственности за выполнение задачи, за жизнь людей и сбережение техники в уличных боях.

Я снова выехал в 125-й стрелковый корпус. Вместе с полковником А. И. Колуновым собрали начальников политотделов дивизий, заместителей командиров по политчасти стрелковых и приданных полков, ознакомили их с указаниями командующего армией. Главная тема разговора касалась конкретных мер по укреплению партийных и комсомольских организаций в штурмовых подразделениях и группах, создания необходимого резерва парторгов и комсоргов. Требовалась такая расстановка сил, чтобы влияние коммунистов и комсомольцев ощущалось в каждом отделении, расчете. И эта задача была успешно решена до начала штурма города.

Приходилось учитывать, что далеко не все наши бойцы, особенно из нового пополнения, обладали опытом уличных боев. Об этом с тревогой говорил начальник политотдела 185-й стрелковой дивизии полковник С. А. Беляев. Он напомнил, что в последних боях многие молодые солдаты недостаточно умело применялись к местности, часто пренебрегали опасностью, двигались открыто вдоль улиц и попадали под вражеский огонь, а в результате подразделения несли неоправданные потери. Не все солдаты и даже офицеры стремились в уличных боях перехитрить противника, нанести ему внезапный удар с тыла.

Так возникла еще одна неотложная проблема. Политработники получили указание провести во всех без исключения подразделениях, которым предстояло штурмовать окруженный вражеский гарнизон, специальные беседы о тактике уличных боев. К участию в этих беседах [344] нам предложили привлечь бывалых бойцов, сражавшихся за Сталинград, за освобождение Ковеля и Варшавы. И это было сделано.

Пока соединения и части готовились к штурму, неутомимо трудились наши политработники, которым было поручено вести пропаганду среди войск противника. Новый начальник нашего 7-го отделения майор В. Гришин, незадолго до боев за Шнейдемюль сменивший на этом посту майора В. Кокушкина, разработал и представил мне на утверждение обстоятельный план вещания для солдат и офицеров осажденного гарнизона. Теперь этот план претворялся в жизнь. Радио и звуковые передачи проводились не только по ночам, но и в дневное время. Основная их цель заключалась в том, чтобы убедить немецких солдат и офицеров в безысходности их положения, а следовательно, в бессмысленности дальнейшего сопротивления. В каждой передаче солдатам и офицерам гарнизона предлагалось переходить на нашу сторону, пользуясь паролем «Москва».

В программы передач включался конкретный материал — показания перебежчиков и военнопленных. Когда, например, стало известно, что комендант окруженного гарнизона собственноручно расстрелял нескольких солдат лишь за то, что они во время огневого налета хотели уйти в укрытие, мы посвятили этому факту специальную звукопередачу и забросили в гарнизон большое количество листовок, в которых говорилось, что гитлеровские офицеры-фанатики обрекают солдат на верную гибель, поэтому единственная возможность для солдат остаться живыми — добровольно сдаться в плен.

Уполномоченный антифашистского комитета «Свободная Германия» вручил нам письмо, адресованное командованию окруженного гарнизона, с предложением капитулировать перед советскими войсками. Мы долго думали, как вручить его адресату. Свои услуги предложили пленные немецкие солдаты.

С их стороны это был акт самопожертвования — эсэсовский комендант мог расстрелять их на месте. Мы выбрали солдат, взятых в плен на других участках фронта, надеясь, что у них больше шансов уцелеть. Всего их набралось пять человек. Они направились в крепость. Путешествие их окончилось благополучно — все вернулись живыми. Но капитулировать немецкий комендант подполковник Ремлингер отказался. Он и его свита, как видно, еще на что-то надеялись. Наши посланцы доложили, что в окруженном гарнизоне усиливаются репрессии. На [345] всех перекрестках расклеен приказ, в котором жирным шрифтом выделены слова: «Кто уйдет с поля боя — будет расстрелян». Особой свирепостью отличается комендант гарнизона. Возле газового завода лежат два мертвых немецких солдата. На груди у одного приколот лист бумаги с надписью: «Этих двух солдат расстрелял я. Так буду поступать с каждым, кто побежит с поля боя. Подполковник Ремлингер».

Но и зверский террор не помог немецкому командованию. Наша пропаганда оказалась действенной. Число перебежчиков непрерывно росло. Добровольно сдавались в плен не только одиночки, но и целые группы немецких солдат.

Так как на все наши предложения о капитуляции ответа не последовало, командующий армией решил штурмовать город силами двух дивизий 125-го стрелкового корпуса и частью сил 77-го корпуса. Для выполнения этой операции стрелковым соединениям придавались многочисленные части усиления: полки и дивизионы артиллерийской дивизии прорыва, которой командовал генерал Д. С. Зражевский, танковые и самоходные полки подполковников И. Р. Шаргородского, Ф. А. Гаращенко, С. П. Коростия, минометные бригады полковника Н. Е. Лихачева и Е. И. Карелина, дивизион «катюш» под командованием подполковника Я. И. Мухачева. Поддержку с воздуха обеспечивали бомбардировочные и истребительные части 16-й воздушной армии.

Решение штурмовать город столь крупными силами обусловливалось рядом серьезных обстоятельств. Главное из них заключалось, пожалуй, в том, что в системе померанских укреплений врага город-крепость Шнейдемюль (ныне город Пила) являлся одним из наиболее мощных опорных пунктов. Он имел три оборонительных обвода: внешний, основной и внутренний. Два первых представляли собой почти сплошную линию разветвленных траншей, глубоко развитую систему противопехотных препятствий, минные заграждения. Основные направления перекрывались противотанковыми рвами, ежами и надолбами. Кроме того, восточный сектор основного обвода имел множество дотов, капониров и полукапониров.

Немалые трудности для штурмующих частей создавались и в самом городе. Многоэтажные дома с массивными кирпичными стенами, здания промышленных предприятий, кирхи и другие крупные строения гитлеровцы заранее приспособили к долговременной обороне. В стенах большинства жилых домов, особенно угловых, были пробиты [346] бойницы. Из этих зданий немцы вели настильный и перекрестный огонь вдоль улиц. В промежутках между домами и перед ними, как правило, имелись групповые и одиночные окопы полного профиля. К тому же, как уже говорилось, окруженный гарнизон располагал большим количеством боевой техники и боеприпасов.

Чтобы взять такую крепость, нужно было огромное напряжение сил, умелое использование всех родов оружия, четкое взаимодействие между частями и подразделениями, а от каждого воина требовались мужество, самоотверженность и высокое боевое мастерство. Особая ответственность в этих условиях возлагалась на коммунистов и комсомольцев, из которых в основном состояли штурмовые группы, действовавшие на решающих направлениях.

Перед штурмом города состоялись партийные и комсомольские собрания с повесткой дня: «Задачи коммунистов (комсомольцев) по уничтожению окруженной немецкой группировки». Выступления были краткими. Каждый старался сказать самое главное, а для этого не требуется многословия.

— Задача нам предстоит нелегкая, и решить ее надо в короткий срок, — сказал, обращаясь к молодым солдатам, бывалый воин, участник Сталинградской битвы коммунист Бочкарев. — Будем драться по-сталинградски, бить врага без промаха, наверняка. В уличных боях очень многое зависит от нас, артиллеристов. Цели надо уничтожать быстро, передвигаться скрытно, действовать слаженно. Главное — побольше боевой инициативы, поскольку каждому расчету предстоит выполнять задачи самостоятельно, в составе штурмовых групп.

Лаконичными были почти все решения.

«Коммунистам быть впереди, личным примером отваги и мужества вести за собой беспартийных. В часы затишья проводить беседы, разъяснять обстановку» — такое решение приняла парторганизация 5-й роты 1285-го полка 60-й стрелковой дивизии. Рота составляла одну штурмовую группу. В каждую из трех подгрупп входило по два коммуниста.

О том, как воевала эта рота в Шнейдемюле, в частности, как действовали в бою коммунисты и ротный парторг сержант Сергеев, очень хорошо написал в своем донесении в политотдел наш инструктор майор Перегудов, который во время боев находился в 1285-м стрелковом полку:

«В ночном бою 5-я рота глубоко вклинилась в расположение противника, овладела зданием кирхи и соседним [347] с ней жилым домом. На шпиле здания парторг сержант Сергеев водрузил красный флаг.

К утру обстановка изменилась. Находясь в отрыве от основных сил полка, рота попала в тяжелое положение, была окружена гитлеровцами, превышавшими по численности ее состав. У наших бойцов не было пищи и воды. Тем не менее горстка храбрецов не падала духом и отражала атаки фашистов.

Тридцать шесть часов без сна и отдыха, без воды и пищи штурмовая группа удерживала в своих руках кирху  и жилой дом.

Мучила нестерпимая жажда. Казалось, не было никакой надежды на спасение. Но парторг сержант Сергеев и другие коммунисты все время поддерживали боевой дух людей. Обходя бойцов, Сергеев говорил: «Надо держаться, товарищи. Полк непременно пробьется к нам и поможет вырваться из кольца. Надо только продержаться».

И рота держалась. Даже тяжелораненые продолжали вести огонь по врагу.

Наконец подоспела подмога. Трудный, неравный бой был выигран. Все его участники, в том числе и погибшие, удостоились правительственных наград. Партийному организатору сержанту Сергееву, проявившему особое мужество, вручен орден Красного Знамени».

Большая роль принадлежала коммунистам в организации взаимодействия между воинами различных родов войск. Разумеется, в целом взаимодействие осуществлялось по плану командования. Однако в мелких подразделениях во время уличных боев всякий раз приходилось решать эти вопросы в соответствии с обстановкой. И тут особенно ярко проявлялся организаторский талант бывалых воинов — коммунистов и комсомольцев, пользовавшихся заслуженным авторитетом среди бойцов.

В бою случилось так, что 8-я стрелковая рота 1285-го полка несколько отстала от продвигавшихся вперед танков. В результате отставания пехотинцев танкисты оказались в крайне опасном положении, так как из-за поворота гитлеровцы могли открыть по машинам либо артиллерийский огонь, либо применить фаустпатроны.

Парторг роты старший сержант Староверов первый напомнил стрелкам об опасности, грозящей танкам.

— Товарищи, мы ни на минуту не должны отставать от танкистов, — обратился он к своим боевым друзьям. — Наши танки особенно сильны, когда действуют вместе с пехотой. Вперед, друзья, за танками! [348]

Под вражеским огнем старший сержант поднялся во весь рост и бросился догонять танки. За ним последовала вся рота. Под прикрытием танковой брони пехотинцы ворвались в следующий квартал. Совместными действиями стрелки и танкисты с ходу уничтожили несколько вражеских огневых точек.

В разгар уличного боя в роту поступила листовка, написанная парторгом батальона. В ней говорилось о подвиге командира соседнего взвода лейтенанта Никитина, который в трудный момент заменил выбывшего из строя командира роты. Под командованием Никитина рота отразила три яростные вражеские контратаки. В минуты затишья старший сержант Староверов прочитал листовку бойцам и от себя добавил:

— Будем драться так же смело и мужественно, как наши соседи!

Слова партийного организатора были восприняты как боевой призыв. Теперь пехотинцы ни на шаг не отходили от танков и во взаимодействии с ними выбили противника еще из одного городского квартала.

Комсомольцы стрелковых и артиллерийских подразделений в боях за Шнейдемюль выступили инициаторами борьбы с немецкими «фаустниками». Они проникали к укрытиям, где те располагались в ожидании советских танков, гранатами, а нередко и в рукопашной схватке уничтожали гитлеровцев, если удавалось, захватывали их оружие.

Фаустружьями, или фаустпатронами (их называли по-разному), к тому времени были обильно оснащены все пехотные немецкие части. «Фаусты» представляли собой сильное противотанковое оружие. При отступлении немецких войск в наши руки попало много фаустпатронов. Комсомольцы первыми взялись овладеть этим оружием. Командиры и политработники одобрили полезный почин. Так в полках и батальонах возникли группы истребителей танков, оснащенные трофейными фаустпатронами. Особенно хорошо проявили они себя в уличных боях за Шнейдемюль. Трофейное противотанковое оружие широко использовалось не только для борьбы с вражескими танками, но и для поражения с близкого расстояния укрепленных огневых точек противника. В ходе уличных боев умелое применение фаустпатронов против немецких танков и укреплений активно популяризировалось в листовках-молниях, в беседах агитаторов. О мастерском использовании трофейного оружия писали дивизионные и армейские газеты. [349]

Во время штурма укрепленных зданий города и при выкуривании гитлеровцев из опорных пунктов многое сделали саперы-подрывники. Они часто прокладывали стрелкам, танкистам, артиллеристам путь вперед.

Алексей Ильич Колунов, начальник политотдела 125-го стрелкового корпуса, рассказал мне о таком случае.

Гитлеровцы яростно оборонялись на одной из центральных площадей Шнейдемюля. Укрепившись в большом кирпичном здании, они простреливали площадь многослойным огнем, не давали нашим стрелкам поднять головы. В сложившейся обстановке стрелкам не могли помочь ни танкисты, ни самоходчики, так как с противоположной стороны площади фашисты вели огонь из противотанковых пушек. А между тем овладеть зданием, господствовавшим над значительной частью города, было очень важно для нас. Помочь делу взялись саперы. Молодой коммунист рядовой Г. Грачев и его друг рядовой Т. Коровин, дождавшись темноты, скрытно подползли к зданию и заложили у его основания большое количество взрывчатки. В полночь прогремел мощный взрыв. Значительная часть дома рухнула. Воспользовавшись этим, наши стрелковые подразделения совершили стремительный бросок через площадь, захватили первый этаж, а вскоре полностью очистили здание от гитлеровцев. Над крышей взвился красный флаг. Под утро противник вынужден был оставить площадь...

Уличный бой требует инициативы, дерзости, смекалки. Наши солдаты и офицеры именно так и действовали. Никто не оставался в стороне, не прятался за чужую спину. В этом кровопролитном, ожесточенном и, по существу говоря, первом для нас крупном сражении на немецкой земле советские люди как бы держали боевой экзамен. Каждый коммунист, каждый комсомолец чувствовал всю полноту ответственности за успех боя и стремился быть примером для других.

9 февраля зажатые в кольцо гитлеровцы контратаковали особенно часто и настойчиво, пытаясь вырваться из города. Враг нес огромные потери, лез напролом. Сдержать его было нелегко. В обоюдоострых схватках несли потери и наши части. Один только полк, которым командовал полковник Осыка (60-я стрелковая дивизия), потерял в тот день убитыми и ранеными 108 человек, в том числе 24 коммуниста и 36 комсомольцев. И эти цифры не случайны, ведь коммунисты и комсомольцы были душой боя, сражались на самых ответственных и опасных участках, не жалели ни крови, ни жизни во имя победы. [350]

Бои продолжались с неослабевающим напряжением.

11 февраля войска 129-го стрелкового корпуса генерал-майора М. Б. Анашкина во взаимодействии с частью сил 125-го стрелкового корпуса штурмом овладели городом Дойч-Кроне, расположенным примерно в полусотне километров северо-западнее Шнейдемюля. Это резко ухудшило положение окруженного шнейдемюльского гарнизона. О выходе из кольца теперь не могло быть и речи.

Мне было приказано срочно прибыть на командный пункт к генералу Ф. И. Перхоровичу. Встретил он меня вопросом:

— Как полагаете, Михаил Харитонович, не пора ли нам кончать с вражеским гарнизоном?

— Давно пора, товарищ командующий, да он не поддается. Гитлеровцы, как видно, пока не собираются прекращать сопротивления.

Генерал встал из-за стола, несколько раз прошелся по блиндажу.

— После занятия нами Дойч-Кроне, — сказал он, — для гарнизона Шнейдемюля остается единственный выход — капитулировать.

Надо, пожалуй, еще раз напомнить об этом гитлеровцам. Пусть сегодня же ваши товарищи подготовят и ночью проведут специальную передачу для окруженного гарнизона. Пусть расскажут о разгроме дойч-кроненской группировки. Речь должна идти о безоговорочной капитуляции. Для нас очень важно, чтобы все обошлось без дальнейшего кровопролития.

Как только стемнело, над притихшими полуразрушенными улицами осажденного города зазвучала мелодия Баха. Затем наши товарищи на немецком языке стали разъяснять окруженным, что теперь, когда советскими войсками взят Дойч-Кроне, у шнейдемюльского гарнизона нет никакой надежды на спасение, кроме безоговорочной капитуляции. Плен для каждого немецкого солдата и офицера — жизнь и возвращение после войны на родину, дальнейшее сопротивление — неминуемая гибель.

Пока наши слова адресовались всему гарнизону, немцы молчали. Но стоило диктору приступить к чтению текста письма Военного совета армии, обращенного лично к коменданту, с изложением условий капитуляции, вокруг громкоговорящей установки загрохотали разрывы снарядов и мин. Ответ Ремлингера был более чем красноречивым. Он отказался спасти от гибели тысячи своих соплеменников. [351]

После окончания передачи я обо всем подробно доложил командующему. Он тут же позвонил по ВЧ в штаб фронта. Телефонный разговор продолжался всего две-три минуты. Положив трубку, Франц Иосифович решительно сказал:

— Что ж, если не хотят сдаться добром, добьем их огнем. Всех добьем. — Перхорович резко повернулся к начальнику штаба: — Подготовьте приказ, Григорий Сергеевич. В семь ноль-ноль решительный штурм на полное истребление окруженной группировки. Пусть теперь не ждут пощады...

Утром огненный смерч обрушился на крепость. Наши войска пошли на решительный штурм. Двое суток длился бой на улицах города, затем в пригородном лесу, куда под натиском наших войск отошли уцелевшие немецкие подразделения.

14 февраля город был полностью очищен от врага. Шнейдемюльская группировка противника прекратила свое существование. Высокое боевое мастерство и беспримерное мужество проявили в этих боях воины 260-й Краснознаменной Ковельской стрелковой дивизии полковника Я. П. Горшенина, 60-й Краснознаменной, ордена Суворова Севской стрелковой дивизии генерал-майора В. Г. Чернова, 185-й Панкратовско-Пражской стрелковой дивизии полковника М. М. Музыкина и поддерживавших их артиллерийских, танковых, минометных, инженерных, авиационных частей. Приказом Верховного Главнокомандующего войскам, участвовавшим в освобождении города Шнейдемюля, была объявлена благодарность, а над Москвой в честь этой победы взвились огни очередного салюта.

В десятидневных боях за Шнейдемюль еще раз раскрылись замечательные способности многих и многих наших командиров, их умение решать сложные тактические задачи, управлять соединениями и частями — в трудных условиях городского боя, опираясь на активную помощь политорганов, партийных и комсомольских организаций. Партийно-политическая работа велась непрерывно на всех этапах сражения, она обеспечила высокий наступательный порыв войск, вдохновляла людей на самоотверженное и инициативное выполнение боевых заданий.

Командир 1283-го стрелкового полка подполковник Казьков на совещании командно-политического состава 60-й стрелковой дивизии, где я присутствовал как представитель армейского командования, сказал: [352]

— Успехам нашего полка в этой операции в большой мере содействовала целеустремленная партийно-политическая работа. Бойцы и командиры сражались с невиданным подъемом, были готовы свершить невозможное, чтобы выполнить боевой приказ.

Столь же похвально отзывались о партполитработе, о роли личного примера и пламенного слова коммунистов и комсомольцев в уличных боях и другие командиры.

Все наиболее ценное из опыта партполитработы, накопленного в боях за Шнейдемюль, политотдел 125-го стрелкового корпуса по моему заданию обобщил в специальном докладе-политдонесении. Этот материал был широко обсужден на состоявшихся в конце февраля семинарах политработников частей, парторгов и комсоргов подразделений.

На Берлин!

После ликвидации шнейдемюльской и дойч-кроненской группировок противника наступление войск нашей армии несколько замедлилось, а на ряде участков вообще приостановилось. Выполняя приказ командующего фронтом, соединения вели бои местного значения, в целом же армия закрепилась на достигнутых рубежах и перешла к жесткой обороне, готовая в любой момент вместе с соседями (3-й ударной армией, 1-й армией Войска Польского, 61-й армией и 2-м гвардейским кавкорпусом) отразить возможный удар противника со стороны Восточной Пруссии по выдвигавшимся к Одеру главным силам фронта.

Активные боевые действия на этом направлении возобновились лишь во второй половине марта, когда осуществлялась так называемая Альтдаммская наступательная операция. В этой операции, проведенной главным образом силами 2-й гвардейской танковой и 61-й общевойсковой армий, отличилась входившая ранее в состав нашей армии 22-я артиллерийская дивизия прорыва под командованием генерал-майора артиллерии Д. С. Зражевского. 20 марта советскими войсками был взят город Альтдамм (Домбе), что имело немаловажное значение для обеспечения безопасности правого фланга основной группировки войск 1-го Белорусского фронта.

Наша армия в результате успешного завершения боев за Альтдамм получила возможность, теперь уже всеми силами, выйти к Одеру в районе Гюстебизе, Клоссов, чтобы [353] через несколько дней переправиться через реку и сосредоточиться на плацдарме.

Стало очевидно, что армии предстоит участвовать в завершающей битве на главном направлении — в наступлении на Берлин.

На Берлин! Эти слова можно было слышать всюду — в каждой части, в каждом подразделении. Они звучали как боевой клич, как долгожданная, обнадеживающая весть о том, что конец войны уже не за горами. Все с нетерпением ждали приказа о решающем наступлении. В войсках дни и ночи проводились учебные занятия, в деталях отрабатывались приемы блокирования и уничтожения мощных укреплений. Каждый понимал, что бои предстоят трудные, участие в сражении за Берлин не только почетно, но и налагает огромную ответственность.

Мне теперь особенно часто приходилось бывать в войсках, беседовать с командирами и политработниками, с солдатами и сержантами. Радовал энтузиазм людей, их стремление сделать все возможное, чтобы приблизить час победы.

* * *

По вечерам, когда возвращался из поездок, меня обычно вызывал к аппарату ВЧ начальник политуправления фронта генерал С. Ф. Галаджев. Он интересовался настроением людей, их отношением к местному немецкому населению. Я докладывал обстоятельно и откровенно. Сергей Федорович требовал решительной борьбы с любыми, даже самыми незначительными отступлениями от воинского порядка. По складу характера Сергей Федорович был, в сущности, очень добрым и отзывчивым человеком, однако, как опытный политический руководитель, непримиримо относился к расхлябанности. Этого же он требовал и от нас.

Важнейшая задача партийно-политической работы оставалась прежней — развивать у бойцов и командиров могучий наступательный порыв, готовность преодолеть все трудности на пути к победе. Проводя семинары, инструктируя командиров, политработников, руководителей партийных и комсомольских организаций, мы подчеркивали, как важно разъяснять бойцам, что им оказана великая честь — сражаться за Берлин, громить фашистов в их логове. Обращали их внимание на то, что дело это нелегкое, что гитлеровцы будут сопротивляться с отчаянием обреченных, что бои ожидаются ожесточенные, кровопролитные, [354] что подступы к фашистской столице сильно укреплены, что у противника еще много сил.

А с доказательствами того, что фашистские главари пойдут на все, лишь бы оттянуть час своей гибели, мы сталкивались на каждом шагу.

Вместе с членом Военного совета армии И. Н. Королевым мы в первых числах апреля приехали в 185-ю стрелковую дивизию на собрание партийного актива. Стоял теплый весенний день. До начала собрания оставалось еще около часа.

— Пойдемте пока в сад, — пригласил собравшихся начпокор полковник А. С. Писаренко. — Грешно в такую погоду сидеть в помещении.

Сад благоухал. Цвели яблони. Товарищи расположились под деревьями, оживленно беседовали, обменивались мнениями по поводу новых побед советских войск.

Вдруг над селом послышался гул немецкого самолета.

— Вот уж некстати, — поморщился Степан Андреевич Беляев, начальник политотдела дивизии. — Что, если фашисты пронюхали о нашем собрании? Может, лучше отложить его, товарищ генерал? — обернулся он к Королеву.

— Не следует принимать поспешных решений, — ответил член Военного совета. — Подождем, что будет дальше.

Опасения оказались напрасными. Самолет прилетал не для разведки. Сделав круг над селом, он выбросил из своего чрева облако листовок и тут же повернул за Одер. Несколько листовок залетело в сад.

— С доставкой на дом, — пошутил кто-то из коммунистов.

Читаем текст, напечатанный по-русски на плотной мелованной бумаге:

«От Берлина вы недалеко, но в Берлине вы не будете. В Берлине тысячи домов, и каждый дом будет неприступной крепостью. Против вас будет бороться каждый немец».

В другой листовке приводились новые «аргументы»:

«Мы тоже были у Москвы и Сталинграда, но не взяли их. Не возьмете и вы Берлин, а получите здесь такой удар, что и костей не соберете. Наш фюрер имеет огромные людские резервы и секретное оружие, которое он берег для того, чтобы на немецкой земле окончательно уничтожить Красную Армию».

— На испуг пытаются взять. Старая песня, — заключил Иван Николаевич.

Миллионы подобных листовок сбрасывали гитлеровцы над расположением советских войск. Наши солдаты только [355] смеялись над измышлениями Геббельса насчет «секретного» и «сверхсекретного» оружия. В свое время нас пугали «тиграми» и «пантерами», но мы научились бить их. А уж теперь нам и подавно ничего не страшно. Справимся с любой фашистской новинкой...

Деловито и неустанно готовятся войска к решительному штурму. Бойцы на опыте прошлых сражений учатся преодолевать разнообразные препятствия, овладевают приемами уличных боев, приемами борьбы с «фаустниками», совершенствуют навыки в использовании трофейных фаустпатронов.

Операция готовилась скрытно. Еще задолго до начала сосредоточения по указанию Военного совета политотдел армии провел специальное совещание начальников политорганов соединений, на которое были приглашены командующие родами войск и их заместители, начальники отделов и служб штаба, руководящие работники управления тыла. Речь шла об усилении бдительности и сохранении военной тайны. Этот вопрос обсуждался на собраниях партийного актива соединений, на партийных и комсомольских собраниях, на политических занятиях. Сохранению военной тайны были посвящены листовки. Одна из них была адресована водителям автомашин и ездовым. Листовка предостерегала от разговоров со случайными людьми о характере груза и маршруте. В кабинах грузовиков и на повозках были наклеены небольшие плакаты: «Товарищ! С людьми, которых ты не знаешь, не говори ни о чем, касающемся твоей части, твоей службы, не разбалтывай военных секретов!»

Работники политорганов и политработники частей по заданию командиров следили за тем, чтобы режим секретности строго соблюдали телефонисты и радисты, а также офицеры, пользовавшиеся радио и телефонной связью. Над каждым телефонным аппаратом и рацией вывешивалось предупреждение: «Не говори того, о чем говорить не положено», «Не болтай! Тебя может подслушать противник».

По распоряжению командующего передвижение войск производилось только ночью. В дневное время на плацдарме и на подступах к нему все замирало.

Важно было дезориентировать врага, не дать ему возможности определить хотя бы приблизительно направление главного удара. И в этом отношении опять-таки немаловажная роль принадлежала партийно-политическому аппарату войск. [356]

Когда армия уже заканчивала сосредоточение на плацдарме за Одером, генерал Ф. И. Перхорович предложил политотделу подготовить и провести в целях дезинформации гитлеровцев несколько особых передач, якобы обращенных к личному составу наших частей и соединений. Но провести с таким расчетом, чтобы эти передачи могли слушать немцы. И такие передачи состоялись. Перед микрофонами выступали командиры и политработники. Обращаясь к своим подчиненным, они говорили о необходимости усиленно закрепляться на занятых рубежах, строить блиндажи и землянки, отрывать и оборудовать окопы полного профиля, соединять их траншеями, так как, дескать, противник может в любой момент предпринять мощные контратаки.

В листовках, специально издаваемых для дезинформации противника, подчеркивалось, будто наши войска наступать пока не собираются, а, наоборот, ждут атак врага, готовятся к обороне. Политуправление фронта издало даже фиктивное «обращение» к войскам с призывом о переходе к прочной и длительной обороне. А листовки с «обращением» сбрасывались с самолета над самой линией фронта (большую их часть должно было отнести ветром в расположение гитлеровцев).

Дальнейшие события показали, что все эти меры в значительной степени дезориентировали противника. Мощная артиллерийская подготовка и последовавшая за ней стремительная атака наших войск оказались неожиданными для него.

Не могу не остановиться еще на одной особенности политической работы в тот период. Войска наши находились на немецкой земле, нас окружало немецкое население — родители, жены, братья и сестры тех гитлеровских солдат и офицеров, которые еще недавно творили неслыханные зверства в оккупированных ими советских городах и селах и которые продолжали сражаться против нас с оружием в руках.

Естественно, что советские воины горели ненавистью к фашистским захватчикам, яростно громили их в боях, старались сполна отомстить за замученных близких, за разорение родной земли. И эти чувства были правомерны по отношению к вооруженному противнику. А вот каково: должно было быть отношение к мирным немецким гражданам?

Общая установка на этот счет имелась. В приказах и выступлениях Верховного Главнокомандующего неоднократно подчеркивалось, что наша главная цель — [357] уничтожить германский милитаризм и нацизм, а не Германию, не немецкий народ.

Но не так-то просто устанавливались нормальные отношения между нашими солдатами и немецким населением. Слишком много горя принес германский фашизм советскому народу.

Когда я по заданию Военного совета знакомился с частями 82-й стрелковой дивизии (эта дивизия одной из первых форсировала Одер и именно тогда была включена в состав нашей армии), мне довелось быть свидетелем разговора двух бойцов.

— Ну, теперь-то все немцы почувствуют на себе, что такое война, — сказал молодой солдат из недавнего пополнения своему соседу по окопу, усачу лет тридцати пяти, на гимнастерке которого поблескивали два ордена Славы и медаль «За отвагу». — Пусть испытают, что испытали мы!

— У тебя, я слышал, сестру, учительницу, гитлеровцы расстреляли. У меня тоже, браток, к фашистам свой счет имеется. Жена пишет: разграбили они наш колхоз до основания, семерых односельчан повесили... Душа горит от злости. Только скажу тебе прямо, не все немцы в том виноваты.

— Значит, по-твоему, можно их простить?

— Зачем прощать, браток? Бить надо фашистов смертным боем, не давать никакой пощады. Бой, он не терпит слюнтяйства: ты не убьешь гитлеровца, он тебя прикончит. Я вот за время войны десятка два фашистов отправил на тот свет. Маловато, конечно... Сам был ранен четыре раза. Одним словом, воевал и воюю не хуже других. А насчет гражданских немцев так скажу. Конечно, и среди них есть преступники, но не нам с тобой в этом разбираться. Они ответят перед судом народов. А наше солдатское дело — бить фашистов в бою...

Мы с начальником политотдела дивизии полковником И. Ф. Аврамовым внимательно слушали этот солдатский разговор. Аврамов — человек уже немолодой, прошедший большую школу войны.

— Я знаю молодого бойца, — сказал он. — Парень пережил оккупацию, своими глазами видел злодеяния гитлеровцев. И я понимаю его. Он ненавидит врага всей душой. Но прав, конечно, старший солдат... Он высказал мысль, которая очень важна для всей нашей воспитательной работы. — Начальник политотдела улыбнулся. — Этот усач хотя и беспартийный, а очень правильно проводит линию нашей партии... [358]

Да, справедливый гнев наших солдат надо было направить по верному руслу. Такая работа в войсках армии велась непрерывно. При этом мы руководствовались указанием партии, что нельзя отождествлять клику Гитлера, нацистское руководство Германии со всем германским народом, с германским государством.

14 апреля газета «Правда» в статье «Товарищ Эренбург упрощает» указала на ошибку известного публициста, который в одном из своих выступлений писал, что все немцы одинаковы и что все они в одинаковой мере будут отвечать за преступления гитлеровцев. Газета решительно заявила, что товарищ Эренбург не отражает в данном случае советского общественного мнения. Красная Армия, выполняя свою великую освободительную миссию, ведет бои за ликвидацию гитлеровской армии, гитлеровского государства, гитлеровского правительства, но она никогда не ставила и не ставит своей целью уничтожить немецкий народ. Это было бы глупо и бессмысленно. Советский народ никогда не отождествлял население Германии с правящей в Германии преступной фашистской кликой. Это геббельсовская пропаганда вопит на весь мир, будто Красная Армия собирается истребить всех немцев поголовно. Ясно, кому нужна такая гнусная ложь. Правящая фашистская клика с ее помощью тщится поднять все население страны на борьбу против союзных войск, против Красной Армии и тем самым продлить существование преступного и прогнившего фашистского строя.

На самом же деле, говорилось в статье, «жизни немцев, которые поведут борьбу с Гитлером или будут лояльно относиться к союзным войскам, не угрожает опасность».

Тогда же войска получили специальную директиву Ставки Верховного Главнокомандования, которая требовала от советских воинов свято и нерушимо беречь и на немецкой земле честь Красной Армии, армии-освободительницы.

Незадолго до начала Берлинской операции, 9 апреля, в политуправлении 1-го Белорусского фронта состоялось совещание начальников политотделов армий. Каждый постарался прибыть на часок пораньше, чтобы поговорить с друзьями: совещание совещанием, а из товарищеских бесед порой узнаешь больше, нежели из официальных выступлений.

С основным докладом на совещании выступил генерал С. Ф. Галаджев. Говорил он, как всегда, ярко, горячо, высказал много интересных мыслей о том, как строить партийно-политическую работу в предстоящих боях. [359]

Участники совещания поделились накопленным опытом, своими планами на ближайшее время. С содержательной итоговой речью выступил член Военного совета фронта генерал-лейтенант К. Ф. Телегин. Он, в частности, сообщил и об издании специального обращения к войскам фронта.

— Составлено обращение, — сказал Константин Федорович, — на основе указаний Центрального Комитета ВКП(б) и директивы Ставки Верховного Главнокомандования. Речь в нем идет о поведении советских воинов на немецкой земле, о дисциплине и порядке в войсках.

Далее член Военного совета рассказал о порядке работы с этим документом. Порекомендовал, в частности, обсудить его на собраниях партийного актива соединений и в первичных парторганизациях, наметить практические меры по борьбе с отрицательными явлениями. До солдат, сержантов и младших офицеров содержание обращения предлагалось довести путем бесед. Признавалось полезным зачитывать обращение непосредственно перед началом наступления.

В обращении, подписанном Маршалом Советского Союза Г. К. Жуковым и генерал-лейтенантом К. Ф. Телегиным, были такие слова: «Воин Красной Армии никогда не уронит достоинства советского гражданина... Мы организованно и до конца выполним свою роль армии-освободительницы. Нас не будет укорять наш народ в мягкосердечности к врагу. Но мы это сделаем так, чтобы еще ярче блистала наша боевая воинская слава, чтобы еще быстрее летела но миру радостная весть о Красной Армии, как об армии-освободительнице, как об армии могучего советского народа, спасшей мир от гитлеровского рабства».

Да, это был документ, выражавший подлинно социалистический гуманизм.

Нисколько не преувеличивая, могу сказать, что политическая работа, проведенная в связи с обращением Военного совета фронта в соединениях и частях нашей армии, сыграла исключительно важную роль в укреплении воинского порядка, а также в повышении боевой активности солдат, сержантов и офицеров, в предупреждении и предотвращении малейшей несправедливости по отношению к немецкому населению. А это в свою очередь способствовало укреплению доверия и уважения мирных жителей Германии к Красной Армии, помогло многим и многим немцам избавиться от влияния лживой фашистской пропаганды о так называемых «ужасах большевизма». [360]

Своим гуманным отношением к немецкому населению советские воины еще и еще раз показали великую силу коммунистической сознательности. Они и во вражеском логове высоко несли честь представителей социалистического Отечества. Поведением своим они убедительно опровергли домыслы фашистской пропаганды. А это, естественно, привело к провалу планов гитлеровской верхушки, возлагавшей надежды на то, что все немцы до последнего человека будут стоять насмерть при обороне Берлина.

* * *

И вот наконец началось...

Два дня подряд — 14 и 15 апреля — на нашем фронте гремели бои. Била артиллерия, атаковала пехота. Гитлеровцы считали, что началось наступление русских. На самом же деле это была силовая разведка. Вместе с артиллерией и авиационными подразделениями в ней участвовало всего несколько наших стрелковых батальонов. Цель заключалась в том, чтобы боем уточнить огневую систему и размещение основных группировок врага, определить наиболее уязвимые места немецкой обороны, заставить гитлеровцев подтянуть к переднему краю как можно больше живой силы и боевой техники. Выяснив то, что требовалось, наши отошли. Хитрость удалась. Противник посчитал, что сорвал наше наступление. На фронте наступила тишина.

А у нас уже все было наготове.

Вечером 15 апреля я приехал в 129-й стрелковый корпус. Поговорил со многими командирами и политработниками, выступил на двух солдатских митингах.

Теперь нахожусь на командном пункте корпуса. Смотрю на часы. Скоро начнется артподготовка. Она будет на этот раз особенно мощной, а главное — неожиданной для врага. За время войны немцы привыкли к тому, что каждое наше большое наступление начиналось в светлое время суток. Сегодня все произойдет ночью, за час-полтора до рассвета.

В блиндаже прохладно, но начальник политотдела корпуса полковник Р. А. Фомин — рослый, плотно сложенный, по-спортивному подтянутый — одет в короткую кожаную куртку.

Спрашиваю:

— Не холодно вам, Родион Афанасьевич?

— Нет, я привык. Шинель надеваю только в сильные морозы. А у нас скоро будет жарко. [361]

Опять смотрю на часы. До начала артподготовки остается минут десять...

Наша 47-я армия входит в главную ударную группировку фронта. В состав группировки входят также войска 3-й и 5-й ударных, 8-й гвардейской, 1-й и 2-й гвардейских танковых армий. Нам выделен участок прорыва шириной в 4,3 километра по фронту. Артподготовку будут вести 20 артиллерийских полков, 3 артбригады, 7 минометных полков, 2 полка и бригада гвардейских минометов («катюш»), 5 самоходно-артиллерийских полков. Силища огромная — что-то около трехсот стволов на километр. На каждое артиллерийское орудие запланировано израсходовать три комплекта боеприпасов, а на каждый миномет — свыше четырех боекомплектов. Такого, пожалуй, не бывало за всю войну!

До начала артподготовки три минуты... Две... Одна... Началось!

Вот она, наша всесокрушающая сила! Тридцать минут такого артиллерийско-минометного огня, которого не знала многовековая история войн. И тут же мощные удары с воздуха. Все слилось в один общий, непрерывно нарастающий гул. Со стороны гитлеровцев — ни одного выстрела. Это понятно. Им сейчас не до стрельбы. Первая и вторая оборонительные позиции врага охвачены огнем.

Ровно через тридцать минут в воздух взвиваются разноцветные ракеты — сигнал к атаке. Одновременно вспыхивают десятки прожекторов, ослепляя противника и освещая путь нашей пехоте и танкам.

Артиллерия переносит огонь несколько глубже. И вслед за огневым валом бросается вперед пехота в сопровождении танков.

К рассвету соединения нашей армии овладели первой линией обороны врага и приступили к штурму второй позиции. К исходу дня войска первого эшелона армии продвинулись на 4–6 километров, захватив важные опорные .пункты противника — Хайнрихедорф и Нойнцигерт.

В стереотрубу было довольно отчетливо видно все, что происходило на поле боя. Поистине незабываемое и грозное зрелище! Местами завязывались жаркие схватки. Гитлеровцы сопротивлялись отчаянно, особенно там, где .оставались неразрушенными или не полностью разрушенными укрепления, в частности приспособленные к длительной обороне кирпичные строения.

О нараставшем час от часу сопротивлении врага сообщали командиры и политработники. Но все донесения оканчивались оптимистически: все равно противника сломим [362] и задачу выполним. Наступательный порыв воинов не убывал. Командиры и политработники, парторги и комсорги, коммунисты и комсомольцы ободряли бойцов, увлекали их на геройские дела, проявляли находчивость и инициативу. Политотделы дивизий постоянно информировали войска о ходе продвижения к Берлину — главному объекту наступления. Редакции дивизионных газет выпускали листовки, сообщавшие, сколько километров осталось пройти до столицы фашистского рейха, и призывавшие не замедлять движения.

Уже на второй день наступления бойцы, сержанты и офицеры 175-й Уральско-Ковельской стрелковой дивизии читали листовку.

«Товарищ! Когда ты вчера после артиллерийской подготовки поднялся в атаку, до Берлина было 70 километров. Теперь мы еще продвинулись вперед. До столицы Германии остается всего 50 километров. Это в десять раз меньше, чем от Вислы до Одера. Час падения Берлина близок. Быстрее вперед, друзья! К полной и окончательной победе!»

Очередные листовки сообщали, что до Берлина остается 35, 20, 10 километров.

А вот листовка от 20 апреля:

«Дорогой товарищ! Глубоко эшелонированная оборона врага на подступах к Берлину и городской оборонительный обвод прорваны. Еще один удар, и мы будем на улицах Берлина. До предела напряги свои силы! Слава тому, кто первый ворвется в столицу гитлеровской Германии!»

И, наконец, 21 апреля:

«Товарищ! Долгожданный час настал: мы с боями подошли к северному предместью немецкой столицы. Мы у стен Берлина. Впереди — трудные бои за овладение городом. Будь готов к ним во всеоружии!»

В те дни начальник политотдела дивизии подполковник М. В. Бочков писал в одном из своих политдонесений:

«Оперативные листовки о ходе наступления горячо воспринимаются всеми воинами и оказывают большое мобилизующее воздействие. Во многих подразделениях, там, где имеется возможность, проводятся короткие митинги. Солдаты, сержанты и офицеры единодушно заявляют, что будут и впредь наращивать темп наступления, как бы гитлеровцы ни сопротивлялись, какое бы «секретное» оружие ни применяли».

Большой боевой и политический подъем в войсках армии вызвало специальное обращение Военного совета фронта, поступившее в части и соединения 21 апреля: [363]

«Сегодня боевые знамена наших героических частей уже победно реют над окраинами и пригородами Берлина. Настал решающий час боев. Перед вами Берлин, столица германского разбойничьего фашистского государства, а за Берлином — встреча с войсками наших союзников и полная победа над врагом... На штурм Берлина, к полной и окончательной победе, дорогие товарищи!»

Как всегда, большое внимание в ходе наступления уделялось обеспечению авангардной роли коммунистов и комсомольцев, росту партийных и комсомольских рядов, популяризации отличившихся в боях воинов.

Привожу отрывки из политдонесений начальника политотдела 143-й стрелковой дивизии полковника Ф. И. Гаранина.

«В 3-м штурмовом батальоне 487-го стрелкового полка в конце каждого боевого дня коммунисты и комсомольцы собираются вместе, подводят итоги выполнения боевых заданий и проведенной за день партийно-политической работы, получают конкретные поручения на следующий день. Несмотря на понесенные потери, все ротные парторганизации батальона остаются полнокровными, так как ежедневно пополняются за счет приема в партию отличившихся в боях воинов. Хотя дивизионная партийная комиссия не всегда успевает своевременно оформлять прием, каждого принятого в партию на собрании первичной парторганизации в батальоне сразу же считают коммунистом и предъявляют к нему все вытекающие из этого требования: быть первым в бою, показывать личный пример отваги, вести политическую работу с беспартийными.

...На третий день наступления, 19 апреля, в батальоне состоялось объединенное партийно-комсомольское собрание. Доклад об авангардной роли коммунистов и комсомольцев в наступательных боях сделал командир батальона Герой Советского Союза капитан И. И. Коняхин. Коммунисты и комсомольцы, выступавшие в прениях, взяли на себя конкретные обязательства: еще активнее вести политическую работу среди беспартийных, личным примером храбрости, находчивости и боевой смекалки вести за собой всех воинов. На собрании принято решение, обязывающее коммунистов и комсомольцев быть в боях первыми...

...Многим солдатам и сержантам батальона непосредственно на поле боя вручаются правительственные награды — ордена и медали. Каждое награждение коммунисты и комсомольцы используют для дальнейшей мобилизации личного состава на еще более успешное выполнение боевых [364] задач. В часы затишья награжденных чествуют как героев на митингах и собраниях. Командир батальона капитан И. И. Коняхин обязательно поздравляет тех, кому вручены награды. Чаще всего комбат делает это лично в присутствии всех бойцов подразделения, когда же не имеет для этого возможности, передает поздравление по телефону либо пишет короткое поздравительное письмо...»

Надо сказать, что батальон, которым командовал Герой Советского Союза капитан Иван Коняхин, на протяжении всей наступательной операции образцово выполнял боевые задачи. Надежной опорой командира постоянно были коммунисты и комсомольцы, в любой обстановке они словом и личным примером оказывали мобилизующее влияние на весь личный состав. Подвиги отличившихся в боях воинов неустанно популяризировались партийными и комсомольскими активистами не только в беседах, но и в рукописных листовках, которые писали парторг батальона старший лейтенант Врейс, парторги и комсорги рот — сами участники боев и очевидцы многих боевых подвигов.

Активная политическая работа велась во всех частях и подразделениях. И с каждым днем, по мере продвижения войск вперед, нарастал ее накал, разнообразнее становились формы. Когда, например, войска армии вступили в пригород Берлина, по инициативе политработников, партийных и комсомольских организаций развернулось соревнование за право водрузить красный флаг на том или ином важном объекте, отбитом у противника. Флаги вручались самым лучшим, самым достойным. Солдаты, сержанты и офицеры, получавшие их, становились как бы маяками для воинов всего подразделения, а то и части — во время штурма или атаки на них старались равняться все.

В то время когда главные силы армии вели бои уже в районе Берлина, некоторые части действовали далеко на флангах. Так, например, полки 82-й стрелковой дивизии находились в районе Кунерсдорфа — селения, под которым в августе 1759 года русские войска под командованием генерал-аншефа П. С. Салтыкова наголову разбили прусскую армию Фридриха II.

Политработники воспользовались случаем, чтобы напомнить солдатам об этой странице героической истории нашей Родины. Во многих подразделениях агитаторы провели беседы. В полках дивизии и поддерживавших ее частях состоялись митинги. В 601-м стрелковом полку на митинге выступил полковой агитатор капитан Н. Э. Гельви. [365]

— Сегодня советские богатыри вновь пришли на то историческое место, где сто восемьдесят шесть лет тому назад наши предки разгромили прусских захватчиков и их кичливого предводителя, короля Фридриха II. А через год русские войска вступили в Берлин. Спустя много лет немецкий канцлер Бисмарк напомнил своим соотечественникам об этом поражении и предупредил, что в войну с Россией лучше не ввязываться. Гитлер, возомнивший себя властителем мира, пренебрег разумным советом, и теперь Германия расплачивается за это. Никому и никогда не удастся поработить наш народ, сломить его железную волю. Мы помним, как били врагов наши предки, и идем той же дорогой к победе.

Замечу сразу, что бой за Кунерсдорф в апреле 1945 года не стал столь знаменитым, как Кунерсдорфское сражение 1759 года: на этот раз гитлеровцев вышибли из села всего два батальона 601-го стрелкового полка, которым командовал полковник М. М. Пазухин. Но это нисколько не умалило нашей радости...

Со страниц армейской и дивизионных газет не сходили призывы: «Возьмем Берлин!», «В боях за Берлин умножим славу советского оружия!», «Слава героям, ворвавшимся в Берлин!». Теперь уже не было необходимости маскировать наименование города, который штурмовали войска, всеспасающей буквой «Н». И хотя по плану командования нашим соединениям не суждено было прорываться к центру фашистской столицы, драться за овладение рейхстагом или имперской канцелярией, все равно армия сражалась за Берлин.

Продвигаясь вперед, наши войска освобождают тысячи советских людей и иностранцев, вывезенных в свое время на фашистскую каторгу в Германию, тысячи узников гитлеровских концлагерей. Из разговоров с ними солдаты узнают новые подробности о страшных злодеяниях гитлеровцев и с еще большей яростью бросаются в бой.

Когда части 82-й стрелковой дивизии были уже в пригороде Берлина — Бахе, из очередной вылазки в расположение противника вернулись разведчики и доложили, что обнаружили концентрационный лагерь, где эсэсовцы готовятся уничтожить узников. Командир батальона капитан Кудачкин получил приказ: немедленно захватить лагерь, спасти заключенных. Эсэсовцы уже согнали для расстрела к заранее выкопанной глубокой яме 250 советских и польских граждан, работавших до того на немецком военном заводе. Наши бойцы подоспели вовремя. Уничтожив [366] эсэсовцев, они спасли более 700 обреченных на смерть узников.

Майор В. В. Головин, ставший к тому времени начальником политотдела дивизии, воспользовавшись передышкой в боях, тут же созвал митинг, на котором выступили солдаты и узники, спасители и спасенные.

«Посмотрели бы вы, — сообщал мне Головин, — с какой энергией после этого солдаты пошли на штурм берлинских предместий!»

Бои за Берлин совпали со знаменательной датой — семидесятипятилетием со дня рождения Владимира Ильича Ленина. В штабе армии 22 апреля состоялось торжественное собрание, на котором выступил с докладом автор этих строк. Большая работа в связи с ленинским юбилеем была проведена в войсках. В докладах и беседах речь шла о выполнении ленинских заветов. Хотя война явно близилась к победоносному завершению, успокаиваться было рано, требовалось огромное напряжение сил, чтобы окончательно добить врага. Поэтому в выступлениях агитаторов и пропагандистов особенно актуально звучали слова Ильича о том, что самое опасное в войне — это недооценка сил противника и самоуспокоенность, что для победы необходимо строжайшее соблюдение воинского порядка и организованности.

Доклады и беседы о Владимире Ильиче Ленине всюду вызывали огромный подъем. Ленинские заветы о защите социалистического Отечества находили живое воплощение в делах советских воинов, в их стремлении ознаменовать ленинскую годовщину новыми боевыми успехами.

Бои как в самом Берлине, так и на других участках фронта носили исключительно ожесточенный характер. Сражаться приходилось в основном с отборными, пользовавшимися особым покровительством немецко-фашистского командования частями и соединениями. Многие из них были скомплектованы главным образом из членов нацистской партии и членов гитлерюгенда. Они до последнего времени несли гарнизонную службу в Берлине, имели достаточно высокий уровень боевой подготовки, сопротивлялись с фанатичным ожесточением. Поэтому от наших воинов требовались огромные усилия, чтобы выкуривать этих фанатиков из укреплений, последовательно отвоевывать у них дом за домом, квартал за кварталом. И так было не только на улицах Берлина. Так было всюду, где немецко-фашистские войска опирались на надежные укрепления, имели в своем составе значительное число танков [367] и самоходных установок, артиллерийских и минометных батарей.

Спустя много лет после войны я не без удивления прочитал в переведенной на русский язык книге западных военных историков К. Райена и Э. Куби «Мировая война 1939–1945 гг.», будто бы в районе Берлина имелось очень мало немецко-фашистских войск и что битвы за Берлин якобы не было вообще. По утверждению авторов книги, советские войска в районе Берлина и в самом городе вели якобы бои лишь с разрозненными, деморализованными, почти утратившими боеспособность, никем не управляемыми группами гитлеровских войск. Авторы договариваются до явного абсурда: будто Берлинская операция советских войск, по существу, являлась операцией против... гражданского населения (?!).

Тенденциозность и лживость этих домыслов очевидна. Здравомыслящий человек им не поверит. Приходится лишь возмущаться, что такие гнусные фальшивки кое-где выпускают под маркой научных исследований.

Участники Берлинской битвы помнят, как все было, каких усилий и жертв стоил нашим воинам разгром последней цитадели фашизма...

Уже первые дни наступления на Берлин потребовали от воинов нашей армии предельного напряжения сил. Ожесточеннейшие бои вели 18 апреля все три наших стрелковых корпуса в районе Врицен, Вевэ. Сопротивление врага было здесь столь упорным, что вторую полосу немецкой обороны на берлинском направлении удалось прорвать лишь в результате многократного повторения мощных атак. Наши войска в тот день продвинулись вперед только на один — три километра.

С такой же фанатичной яростью оборонялись войска противника и на третьей полосе предместных берлинских укреплений у Штернсбека, где наша армия наступала вместе с 9-м гвардейским танковым корпусом. То была битва с отборными кадровыми частями вермахта, а отнюдь не с мифическим «гражданским населением».

И если немецко-фашистские войска вынуждены были отступать, то объяснялось это не их малочисленностью, а прежде всего смелостью, решительностью и мужеством советских воинов, превосходством тактического и оперативного мастерства нашего командного состава. Хваленые гитлеровские генералы зачастую оказывались бессильными перед умело осуществляемыми обходными маневрами советских войск и внезапно наносимыми ими мощными ударами. Так было, например, в районе Гезельбурга. Немецкое [368] командование рассчитывало, что наш 129-й стрелковый корпус вместе с частями 9-го гвардейского танкового и 1-го механизированного корпусов будет наступать западнее Гезельбурга, где в лесу сосредоточились крупные силы врага. Однако командир корпуса генерал М. Б. Анашкин принял иное решение — обойти эту вражескую группировку и, овладев станцией Лойенбер, принудить тем самым немецкие войска к отступлению. Ночной обходный маневр корпуса поставил противника перед необходимостью начать беспорядочный отход на фронте всей армии в западном направлении.

Боевая творческая инициатива наших командиров нередко ошеломляла гитлеровцев непревзойденной дерзостью, сознательным риском и готовностью к самопожертвованию во имя достижения победы.

Во время боев за овладение важным опорным пунктом противника на пути к Берлину — городом Бернау мне довелось быть на командном пункте генерала А. М. Андреева, командира 125-го стрелкового корпуса. Наши стрелковые части поддерживали здесь танкисты и самоходчики 9-го гвардейского танкового корпуса. На одном из участков немцам удалось приостановить продвижение советских танков и пехоты. Создалось довольно трудное положение. Противник располагал на окраине города большим количеством противотанковых средств.

Чтобы поднять войска на решительный штурм вражеских позиций, в этой обстановке, как никогда, требовался личный пример отваги и мужества. Инициативу взял на себя командир 1822-го самоходно-артиллерийского полка майор Л. С. Данилюк. На своей самоходке, находившейся в голове левой колонны, он двинулся сквозь ураганный артиллерийский огонь к окраине города. Самоходка получила сквозную пробоину, но коммунист Данилюк продолжал вести ее на противотанковые пушки врага, которые мешали продвижению наших частей и подразделений. Подавив одну пушку, затем другую, с ходу уничтожив пулеметную точку, майор Данилюк ворвался на окраинную улицу города, чем вызвал замешательство в стане противника. Этим воспользовались остальные самоходчики и танкисты, а также стрелковые полки 125-го корпуса. Завязались упорные уличные бои. Вскоре город был взят. За совершенный подвиг майор Л. С. Данилюк был удостоен звания Героя Советского Союза.

Я уже рассказывал, какое большое вдохновляющее и мобилизующее значение имели публикуемые в газетах [369] и листовках ежедневные сообщения о расстоянии, которое оставалось пройти войскам армии до Берлина. После того как части 125-го стрелкового корпуса заняли Бернау, до столицы фашистского рейха оставались считанные километры, и наша артиллерия получила возможность открыть огонь по окраинам Берлина. Первый такой залп произвел первый дивизион нашей 30-й гвардейской пушечной артиллерийской бригады, которым в то время командовал гвардии майор А. И. Зюкин. Затем несколько залпов по вражеским позициям на окраине Берлина произвел второй дивизион 10-й пушечной артиллерийской бригады.

Весть об этом событии в тот же день облетела все части армии. Мы выпустили специальную листовку, в которой сообщалось, что наша артиллерия ведет огонь по немецкой столице. Там, где было возможно, по этому поводу состоялись солдатские митинги. В тех частях и подразделениях, где провести митинги не позволяла обстановка, командиры и политработники, пропагандисты и агитаторы обходили боевые порядки подразделений и рассказывали солдатам о начале артиллерийского обстрела Берлина.

На следующий день наши люди с воодушевлением встретили сообщение о том, что части 125-го стрелкового Корпуса во взаимодействии с гвардейцами-танкистами перерезали окружную берлинскую автостраду (Берлине-ринг) и вплотную подошли к северной окраине германской столицы.

Поддерживая тесный контакт с командованием и штабом, политотдел армии постоянно располагал достаточно полными данными о боевой обстановке на различных участках фронта, что давало возможность конкретизировать партийно-политическую работу, в полной мере подчинять ее мобилизации личного состава на выполнение конкретных и многообразных по характеру боевых задач.

Вспоминается такой случай. Примерно в полдень 22 апреля командованием армии был получен приказ маршала Г. К. Жукова, в котором отмечалось, что оборона врага в пригородах Берлина и на его окраинах преодолевается недостаточно быстро. В связи с этим командующий фронтом потребовал организовать в городе непрерывный круглосуточный бой, для чего в дивизиях иметь дневные и ночные штурмовые подразделения, в состав которых включить танки и самоходные установки.

Ответственность за формирование таких пехотно-танковых штурмовых отрядов, естественно, возлагалась на командиров соединений. В то же время от политорганов требовалось буквально в течение нескольких часов провести [370] огромную работу по политическому обеспечению боевых действий этих подразделений, разъяснить бойцам их задачи. И такая работа была проведена. С помощью командированных в войска руководящих офицеров политотдела армии политорганы соединений в тот же день оформили во всех штурмовых подразделениях партийные и комсомольские организации, назначили парторгами и комсоргами передовых коммунистов и комсомольцев, утвердили агитаторов. Во многих штурмовых отрядах были проведены совместные митинги стрелков и танкистов, на которых выступили командиры и политработники танковых и стрелковых полков, а в ряде случаев — командиры соединений и начальники политорганов.

Уже в ночь на 23 апреля многие пехотно-танковые штурмовые подразделения 129-го стрелкового корпуса вместе с гвардейцами 9-го танкового корпуса добились эффективных результатов в бою на внутреннем берлинском обводе в районе станции Тегель, нанесли большой урон оборонявшимся там полку охраны штаба гитлеровского вермахта, 218-му зенитному полку и другим вражеским частям. Продолжая наступление, осуществляя маневр по охвату Берлина с северо-запада, части 125-го и 129-го стрелковых корпусов к исходу 23 апреля завершили переправы через реку Хафель и достигли рубежа Вансдорф, Конрадсхее, станция Тегель. За сутки боев армия в целом вместе с 9-м гвардейским танковым корпусом продвинулась на запад до восьми километров и, развернувшись фронтом на юго-запад, заняла выгодные позиции для развития удара в обход Берлина.

Политическая работа в этот период была направлена на мобилизацию личного состава для быстрейшего завершения маневра по окружению берлинской группировки вражеских войск. Командиры и политработники, партийные и комсомольские активисты, агитаторы, проводя беседы с солдатами, сержантами, офицерами, особо подчеркивали, что каждый километр продвижения вперед приближает момент, когда будет замкнуто кольцо вокруг берлинского гарнизона. Прекрасно понимая огромное значение этого маневра, воины армии сражались, не жалея себя, не давали врагу покоя ни днем, ни ночью. Наиболее напряженные бои велись главным образом в парках, пригородных лесных массивах и населенных пунктах, многие из которых были заранее приспособлены гитлеровцами к длительной обороне.

Не менее значительное место в партийно-политической работе занимало тогда ознакомление воинов с характерными [371] особенностями населенных пунктов, за овладение которыми предстояли бои, с разведданными о их гарнизонах. Необходимый материал по этим вопросам готовили офицеры разведотдела штаба и 7-го отделения политотдела армии.

Когда, например, частям 77-го стрелкового корпуса генерала В. Г. Позняка вместе с танкистами 9-го гвардейского танкового корпуса была поставлена задача овладеть городом Науен, командиры, политработники, агитаторы смогли сообщить бойцам, что Науен — основной центр фашистской радиопропаганды: здесь находилась одна из самых мощных в Европе радиостанций. Немецко-фашистское командование, несомненно, сосредоточило в Науене значительное количество войск, чтобы удержать в своих руках радиостанцию. Но мы должны были взять этот очень важный объект.

На подступах к Науену с особым упорством оборонялись эсэсовские части и подразделения. Однако к вечеру они, понеся большие потери, были отброшены нашими Стрелковыми и танковыми частями. А в ночь на 24 апреля в город с ходу ворвались танкисты нескольких полков 9-го Гвардейского танкового корпуса и большой десант наших автоматчиков. К 8 часам утра город был полностью очищен от гитлеровцев. Науенскую радиостанцию наши войска захватили в полной исправности.

Или еще один пример. 24 апреля 125-й стрелковый корпус получил задачу силами 76-й стрелковой дивизии полковника А. Н. Гервасиева развивать наступление на Потсдам. По данным разведки было известно, что в этом городе до самого последнего времени находился генеральный штаб сухопутных войск фашистской Германии. И хотя с приближением наших частей штаб поспешно эвакуировался в Баварию, данные о Потсдаме мы широко использовали в разъяснительной работе. Солдаты и офицеры знали, что это — не обычный немецкий город, а недавний центр управления немецко-фашистскими войсками; что город сильно укреплен, но взять его необходимо уже потому, что вблизи него проходит последняя железная дорога, связывающая Берлин с западом. Понимая все это, воины 125-го корпуса с особым подъемом выполняли боевую задачу.

В направлении Потсдама были повернуты 24 апреля и некоторые полки 77-го стрелкового корпуса генерал-лейтенанта В. Г. Позняка. И не случайно начальник политотдела корпуса полковник А. С. Писаренко подчеркивал в своих донесениях, что личный состав частей [372] и подразделений хорошо ознакомлен с разведданными о Потсдаме и что именно это способствовало успеху наступления.

Для нашей армии, как и для всего фронта, событием огромной важности явилась встреча 25 апреля с наступавшими с юга войсками 1-го Украинского фронта. Она произошла в полдень. С частями 6-го гвардейского механизированного корпуса полковника В. И. Корецкого встретились части нашей 328-й стрелковой дивизии под командованием полковника И. Г. Павловского и 69-й гвардейской танковой бригады 9-го гвардейского танкового корпуса, которой командовал полковник И. Т. Потапов. Так было завершено окружение берлинской группировки противника.

Об этом радостном историческом событии мне во второй половине дня сообщил по телефону с командного пункта армии генерал-майор И. Н. Королев.

— О завершении окружения берлинской группировки надо широко оповестить войска армии, — сказал он. — Подумайте, Михаил Харитонович, как это лучше сделать по линии политорганов. Где возможно, необходимо провести митинги. Было бы неплохо выпустить к концу дня специальную листовку, посвященную этому событию.

После телефонного разговора с членом Военного совета я провел накоротке совещание с находившимися на месте работниками политотдела, объявил, кто в какое соединение выезжает, поставил конкретные задачи. Редакции газеты «Фронтовик» я поручил подготовить текст листовки, с тем чтобы в тот же день она попала в войска. С некоторыми начальниками политотделов дивизий мне удалось связаться по телефону и радио. Проводив в войска работников политотдела, сам я выехал в район Кетцина, чтобы на месте узнать подробности встречи войск двух фронтов. Побывал в 77-м стрелковом корпусе, побеседовал с генералом В. Г. Позняком, полковниками И. Г. Павловским и А. С. Писаренко. В 328-й стрелковой дивизии встретился с начальником политотдела подполковником П. Т. Годуновым и другими товарищами. Разговор шел главным образом о том, как лучше использовать в партполитработе последние события для дальнейшего повышения боевой активности войск.

Время, однако, торопило. Перед вечером возвратился в политотдел армии. Необходимо было связаться по радио и телефону еще со многими начальниками политотделов дивизий, окончательно отредактировать текст листовки, согласовать ее с командованием, переговорить с работниками [373] редакции «Фронтовика» о содержании очередного номера газеты и т. п. Все определялось крайне жесткими сроками.

Листовка была отпечатана и послана в войска. В ней рассказывалось не только об успехе, достигнутом частями 328-й стрелковой дивизии, но и о героях боев из других соединений, поскольку в окружении берлинской группировки практически принимала участие вся армия.

Например, стрелковые дивизии и части усиления 125-го корпуса в тот день, преодолевая сильное огневое сопротивление врага, овладели несколькими западными пригородами Берлина и тем самым перерезали последние пути, связывавшие столицу гитлеровского рейха с войсками, продолжавшими обороняться у Эльбы. Части 129-го стрелкового корпуса вместе с танкистами, отбрасывая противника на восток к Берлину, ворвались на северную и западную окраины Шпандау. Дивизии 77-го стрелкового корпуса 25 апреля вступили в бой за северо-западную окраину Потсдама. И везде были свои герои, подвиги которых заслуживали самой широкой популяризации.

Весть об окружении берлинской группировки немецко-фашистских войск была встречена в армии с огромным воодушевлением. Всюду можно было слышать разговоры о том, что теперь-то уже наверняка скоро конец войне. Никто не сомневался в быстром и окончательном разгроме как берлинской, так и не менее многочисленной и тоже окруженной франкфуртско-губенской группировки врага.

Бои между тем продолжались. В течение 26 и 27 апреля два наших стрелковых корпуса вместе с частями 9-го гвардейского танкового разгромили крупные силы врага в районах Штакена, Шпандау и Вильгельмштадта и затем сплошным широким фронтом вышли на западный берег реки Хафель. В боях за Шпандау, а в последующем и под Потсдамом совместно с воинами нашей армии мужественно сражались части 1-й армии Войска Польского. К исходу 27 апреля дивизии 77-го стрелкового корпуса при активной поддержке танковых гвардейских частей овладели Потсдамом. Это полностью исключало для гитлеровцев последнюю возможность прорыва берлинской группировки на запад.

Войскам нашей и соседней армий приходилось преодолевать сопротивление противника не только в районах, заранее подготовленных им к длительной обороне укреплений, но в ряде случаев вести бои с вражескими десантами, которые порой неожиданно появлялись в тылу советских [374] войск. Так было, в частности, в районе Кладова, где немцы высадили довольно крупный авиадесант.

В ходе боев обстановка часто менялась. Перед войсками вставали непредвиденные и сложные задачи, решение которых определялось исключительно жесткими сроками, порой буквально в несколько часов. В таких условиях необходима была особая оперативность в проводимой нами партийно-политической работе.

Очень большую пользу приносили регулярные сообщения о боевых успехах, одерживаемых советскими войсками на различных участках фронта. В условиях, когда каждый солдат с нетерпением ждал падения Берлина, зная, что оно фактически означает конец войны, такие сообщения являлись очень сильным мобилизующим стимулом.

Мы старались делать все необходимое, чтобы своевременно информировать политорганы соединений об обстановке в полосе боевых действий не только своей армии, но и соседей, всего 1-го Белорусского фронта, а во многих случаях и войск других фронтов. Сообщения о том, что советские войска заняли еще какие-то города или овладели неприступными до того улицами и кварталами в Берлине, а также о разгроме важнейших опорных пунктов врага оперативно доводились до сведения личного состава батальонов, рот, взводов, батарей. Каждый, даже самый короткий перерыв между боями использовался для ознакомления солдат, сержантов и офицеров с ходом боевых действий.

Большая часть офицеров политотдела армии, как всегда в период напряженных боев, находилась в войсках. Кроме того, нам пришлось выделить специальную группу товарищей, возглавляемую моим заместителем полковником Ф. А. Клековкиным, которым было поручено непрерывно обеспечивать политорганы соединений информацией, получаемой от штаба армии. Контакт со штабом поддерживался постоянно, и это очень помогало нам.

Массовый героизм в те дни приобрел особенно широкий размах. Это заставило нас найти новые формы популяризации подвигов солдат и офицеров. Если в период наступательных действий войск в полевых условиях мы в основном прибегали к выпуску рукописных листков-молний, которые передавались по цепи, то в обстановке уличных боев, где наступление цепью практически не применялось, от такого способа пришлось отказаться. Главный упор был сделан на то, чтобы политработники, руководители партийных и комсомольских организаций, [375] агитаторы как можно чаще рассказывали солдатам о героях боев, используя для этого кратковременные передышки и часы затишья.

Большую роль играли в ту пору печатные листовки, выпускаемые политорганами. Обычно они поступали в подразделения в достаточном количестве, и их охотно читали все бойцы.

...Батальон гвардии майора Зиновьева вел бой за железнодорожный мост на Франкфуртер-аллее в Берлине. Подходы к мосту обстреливала самоходная установка «фердинанд», находившаяся в укрытии под защитой огня нескольких пулеметов. Продвижение нашего батальона задерживалось. Тогда красноармейцы Хицун и Завадский, лавируя среди развалин, все-таки подобрались к самоходке и забросали ее противотанковыми гранатами. Вернувшись в батальон, Хицун крикнул: «Ребята! Путь свободен — самоходку мы уничтожили! Теперь — вперед!», и батальон дружным натиском захватил мост.

Об этом подвиге было рассказано в короткой листовке, которую в тот же день получили бойцы всей дивизии.

В танковых и самоходных частях для популяризации отличившихся в боях воинов широко использовались радиоустановки. Благодаря этому танкисты и самоходчики узнавали о героях и их подвигах не выходя из машин.

Большая разъяснительная работа велась вокруг приказов Верховного Главнокомандующего, в которых объявлялись благодарности отличившимся в боях частям и соединениям. Кроме того, мы заботились, чтобы солдаты регулярно знакомились со сводками Совинформбюро, с последними событиями в нашей стране и за рубежом.

Непрерывность агитационной работы в ходе боев обеспечивали главным образом нештатные агитаторы, а также партийный и комсомольский актив.

Помня о том, что напряженные бои вызывают значительные потери среди коммунистов и комсомольцев, политотдел армии требовал, чтобы в частях и соединениях постоянно заботились о росте партийных и комсомольских рядов. И не случайно поэтому оперативный прием в партию воинов, отличившихся в боях, приобщение их к активной политической работе считались важнейшими показателями деятельности политорганов соединений и партполитаппарата частей.

Заседания дивизионных партийных комиссий, как правило, проводились в полках и батальонах, чтобы по возможности не отрывать людей от выполнения боевых задач. Партийные и комсомольские билеты тоже вручались [376] прямо на передовой. Партийные документы, как правило, подписывали и вручали начальники политотделов, а комсомольские билеты — помощники начальников политотделов. За полмесяца боев в Берлине я лично выдал более трехсот партбилетов и кандидатских карточек вновь принятым в ряды партии, а помощник по комсомольской работе майор Николай Сурков примерно столько же билетов вручил вступившим в комсомол солдатам, сержантам и офицерам частей армейского подчинения. В каждой из стрелковых дивизий, входивших в состав армии, за полмесяца боев было принято в партию от 150 до 200 человек и в комсомол 100–150. Это позволило сохранить в большинстве подразделений полнокровные партийные и комсомольские организации.

Именно коммунистам и комсомольцам принадлежала ведущая роль в наиболее трудных и тяжелых боях Берлинской операции. Как всегда, они были впереди и сражались, не жалея себя, с честью выполняли любые боевые задания, личным примером мужества и отваги увлекая за собой беспартийных. Достаточно сказать, что стрелково-танковые штурмовые подразделения, созданные в ту пору в дивизиях и полках по указанию командующего фронтом маршала Г. К. Жукова, формировались в основном из коммунистов и комсомольцев. А ведь на эти подразделения возлагались особенно ответственные задачи — они первыми шли на штурм вражеских укреплений в Берлине и его пригородах.

Главным, решающим в практической деятельности политотдела армии, политорганов соединений и партполитаппарата частей являлось политическое обеспечение боевых действий. Но вместе с тем большое внимание уделяли мы политической работе в тыловых подразделениях, особенно среди водителей машин, которые занимались обеспечением действовавших войск боеприпасами и продовольствием. Значительная группа офицеров политотдела армии на протяжении всего периода боев вместе с работниками управления тыла занималась снабжением армии всем необходимым для победы.

И наконец еще об одной особенности работы политорганов в период Берлинской операции. Наряду с политическим обеспечением боевых действий войск мы были обязаны уделять много внимания и политической пропаганде не только среди войск противника, но и среди мирного немецкого населения.

Мне почти ежедневно приходилось бывать на передовом командном пункте (ПКП) армии. Я подробно информировал [377] командующего и члена Военного совета о том, как мы разъясняем воинам директиву Ставки об отношении к местному населению и как практически она выполняется (ответственность за эту работу была возложена в основном на партполитаппарат).

Всякий раз командующий неизменно интересуется, нет ли чрезвычайных происшествий, правильно ли понимают солдаты и сержанты необходимость гуманного отношения к жителям Германии, как сами немцы относятся к Красной Армии, какая работа проводится с местными жителями, не голодают ли они, особенно их детишки?.. Вопросы следуют один за другим. На каждый необходимо дать исчерпывающий ответ. Поэтому, выезжая на ПКП, я не надеюсь на память, хотя и не страдаю забывчивостью. Многое предварительно записываю в блокнот. Столько событий, столько всевозможных проблем и вопросов, что в них подчас нелегко разобраться.

Пока все идет более или менее нормально. Каждый раз я с душевным удовлетворением докладываю командующему, что требования директивы Ставки о гуманном отношении к мирному немецкому населению выполняются неукоснительно. Военные комендатуры строго следят за порядком. В населенных пунктах за счет войсковых запасов продовольствия организуется общественное питание. Всюду постепенно налаживается нормальная жизнь. Докладываю командарму и о том, что многие немцы охотно обращаются через наши радиоустановки к гитлеровским солдатам и мирным жителям, находящимся за линией фронта, со словами правды о Красной Армии, призывают фашистские войска прекратить сопротивление, сдаваться в плен.

— Это очень важно, — задумчиво говорит Франц Иосифович Перхорович. — Коли сами немцы начинают .понимать лживость пропаганды своих фашистских главарей и перестают верить им, значит, ставку Гитлера на всенародное ополчение — фольксштурм и организацию подпольного сопротивления можно считать битой. Не так ли, Михаил Харитонович?

— Полагаю, что так.

— Ну, а все-таки, что говорят немцы? Какие приводят доводы, когда обращаются к своим солдатам с призывом сдаваться в плен?

— Доводы различные, товарищ командующий. Но одно ясно, что никто из них уже не верит в способность фашистской армии отстоять немецкую столицу. [378]

Показываю генералу Перхоровичу русский перевод обращений двух жителей Берлина к окруженным немецким солдатам. Вот что сказал перед микрофоном мощной громковещательной установки берлинец Герман Меньх:

«Дорогие немцы! К вам обращается немец. Со вчерашнего дня я нахожусь в районе, занятом русскими. Я должен вам сказать, что русские офицеры и солдаты хорошо обращаются с немецким населением. Я не знаю случая, когда кому-либо был причинен какой-либо ущерб. Повсюду царят порядок и спокойствие. Друзья, я старый берлинец. У меня болит сердце, когда я думаю, что будут разрушены еще уцелевшие дома Берлина. Для чего это? Совершенно ясно, что русские все равно возьмут Берлин. Зачем нужны жертвы? Спасите то, что еще осталось от Берлина. Капитулируйте!»

Командующий читает текст выступления немки Ганны Кюмер:

«Немецкие женщины, мои сестры! Сегодня к нам пришли русские. То, что нам рассказывали раньше о русских, — ложь. Ни русские солдаты, ни русские офицеры не причинили нам вреда. Немецкие солдаты! Я говорю вам как немецкая женщина: прекращайте борьбу! Вы же видите, что тысячи солдат и ваших любимых родственников погибают, что весь Берлин превращается в груду развалин. Будьте же благоразумны, подумайте о своих женах и детях. Сдавайтесь без колебаний в плен!»

Перхорович советует чаще устраивать такие передачи для немецких солдат.

— А ваши немцы еще не вернулись? — спрашивает член Военного совета генерал-майор И. Н. Королев.

Он имеет в виду пленных немецких солдат, которые добровольно вызвались побывать в блокированных нами фашистских гарнизонах, чтобы рассказать там правду о Красной Армии, о ее отношении к мирному населению и к тем немецким военнослужащим, которые прекращают сопротивление. Только за первые десять дней наступления мы направили во вражеские войска около 200 таких добровольцев. Вернулись, правда, не все, но те, кто пришел, привели с собой в общей сложности до 3000 новых перебежчиков. Результат достаточно убедительный. Кстати, многие перебежчики охотно соглашались побывать в частях и подразделениях, где еще недавно сами проходили военную службу, чтобы напомнить оставшимся немецким солдатам, что сопротивляться бессмысленно и надо сдаваться в плен, в противном случае их ждет бесславная гибель. Один ефрейтор, например, пять раз переходил [379] в расположение гитлеровских войск и привел с собой 56 немецких солдат. Всего за время боевых действий в районе Берлина мы переправили во вражеские войска 480 немецких солдат. Вернулись к нам 310 и привели с собой 9670 своих соотечественников.

Нашлись смелые люди и среди гражданского немецкого населения. В двадцатых числах апреля пришли к нам двое немецких юношей и сказали, что знают лазейку в развалинах и могут проникнуть в окруженный гарнизон. «Готовы выполнить любое ваше поручение», — заявили ребята. Мы попросили их доставить по адресу письмо находившегося у нас немецкого капитана. Адресовалось это письмо солдатам .его батальона. Ребята блестяще выполнили задание. Два часа спустя они возвратились вместе с двадцатью солдатами. Это было все, что осталось от бывшего батальона.

Местные жители, отправлявшиеся в расположение немецких войск, особенно в окруженный берлинский гарнизон, возвращаясь, приводили с собой не только солдат, но и много мирных берлинцев с их семьями.

Наша пропаганда, обращенная к вражеским войскам, приносила все более реальные результаты. Когда части 60-й стрелковой дивизии с поддерживавшими их танковыми и артиллерийскими подразделениями подошли к городу Кладов и окружили его, начальник политотдела подполковник Погорелый и инструктор ПОдива майор Бунцельман обратились через окопную громковещательную установку к окруженному гарнизону Кладова с предложением о безоговорочной капитуляции. Передачу повторили несколько раз. Вскоре комендант гарнизона прислал своего парламентера. К вечеру кладовский гарнизон численностью 1600 солдат и офицеров полностью сложил оружие.

Примерно то же произошло и с вражеским гарнизоном, окруженным частями 76-й стрелковой дивизии в военном городке севернее Кладова. Сразу после окружения городка политотдел дивизии (начальник подполковник Долгополов, инструктор по работе среди войск противника старший лейтенант Ходырев) отправил к коменданту гарнизона группу бывших немецких солдат, согласившихся выступить в роли парламентеров. Одновременно предложение гарнизону — сложить оружие, прекратить сопротивление и сдаться в плен — было несколько раз объявлено через окопную громковещательную установку. Часа три спустя гарнизон городка, насчитывавший 350 солдат и офицеров, сдался в плен. [380]

Дел у наших инструкторов, занимающихся работой среди войск противника, теперь так много, что часто в помощь им приходится выделять офицеров из других отделений политотдела, главным образом тех, кто немного знает немецкий язык. Несмотря на продолжающиеся напряженные бои, на командиров и политорганы возложена ответственность и за то, чтобы в каждом занятом нашими войсками населенном пункте сразу налаживалась нормальная жизнь. Наши товарищи не только заботятся о снабжении населения продуктами, но и помогают в работе создаваемым муниципальным хозяйственным органам, привлекают к активной общественной деятельности участников антифашистского подпольного движения, немцев, вызволенных из гитлеровских тюрем и концлагерей, а также лояльных немецких граждан из местных жителей. Таких, кстати сказать, с каждым днем становится все больше.

На состоявшемся 26 апреля совещании начальников политорганов соединений все выступавшие товарищи говорили о том, что население Берлина и других городов относится к Красной Армии все более лояльно. Объясняется это весьма просто: с каждым днем немцы воочию убеждаются, что советские солдаты и офицеры не имеют ничего общего с теми фантастическими злодеями, о которых трубила нацистская пропаганда.

Начальник политотдела 125-го стрелкового корпуса полковник А. И. Колунов, выступая на совещании, сказал, что, по его мнению, есть все основания предполагать, что в Берлине и некоторых других окруженных городах действуют подпольные силы сопротивления гитлеровцам. Об этом, в частности, свидетельствовала машинописная листовка, найденная нашими разведчиками на одной из улиц Берлина.

«Берлинцы! Всеми силами помогайте вступающим советским войскам открыть ворота Берлина, ибо каждый час войны только увеличивает вашу нужду и ваши бедствия, — говорилось в ней. — Следите за тем, чтобы никакие объекты (мосты, электростанции) не были разрушены или повреждены убегающими нацистскими бандитами»{15}.

Листовка не была подписана, но она убедительно доказывала, что в Берлине существовали и действовали антифашистские силы.

Мнение участников совещания было единодушным: необходимо всеми способами активизировать политическую [381] разъяснительную работу среди местного немецкого населения. Имелось в виду ознакомление жителей с последними политическими и военными событиями, с положением на фронтах, с решениями Крымской конференции глав союзных держав, с высказываниями Верховного Главнокомандующего Советских Вооруженных Сил И. В. Сталина о немцах и Германии. Этим и занялись в ближайшие дни наши политработники.

Не все немцы — фашисты

Чем дальше продвигались советские войска в глубь Германии, тем яснее становилось для нас, чего стоят лживые заявления геббельсовской пропаганды о так называемом «единстве» немецкого народа, о якобы единодушном стремлении всех немцев защищать нацистский режим, фашистскую Германию, беспрекословно покоряться воле фюрера.

Не исключено, конечно, что до вступления советских войск на территорию Германии поведение немцев внешне, может быть, чем-то и напоминало такое единство. Ведь не секрет, что гитлеровские головорезы с беспощадной жестокостью подавляли любое сопротивление существовавшим в стране порядкам. Все прогрессивное, мыслящее, противоборствующее нацизму они старались либо истребить, либо упрятать в концлагеря, что зачастую было равнозначно физическому уничтожению. И все-таки «единство» немецкого народа, о котором до хрипоты кричали по радио наемные фашистские пропагандисты и писали в газетах подручные Геббельса, являлось самым настоящим блефом. Это было единство страха, покорности силе и беспощадному террору, данью ловкому политическому мошенничеству и результатом постоянного запугивания.

Теперь, когда шли бои за Берлин, мы все чаще слышали от немцев: «Нас обманули», «Фашисты много лет морочили нам голову», «Гитлер и его окружение — дерьмо, кровавые собаки, они — главные виновники наших страданий». Так заявляли рабочие, крестьяне, немцы среднего сословия и даже крупные промышленники и помещики. Конечно, далеко не всегда это произносилось искренне. И все же было очевидно, что не все немцы — фашисты. Многие просто свыклись с нацизмом, как с неизбежным, по их же словам, злом.

После начала боев непосредственно за Берлин я неоднократно присутствовал при опросах пленных солдат и офицеров из отрядов фольксштурма, на которые нацистская [382] верхушка, как известно, возлагала немало надежд. Немецкое слово «фольксштурм» в вольном переводе на русский означает примерно то же, что «народное ополчение» (фольк — народ, ландштурм — ополчение). Беседуя через переводчика с пленными фольксштурмовцами, я задавал им множество самых различных вопросов, расспрашивал о социальном положении, партийной принадлежности, профессии, о степени обученности военному делу и о многом другом. Расспрашивал, разумеется, не ради любопытства, а для того, чтобы понять их психологию, чтобы уяснить, с каким врагом приходилось сражаться нашим войскам, соприкоснувшимся с частями фольксштурма. Поначалу казалось, что в фольксштурм вступали главным образом те немцы, которые душой и телом были преданы фашизму и были готовы до последнего дыхания, как утверждала геббельсовская пропаганда, защищать Берлин и «своего фюрера». Однако уже в результате первых бесед с пленными я убедился, что далеко не все они мечтали драться и умереть за фашистских главарей.

Если некоторые из захваченных в плен фольксштурмовцев порой еще хорохорились, утверждали, что они чуть ли не по собственному желанию стали «солдатами фюрера», дабы принять участие в обороне Берлина, то многие, наоборот, всячески пытались доказать, что вступить в фольксштурм их заставили эсэсовцы под страхом расстрела.

В большинстве случаев, по всей вероятности, так оно и было.

Вспоминается рассказ рабочего-стрелочника, с которым мне довелось беседовать на станции Руммельсдорф. Этот пожилой немец, инвалид, ничего не приукрашивая, говорил о том, как железнодорожники отнеслись к предложению нацистского офицера о создании отряда фольксштурма.

— Сначала офицер объявил добровольную запись в фольксштурм, — сказал стрелочник. — Из двухсот пятидесяти рабочих записались лишь трое — члены нацистской партии. Тогда эсэсовцы под конвоем увели всех остальных на передовую...

Показания пленных фольксштурмовцев и опросы местных жителей, в том числе берлинцев, с бесспорной очевидностью свидетельствовали, что у большинства немцев, в особенности у мужчин, создание фольксштурма не вызвало подъема. Многие считали эту меру нацистских властей по тотальной мобилизации актом отчаяния. [383]

Таким образом, ставка фашистских правителей Германии на то, чтобы поправить дела на фронте за счет фольксштурма, уже в самом начале потерпела крах, оказалась ставкой обреченных: в так называемом фашистском «народном ополчении» не было и не могло быть ничего подлинно народного, ничего патриотического. Правда, на отдельных участках фронта подразделения фольксштурма оборонялись порой довольно упорно, но это упорство часто определялось страхом перед заградительными отрядами эсэсовцев. Ведь никто уже не верил в то время басням фюрера и его окружения. Значительная часть солдат-фольксштурмовцев, как показала жизнь, при первой возможности старалась сдаться в плен, а многие просто разбегались по домам, если им удавалось проскочить через пулеметный огонь эсэсовцев.

Из всего этого нетрудно было сделать вывод, что далеко не все немцы слепо и безоговорочно следовали в фарватере авантюристической, разбойничьей политики главарей фашистского рейха. И это был правильный вывод.

С развертыванием боев за Берлин активизировались подпольные патриотические антифашистские группы сопротивления. В наши руки стали все чаще попадать выпущенные ими листовки, адресованные населению города. Одну из них прислал в политотдел армии вместе с политдонесением начальник политотдела 328-й дивизии подполковник П. Т. Годунов. В листовке говорилось:

«Берлинцы! Красная Армия стоит у ворот Берлина! Солдаты Советского Союза пришли к нам не как наши враги, они пришли как враги наших угнетателей и эксплуататоров, как враги гитлеровского фашизма.

Берлинцы! Будьте смелыми! Берите за горло палачей немецкого народа! Спасайте то, что у вас осталось!

Объединяйтесь поквартально! Не допускайте, чтобы ваша квартира стала точкой сопротивления для нацистов! Жены и матери, не допускайте, чтобы ваших детей гнали на убой! Защищайте свой дом, но только против Гитлера! А шпионам и доносчикам — смерть! Смерть всем, кто затягивает войну! Вас — большинство. Вы — сила.

Объединяйтесь по предприятиям!

Не допускайте удаления деталей машин! Не допускайте взрыва предприятий! Не допускайте того, чтобы вы остались надолго без зарплаты и хлеба! Защищайте ваши предприятия, но против Гитлера! И тогда — смерть всем прислужникам предпринимателей! Смерть тем, кто по собственной вине фактически уже давно распрощались с жизнью! Вас — большинство. Вы — сила. [384]

Не допускайте взрыва мостов и зданий! Не допускайте многонедельной блокады Берлина! Не допускайте лишений, нужды, голода и смерти ваших близких! Защищайте Берлин, но — против Гитлера! Смерть тем, кто хочет гнать вас на смерть! Вас — большинство. Вы — сила.

Берлинцы, на борьбу! На борьбу за свои интересы, за демократию трудящихся народа!

На борьбу за свободную социалистическую Германию!»{16}.

Так истинные немецкие патриоты отвечали на призыв Гитлера драться до последнего человека, до последнего патриота, каждому защищать «свой собственный дом».

Легко понять, какой большой интерес вызывали у всех нас такие листовки. Это был голос честных немцев, голос настоящих немецких патриотов, ненавидящих фашизм. Такие листовки мы размножали, знакомили с ними наших солдат и офицеров.

В период Берлинской операции нам стали известны многие факты активной подпольной борьбы немецких патриотов и иностранных рабочих против нацистского режима. Когда, например, наши войска заняли город Хайлензее, в политотдел 132-й стрелковой дивизии пришли три местных жителя — Оскар Ленда, Артур Зиндер и доктор Макс Клазе. Они сообщили, что являются старыми членами Компартии Германии, что в городе существует подпольная коммунистическая организация численностью 28 человек и возглавляет ее доктор Макс Клазе.

В период войны с Россией, заявили немцы, коммунисты-подпольщики вели в городе работу по разоблачению лживой нацистской пропаганды, распространяли листовки с правдивыми сообщениями о положении на фронтах. За последние месяцы коммунисты написали и распространили среди населения несколько листовок, в которых говорилось о неизбежности поражения немецко-фашистских войск в войне. Листовки призывали жителей города готовиться к встрече Красной Армии, не бояться прихода русских, не эвакуироваться с насиженных мест.

По утверждению Макса Клазе, коммунистические ячейки существовали и в других городах. Общее руководство ими осуществляло центральное бюро из Берлина. Там составлялись тексты многих листовок, оттуда, из центрального бюро, различными путями поступали в ячейки директивные указания о практической работе. [385]

— Однако из-за строгой конспирации, — продолжал рассказывать доктор Макс Клазе, — мы, руководители местных коммунистических ячеек, аи разу не собирались вместе.

Макс Клазе и его друзья предъявили работникам политотдела дивизии копии некоторых листовок, которые они распространяли среди населения Хайлензее, а также отпечатанные на фотобумаге удостоверения о своей принадлежности к Компартии Германии.

Обо всем, что мы услышали от Макса Клазе, Оскара Ленды и Артура Зиндера, я доложил в специальном политдонесении начальнику политуправления фронта генерал-лейтенанту С. Ф. Галаджеву. На следующий день он позвонил мне по ВЧ и сказал, что подпольные коммунистические организации обнаружены и в некоторых других городах, занятых войсками фронта. Потом, как бы предупреждая, добавил:

— Антифашистов в Германии немало. Настоящие патриоты Германии ненавидят фашизм. Их необходимо активно привлекать к участию в восстановлении нормальной мирной жизни в занятых нашими войсками городах и селах, выдвигать в местные органы власти. Но делать это следует после тщательной проверки, а то ведь сейчас каждый немец, даже самый заядлый фашист, готов назвать себя коммунистом и антифашистом. Словом, необходима максимальная бдительность.

Совет начальника политуправления фронта мы выполняли свято. Большую помощь оказывали нам в этом весьма тонком деле и немецкие товарищи.

Каждый раз встреча с истинными антифашистами доставляла нам большую радость. Из города Бернау мне сообщили, что к нашему коменданту пришел Теодор Деиас, инженер, поляк по национальности, и заявил, что является одним из руководителей подпольной антифашистской организации, действовавшей на авиационных заводах фирмы «Герман Геринг». Я вместе с майором Василием Гришиным и переводчиком срочно выехал в Бернау.

С Теодором Деиасом мы встретились в комендатуре. Это был худощавый человек лет тридцати пяти, интеллигентный и весьма начитанный. Родился он в Нижней Силезии, в крестьянской семье. Там же, в Нижней Силезии, окончил высшее учебное заведение, работал инженером-электриком на угольных шахтах. В 1936 году был призван в польскую армию. В сентябре тридцать девятого года в звании лейтенанта резерва попал в немецкий плен. Через месяц был мобилизован немецкими властями для работы [386] на заводах фирмы «Герман Геринг», как специалист-электрик, знающий немецкий язык. Работал в городе Зальцгиттер, где среди рабочих в то время насчитывалось немало поляков и чехов.

Тогда же, в конце тридцать девятого года, Теодор Деиас, по его словам, приступил к сплочению рабочих-славян, с тем чтобы в нужный момент они могли организованно выступить против своих угнетателей — фашистов. В подпольную организацию вошли 13 человек поляков и чехов. В феврале сорокового года Теодор Деиас был арестован и отправлен в концлагерь в Ватенштадт. Через полгода его выпустили из концлагеря и послали на завод той же фирмы. Но к тому времени подпольная организация распалась. Работать приходилось под строгим надзором эсэсовцев. Деиас стал исподволь, постепенно и осторожно, намекать кадровым немецким рабочим о том, что, дескать, не мешало бы как-то сорганизоваться, чтобы при необходимости сообща защищать свои трудовые интересы от произвола хозяев, администрации и эсэсовских надзирателей. А такая необходимость становилась день ото дня все более насущной. Неудачи гитлеровской армии на фронте вели к усилению эксплуатации рабочих, к дальнейшему «завинчиванию гаек» в тылу. Поэтому предложения Деиаса поддержали не только старые рабочие, но даже некоторые мастера. Так на заводе возникла новая организация, поначалу чем-то напоминавшая добровольное благотворительное общество. Она посильно помогала своим товарищам, которые по различным причинам оказывались в особо бедственном положении.

Организация стала быстро расти и приобретать более четко выраженный политический характер. По инициативе отдельных рабочих, в основном тех, кто неоднократно подвергался репрессиям со стороны фашистских властей (таких на заводе оказалось немало), было решено начать производственный саботаж, чтобы хоть таким образом как-то ослабить мощь гитлеровской армии и быстрее покончить с войной. В конце сорок третьего года завод получил срочный заказ на изготовление девятицилиндровых моторов для истребителей. За два месяца администрация предполагала сдать полторы тысячи готовых моторов. Но многие рабочие сознательно перекаливали отдельные детали и слишком быстро охлаждали их, что приводило к сплошному браку. В результате к концу года было изготовлено всего около 500 моторов. Да и те впоследствии пришлось забраковать: они покрылись ржавчиной, так как в смазку специально была добавлена соляная кислота. [387]

Таким образом, выполнение заказа на моторы было фактически сорвано.

Началось следствие. Но рабочие держались крепко, и конкретных виновников выявить не удалось.

— В начале сорок четвертого года паша подпольная организация установила контакт с организациями такого же типа на ряде других военных заводов, — рассказывал Теодор Деиас. — Через военных представителей — приемщиков готовой продукции нам даже удалось установить связь с антифашистскими группами, существовавшими к тому времени в некоторых тыловых частях армии. Общая цель, которую ставили перед собой все эти подпольные организации и группы, заключалась в том, чтобы различными способами и методами добиваться свержения фашистского правительства и немедленного заключения мира. Насколько мне известно, в целом объединенная подпольная организация называлась «Свободная Германия» по аналогии с Национальным комитетом, который, как знали многие из нас, был образован в Москве немецкими антифашистами, находившимися в Советском Союзе.

— Ну а что же было дальше? Какую подрывную работу против нацистов вела ваша организация в последнее время? — спросил я Деиаса.

Он тяжело вздохнул.

— Что можно сказать? После известного неудачного покушения на Гитлера, организованного военными, на нашем заводе, как и всюду, были массовые аресты. Контроль за военным производством со стороны гестапо и эсэсовцев стал просто свирепым. Нам пришлось почти полностью прекратить свою деятельность.

Теодор Деиас не называл себя коммунистом. Да он и не был им. Никогда не состояли в компартии и члены возглавляемой им подпольной организации. Как выяснили потом немецкие товарищи, это были рабочие, решившие самостийно противодействовать нацизму. Кстати, мы тщательно проверили сообщение Теодора Деиаса насчет срыва заказа по изготовлению авиационных моторов на заводах фирмы «Герман Геринг» в 1943 году. И все подтвердилось.

Интересна история подпольной коммунистической группы города Френау, о которой мне рассказал руководитель этой группы Альфред Вендель, человек уже в ту пору немолодой, член Компартии Германии еще с 1922 года.

Коммунистическая партийная организация во Френау была создана задолго до того, как власть в Германии захватил [388] Гитлер. Небольшая по составу, она тем не менее пользовалась широкой популярностью среди рабочих местных промышленных предприятий. Коммунисты постоянно вели агитацию на заводах и фабриках за создание единого красного фронта, умело разоблачали соглашательскую, а нередко и предательскую политику социал-демократов, не раз участвовали в стычках с фашистскими молодчиками. К 1933 году в рядах френауской коммунистической организации насчитывалось около ста человек. Тогда же, в тридцать третьем году, после установления в Германии фашистской диктатуры, организация понесла первые серьезные потери: многие члены и кандидаты партии были схвачены гитлеровцами и брошены в концлагерь. Однако борьба против фашизма не прекращалась. Находясь в подполье, коммунисты использовали все возможности для разоблачения фашизма как злейшего врага рабочего класса: издавали листовки, расписывали стены домов антифашистскими надписями, словно напоминая этим, что рабочим, как и всем труженикам, не по пути с фашизмом.

Практическую деятельность коммунистов-подпольщиков направлял существовавший в ту пору в Берлине подпольный коммунистический центр.

В 1937 году на френаускую подпольную организацию компартии обрушились новые репрессии. По чьему-то доносу почти все коммунисты-подпольщики были брошены в концлагерь Луков-Лаусец неподалеку от Берлина. Тогда же, как потом стало известно, были арестованы и члены центрального руководства компартии.

В 1941 году, вскоре после нападения немецко-фашистских войск на Советский Союз, гитлеровцы перевели многих коммунистов из концлагеря на каторжные работы. Концлагерь не сломил коммунистов, не поколебал их идейной убежденности. Не всех, конечно. Среди выпущенных из концлагеря нашлись и ренегаты. Однако ядро парторганизации, состоявшее из наиболее идейно закаленных коммунистов, сохранилось. Выполняя различные работы в городе и на предприятиях, они вновь начали борьбу с фашизмом, теперь уже самостоятельно, не получая никаких указаний из центра. Борьба эта на первый взгляд могла показаться и не такой уж эффективной, но для тех, кто ее вел, она не стала менее опасной. Коммунисты составляли, печатали на машинках, переписывали от руки листовки и расклеивали их по городу, писали антифашистские лозунги на стенах домов, призывали население к борьбе против нацистской диктатуры, против [389] продолжения войны, за свержение гитлеровского режима, рассказывали правду о положении на фронтах, о зверствах, которые творили гитлеровцы на временно оккупированной территории СССР и других стран.

Призывы коммунистов становились все понятней жителям Френау. Несмотря на запреты и даже аресты, вокруг листовок, расклеенных коммунистами, собирались большие группы немцев, особенно женщин. Многие рабочие стали искать пути для сближения с организацией компартии.

Незадолго до прихода советских войск френауская группа коммунистов, находясь еще в подполье, организовала прием в свои ряды нового пополнения. От каждого вступающего требовалось два поручения старых коммунистов, которые хорошо его знали. К моменту занятия Френау советскими войсками в городской организации насчитывалось 18 членов и 47 кандидатов партии. Вместо партийных билетов и кандидатских карточек им были выданы напечатанные на машинке удостоверения, в которых указывалось, что такой-то является членом (кандидатом) Компартии Германии.

Руководитель группы передал мне также настоящий партбилет, принадлежавший одному из участников подполья, которого незадолго до того угнали на окопные работы в глубь Германии.

— Теперь, когда советские войска освободили наш город, нацисты стараются скрыться, — сказал Альфред Вендель. — Время не ждет, мы должны действовать, чтобы не дать им возможность перекраситься. Мы готовы оказать вам необходимую помощь в выявлении членов фашистской партии, так как хорошо знаем многих заклятых врагов германского народа и Советского Союза.

Политотдел армии, на долю которого в ту пору выпало немало забот по налаживанию нормальной жизни в занятых нашими соединениями немецких городах и селах, широко привлекал к этой работе всех антифашистски настроенных немцев. И в первую очередь, конечно, коммунистов. Разумеется, далеко не всегда можно было убедиться, что тот или иной немец, назвавшийся коммунистом, действительно когда-либо состоял в Компартии Германии, так как почти ни у кого не сохранилось партбилетов. И все же была примета, помогавшая почти безошибочно определять истинные политические взгляды и настроения многих и многих немцев, принадлежавших к самым различным партиям и группам населения. Этой приметой являлось непременное пребывание каждого из [390] них в недалеком прошлом либо в тюрьмах для политзаключенных, либо в концлагерях. Что же касается проверки действительной принадлежности того или иного человека к Компартии Германии, то этим занимались сами немецкие товарищи.

Сразу после вступления в населенный пункт частей Красной Армии немецкие коммунисты и все прогрессивно настроенные жители горячо брались за возрождение нормальной жизни. Они являлись нашей надежной опорой и в создании административных органов местной власти, и в налаживании торговли, и в организации питания населения, и в распределении продовольствия. Одновременно коммунисты активно помогали выявлять высокопоставленных нацистских чиновников, которые пытались маскироваться, чтобы уйти от ответственности за совершенные злодеяния.

По указанию политотдела армии политорганы соединений, политработники частей, пропагандисты и агитаторы рассказывали воинам о важной деятельности немецких коммунистов и других противников нацизма. Это, естественно, укрепляло симпатии наших солдат к истинным немецким патриотам. Это явилось значительным вкладом в будущую прочную и нерушимую дружбу советского народа с народом Германской Демократической Республики.

Последние дни войны

После ликвидации плацдарма противника в районе Шпандау, Вильгельмштадт и выхода войск нашей армии на реку Хафель окруженная в Берлине группировка врага оказалась лишенной большинства складов с боеприпасами и продовольствием, которые были расположены главным образом в пригородах немецкой столицы. Однако бои не прекращались.

Во второй половине дня 28 апреля армия получила приказ командующего фронтом на перегруппировку своих сил. Один корпус оставался на рубеже Потсдам, Шпандау фронтом на восток по западному берегу реки Хафель, а главные силы в составе двух корпусов должны были к утру 29 апреля выдвинуться на рубеж Липе, Барневитц, Бутцов, восточный берег озера Бетцзее. При этом двум дивизиям во взаимодействии с частями 6-го гвардейского механизированного и 7-го гвардейского кавалерийского корпусов предстояло овладеть Бранденбургом.

Воспользовавшись наступившим непродолжительным затишьем в полосе боевых действий армии, политорганы [391] соединении вместе с командно-политическим составом частей провели массовые митинги, посвященные полученной очередной благодарности Верховного Главнокомандующего за участие в овладении городами Ратенов, Шпандау и Потсдам — важными узлами дорог и мощными опорными пунктами обороны немцев в Центральной Германии. На митингах в торжественной обстановке многим солдатам, сержантам и офицерам вручались правительственные награды, а принятым в ряды партии и комсомол — партийные и комсомольские документы. Настроение было праздничным, хотя впереди еще предстояли бои. Все ясно сознавали, что окончательный разгром гитлеровцев — это вопрос дней, но победу еще нужно завоевать. Поэтому и на митингах, и в разговорах воинов друг с другом речь шла главным образом о предстоящих боях, о необходимости строго соблюдать дисциплину, о бдительности — словом, обо всем том, что определяло успех новых сражений. Тон этим разговорам задавали командиры и политработники, коммунисты и комсомольцы.

Боевые успехи были огромны, но они не вскружили голову участникам боев. И в том, что это было действительно так, была заслуга партполитаппарата. Помогая командирам доводить до личного состава конкретные боевые задачи, которые предстояло решать войскам в связи с перегруппировкой, политработники еще и еще раз напоминали о коварстве гитлеровцев, о том, что, пока немецко-фашистские войска не капитулировали, нельзя расхолаживаться и успокаиваться. Впрочем, солдаты, сержанты и офицеры сами прекрасно знали, насколько опасна самоуспокоенность. Хотя берлинская группировка врага была уже расчленена на части, чтобы окончательно сломить ее сопротивление, требовалось еще немало усилий. Даже в ряде занятых нашими войсками городов разрозненные группы гитлеровцев продолжали оказывать упорное сопротивление.

Так было, в частности, в Шпандау. В штабных документах и оперативных сводках значилось, что город Шпандау 27 апреля очищен от немецко-фашистских войск. В приказе Верховного Главнокомандующего отмечалось, что в числе других соединений в боях за этот город отличились 82, 132 и 143-я стрелковые дивизии 129-го корпуса генерал-майора М. В. Анашкина. Вслед за передовыми частями сюда подошли тылы корпуса. Из окрестных селений в Шпандау начали возвращаться эвакуировавшиеся на время боев местные жители. В городе постепенно начала налаживаться мирная жизнь. И тем не [392] менее он все еще оставался фронтовым городом, поскольку не была взята цитадель — средневековая крепость на городской окраине. За ее стенами находилась значительная группа солдат и офицеров гитлеровской армии, которые продолжали сопротивление.

Разумеется, никакого существенного влияния на развитие дальнейших событий гарнизон крепости оказать не мог. Но артиллерия цитадели держала под обстрелом мост через реку Хафель и мешала продвижению наших войск. Брать крепость штурмом командование армии посчитало нецелесообразным, поскольку это привело бы к ничем не оправданным в данном случае потерям.

— Надо склонить гарнизон крепости к капитуляции без боя, — распорядился генерал-лейтенант Ф. И. Перхорович. — Пусть этим займутся ваши товарищи, Михаил Харитонович. В конце концов, засевшие в крепости немцы не могут не понимать, что находятся в безвыходном положении. Словом, используйте все средства и возможности, чтобы уговорить их сложить оружие.

Выполняя приказание командарма, офицеры политотдела в течение 28 и 29 апреля почти непрерывно через мощную громкоговорящую установку обращались к гарнизону крепости. Перед микрофоном выступали также местные жители — родственники солдат гарнизона. Они призывали своих мужей, братьев, отцов немедленно капитулировать, чтобы избежать напрасного кровопролития. Группа женщин — жительниц Шпандау обратилась ко мне с просьбой разрешить им самим пойти к крепости и уговорить ее гарнизон сдаться. Мы согласились. Комендант цитадели почти час разговаривал с ними через амбразуру, однако капитулировать отказался, ссылаясь на приказ командования, требовавший держаться до последнего человека.

Вечером 29 апреля генерал-лейтенант Ф. И. Перхорович созвал заседание Военного совета армии. Одновременно с обсуждением вопросов общей оперативно-тактической обстановки на заседании шла речь и о гарнизоне крепости.

Я коротко доложил о проделанной политотделом работе.

— Выходит, результатов пока нет, — заключил командующий. — Ну что ж, придется продолжать работу. Решение — не штурмовать крепость остается в силе. Неразумно губить наших людей и мирных немецких жителей из-за упрямства горстки фашистских маньяков. [393]

Еще до заседания Военного совета я приказал майору Гришину доставить в Шпандау группу офицеров капитулировавшего несколько дней назад гарнизона города Кладов. Мы надеялись, что после необходимой подготовки они смогут сыграть роль авторитетных посредников в переговорах между нами и гарнизоном цитадели.

Было уже далеко за полночь, когда в политотдел армии привезли немецкого полковника, одного из старших командиров гарнизона города Кладов. Я спросил его:

— Готовы ли вы, полковник, помочь своим соотечественникам избежать напрасных жертв?

— О да! — сразу ответил он. — Я к вашим услугам.

— Известно вам, каково положение на фронтах?

— Да.

— Как вы оцениваете военно-политическую обстановку?

— Для войск Германии и для всего рейха она безнадежна.

— Итак, вы согласны оказать советскому командованию помощь?

— Да.

Возможно, мои вопросы казались оберсту лишними, поскольку при капитуляции гарнизона города Кладов он уже практически выразил свое отношение к происходившим событиям. Но мне все же хотелось еще раз проверить, действительно ли этот немецкий офицер в чине полковника искренне хочет помочь нам.

— Если вы согласны, полковник, то мы просим вас пойти утром в крепость и уговорить коменданта, чтобы гарнизон сложил оружие. Этим вы поможете не только советскому командованию, но и своим соотечественникам, спасете их от гибели. Перед тем как приступите к выполнению задания, вам будет предоставлена возможность встретиться и поговорить с жителями Шпандау. Надеюсь, вы сознаете важность миссии, которую должны выполнить?

— Да.

— Желаю успеха.

Ровно в 10 часов 30 апреля группа парламентеров в составе майора Василия Гришина, капитана Владимира Галла, антифашиста-немца Ульмера и немецкого полковника отправилась на переговоры.

Поход этот был небезопасным. Мы отлично понимали, на какие подлости способны фашистские фанатики.

Первый выход парламентеров оказался безрезультатным. Правда, комендант крепости и его заместитель внимательно [394] выслушали условия капитуляции, но сложить оружие отказались. А в заявлении нашего командования говорилось примерно следующее.

Поскольку цитадель, в которой находится гарнизон, в силу сложившейся обстановки оказалась в тылу советских войск, она утратила свое военное значение, не может препятствовать дальнейшему продвижению частей Красной Армии и в ближайшее время все равно будет взята. Поэтому во избежание новых, ничем не оправданных жертв среди солдат и офицеров крепости, учитывая, что там есть раненые, а также мирные жители, командование армии предлагает гарнизону прекратить бессмысленное сопротивление и сложить оружие. В письме, кроме того, указывалось, что многие жители Шпандау обратились к советскому командованию с просьбой вступить в переговоры с комендантом цитадели и склонить гарнизон к капитуляции, дабы не погибли находившиеся в крепости солдаты и офицеры, раненые и местные жители.

После возвращения парламентеров мы в политотделе обсудили, как вести дело дальше. Решили так: пусть комендант крепости выделит одного из своих офицеров, чтобы тот сам убедился в гуманном отношении советских войск к пленным немецким солдатам и офицерам. Комендант согласился с таким предложением. Весь остаток дня 30 апреля назначенный им лейтенант в сопровождении работника политотдела армии гвардии капитана Виктора Пискановского провел в расположении наших войск, побывал на пунктах сбора военнопленных, разговаривал с ними, встречался с местными жителями. К вечеру он уже знал, что единой линии немецкой обороны больше не существовало, а имелись лишь разрозненные опорные пункты сопротивления. Убедился он и в том, что с военнопленными советские войска обращаются вполне гуманно.

— Я буду настаивать на капитуляции гарнизона цитадели, — заявил лейтенант. — Наше дальнейшее сопротивление действительно бессмысленно.

Утром 1 мая уполномоченный комендантом крепости лейтенант с белым флагом в руках вновь появился в расположении нашей 132-й стрелковой дивизии. Однако не для того, чтобы сообщить о согласии гарнизона крепости капитулировать, а с целью передать просьбу коменданта, чтобы мы разрешили ему, лейтенанту, связаться с командованием одной из действующих частей германской армии и узнать, не предполагается ли всеобщая капитуляция. [395]

Такого разрешения мы, разумеется, не дали. Лейтенанту было сказано: если к 15 часам от коменданта цитадели не последует ответа о безоговорочной капитуляции гарнизона, советское командование больше не будет вступать в переговоры и начнет штурм крепости. Лейтенанту был вручен ультиматум за подписью командира 132-й стрелковой дивизии Героя Советского Союза полковника И. В. Соловьева.

Немецкий лейтенант вернулся в крепость. Капитулирует ли наконец ее гарнизон? Этот вопрос волновал всех нас, в том числе и командование армии. Генерал-лейтенант Ф. И. Перхорович уже раза три звонил мне с командного пункта, интересовался, как идут переговоры.

Поскольку «дипломатия», как солдаты назвали переговоры с гарнизоном крепости, происходила открыто, у всех на глазах, то это, естественно, вызвало много разговоров. Когда я в полдень пришел в расположение одного из батальонов, на меня посыпался град вопросов. Затем разговор стал общим.

— Видно, еще придется поддать жару гитлеровцам, что сидят в крепости, товарищ полковник? Без огонька их, мне кажется, не проймешь, — поднялся шустрый ефрейтор с двумя орденами Славы на гимнастерке.

— Ничего, — ответил я. — Подождем еще несколько часов. Нам ведь не к спеху.

— Это верно. Но если потребуется, то мы мигом раздавим гадов, коль не хотят сдаться добровольно.

— Раздавим-то раздавим. Тут сомнения нет, — заметил пожилой солдат, растирая в пальцах влажную землю. — Только я так полагаю: нет расчета лезть под пули из-за какой-то сотни взбесившихся фашистов. Войне-то скоро шабаш, хочется вернуться домой с победой. И потом сегодня праздник, Первомай.

— Трусишь, дядя! — съязвил ефрейтор.

— Я солдат, паря. Прикажут штурмовать эту самую крепость, от других не отстану. Но без нужды, по моему разумению, нет смысла подставлять голову под пули. Теперь, где можно, лучше мирным путем улаживать дело.

Я поддержал старого солдата...

В ожидании время тянулось медленно. Командующий артиллерией 132-й стрелковой дивизии отдал приказ начать подготовку к артиллерийскому обстрелу крепости. Готовились к штурму и стрелковые подразделения.

Ровно в 15.00 в воротах цитадели показались комендант крепости и его заместитель. Навстречу им пошел майор Гришин с переводчиком. [396]

— Прошу сообщить вашему командованию, герр майор, что гарнизон цитадели принял решение капитулировать, — сказал комендант.

В крепость через разминированные ворота вошли подразделения 605-го стрелкового полка дивизии полковника Соловьева. Немецкий гарнизон — более 200 солдат и 24 офицера — к тому времени уже сложил оружие и застыл в неподвижном строю на площади. Неподалеку от строя военных толпились гражданские: пожилые мужчины, женщины, дети, всего сто с лишним человек. Они настороженно и не без тревоги смотрели на советских солдат. Вслед за стрелковыми подразделениями в крепость въехала автомашина с громковещательной установкой. Над поверженной цитаделью прозвучали слова:

— Внимание! Внимание! Мирные жители могут беспрепятственно покинуть крепость. Повторяем. Гражданскому населению разрешается покинуть крепость и идти домой.

Сразу потеплели поначалу суровые и недоверчивые лица старых немцев. Облегчением и радостью засветились глаза женщин. Выжидательная тревога на лицах детей сменилась озорным любопытством.

Немецкие солдаты и офицеры под небольшим конвоем были отправлены на сборный пункт дивизии. На месте, в крепости, остались лишь находившиеся в госпитале раненые и больные, обслуживавший их медицинский персонал и сотрудники химической лаборатории, о существовании которой мы узнали уже после капитуляции гарнизона цитадели.

Я приехал на командный пункт армии, доложил генерал-лейтенанту Ф. И. Перхоровичу и генерал-майору И. Н. Королеву о том, что задание Военного совета выполнено — гарнизон Шпандауской крепости сложил оружие.

— Все-таки сдались, бестии, — удовлетворенно произнес командующий. — Я знал, что сдадутся. Деваться-то им некуда... Ну что ж, будем считать это еще одной нашей победой. Особая ценность ее в том, что она достигнута без боя.

Когда я собрался уезжать к себе в политотдел, Франц Иосифович наказал мне передать от его имени благодарность офицерам, принимавшим участие в переговорах с гарнизоном крепости Шпандау, а всех политотдельцев поздравить с праздником Первомая.

Так закончилась эта, во многом характерная для завершающего этапа войны история. В летопись политотдела [397] 47-й армии она вошла под наименованием «Операция «Цитадель Шпандау».

* * *

Первомайский вечер выдался дождливым. Политотдел армии находился в те дни довольно далеко от Шпандау — в селении Премниц, что в нескольких километрах от города Ратенов. Фронт наступательных действий армии растянулся на многие десятки километров. Только дивизии 125-го стрелкового корпуса, занимая рубеж Гельтов, Потсдам, Кладов, Шпандау по западному берегу реки Хафель, действовали почти на 35-километровом участке. Основными своими силами корпус очищал от разрозненных групп противника лесной массив юго-западнее Потсдама. Более 20 километров достигала ширина фронта наступления войск армии и в районе Бранденбурга, где наши стрелковые части во взаимодействии с гвардейцами-кавалеристами вели завершающие бои по одновременному уничтожению нескольких групп противника. Ни на один день не прекращали боевых действий наши соединения и в самом Берлине.

Если к тому же иметь в виду, что стабильного, непрерывного фронта фактически уже не существовало, а разрозненные очаги сопротивления врага были разбросаны повсюду и их приходилось объезжать, то нетрудно понять, сколь долог (несмотря на наличие прекрасных дорог) был мой путь «домой» — в село, где располагался политотдел армии. Добрался я туда уже с наступлением темноты.

Меня ждали. В большом доме с остроконечной черепичной крышей собрались прибывшие для доклада из войск работники политотдела, чтобы впервые за время войны вместе отпраздновать Первомай.

Вместе со всеми сажусь за стол с небогатыми яствами. Подполковник И. В. Гавриков, наш бессменный начальник отделения кадров, нерешительно (все знали мое отношение к «зеленому змию») достает из-под стола алюминиевую флягу.

— В честь праздника, товарищ полковник, разрешите граммов по сто на брата...

— Ну, если в честь праздника и не больше как по сто граммов, наливайте, Иван Васильевич. Всем, кто желает.

Только Гавриков успел разлить по кружкам содержимое фляги, в комнату вбежал лейтенант Конрад Вольф. В последнее время по заданию командования он занимался радиоперехватом и почти не отходил от служебного радиоприемника. [398]

У Вольфа радостно-растерянный вид. Еще от двери он взволнованным голосом, словно обращаясь к сверстникам, прокричал:

— Ребята, Гитлер — капут!

Ответом был взрыв веселого, добродушного смеха. Эти слова уже навязли в зубах. Их без конца повторяли пленные немцы и местные жители. Те же слова, как пароль для перебежчиков, печатались на всех листовках, обращенных к немецким солдатам и офицерам. К тому же всякому теперь было ясно, что фашистскому фюреру и в самом деле не сегодня, так завтра капут.

— Да нет же, вы меня не поняли, — сердито машет руками Кони, — Гитлер действительно скапутился. Я только что слушал специальное сообщение ОКВ{17}. Под траурные звуки фанфар диктор замогильным голосом прочитал, что «фюрер добровольно ушел из жизни». Иначе говоря, покончил с собой. Может, застрелился, может, отравился — в сообщении об этом не сказано, но все равно капут.

Первым нашелся начальник агитмашины капитан А. Цыганков.

— Черт с ним, с Гитлером. Давайте выпьем, товарищи, за скорую и окончательную победу. За то, чтобы живыми вернуться домой!

Все дружно поднялись, выпили. Праздничный ужин продолжался недолго. В дивизиях и полках наших людей ждали неотложные дела. Праздник праздником, а отдыхать было еще не время.

Сюда, в село Премниц, доносится приглушенный расстоянием грохот артиллерийской канонады. Бои продолжаются. А это значит — не может и не должна прекращаться партийно-политическая работа в войсках. Теперь, когда идут заключительные сражения, солдатам, сержантам и офицерам особенно нужно живое, вдохновляющее слово. Поэтому мы, организаторы партийно-политической работы, обязаны быть среди тех, кто сражается. Каждый имеет определенные задания, у каждого свои заботы. Забывать о них нельзя даже сегодня, в этот праздничный день.

По-прежнему моросит весенний дождь. Отъезжающие в войска офицеры политотдела получают задание: вместе с работниками политорганов соединений ознакомить личный состав с последними политическими событиями [399] в стане врага, в частности, сообщить о самоубийстве Гитлера.

Отдельно провожу совещание с офицерами, которые занимаются разложением войск противника. Поручаю им подготовить специальную листовку и к началу следующего дня разработать программу вещания через громкоговорящие установки для немецких солдат и гражданского населения. Хотя, по всей вероятности, большинству немцев уже известно о самоубийстве кровавого фюрера, однако полезно изложить им это событие в нашей интерпретации, еще раз напомнить, в какое болото завела их политика нацистов.

Незадолго до рассвета группа политотдельцев во главе с начальником отделения агитации и пропаганды подполковником С. Г. Спартаком выезжает в тылы армии для продолжения политической работы главным образом в транспортных подразделениях, на которые возложено материально-техническое обеспечение действующих войск.

Ночь на исходе. Резко зуммерит полевой телефон. С командного пункта армии (он размещен намного западнее селения Премниц) звонит член Военного совета генерал-майор И. Н. Королев. В приглушенном расстоянием голосе слышатся тревожные нотки. Из Берлина, сообщает генерал, через реку Хафель прорвалась крупная группировка вражеских войск с вооружением и боевой техникой, движется в западном направлении на соединение с главными силами противника, отступившими к Эльбе. На разгром прорвавшейся группировки брошены части 125-го стрелкового корпуса, артиллерия и танки, а также войска соседей, тем не менее штабу, политотделу и тылам армии грозит опасность, поэтому надо немедленно все привести в боевую готовность.

Приказываю поднять по тревоге офицеров политотдела, оставшихся в селе. Разъясняю обстановку. Задача — привести в порядок оружие, получить дополнительное количество боеприпасов, занять оборону на окраине села в районе шоссе, окопаться и замаскироваться, не обнаруживать себя, но в любой момент быть готовыми принять бой. Одновременно с нами на другом участке занимают оборону офицеры расположенных в селе некоторых отделов штаба, подразделения охраны, запасного армейского полка, зенитчики. Общее командование обороной возглавил начальник штаба армии генерал Г. С. Лукьянченко.

Весь день лежим в засаде. Шоссе проходит неподалеку от села. Прорвавшимся из Берлина гитлеровцам, если они появятся на шоссе, вроде и незачем сворачивать в Премниц. [400] Но, кто знает, что у них на уме? Возьмут да повернут в село. И тогда обязательно бой, возможно неравный и тяжелый. Ведь у прорвавшихся гитлеровцев и танки, и самоходки, а у нас их нет. Поэтому, хотя шоссе по-прежнему пустынно, боевая тревога не отменяется. В то же время штаб и политотдел ни на минуту не прекращают работу. Что бы там ни было, а связь с войсками должна поддерживаться непрерывно. Это делается через дежурных офицеров, а те в свою очередь обо всем наиболее важном докладывают непосредственным начальникам.

Поздно вечером 2 мая в редакции «Фронтовика» был принят по радио приказ Верховного Главнокомандующего 1-му Белорусскому и 1-му Украинскому фронтам, в котором сообщалось, что советские войска после упорных уличных боев завершили разгром берлинской группы немецких войск и полностью овладели столицей Германии городом Берлин — центром немецкого империализма и очагом немецкой агрессии. В числе войск, отличившихся в боях за овладение Берлином, в приказе была названа и наша 47-я армия.

В политорганы соединений тут же была отправлена телеграмма — довести содержание приказа до всего личного состава, разъяснить огромное значение нашей выдающейся победы; в частях и подразделениях провести митинги.

Но какой все-таки парадокс! Берлин взят. В Москве прогремел победный салют, а мы все еще ждем появления на шоссе прорвавшихся из Берлина немецко-фашистских войск. Такова война...

Вскоре после передачи по радио московского салюта (в крайнем доме, неподалеку от занимаемой нами позиции, находилась редакция газеты «Фронтовик», и редакционный приемник был включен на полную мощность) послышался нарастающий шум моторов и лязг гусениц. Мимо нас на большой скорости пронеслись несколько танков и грузовиков с пехотой. Это, по всей вероятности, была какая-то незначительная часть немецкой группировки, прорвавшейся из Берлина.

Так же неожиданно, как и появилась, колонна скрылась в ночной мгле. А спустя еще час генерал-лейтенант Лукьянченко объявил отбой. При этом он сообщил, что, по поступившим сведениям, прорвавшаяся из Берлина группировка немецко-фашистских войск, численностью около 20 тысяч солдат и офицеров, рассеяна концентрированными ударами артиллерии РГК и советскими танковыми частями, распалась на мелкие отряды и группы, которые [401] теперь прячутся в рощах и лесах. Опасности, грозившей армейским тылам, уже не существовало.

Одновременно начальник штаба передал мне распоряжение командующего: выслать в районы наибольшего скопления немецких солдат и офицеров дивизионные и армейскую агитмашины с радиовещательными установками, чтобы еще и еще раз напомнить продолжавшим бессмысленное сопротивление гитлеровцам об абсолютной бесперспективности их борьбы и призвать к добровольной сдаче в плен. Я отметил на карте несколько мест, куда следовало выслать агитмашины. Задание было срочным.

Экипаж армейской спецмашины сразу направился к большому лесному массиву, где, по имевшимся сведениям, было особенно много немецких солдат и офицеров. О том, какую работу провел небольшой коллектив экипажа агитмашины и как развивались события, мне подробно доложили 4 мая начальник 7-го отделения майор Гришин и члены экипажа.

К месту назначения армейская агитмашина добралась в общем благополучно. Пунктом для вещания была избрана небольшая высота, отделенная от леса болотистым ручьем, который протекал почти по лесной опушке. Сменяя друг друга у микрофона, наши товарищи несколько раз прочитали заранее написанный текст обращения «К немецким солдатам и офицерам». Содержание его было кратким: если хотите сохранить свою жизнь, немедленно сдавайтесь в плен, ваше дальнейшее сопротивление уже ничего не решает. Берлин капитулировал.

И солдаты начали выходить из леса. Вылезали из канав, понуро переправлялись через ручей — грязные, оборванные, смертельно усталые, голодные. Многие помогали передвигаться раненым. Подходили к агитмашине, складывали возле нее оружие — автоматы, карабины, пистолеты, фаустпатроны и становились в строй.

Толпа пленных с каждым часом увеличивалась. Их надо было отправлять на сборный пункт, но не было конвоя. Уже под вечер майор Эммануил Казакевич (он служил теперь в разведотделе армии) прислал солдат для конвоирования пленных и машины для перевозки сданного ими оружия. Однако незадолго до этого произошло событие, которое заставило экипаж агитмашины сильно поволноваться.

В сумерках за ручьем появилось несколько сотен немецких солдат и офицеров. Разделившись на группы, они быстро и организованно переправились через ручей. Но вместо того чтобы идти к агитмашине гуськом, друг за [402] другом, как это делали все сдававшиеся в плен, они вдруг перестроились в боевой порядок и стали обходить холм с флангов, словно собираясь зажать его в клещи.

Безоружные пленные стали возбужденно перешептываться. Им, добровольно сдавшимся в плен, складывавшаяся обстановка тоже не сулила ничего хорошего, как и экипажу агитмашины.

Все, однако, закончилось неожиданно, как и началось, а главное — благополучно. Вплотную подошедшая к холму цепь (опять-таки выполняя чью-то команду) быстро свернула боевой порядок. Солдаты подняли руки и по двое направились к агитмашине. Первым подошел морской офицер. Остановился в нескольких шагах, отыскал глазами старшего среди экипажа агитмашины, отдал ему честь, с театральной напыщенностью отстегнул от ремня кортик, положил его вместе с пистолетом на землю, еще раз козырнул и направился к толпе пленных. Что касается его подчиненных, то они складывали оружие молча и хмуро, без всякой патетики. Так капитулировали остатки одного из батальонов немецкой морской пехоты.

Когда все закончилось, наши товарищи спросили офицера, для чего он устроил спектакль с атакой холма. Ответ был более чем странным: оказывается, прежде чем сдаться в плен, он решил еще раз проверить, выполнят ли подчиненные его команду.

По сведениям, полученным в тот день политотделом армии, общее число немецких солдат и офицеров, сдавшихся в плен под влиянием нашей радиопропаганды на различных участках фронта наступления армии, достигло почти тысячи человек. Само собой разумеется, наша пропаганда являлась лишь частичным дополнением к боевым действиям войск. Основные массы гитлеровских вояк сдавались в плен главным образом потому, что все отчетливее видели безвыходность положения и бесперспективность своего сопротивления.

Тут мне хочется вновь вернуться к книге западных историков К. Райена и Э. Куби «Мировая война 1939–1945 гг.», вернее, к имеющемуся в книге, мягко говоря, нелепому утверждению, будто в районе Берлина было совсем мало немецких войск. Приведу цифры только по нашей армии.

По официальным данным, лишь за восемь дней боев — с 1 по 8 мая 1945 года — соединения и части 47-й армии сумели уничтожить более 10 тысяч немецких солдат и офицеров и почти 20 тысяч взяли в плен. За тот же небольшой отрезок времени воины армии подбили и сожгли [403] 129 танков и самоходных установок противника, более 150 бронетранспортеров, тысячу с лишним автомашин с различными грузами. Кроме того, захватили в исправном состоянии: 164 танка, 287 артиллерийских орудий, почти 1000 пулеметов, более 3000 автомашин. А наша армия, как известно, наступала на сравнительно узком участке фронта. Столь же активно действовали и соседние армии. На боевом счету каждой из них тоже многие тысячи уничтоженных гитлеровцев, яростно оборонявших район Берлина и сам город.

Вот еще несколько цифр. Только в течение одного дня, 2 мая, войска 1-го Белорусского фронта взяли в плен более 100 тысяч вражеских солдат, офицеров и генералов, а войска 1-го Украинского фронта — 34 тысячи человек. Эти цифры не оставляют камня на камне от лживых утверждений К. Райена и Э. Куби и вместе с тем красноречиво свидетельствуют, что для обороны Берлина немецко-фашистское командование привлекло очень крупные военные силы, а не гражданское население.

Берлинская операция являлась не только одной из крупнейших в Великой Отечественной войне по своим масштабам. Она была не менее трудной, не менее сложной по степени напряженности боев, чем, к примеру, Белорусская и другие крупнейшие наступательные операции советских войск. Битва за Берлин особенно убедительно продемонстрировала перед всем миром исполинскую силу нашего социалистического государства, бесстрашие, героизм и высокое боевое мастерство советских воинов, воспитанных Коммунистической партией в духе животворного советского патриотизма, непревзойденное искусство наших военачальников в управлении войсками и, наконец, огромную мобилизующую, организующую, вдохновляющую силу целеустремленной партийно-политической работы.

Правда заключается не в том, что будто бы немецко-фашистское командование не располагало достаточными силами для обороны Берлина, а в том, что наступательная мощь советских войск была непреодолима. В Берлинской операции, как известно, приняли участие два с половиной миллиона советских воинов, были введены в действие 41 600 орудий и минометов, 6250 танков и самоходных установок, 7500 боевых самолетов и огромное количество другой боевой техники. Воины Красной Армии — от солдата до маршала — были охвачены единым высоким стремлением — как можно быстрее завершить разгром [404] фашистской Германии, чтобы принести своему народу и народам Европы долгожданный мир и спокойствие.

В предвидении неотвратимой гибели главари фашистского рейха приказывали немецким войскам драться до последнего патрона, до последнего человека. И эти приказы беспощадно проводились в жизнь. Отравляемые долгие годы лживой фашистской пропагандой, солдаты и офицеры гитлеровского вермахта в преобладающем своем большинстве оборонялись исключительно упорно, с отчаянием обреченных. Для обороны непосредственно Берлина немецко-фашистское командование стянуло большое количество соединений, снятых с западного фронта и брошенных против Красной Армии.

Однако ничто не могло остановить высокого наступательного порыва наших воинов, которые во имя победы не щадили ни сил, ни самой жизни. Вопреки лживым, смехотворным утверждениям буржуазных историков К. Райена, Э. Куби и их многочисленных собратьев, огромную напряженность боев Берлинской операции подчеркивает и тот факт, что советские войска на подступах к Берлину при прорыве долговременных укреплений врага и в сражении за Берлин понесли весьма существенные потери: примерно каждый восьмой человек, входивший в состав действовавших войск, был убит или ранен или пропал без вести.

Такова правда о степени напряженности и упорства обеих сторон в ходе Берлинской операции.

Даже после капитуляции берлинского гарнизона и разгрома франкфуртско-губенской немецкой группировки бои за отдельные города и крупные населенные пункты порой принимали ожесточеннейший характер. Так, еще 5 мая частям нашего 125-го стрелкового корпуса во взаимодействии с танкистами, кавалеристами и при поддержке авиации пришлось вести трудные бои с крупными силами немецко-фашистских войск в районе городов Кетцин, Штаке, Вустермарк, Бушов. Другие наши соединения преодолевали сопротивление врага на подступах к Эльбе и лишь 6 мая смогли выйти к реке, овладев при этом городами Штехов, Прицербе и рядом других населенных пунктов.

Во время преследования войск противника, особенно при ликвидации заранее подготовленных к длительной обороне опорных пунктов, обстановка подчас резко осложнялась. Наиболее яростно в последние дни войны продолжали сопротивляться части и подразделения СС, пытавшиеся любой ценой переправиться за Эльбу. Страшась [405] ответственности за злодеяния, совершенные на советской земле, эсэсовцы цеплялись за каждый выгодный оборонительный рубеж, чтобы выиграть время и дождаться подхода американских войск. Эсэсовские головорезы — от обершарфюреров (фельдфебелей) до группенфюреров (генералов войск СС) — ради спасения собственной шкуры бросали своих солдат на верную гибель только для того, чтобы продержаться еще хотя бы сутки или даже несколько часов.

Наши войска решительно взламывали последние очаги сопротивления гитлеровцев. Война все ближе подходила к победному финишу. К исходу 6 мая на большинстве участков фронта армии боевые действия прекратились. Выйдя на Эльбу, наши передовые соединения встретились и вступили в контакт с наступавшими с запада союзными войсками — частями американской армии.

По заданию Военного совета я немедленно выехал в район встречи, чтобы на месте дать необходимые указания политорганам.

В тот же вечер мне довелось беседовать с группой американских офицеров. Разговор шел главным образом о последних боях, о том, как американцы представляют себе наши будущие союзнические отношения, о будущем Германии. Однако по тону разговора чувствовалось, что все эти вопросы мало интересовали американских офицеров. Главным для них было то, что наступает конец войны; о дальнейшем-де пусть заботятся президент и американское правительство. Моими собеседниками были рядовые офицеры, труженики войны. Они, конечно, не знали и не могли знать, что уже тогда реакционные деятели Соединенных Штатов Америки в тиши кабинетов планировали «холодную войну» против Советского Союза. Рядовые же американские офицеры откровенно говорили о том, что политика их не очень интересует. Вместе с тем многие из них с большой теплотой отзывались о мужестве и самоотверженности советских солдат и офицеров.

Очень хотелось верить, что говорилось это искренне, от чистого сердца. Так, пожалуй, оно и было в действительности, ибо встречались тогда друзья по оружию, боровшиеся с общим ненавистным врагом — фашизмом.

Утром 7 мая штаб и политотдел армии перебазировались из Премница в город Ратенов, известный своими крупными оптическими предприятиями. Мы разместились в нескольких домах. День проходил в обычных хлопотах. В отведенной мне комнате почти непрерывно зуммерил полевой телефон. Звонили начальники политотделов корпусов [406] и дивизий, сообщали о героях последних боев, докладывали о партийно-политической работе, проводимой в частях, о выступлениях перед местными жителями, о создании временных органов самоуправления в занятых нашими войсками городах. При этом почти каждый интересовался, не объявило ли немецко-фашистское командование о всеобщей безоговорочной капитуляции своих войск.

Наконец 8 мая в Берлине, в здании военно-инженерного училища в Карлсхорсте, был подписан акт о полной и безоговорочной капитуляции Германии.

Война закончилась. Радостная, долгожданная весть передается из уст в уста. В штабе не до работы. Офицеры обнимают друг друга. Каждый, как умеет, выражает рвущуюся из груди радость.

Несколько дней войска празднуют победу. В частях и подразделениях проходят митинги, в дивизиях — торжественные парады с выносом боевых Знамен. Праздничное настроение захватывает всех. Ни выстрелов, ни взрывов. Непривычно, но хорошо, настолько хорошо, что даже не верится, в самом ли деле наступил мир, действительно ли больше никому не нужно подниматься в атаки, штурмовать укрепления, выкуривать противника из укрытий, не нужно опасаться ни пуль, ни снарядов, ни бомб, ни мин...

Однако праздники заканчиваются. Наступают будни. Теперь уже мирные будни. Забот у политорганов и с наступлением мира более чем достаточно.

13 или 14 мая состоялось расширенное заседание Военного совета армии с участием командиров и начальников политорганов соединений. Оно было посвящено подведению итогов боевой деятельности войск и обсуждению очередных задач в связи с наступлением мира. Открыл заседание, как обычно, генерал-лейтенант Ф. И. Перхорович. Сердечно поздравив собравшихся с победой, командующий сказал:

— Теперь перед нами стоят новые задачи. Надеюсь и уверен, что все мы будем выполнять их с таким же старанием и чувством беззаветной любви к Родине, к Коммунистической партии, как выполняли свой боевой долг!

Эти, в общем-то обычные, слова командарма участники заседания встретили такими бурными аплодисментами, таким восторженно-громким троекратным русским «ура», каких никогда не слышал старый немецкий город Ратенов.

Кратко охарактеризовав задачи, которые предстояло решать армии в новых условиях, командующий предоставил [407] слово начальнику штаба генерал-лейтенанту Г. С. Лукьянченко для доклада о предварительных итогах боевой деятельности войск в годы войны.

Двадцать одну благодарность Верховного Главнокомандующего получили войска 47-й армии за время боевых действий. Двадцать один раз столица нашей Родины — Москва салютовала в честь побед, одержанных нашими соединениями и частями. К концу войны все корпуса, дивизии и полки имели почетные наименования в честь городов, за которые сражались. За выдающиеся успехи в боях против немецко-фашистских захватчиков корпуса, дивизии, бригады, полки, отдельные батальоны, входившие в состав армии, награждены в общей сложности 183 орденами Советского Союза.

За мужество и отвагу, проявленные в боях, более 130 тысяч орденов и медалей было вручено солдатам, сержантам, офицерам и генералам, сражавшимся с врагом в рядах 47-й армии. Только за период Берлинской операции более 42 тысяч воинов армии были удостоены правительственных наград. За годы войны 212 воинам присвоено звание Героя Советского Союза. В ходе завершающих боев этого высокого звания были удостоены командующий артиллерией армии генерал-лейтенант Г. В. Годин, командиры корпусов генералы М. Б. Анашкин, А. М. Андреев, В. Г. Позняк, командиры дивизий М. М. Заикин, М. М. Музыкин, И. В. Соловьев, некоторые командиры полков, батальонов, а также солдаты и сержанты.

В рядах армии действовали такие прославленные, бесстрашные воины, как снайпер Герой Советского Союза Давид Доев, командир минометного расчета Герой Советского Союза Николай Свиридов, прославивший себя незабываемыми боевыми подвигами рядовой Герой Советского Союза Михаил Кияшко, двадцатилетний лейтенант, командир стрелковой роты Герой Советского Союза Виктор Севрин и многие другие.

В заключение генерал-лейтенант Лукьянченко предложил участникам заседания почтить минутой молчания память тех наших воинов, которые погибли в боях за Родину, за ее честь, свободу и независимость.

Мне на этом заседании было предоставлено слово для небольшого доклада о некоторых итогах партийно-политической работы в боевых условиях и задачах политорганов, партийных и комсомольских организаций войск в мирной обстановке.

Я говорил о том, с каким беззаветным мужеством дрались с врагом командиры, политработники, коммунисты [408] и комсомольцы, какую большую помощь командованию оказывали политорганы, партийные и комсомольские организации в мобилизации личного состава армии на успешное выполнение боевых задач в наступательных и оборонительных боях. Политработники, коммунисты и комсомольцы всегда были в первых рядах сражающихся.

За годы войны партийными организациями армии было принято в ряды партии более 40 тысяч самых отважных, самых мужественных солдат, сержантов и офицеров. Комсомольские организации за тот же период приняли в комсомол 35 тысяч молодых воинов. Более 90 процентов коммунистов и комсомольцев армии за отвагу и мужество, проявленные в боях, были награждены орденами и медалями. Многие получили по нескольку правительственных наград. Среди солдат, сержантов, офицеров и генералов, удостоенных звания Героя Советского Союза, почти 80 процентов составляли коммунисты и комсомольцы.

Говоря о ближайших задачах партийно-политической работы в условиях мирного времени, я прежде всего напомнил о необходимости помочь командованию в перестройке всего учебного и воспитательного процесса и пожелал нашим кадрам настойчиво овладевать марксистско-ленинской наукой.

* * *

Когда вспоминаешь о войне, далекие события становятся как бы ощутимо зримыми, их переживаешь заново. Не меркнет память о Великой Отечественной войне, о наших советских людях, с оружием в руках мужественно и самоотверженно отстоявших честь, свободу и независимость социалистического Отечества от черных сил немецкого фашизма. Это — светлая память о живых и павших, сражавшихся за мир и счастье на земле, за демократию и социализм, за все прогрессивное и передовое, за то, чтобы народы нашей страны продолжали свой победный путь к вершинам коммунизма.

В молодости мне довелось читать некоторые произведения французского политического деятеля, борца против милитаризма и войны, историка и философа Жана Жореса, в частности его трехтомную «Историю Великой французской революции». Там есть такие слова: «Мы хотим взять из прошлого огонь, а не пепел».

Работая над книгой, я часто вспоминал это изречение. Мне хотелось рассказать в своих воспоминаниях прежде всего о том, что полезно и необходимо знать новому поколению советских воинов, в частности тем, кто, следуя [409] славным традициям комиссаров гражданской войны и политработников Великой Отечественной, неустанно продолжает политическую работу в Вооруженных Силах Советского государства в наши дни, кто вместе с командирами настойчиво и упорно занимается воспитанием вооруженных защитников Родины в духе высокой политической сознательности, мужества и отваги. Насколько мне это удалось, пусть судит Читатель. [410]

Дальше