Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Над Малой землей

Переброска 267-го истребительного авиаполка в станицу Елизаветинская объяснялась, как мы вскоре поняли, не одним только желанием разгрузить краснодарский аэродром, а намерением командования подтянуть часть истребителей как можно ближе к левому флангу фронта, к Малой земле, где начались самые жестокие за все время существования этого плацдарма бои.

С глубоким волнением беру я каждый раз книгу "Малая земля", написанную непосредственным участником жесточайших сражений Леонидом Ильичом Брежневым. Сколько картин, сколько дорогих лиц возникает перед глазами, когда читаешь: «Трудно мне передать, что творилось в небе. Куда ни глянешь, то в одиночку, то звеньями сходились в смертельных петлях наши и немецкие самолеты. Черные шлейфы сбитых машин, пересекая друг друга, тянулись к земле...».

Да, именно так все и было. Тяжело приходилось воинам на Малой земле, тяжело было и летчикам, ее прикрывавшим.

Нашему полку до 20 апреля преимущественно ставили задачи по сопровождению на Малую землю штурмовиков Ил-2. Сопровождая их, летчики нашей дивизии, естественно, вынуждены были вступать в бои с истребителями противника, которые плотно, большими группами прикрывали свои наземные войска, бороться с вражеской зенитной артиллерией. Неудивительно, что дивизия несла потери. Только наш полк с 17 по 20 апреля потерял семь самолетов и одного летчика. Погибшим оказался один из моих ведомых, всегда собранный, отважный, готовый помочь товарищу и очень добрый по натуре старший сержант Н. М. Петров. Он пожертвовал собой, выручая летчика одного из "илов". Должен сказать, к чести всего 267-го ИАП, что ни один из сопровождаемых штурмовиков сбит не был: наши летчики ни одного "мессершмитта" к "илам" не подпустили.

За четверо суток, с 17 по 20 апреля, в память каждого из нас навсегда врезались контуры обороняемого воинами 18-й армии, матросами Черноморского флота и партизанами плацдарма - небольшой, менее тридцати квадратных километров, но дорогой частицы родной советской земли. Хорошо запомнили мы и линию наших передних траншей, проходившую, кое-где всего в нескольких десятках метров от траншей врага. С воздуха мы видели, как кипит взрывами земля плацдарма, как изуродована она огнем. Нетрудно было представить, что должны были выносить герои, оборонявшиеся на плацдарме. Сердце сжималось при мысли, какие страдания они претерпевают, какие несут потери! Хотелось им помочь. Всеми силами помочь. И мы тогда не прикидывали, сколько сил у противника в воздухе, а сколько у нас. Думали только, как уничтожить побольше фашистских истребителей и бомбардировщиков, как поддержать истекавшую кровью Малую землю.

18 апреля в штаб Северо-Кавказского фронта прибыла группа представителей Ставки во главе с Маршалом Советского Союза Г. К. Жуковым. Кроме Г. К. Жукова в группу входили нарком Военно-Морского Флота адмирал Н. Г. Кузнецов, командующий ВВС Красной Армии маршал авиации А. А. Новиков и ответственный работник Генерального штаба генерал О. М. Штеменко.

Ознакомившись с положением дел, представители Ставки пришли к выводу о необходимости усиления авиационной поддержки войск Северо-кавказского фронта, главным образом войск, обороняющих плацдарм на Малой земле и наступающих на станицу Крымскую. На Северо-Кавказский фронт, начиная с 20 апреля, начали прибывать новые авиационные соединения, вооруженные "яками", Ла-5, "кобрами", бомбардировщиками Пе-2 и Ту-2. Прибывающие соединения вступали в бой, как говорится, с ходу. Мы постепенно сводили преимущество врага в воздухе на нет, а затем завоевывали его сами. Яростные, напряженные бои с авиацией гитлеровцев длились весь апрель.

Существует множество слагаемых успеха. Едва ли не самым главным всегда было умелое руководство войсками.

А. А. Новиков - военачальник острого, ясного ума и большой силы воли. Новиков разделял самые передовые взгляды на роль и применение авиации. В частности, он решительно требовал развивать инициативу истребителей, значительную часть их действий переносить за линию фронта, выделяя для этого лучшие полки и новейшую технику, уничтожать бомбардировщики и истребители врага еще на подступах к линии фронта, эшелонировать истребители по высоте, открывать огонь по вражеским самолетам только с короткой дистанции. Разумеется, эти требования маршала авиации пришлись нам по душе.

Много боев провел 267-й ИАП в разгар сражений на Малой земле и над станицей Крымской. Мне же особенно памятен первый вылет на прикрытие войск, оборонявших Малую землю. Случилось это 25 апреля. Генерал-майор Кутасин, проходивший стажировку в должности командира авиационной дивизии, приказал возглавить шестерку истребителей и потребовал:

- Чтобы ни один "лапоть" к Малой земле не пробрался!

"Лаптями" на фронтовом жаргоне именовались вражеские бомбардировщики Ю-87, у которых обтекатели неубирающихся шасси формой смахивали на лапти.

Мы разделили шестерку "лаггов" на две группы - ударную, из четырех машин, и сковывающую, из двух. В ударную, кроме меня и моего ведомого сержанта М. Г. Ишоева, вошли лейтенант А. П. Попов и сержант В. М. Морозов, а в сковывающую - старший лейтенант Белов и сержант М. А. Шалагинов.

Может показаться странным, что ведущим сковывающей группы, предназначенной для борьбы с истребителями противника, я назначил старшего лейтенанта Белова, в мужестве которого сомневался. Однако причины для такого назначения Белова у меня были. Со времени печального происшествия вблизи Славянской мы со старшим лейтенантом вместе не летали, а по отзывам некоторых летчиков Белов проявлял при встречах с вражескими самолетами смелость и решительность, возглавляемые им группы истребителей сбили за минувшее время несколько самолетов противника. Возможно, эпизод под Славянской следовало считать неприятным недоразумением. Был, правда, случай, когда Белову поручили сопровождать идущий на разведку в глубокий тыл противника самолет Пе-2, и старший лейтенант не выполнил задание, приземлился вскоре после вылета, сообщив, что потерял Пе-2. Слышал я также от молодых летчиков, что старший лейтенант по-прежнему предпочитает, увидев "мессеры", строить спасительную "карусель", а не атаковать врага. Все это настораживало. Но ведь Белов и впрямь мог потерять Пе-2 в условиях плохой видимости, а рассказы одних летчиков противоречили рассказам других, и полностью верить им не приходилось. Кроме того, признаюсь, хотелось верить в лучшее. И назначая Белова в сковывающую группу, я как бы подчеркивал, что прошлое забыто, что я полностью ему доверяю: там, вблизи Славянской, прикрывал Белова я, здесь прикрыть меня предстояло Белову.

Ударная группа шла на высоте 3500 метров, сковывающая - на высоте 4000 метров. Воздушного противника над Мысхако при нашем приближении не оказалось.

Я повел истребители с набором высоты в море, чтобы наблюдать за обстановкой со стороны солнца. Но не успели мы удалиться на пять-шесть километров от берега, как появился ползущий курсом на Мысхако огромный эшелон вражеских бомбардировщиков Ю-88 и Хе-111. Они летели девятками, и считая эти девятки, я сбился со счета. Где-нибудь поблизости, конечно, находились истребители противника: ведь бомбардировщики и истребители гитлеровцев, вылетающие с разных аэродромов, производят встречу над каким-либо заранее обусловленным пунктом или в каком-нибудь заранее определенном районе, и в данном случае, наверняка, таким районом были подступы к Малой земле.

Словно в подтверждение мелькнувшей мысли, в наушниках раздался взволнованный возглас Белова:

- Разворачивайтесь! Сзади "мессы"!

Белов не ошибался. На его высоте мчались две четверки истребителей Ме-109. Меня только удивило, что их так мало. Для прикрытия громадного эшелона бомбардировщиков командование противника должно было направить гораздо больше истребителей.

Все, что произошло в последующие секунды, было результатом почти молниеносного, интуитивно принятого решения - не разворачиваться навстречу вражеским истребителям, не ввязываться с ними в бой, а броситься в атаку на бомбардировщики, создать на пути следования "юнкерсов" и "хейнкелей" ситуацию, угрожающую столкновением и катастрофой хотя бы для первых девяток фашистских бомбардировщиков, ситуацию, при которой численное превосходство противника стало бы его слабостью.

Разумеется, времени для обстоятельного продумывания обстановки не имелось. Сформулировать свое решение более или менее отчетливо, как я делаю это сейчас, не было возможности. Я только понимал, что нельзя разворачиваться, нельзя связываться с "мессерами": бомбардировщики в этом случае спокойно дотянут до Малой земли, на головы наших ребят рухнут сотни бомб. Отбить первую атаку "мессеров" вполне способна одна пара Белова, она может прикрыть ударную группу на те считанные секунды, которые необходимы для сближения с бомбардировщиками.

Покачал крыльями - Ишоев и пара лейтенанта Попова тотчас подтянулись к моему "лаггу",- приказал Белову отсечь "мессеры", скомандовал: "Атака!" и повел свою четверку на вражеские бомбардировщики, стремительно увеличивая скорость за счет снижения до их высоты.

Наступил момент, хорошо знакомый каждому, кто хоть раз побывал в боевой схватке, момент, когда исчезает представление о времени и совершенные действия не всегда являются осознанным итогом работы мозга, становятся результатом мгновенной реакции всего организма на стремительно изменяющиеся обстоятельства.

Мы шли "в лоб" ведущей девятке вражеских бомбардировщиков на предельной скорости. Огонь я открыл с 400 метров, крича своим, чтобы тоже стреляли и не сворачивали. Силуэт моего бомбера вырастал в размерах с неимоверной быстротой. Сначала "юнкерс" вздрогнул, как бы пытаясь уйти вверх. Память зафиксировала этот миг, отдельные, крупным планом взятые, детали фюзеляжа вражеской машины, ствол фашистского пулемета, который должен был открыть огонь еще до нашего столкновения. Но пилот Ю-88, избегая столкновения, не повел самолет вверх, он бросил машину вниз. За ним нырнули под "лагги" и остальные бомбардировщики первой девятки.

Какое-то мгновение мы оставались на прежней высоте, но этого мгновения хватило, чтобы нырнула под "лагги" и вторая девятка. Уйдут! А до плацдарма, где сейчас с тревогой наблюдают за армадой бомбардировщиков, всего минута-другая полета!

Наша ударная группа методом "все вдруг" сделала разворот на сто восемьдесят градусов, едва не столкнувшись с четверкой атаковавших ее с хвоста "мессеров". Вражеские истребители, оборвав огонь, резко вильнули вправо и вверх. Я заметил: в небе уже не восемь, а гораздо больше Ме-109, но считать их не приходилось: нашей целью оставались бомбардировщики, мы должны были заставить их отклониться от боевого курса хотя бы на несколько градусов. Даже малейшее отклонение увело бы фашистские самолеты в сторону от крохотного плацдарма.

Атаковать ведущую девятку "юнкерсов" сзади не удалось: не успела далеко отойти, а впереди, метров на пятьдесят выше, показалась еще одна четверка "мессеров" и открыла огонь по нашей группе.

Я отвернул вправо, скользнул со снижением влево и, продолжая левый разворот, "горкой" выскочил с Ишоевым, Поповым и Морозовым впереди ведущей девятки врага. Пару Белова в этот момент я уже не видел, да и выискивать ее недосуг было: мы намеревались стремительно атаковать "юнкерсы" "в лоб". Однако от лобовой атаки пришлось отказаться: вокруг сверкали трассы вражеских пуль и снарядов, на хвосте моего "лагга" уже повис "мессер", за ним, на удалении, виднелись еще пять, тоже начинающих левый разворот. Собьют! А под левым крылом уже пенится прибоем берег, и находящиеся справа вражеские бомбардировщики приближаются к Мысхако... Так нет же, не пройдете!

Мы бросили машины в правый вираж, чтобы увлечь за собой "мессеры", начать, с ними бой на виражах точно по курсу следования бомбардировщиков. Пусть будет худо нам, но и врагу в предстоящей схватке не поздоровится! "Юнкерсы", продолжая двигаться на Мысхако, неминуемо врежутся в круговерть наших и фашистских истребителей. А там поглядим!

Со всех сторон мельтешили черные кресты "мессершмиттов", переплеты фонарей "юнкерсов", бесчисленные плоскости вражеских машин, и - ни одной пулеметной, ни одной пушечной очереди! Я понял: стрелки бомбардировщиков не рискуют открывать огонь, чтобы не поразить собственные самолеты. Враг оказался в дураках. Зато мы, не уступая дорогу "юнкерсам", непрерывно вели огонь из пушек и пулеметов, били по любой фашистской машине, очутившейся в перекрестии прицела.

Я не знал, сколько времени прошло с начала боя. Знал только, что успел испытать и чувство острой опасности, и ощущение близкой гибели, и торжество удачи, и твердил только одно: продержаться! Продержаться хотя бы еще несколько секунд. Сейчас "юнкерсам" даже "мессеры" мешают, бомбардировщики не могут не отвернуть!

Делая очередной вираж, заметил ниже армады бомбардировщиков "лагг" и устремившийся к нему "мессер". Летчику "лагга" угрожала смертельная опасность. Его можно было выручить, прервав свалку на пути "юнкерсов". Но тогда путь к Малой земле для врага был бы открыт.

С чувством острой боли и вины перед другом, которому не имею права помочь, я завершил вираж, чтобы обрушиться на тех гитлеровцев, которые подвернутся под пушку и пулеметы. И едва не столкнулся с флагманом "юнкерсов". Он менял курс! Следом за ним делала левый разворот вся ведущая девятка вражеских бомбардировщиков! Да и остальные уже шли с левым креном - тоже поворачивали!

- По-бе-да! - не сдержав чувств, прокричал я в эфир.- По-бе-да!

Уже и "мессеров" не было поблизости, за исключением одного единственного, явно пытавшегося оторваться от меня.

Я до предела выжал сектор газа. Догнал. Поймал щучье тело вражеского истребителя в перекрестие прицела. Ударили, словно рыкнули, и тут же смолкли пушка и пулеметы - кончились боеприпасы. Но "мессеру" хватило: уже пылал, уже чадил, уже кувыркался, падая в море.

Я развернулся на сто восемьдесят градусов, отыскивая взглядом своих. Видимость в тот день была отличная. С высоты 3500 метров глаза различали даже Анапу, где находился аэродром фашистов. Только поверхность моря не просматривалась: на высоте около 800 метров ее прикрывал тонкий флер тумана. Небо же оставалось чистым везде. Но своих самолетов я в нем не обнаружил. Сделал вираж. Никого.

Только колышется вдоль побережья цепочка "юнкерсов", уходящих в сторону Керчи, да маячат над. этой цепочкой несколько четверок Ме-109. Где же товарищи?!

Я не допускал мысли, что гитлеровцы могли сбить все пять наших "лаггов". Да и не видел я, чтобы кого-нибудь сбили! Почему же нет никого поблизости, почему никто не отзывается на мой зов по радио? Может, "лагги" намного ниже, под покровом тумана? Но и под кисеей тумана никого не оказалось.

Я находился в полете более часа, пора было возвращаться на аэродром. По пути к Елизаветинской не удержался, зашел на Геленджик: может, мои сели здесь? Действительно, среди "яков" и "илов" авиации Черноморского флота, базировавшихся на аэродроме, я без труда различил четыре "лагга". Но где же пятый?

Подлетел к Елизаветинской и заметил, что из шестнадцати оставшихся в полку самолетов на аэродроме находятся только десять. Я - одиннадцатый. Четыре "лагга" в Геленджике - пятнадцать. Шестнадцатого истребителя не было. Кто-то не возвратился.

Совершил посадку, приказал механику П. И. Бибикову готовить истребитель к очередному вылету, зашел за капонир и почти без сил опустился на траву. Нагретая солнцем трава пахла сильно, как в полузабытом детстве. Кто же не вернулся? Неужели погиб? И почему три летчика из ударной группы покинули меня, ушли на Геленджик, не получив на то приказа или, в крайнем случае, разрешения?

На, КП полка слышался громкий голос генерала Кутасина. Когда я спустился в землянку, генерал заканчивал телефонный разговор. Положил трубку полевого аппарата, шагнул навстречу, широко улыбнулся:

- Молодцы! Поздравляю! Сколько было самолетов у врага, капитан?

- Штук шестьдесят "юнкерсов" и "хейнкелей", товарищ генерал, да десятка полтора "мессеров".

- Ошибаетесь! - с ликованием сказал Кутасин. - В небе было семьдесят два бомбардировщика и двадцать восемь истребителей фашистов. Сто против ваших шести!

Кутасин сообщил, что эти сведения передали с Малой земли. Оттуда передали также, что наша группа сбила два вражеских истребителя, а бомбардировщики сбросили бомбы в море.

- Малоземельцы просили поблагодарить вас, капитан!

Благодарность защитников Малой земли стоила дорого, похвала Кутасина радовала, и все же было не по себе.

- Из двух сбитых самолетов, товарищ генерал, один, видимо, не "мессер", а "лагг", - сказал я. - Кроме того, группа рассеялась. Я еще не...

- Ну, знаете, на войне без потерь не бывает! - перебил Кутасин.- Задание выполнено прекрасно, бомбардировщики к Малой земле не допущены, и это главное. Говорите, не вернулся "лагг"? Так, может, летчик-то жив, не так ли? Вот и будем надеяться, что он возвратится в полк!

Он не возвратился в полк, этот летчик, а оказался им молодой пилот сержант Михаил Алексеевич Шалагинов, ведомый старшего лейтенанта Белова. Что же касается самого старшего лейтенанта... Из объяснений Белова выходило, что он не успел развернуть истребитель навстречу нападавшим Ме-109, гитлеровцы с ходу сбили самолет Шалагинова, а Белов вынужден был последовать за самолетами ударной группы, вклиниться в нее.

- Когда вы вышли из боя? - напрямик спросил я.

- Вскоре после того, как "нырнул" под бомбардировщики. У меня перегрелся мотор.

- И вы решили, что можете уходить? Пошли в Геленджик, а заодно увели от меня Попова, Ишоева и Морозова!?

- Я никого от вас не уводил! Я боялся, что не дотяну до Геленджика. Попов, Ишоев и Морозов сами ко мне пристроились.

Слышавшие разговор участники вылета возмутились.

- Как "не уводил"?! - взорвался Ишоев. - Зачем говоришь, что сами пристроились?! А крыльями кто качал? Смотрю - три "лагга" летят, ведущий крыльями машет, ну, думаю, капитан решил с таким шалманом фашистов не тягаться... Э-э-э! Из-за тебя нехорошо про капитана подумал!

- Мы тоже виноваты,- отрывисто сказал Попов.- Потеряли вас из виду, товарищ капитан, а потом... Мы старшего лейтенанта за вас приняли.

- Я протестую. Это наговор! - произнес Белов, но смотреть нам в глаза он избегал.

Что происходило со старшим лейтенантом, еще год назад отличавшимся в борьбе с истребителями врага, я понять не мог. В конце концов Белова откомандировали из полка и дивизии. Возможно, избежать такой меры можно было бы, накажи мы старшего лейтенанта сразу после проявления им робости под Славянской. Ведь, получив сильный удар по самолюбию, пережив отстранение от должности, Белов резко изменился. Он словно прозрел и, воюя в другом соединении до конца войны, выказал и мужество, и недюжинную волю к победе. Сейчас можно лишь сожалеть, что мы не воздействовали своевременно на старшего лейтенанта.

Последние дни апреля 267-й ИАП, временно введенный в состав специальной авиагруппы, прикрывающей Малую землю, базировался на аэродроме Геленджика.

От Геленджика до самой дальней точки плацдарма - 20 километров. Наши истребители покрывали это расстояние за три минуты. У командования полка и дивизии появилась возможность оперативно наращивать наши силы над плацдармом. Использовало эту возможность и командование воздушной армии.

Аэродром в Геленджике сделался подлинным бельмом на фашистском глазу. Враг пытался ранним утром и вечерами блокировать аэродром парами истребителей-охотников, днем посылал в небо над Малой землей большие группы Ме-109 и ФВ-190, чтобы прикрыть свои войска с воздуха и уничтожать наши самолеты в воздухе, а ночами мелкими группами "юнкерсов" и "хейнкелей" регулярно бомбил Геленджик.

Буквально в первый же день прилета в Геленджик мы попали под одну из бомбежек. Вражеская бомба угодила в кабину моего "лагга", разнесла его в клочья, так что до получения новых самолетов мне пришлось летать на машине командира полка. Но, несмотря на все потуги гитлеровцев и даже на численное превосходство вражеских истребителей, полк успешно выполнял боевые задания, бил фашистов без пощады. Сказывался приобретенный опыт. Любо-дорого стало смотреть, как летают ведущие наших групп командиры эскадрилий капитан И. А. Черкашин и В. И. Смирнов, старший лейтенант Ю. Т. Антипов и заместитель командира эскадрильи старший лейтенант В. И. Зимин, как отважно и умело ведут бои с противником лейтенант А. П. Попов, молодые летчики полка сержанты Д. Г. Члочидзе, П. А. Алферов и В. М. Морозов. У всех у них имелись на счету сбитые самолеты врага. Прекрасно освоил к той поре "лагг", часто вылетал на задания, дерзко шел в бой майор Аритов, который лично сбил уже три самолета противника и два уничтожил в групповом бою.

Действуя главным образом в районе Мысхако, иногда и в районе Крымской, все летчики полка применяли исключительно тактику нападения.

Помню вылет в район Крымской шестеркой "лаггов" 29 апреля, перед закатом, в то самое время суток, которое обычно избирали гитлеровцы для поднесения нам каких-либо сюрпризов.

Моим ведомым в полете снова был весельчак Миша Ишоев. Мы летели с ним выше четверки "лаггов", идущих на высоте 3000 метров.

Приблизясь к станице Крымской с юга, связавшись со станцией наведения, я решил водить группу в "оси солнца", по маршруту Крымская - Новокрымское, и только скомандовал сделать разворот, как станция наведения передала:

- Западнее Крымской в пяти километрах, на высоте тысяча двести - противник. Атакуйте!

Несколько секунд спустя, накренив самолет влево, я увидел четыре самолета, формой напоминавшие Ла-5. Это были фашистские истребители ФВ-190.

Кресты на крыльях ФВ-190 мы различили, уже пикируя на врага. На пикировании Ишоев обогнал мой "лагг", зарыскавший носом, и первым врубил снаряды и пули в ведущего гитлеровца. С дистанции сто метров открыл огонь и я. Огненная трасса ужалила мотор фашистского ведомого.

Выйдя из пикирования, мы сразу пошли в набор высоты с боевым разворотом влево, чтобы добить врага. За счет развитой скорости на полной мощности двигателя выскочили на высоту 2000 метров. Противника поблизости не было. Лишь далеко внизу, на юго-западной окраине Крымской, поднимались к небу два черных столба дыма.

- "Маленькие", доложите, кто ваш хозяин? - запросила станция наведения.

Я сообщил позывной майора Герасимова.

- Вас понял,- ответил мужской голос,- Подтверждаю, вы сбили два "фоккера". Молодцы. Благодарю! Уходите домой.

Так я сбил шестой самолет врага, а Миша Ишоев - второй.

Как только мы приземлились и выключили моторы, прибежал командир полка, поздравил с победой.

- Знаете, кто руководил вами со станции наведения? - спросил он и, не дожидаясь ответа, торжественно объявил: - Сам маршал авиации Новиков!

Похвала представителя Ставки Верховного Главнокомандования маршала авиации, конечно, очень обрадовала. Такое бывает не часто!

На следующий день, в канун Первомая, полк воевал особенно активно. Мы дали клятву сражаться в честь Международного праздника трудящихся так, чтобы небо показалось гитлеровцам с овчину,, и сдержали эту клятву. В боях над Крымской и Мысхако с численно превосходящим противником полк потерь не понес, а фашисты недосчитались многих истребителей и бомбардировщиков. Капитаны Смирнов и Черкашин, старший лейтенант Антипов, лейтенант Попов, сержант Ишоев и другие летчики увеличили счет лично сбитых ими самолетов. Очередного фашиста сбил в этот день над Крымской и заместитель командира полка по политической части майор Аритов.

Последний боевой вылет 30 апреля был необычным. О нем следует рассказать подробнее.

Вечером, за два часа до захода солнца, двенадцати штурмовикам из ВВС Черноморского флота предстояло нанести мощный удар по огневым точкам противника на Малой земле близ населенного пункта Южная Озерейка. От штурмовиков требовалась величайшая точность в работе: цели находились всего в 150-200 метрах от нашего переднего края.

Для прикрытия "илов" и помощи им в подавлении малокалиберной зенитной артиллерии противника командование выделило три группы истребителей.

Первой группе в составе восьми экипажей И-16 следовало помогать штурмовикам в уничтожении и подавлении зенитных огневых точек врага. Ей приказали, находясь на 100 метров выше "илов", совершать круговой полет над районом штурмовки, двигаясь слева направо.

Второй группе - группе из нашего полка - в составе двенадцати экипажей ЛаГГ-3 предстояло находиться на внешнем круге И-16, выше их на 100-200 метров и, двигаясь парами, так же по кругу, так же слева направо, не допускать вражеские истребители к Ил-2 и И-16.

Третья группа, состоящая из 12 экипажей Як-1, наиболее скоростных и маневренных, разбивалась на две подгруппы: восьми экипажам приказали ходить парами над "лаггами" на высоте 2000 метров, но обратным кругом, то есть, справа налево, а четырем экипажам - составить группу свободного маневра и находиться на высоте 3000 метров.

Бесспорно, такой боевой порядок не отвечал требованиям наступательной тактики, но ведь и роль истребителей в этом вылете заключалась не в том, чтобы перехватывать истребители противника на подходе, а в том, чтобы обеспечить безопасность работы штурмовиков, требующей полного спокойствия и ювелирной точности.

Все три группы вышли к Южной Озерейке одновременно и тотчас построили огромную, разновысотную, вращающуюся в разные стороны "карусель".

Центр нижнего круга нашей "карусели", круга штурмовиков, был сдвинут в сторону оборонительных позиций советских войск. Двигаясь по большей дуге нижнего круга экипажи "илов" находились вне досягаемости огня противника, успевали замечать цели, которые малоземельны указывали им разрывами артиллерийских снарядов и, вырвавшись на меньшую дугу, оказавшись над территорией, занятой гитлеровцами, всей мощью огня обрушивались на обнаруженные огневые точки фашистов.

Истребители И-16 в это время непрерывно пикировали на пытавшиеся стрелять "эрликоны" - вражеские противозенитные пушки калибра 20,23 миллиметра.

Ну, а "лаггам" и "якам" хватило "профессиональных" дел: с начала штурмовки не прошло и пяти минут, как в район Южной Озерейки примчалась первая четверка Ме-109.

Истребители врага шли на высоте 2000 метров. Сначала они обнаружили приметные издалека темно-зеленые "лагги", намеревались атаковать нашу группу. Однако еще на подходе фашисты поняли, что "лагги" лишь серединка предложенного им "пирога" и попытались вывернуться из неприятной ситуации, но было поздно. Пока они начали левый разворот с набором высоты, пара "яков" из "обратной карусели" бросилась в атаку, расколола четверку Ме-109 на отдельные пары, и одна из этих пар была тотчас же атакована строго в хвост парой "яков" из группы свободного маневра. Один "мессер" вспыхнул, рухнул на землю, три уцелевших бросились наутек.

Минуту-другую спустя появились еще две четверки Ме-109. Одна попыталась на высоте 3000 метров с ходу атаковать четверку "яков" из обратной "карусели", вторая же одной парой попыталась атаковать "лагги", а другой - штурмовики, но была решительно отсечена: в первые же секунды боя один "мессер" был сбит, второй задымил и, теряя высоту, поплелся в сторону Анапы.

Отскочившие от "лаггов" два Ме-109 присоединились к вышедшей из боя, получившей жестокий отпор первой четверке Ме-109, и все шесть вражеских истребителей стали кружиться около нас на почтительном расстоянии, не отваживаясь приблизиться, рассчитывая, видимо, выманить на себя какого-нибудь не в меру горячего летчика. Это им не удалось. Тогда "мессеры" полезли на высоту - выжидать удобный момент для атаки при нашем отходе от цели. Но как только в эфире прозвучал голос ведущего группы штурмовиков: "Ласточка ноль-один! Я - Дрозд! Работу закончил, беру курс на базу!", все восемь истребителей Як-1 бросились в атаку 'на шестерку Ме-109, остальные группы истребителей так же перестроились, готовые атаковать противника, и гитлеровские летчики, форсировав моторы, скрылись.

Так победой встретили мы 1 Мая 1943 года. Символичной победой! Замысел врага завоевать господство в воздухе на Таманском полуострове был сорван, и в срыве этого замысла дружно участвовали все авиационные соединения нашего фронта.

Дальше