Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

За рекой Горынью

Реку Горынь мы прошли беспрепятственно. Было уже почти светло, когда произошла встреча, стоившая всем нам немало нервов.

Идем мы, вдруг - навстречу двое в добротной защитной форме. Хорошая одежда, упитанный вид свидетельствовали [119] о том, что это не наши люди. Оружия на них мы не заметили, но пистолеты, гранаты могли быть и под шинелями. Сама по себе встреча с двумя людьми - по виду охранниками или власовцами - никого не испугала. Нас было много больше, мы справились бы с ними даже без помощи нашего несовершенного оружия - палок. Пугало другое: а вдруг это только разведка, «наводчики», и где-нибудь поблизости, может быть даже на опушке леса, нас ждет гитлеровская засада. Тяжело было думать, что побег наш, осуществленный с такими трудностями, приведет нас не на волю, а в тоже гестапо на пытки и муки.

Встретились. Остановились. Обе стороны принялись выведывать друг у друга: кто куда путь держит.

Мне надоела эта дипломатия, да и утро подстегивало, очень уж не хотелось встречать его на открытом месте. Я взял да и чуть прикрикнул на них. Услышав тон приказа, оба подтянулись по-военному и доложили уже вразумительно, что они были в охране у гитлеровцев, чтоб жизни свои спасти, при удобном случае сбежали, идут в Шепетовку.

Второй, правда, поправил докладывавшего:

- Чего уж там брехать, идем куда глаза глядят.

- А где оружие?

- В полку осталось. Ушли не из казармы, а с гауптвахты. Ночью выбрались в окно и убежали.

Положение создалось трудное. Все могло быть и правдой и ложью. Ясно было одно - отпускать их сейчас от себя нельзя. Я приказал им пристроиться к нам, а Роману сказал тихонько:

- Займитесь.

- Вот, пойдем рядом, потолкуем, - обещал Роман.

Наконец, вошли мы в лес за рекой Горынью. И вовремя. Занималось утро, ночная темь уступила место свету, только в лесу было сумрачно и прохладно. Родным, просторным домом показался нам этот лес, словно бы каждый шаг сейчас версты прокладывал между нами и проклятым пленом. Я, конечно, понимал, что еще много горя придется хлебнуть, и все-таки радостное чувство освобождения нарастало с каждым часом, несмотря на присутствие нежданных спутников и усталость, которая давала себя знать. Ведь при нашей болезненной истощенности мы не спали уже вторую ночь. [120]

Начинал мучить и голод. Остановились, решили устроить перекур. Одежонка у меня была немудрая - старый слежавшийся ватник и летнее обмундирование, - а все-таки, несмотря на холодное ноябрьское утро, я был весь в поту. Очень хотелось раздеться и брякнуться прямо на землю.

Многие, обессилев, так и сделали. Лопухин всех поднял, запретив сидеть и лежать на сырой земле. Люди стали пристраиваться на пеньки, на сучья и ветки. Курящие задымили, некурящие взялись за сухари.

Роман Александрович позаботился, и каждый имел двести граммов сухарей неприкосновенного запаса. На войне «НЗ» расходуют в крайнем случае. Мы решили, что сейчас можем позволить себе такую роскошь - пожевать несколько сухариков. Нашлось и две фляжки воды. Не обошлось, конечно, и без высказанных вслух мечтаний:

- Теперь бы стаканчик чайку, да еще с сахаром, да печеной картошки, скажем, по две или три штуки на каждого - вот бы кутнули!

Какой-то безудержный фантаст даже про водку вспомнил.

Только мы размечтались, как в лесу раздался резкий свист. Все насторожились, свист повторился. Мы вскочили на ноги. Огляделись, но в лесу никого не было видно. Мелькнула мысль: а вдруг погоня? Может, охранники только представились беглецами, а на самом деле за их следом наблюдают немцы?

Многие хотели бежать врассыпную. Я .скомандовал:

- Стой! Без паники!

Сняв охранение, мы ускоренным шагом двинулись в лес, в обратную сторону от свиста.

Свист утих, но подозрение осталось.

Углубляясь в лесную чащу, мы шли долго и быстро. Пасмурное утро сменилось днем. Через хмурые облака пробивалось солнце. Все устали. Пришлось остановиться. Быстро наломав веток и выставив два сторожевых поста, мы улеглись и уснули. Мне хотелось подумать, что делать дальше, как и всех меня очень беспокоили охранники, но глаза сами закрылись, и я мгновенно забылся.

Сколько длился наш сон, трудно сказать. Проснулись [121] мы от возгласа: «Немцы!» Это магическое слово вмиг подняло всех на ноги. Вскочили и охранники.

С северо-востока слышался шум моторов и трескотня мотоциклов. Не задумываясь, как вспугнутые зайцы, мы поднялись и бегом бросились в глубь леса. Ветки хлестали по лицу, люди ничего не замечали, только опускали голову, прикрывая глаза.

Бежали мы долго, почти до изнеможения. Думалось, - а вдруг в лес въехала большая группа гитлеровцев из Славуты. От дорог, от торных тропинок мы шарахались в сторону, зарываясь в самую чащу. Все кошмары фашистского плена преследовали нас.

Только во второй половине дня мы решились остановиться.

Всех ужасно тревожили приставшие к нам охранники. Если бы мы твердо знали, что это враги, а не люди, которые честной борьбой у партизан хотят искупить свою вину перед советским народом, мы быстро с ними расправились бы...

Надвигался вечер, подкрались сумерки. Мы достали карту, компас, сориентировались, посовещались, как быть дальше. Решено было заночевать здесь и в течение ночи разведать в ближайших деревнях все, что возможно, о немцах и партизанах.

На ум пришла хорошая идея - послать в разведку именно двух охранников. Они, дескать, знают эти места, их одежда не вызовет подозрения.

Кто-то из наших запротестовал, говоря, что посылать их надо только по одному и с нашими людьми. Я успокоил говорившего:

- Не волнуйтесь, товарищ. Задание получите и вы, но самостоятельное.

Мне хотелось этими словами несколько замаскировать подозрительность и недоверие, выказанные по отношению к охранникам нашими людьми. Но, вероятно, охранники и сами понимали, что мы можем их только ненавидеть.

Уж не знаю, в общем, что они думали, но внешне держались так, словно бы и не замечали недоброжелательства. Я же про себя решил: как только они отойдут на значительное расстояние, мы сейчас же сменим стоянку. Это будет самая безболезненная форма расставания с этими подозрительными людьми. [122]

Так и сделали. Едва беглецы-охранники удалились на почтительное расстояние и мы убедились, что они за нами не наблюдают, мы снова двинулись в глубь леса в направлении большого озера, которое привлекло наше внимание на карте еще на чердаке второго блока лагеря.

Стемнело, идти стало много трудней. Быстро двигаться теперь можно было только по дорогам и тропам, а они петляли, уводя нас с нужного направления.

Подул северный ветер, пошел снег с дождем. От ветра нас лес еще кое-как защищал, но укрыться от ледяных крупинок снега было невозможно. Немудрящая наша одежонка стала быстро намокать. Остановились на ночлег. Как ни хотелось костер разжечь, обогреться хоть немного, - не решились.

Все-таки точно на местности мы сориентироваться не могли, кто есть в лесу - не знали, оружия не было,

В плену каждый из нас наслышался о том, как люди, убежавшие из лагерей, снова попадались гитлеровцам из-за простой неосторожности.

Жались друг к другу, мерзли, но костра не зажигали. Скоро услышали голоса петухов. Поняли, что наступила полночь и где-то поблизости от нас деревня, но кто там? Могла быть там засада немцев или полиции, а может, и наши хорошие люди живут. Будь у нас оружие, мы бы, не задумываясь, рискнули пойти ночью в деревню, хоть бы от непогоды укрыться. Но у нас, кроме суковатых палок и песка, ничего не было.

Да и песок-то пришлось выбросить. В карманах он намок и уже не мог сослужить службу.

Всю ночь, как когда-то во дворе тюрьмы, мы «проплясали» на холоде, прижимаясь спинами друг к другу.

В деревню все-таки не пошли. К утру снег и дождь прекратились, мы снова тронулись в путь. Небольшой запас сухарей каждый съел еще вчера, хотелось есть, позднее захотелось и пить, а вода не попадалась. Но вскоре мы подошли к тому озеру, которое значилось в наших планах. За все это время никаких следов партизан мы не заметили.

Расположились под большим дубом. Удивительная тишина стояла в предутреннем лесу, озеро большое, спокойное. Каждый, кто хоть немного любит природу, залюбовался бы ее чарующей красотой. Но [123] наше положение было слишком незавидно. Все сидели молча, озираясь по сторонам, и каждый думал свою тяжелую думу.

Вдруг послышался треск сучьев, легкий шум в кустах.

Первая мысль: «Немцы! Живьем хотят захватить». Кто где сидел, так и залег.

Из кустов вышла косуля, остановилась, чуть подняв голову, спокойно поглядела по сторонам. Какой-то миг мы любовались великолепным животным. Потом кто-то стал подкрадываться к нежданной гостье. Наивно, конечно! Косуля, почуяв опасность, мгновенно повернула обратно в кустарник и скрылась.

Все рассмеялись.

- Ружье бы! Хорош был бы шашлычок на завтрак.

Только на рассвете следующего дня, голодные и предельно усталые, решились мы подойти к небольшой деревушке, как позднее выяснилось, - Хоровице. Подошли крадучись. Постучались в окно, спросили прямо, - кто в деревне? Нам ответили, что ни немцев, ни полиции нет. Мы попросили хозяина к выходу!

Вышел пожилой украинец, поглядел на нас и сразу, конечно, понял, что мы - беглые.

- Хлопци, а де ж ваше оружие? - спросил он.

- Наше оружие в лесу, говорим. А сами опять расспрашиваем его о немцах да о партизанах. Хозяин опять оглядел нашу одежду, палки.

- Хиба ж вы не партизаны?

- Будущие партизаны, - сказал кто-то из наших. - А пока просто голодные люди.

Хозяин пригласил нас в хату.

Хозяйка молча поставила на стол кувшин молока и положила буханку черного хлеба. У хозяина глаза округлились, когда он увидел, как набросились люди на еду, как, еле прожевывая, глотают они хлеб.

- Наталка, нэсы последний кувшин, - сказал он, - а вы зовите и остальных в хату.

Женщина замялась, стараясь встретиться глазами с мужем.

- Нэсы! - строже добавил он, не глядя на жену. - Сами как-нибудь перебьемся.

Нам принесли второй кувшин молока и еще одну буханку хлеба. [124]

- Кушайте, товарищи, - сказал хозяин. - Дали б больше, да больше у нас нет. Есть картошка, так ее варить, надо.

Мы поблагодарили.

В разговоре выяснилось, что ночью в селе были партизаны. Хозяин сказал нам об этом, подумал, вроде бы что-то вспомнил. «Погодите, - говорит, - может, и не все ушли», - и вышел из хаты.

У нас мороз по коже прошел. Думаем - не то бежать, не то к бою готовиться. Вдруг смотрим, наш хозяин возвращается с каким-то узбеком.

Узбек был в немецкой форме, с винтовкой на плече. Совершенно так же одевали гитлеровцы охранников, ловивших партизан.

Мы схватились за палки и готовы были кинуться на хозяина и на узбека, когда услышали его совершенно спокойный голос:

- Здравствуйте, товарищи!

Он спросил нас, уж не помню о чем - нервы все же были слишком напряжены, - и сказал:

- Пойдем к нам.

Вместе с ним мы снова вошли в лес, вначале в молодой, где между тонкими стволами пробивалось утреннее солнце, а потом в густой, глухой бор. Тревога - как бы не доставили нас в руки немцев - не проходила. Мы обступили узбека, смотрели в оба и ждали - если увидим, что он нас к гитлеровцам привел, вцепимся ему в горло, отберем винтовку, а там - будь что будет.

Томимые тревогой, не, доверяя человеку в немецкой форме, мы двигались лесом. По пути задавали всяческие вопросы, узбек отвечал сдержанно, не обращая на нас особого внимания. Его беспечность, с одной стороны, успокаивала, с другой - настораживала. Лесная тропа кончилась, мы свернули влево и снова молча зашагали по лесу. Минут через сорок - пятьдесят из кустов бесшумно появились несколько вооруженных человек. Со всех сторон на нас глядели винтовки, автоматы.

Однако узбек сказал какой-то пароль, и нас повели в партизанский лагерь. Кроме провожатого, только один человек и пошел с нами к командиру отряда.

Мы переглядывались, шагали молча, все еще не в силах поверить, что - дошли, что - на свободе, что - среди своих. [125]

Минут через десять - пятнадцать нас ввели в небольшую землянку. Все уместиться в землянке не смогли. Часть людей осталась снаружи.

Высокий стройный молодой человек поздоровался с нами и спокойно сказал:

- А мы вас ждали.

Искренне удивленный, я спросил:

- Откуда же вы могли о нас знать? Он так же спокойно пояснил:

- Вчера наши люди доставили двух охранников, они говорили, что двигались вместе с вами, да растерялись...

В землянке было темновато, посреди горел небольшой огонек, лежала гитара и рядом - винтовка и автомат. Странное это сочетание мне чем-то понравилось - уверенно люди живут, как дома.

Хозяин расспросил коротко, кто мы и что мы, и сказал автоматчику, находившемуся в землянке:

- Федор, разведи товарищей по землянкам, скажи, чтоб накормили, и пусть поспят. Мне и Роману он предложил:

- Оставайтесь здесь. Когда люди отдохнут, надо будет соорудить пару новых землянок.

Но меня не землянки сейчас тревожили. Оружие бы достать! Я сказал об этом командиру. Тот ответил:

- С оружием у нас плохо. Несколько винтовок мы вам дадим, а остальное вместе добывать придется.

К вечеру мы получили четыре винтовки и штук тридцать патронов.

Так началась наша новая партизанская жизнь.

В первый раз после долгих месяцев люди наелись досыта, напились горячего чая. С непривычки даже тяжело стало. Казалось, вот теперь-то и выспаться вдосталь. Все улеглись, попробовали заснуть, прийти в себя от всего пережитого, но нервы были так взбудоражены, что сон не шел.

Я встал, мы побеседовали немного с командиром отряда и несколькими партизанами. Люди были хорошие, как видно, боевые и смелые.

Товарищ Иван Музылев - так звали командира отряда - на слова был скуп, больше слушал, расспрашивал о побеге из лагеря, о жизни в плену. Мы с ним осмотрели Лагерь, подошли к повозкам, на которых партизаны подвозили продовольствие. Белая лошадь флегматично [126] посмотрела на нас и снова принялась обгрызать повозку. Музылев любовно потрепал ей гриву и сказал:

- Придется тебе до вечера подождать сена, а может, и до ночи, а там покормим не только сеном, но и овсецом.

На павозке стоял пулемет максим, покрытый какой-то дерюгой. Я осведомился - почему пулемет стоит на повозке? Музылев рассказал:

- Неисправный. Недавно его откопали. Спрятан был в земле. Наши части, когда отходили летом в 1941 году, оставляли не только пулеметы, но и пушки и другое оружие. Мужики подбирали и прятали. Иной зароет и забудет, заржавеет оружие. Этот пулемет почти исправный, только внутри у него чего-то не хватает. Сам-то я, жаль, не пулеметчик.

Я в гражданскую войну был начальником пулеметной команды на фронте и знал пулеметы разных систем. Осмотрел максим. Пулемет действительно был весь исправный, не хватало только в замке боевой пружины и хвост ладышки был сломан. Я разъяснил Музылеву в чем дело. Он сказал, что попытается эти части достать.

Мы поговорили о людях. Я спросил Музылева о двух охранниках, доставивших нам накануне столько хлопот:

- Не опасно ли держать их в отряде? Музылев сказал просто:

- А мы их проверим.

- Как?

- А на операции. У нас каждый в бою проверяется, это хороший способ проверки. Другой проверки, скажем - бумажной, у нас нет. Мы думаем, что проверка в бою надежнее, чем анкета, в которой всякое можно написать. Тут каждый рискует жизнью, своей головой, а не просто пишет, кем был его дедушка или какое тавро стояло на бабушке.

Проверили мы сторожевые посты. Вот и без отдыха, без сна, а с каждым часом возвращались ко мне силы, хозяйское чувство уверенности, с которым прожил я всю жизнь на родной советской земле. Я рассказал Музылеву о своем прошлом, о том, как более десятка лет прослужил на различных границах, как бились мы под Севастополем, как попали в плен и как в плену каждый из нас хватил горя не на одну, а на несколько жизней. [127]

Вечером партизаны уходили на операцию, надо было добывать оружие, продовольствие, фураж. К утру группа вернулась и кое-что привезла. На следующую ночь пошли на операцию и наши люди, принесли две винтовки и один наган.

В лесу мы освоились быстро. На операции ходили часто, через несколько дней все бежавшие из лагеря были уже с оружием. У меня, кроме винтовки, появился еще наган и к нему штук десять патронов. Вдобавок после одного удачного налета на полицию товарищи подарили мне гранату - русскую «лимонку», с которой я не расставался ни днем ни ночью.

Правда, граната эта усугубила мое почти катастрофическое положение с обмундированием. Она лежала постоянно в левом кармане брюк, а мои солдатские брюки и без того уже расползлись, потому что срок им, как говорится, кончился еще в 1942 году. Может быть, теперь это и странным покажется, но надеть штаны немца или полицейского я прямо-таки не мог, физическая брезгливость не позволяла.

Иван Музылев однажды, приглядевшись ко мне попристальнее, сказал:

- Найдем обязательно штаны, военные свои или, на крайний случай, гражданские. А то прямо конфуз.

Хоть и в неказистых поначалу костюмах, а пользу партизанскому отряду наши люди принесли. Все-таки среди нас было немало настоящих военных специалистов, и знания их в лесу оказались чрезвычайно нужными.

С нашим приходом отряд вскоре перестроился, больше военного появилось и в его организации и в требованиях дисциплины. Мы решили специализировать людей, создали разведывательный, диверсионный, медицинский и хозяйственный взводы.

Это помогло нам укрепить отряд, лучше обучить людей. Вскоре по району о нашем отряде заговорили.

Почти каждый день прибывали в лес новые силы, отряд разрастался. Народ шел отовсюду. Шли мужчины, женщины, девушки и подростки, гонимые нуждой и насилием фашистов. Шли с оружием и без него. Некоторые сообщали, где можно достать оружие, взрывчатку. Их принимали, проверяли на практической работе. Случалось, что попадались и такие, которые мололи всякую [128] чепуху, чувствовалось, что это «не наши». Но они у нас долго не задерживались, распознавали их быстро.

О славных делах партизан в Великой Отечественной войне написано немало хороших книг, и я не стану повторяться, рассказывая в подробностях о том, как жил и боролся наш отряд, как день ото дня совершенствовали свое боевое уменье, закалялись в борьбе с врагом наши бойцы.

Остановлюсь лишь на некоторых эпизодах.

После того как о нашем отряде прошел слух, из деревень к нам стали поступать жалобы на полицаев - совсем, дескать, распустились, порят народ, все забирают и тащат в район немцам.

Мы решили научить деревенскую полицию вежливости. Продумали план операции и выставили засаду.

Полиция в деревнях была храбрая только днем, на ночь полицаи уезжали в район и там отсиживались вместе с немцами. Наши товарищи подкараулили полицейских. Под вечер полицаи мирно ехали в район, развалившись на двух розвальнях. Партизаны преградили им путь и скомандовали:

- Стой! Хенде хох!

Двое из них выскочили и схватились за оружие. Эти были убиты на месте, а остальные четверо сдались. Партизаны забрали оружие, патроны, сняли с полицаев одежду и обувь и, всыпав каждому горячих шомполов, босиком, в одном белье пустили в район, скомандовав:

- Бегом, изверги, и без оглядки, а то пуля!

Полиция трусцой тронулась босиком по снегу.

Во время порки полицаев спрашивали, знают ли они, за что их бьют.

Каждый отвечал по-разному, но все они клялись, что больше фашистам служить не будут. Так были проучены деревенские властелины. Партизаны вернулись в лагерь с оружием и патронами, привезли три тулупа, полицейскую одежду, обувь и доложили:

- Задание выполнено!

Каждую ночь выходили наши группы в села, на железную дорогу, обстреливали воинские эшелоны, с немалым успехом уничтожали немецкие обозы.

Помню, однажды утром сравнительно небольшая группа партизан возвращалась с операции в лагерь. Двигалась она неподалеку от опушки. Вдруг дозорные заметили на шоссе - на Шепетовку - большую автоколонну [129] немцев. Машины были крытые, рассмотреть, что именно везут гитлеровцы к фронту, было невозможно, но партизаны все равно открыли по машинам огонь.

Нападение оказалось совершенно неожиданным, на шоссе поднялась невообразимая суматоха. Многие из немцев были ранены и убиты.

Фашистов было больше, чем «лесных жителей», и наши, естественно, укрылись в глубине леса. Когда гитлеровцы добрались до опушки, партизан там уже не было. На месте остались только стреляные гильзы.

Спустя несколько дней мы узнали подробности этого налета. Оказалось, автоколонна везла на фронт летчиков. Тридцать из них полегли на шоссе.

На этот раз партизаны вернулись без трофеев. Надо было срочно добывать огнеприпасы и оружие. Чтобы пополнить наш боекомплект, решили напасть ночью на полицейский участок.

Дело было во второй половине декабря 1943 года, дул пронзительный северный ветер, метель выла, люди боялись нос из дверей хаты высунуть. В такую ночь к полицейскому участку подошли партизаны.

Наружный пост был снят без шума, но участок охранялся и внутри. Дверь была заперта, пришлось открыть огонь. Затрещали пулеметы, в окна комендатуры полетели гранаты, вспыхнул пожар. Операция закончилась успешно.

Интересно, что снять наружный пост, охранявший полицию, было поручено тем самым бывшим охранникам, которых мы когда-то встретили за рекой Горынью. В бою они вели себя дерзко, мужественно и стойко. В этой операции один из них был ранен в ногу.

После операции Иван Музылев сказал:

- Вот и проверили. Теперь можно сказать, что они стали партизанами.

Как известно, продовольствие, оружие, взрывчатку мы добывали только от гитлеровцев. Товарищи так и шутили: немцы - наш «отдел снабжения». Надо учесть при этом, что мы старались при всякой возможности хоть чем-нибудь помочь и обобранным гитлеровцами крестьянам.

Прошел слух, что немцы на спиртном заводе поставили на откорм штук двадцать пять свиней. Завод охраняют [130] гитлеровцы и полиция. Охрана вооружена автоматами, есть один или два пулемета.

Решено было навестить «фрицев» и взять то, что нам нужно. В селение послали разведку с задачей: выяснить систему охраны днем и ночью, порядок и время смены часовых; узнать, где отдыхают часовые, какова система допуска их на завод, где находятся оружие и патроны. Необходимо было найти на заводе своего человека, завязать связь со сторожами и рабочими.

Требовалось, наконец, уточнить, когда поставлены свиньи на откорм и к какому времени они отъедятся. Смешно же брать с бою тощих животных.

Когда были собраны все сведения и установлены связи, наши разведчики и хозяйственный взвод вышли на операцию. Готовились к ней тщательно, но зато и прошла она очень удачно. С нашей стороны не было ни одной жертвы.

Партизаны вошли на завод по пропускам, и в первом часу ночи по сигналу красной ракеты каждый выполнил порученную ему задачу. Прихватили у гитлеровцев даже кое-что «сверх плана».

В результате налета к утру в лагерь прибыл целый обоз: штук двадцать откормленных свиней, корова, пулемет, несколько автоматов, больше десятка винтовок с патронами, несколько бочек спирта-сырца и мука.

Теперь отряд был на долгое время обеспечен пищей. Мы смогли помочь крестьянам, которые были с нами связаны, и особенно солдаткам, чьи мужья ушли с частями Красной Армии.

Среди населения мы вели агитацию против гитлеровских захватчиков не только делом, но и словом.

Агитация наша была немудреной, но доходчивой. Для выступления мы брали живые, всем известные факты: увод скота, порка в гестапо и деревнях, увоз зерна и картофеля в Германию. Называли точные даты, деревни и фамилии пострадавших и спрашивали: «Доколе, товарищи мужики, бабы, молодежь, вы будете терпеть насилие врага, неволю, издевательства и глумление фашистов? Красная Армия наступает, уже освободила сотни городов и тысячи сел, взят Киев, а многие из вас продолжают терпеть нужду и голод. Бейте фашистов, не давайте грабить, не позволяйте издеваться над вами, нападайте сами, захватывайте оружие и патроны у врага! [131]

А там, где не хватит у вас сил, скажите нам - поможем. Уходите в лес - мы вас примем, укроем и защитим от врага!»

Обычно небольшая листовка или устное выступление заканчивались призывом: «Товарищи, все к оружию - смерть оккупантам, долой фашизм, да здравствует Советская власть!»

Кажется, какие простые слова! Нужно только помнить, в какое время, в каких условиях писались они и произносились, тогда станет понятно, сколь важно было их значение для людей.

Все, кто бежали в лес честно, кто прошли проверку боем, - врастали в нашу жизнь. Разумеется, тем, которые приходили с оружием или приносили ценные сведения о враге, мы были особенно рады.

Мы имели своих надежных товарищей в селах, в районе, на железнодорожных станциях, в мастерских, на мельницах, куда нередко отвозили молоть пшеницу и рожь.

К нам приходили за советом, а иногда и за практической помощью не только местные жители, но и партизаны из соседних отрядов.

Надо сказать, что к этому времени кипучую деятельность развил Роман Лопухин. В медицинском взводе у него появились инструменты для операций, медикаменты, перевязочный материал.

Однажды явился к нам партизан из диверсионной группы. Очень взволнованный, он рассказал:

- Мы подрывали воинский эшелон, ночью все были на операции, а когда возвращались в лес, напоролись на засаду, нас обстреляли. Командир группы ранен, очень мучается, а врачей у нас нет. Товарищи, выручите и помогите!

Мы сидели в это время у костра и беседовали. Стоял ясный морозный день. Для партизан такие дни опасны. В лесу могут появиться немцы.

Роман Александрович был с нами и все слышал. Он выжидающе посмотрел на Музылева, перевел взгляд на меня.

Я сказал:

- Роман Александрович, по-моему, надо помочь. Надо сказать, что, когда какое-либо дело касалось нас, сравнительно недавно сбежавших из лагеря, Музылев [132] держался подчеркнуто деликатно, почти никогда не разговаривая в тоне приказа. К другим-то «старым» партизанам или новичкам он бывал весьма строг, требователен, случалось и соленым словцом благославлял.

Вот и сейчас он не отдавал приказа Роману, но поглядел на него явно одобрительно, когда тот стал собираться и набивать свою медицинскую сумку.

Мне не хотелось отпускать Романа одного, я сказал, что поеду с ним, чему он очень обрадовался. Мы сели в санки и покатили к раненому командиру.

Небольшая деревушка расположилась почти на самой опушке леса. Когда мы вошли в хату, раненый стонал и ругался. Рана оказалась опасной. Роман занялся операцией, а я пошел осмотреться, чтоб в случае опасности не «засыпаться». Возница, наш партизан, остался у хаты на посту в готовности в случае чего драться до последнего или с нами на санках двинуть в лес. С партизаном диверсионной группы мы вышли на опушку. В двух или трех километрах от леса виднелось большое селение. Партизан сказал;

- А вот в том большом селе стоит отряд СС, каратели, всего человек триста.

- А вас? - спросил я. Диверсант флегматично ответил:

- А нас дюжина.

- Почему же вы остановились под боком у немцев?

- Эсэсовцы по бедным деревням не ходят. А если Пойдут, в лес уйдем. Сами видите - сняться нам не долго, у нас ни землянок, ни больших обозов, как птицы подвижны.

Мы вернулись к хате, где шла операция. Посмотрел я, стало трогательно и забавно. Роману помогали два молодых партизана-диверсанта. Видно, нелегко давалась им эта непривычная работа, оба бледные, в поту. Я подумал: «Вот кончится война, вернутся эти парни домой, будет о чем рассказать! И как эшелоны под откос пускали, и как хирургу ассистировали».

В свой лагерь мы вернулись вечером. По дороге довольный Роман Александрович рассказывал:

- Ну и крепыш! Операция сложная, а держался прекрасно.

- А исход? - спросил я.

- Думаю, поправится... [133]

Прошло некоторое время. Больной действительно поправился.

День ото дня рос наш отряд. Он объединил теперь патриотов самых разных национальностей и специальностей, были у нас инженеры, шоферы, радисты, медицинские работники. Группы в десять и более человек уходили на задания тщательно подобранные, готовые к любым действиям.

В конце года немцы усилили движение по дорогам. На фронт шли танки, самолеты, перебрасывались войска; в тыл гитлеровцы увозили зерно, угоняли скот, вывозили лес, мебель, машины, даже необмолоченные снопы пшеницы и ржи. Часто проходили на запад поезда с ранеными.

На день мы теперь часто высылали дозоры к большакам, железным дорогам. Партизаны собирали очень ценные сведения.

Отряд наш постепенно вынес свои действия за пределы района.

Помню, однажды вечером мы с Музылевым долго изучали у костра карту, намечая маршрут в Проскуров, выписывали названия деревень и сёл, по которым нужно пробираться нашим диверсантам. Когда все было готово, позвали партизан на общий инструктаж. В землянке собрались все, кто уходил на узловые железнодорожные станции. Каждому командиру диверсионного звена объявили, кто куда пойдет, и дали маршрут. Одно звено направлялось в Проскуров, другое - на станцию Шепетовку.

Операция эта нами тщательно готовилась, обещала большой успех, настроение было бодрое, боевое.

Следующие двое суток бушевала вьюга. У партизан в такую погоду на душе радостно. Делай что хочешь, - немец в лес не пойдет.

Хороший выдался у нас один вечер... В землянке тепло и тихо - все молчат. Только высокий, стройный партизан играет на баяне и поет. Несмотря на поздний час, в землянку набилось много народу, встать негде, не то что сесть. Все слушают как зачарованные:

...До тебя мне дойти не легко,
А до смерти - четыре шага.
[134]

Когда высокий баянист замолк, его просили петь снова и снова, и опять неслись из землянки в заснеженный лес хорошие слова и хорошая музыка.

Наверное, все вспоминали в эти минуты о любимых, о близких. Так повеяло мирным временем, так потянуло домой!

Я тоже думал о жене, о сыновьях. Как-то они там, получили ли обо мне весточку, знают ли, что не пропал я без вести и не в плену уже, а снова в строю рядом с русскими людьми...

Дело в том, что в декабре отряд отправил через линию фронта в штаб партизанского движения группу партизан за взрывчаткой и оружием. Многие партизаны, воспользовавшись случаем, готовили письма. Товарищи и мне посоветовали написать письмо жене.

В первый раз наша группа не смогла пройти через фронт. Шоссейные дороги были забиты немцами, на фронт беспрерывно шли пополнения. Но на следующий день партизанам пройти удалось. Побывав в Киеве, группа недели через две благополучно вернулась к нам со взрывчаткой и оружием.

Партизан Вася пришел ко мне и сказал:

- А письмо ваше, Иван Федорович, я сам опустил в Киеве в почтовый ящик. Дойдет наверняка!

Не могу не сказать здесь спасибо Васе и нашей почте - дошло письмо!

Скоро из Шепетовки вернулась наша группа, и мы с гордостью узнали, что гитлеровский воинский эшелон врезался на станции в эшелон с боеприпасами - произошла крупная катастрофа.

Недели через две и из Проскурова вернулись люди, к сожалению, не все. Там нашими партизанами воинский эшелон был пущен под откос.

И еще хочется рассказать об одном, чрезвычайно взволновавшем меня событии, которое произошло в последние недели моей партизанской жизни.

Морозным утром начала 1944 года в лагерь возвращался с ночной операции взвод партизан. Они уже углубились было в лес, когда услышали неожиданно лай собак и шум моторов.

Партизаны замаскировались неподалеку от дороги и стали наблюдать. [135]

Скоро глазам их предстала печальная картина. По дороге из Славуты на запад медленно двигались два броневика, за ними - охрана и большая колонна пленных, измученных, истощенных, кое-как одетых людей.

У наших хлопцев мгновенно созрело решение - конечно, напасть! Не позволить угнать наших людей на запад.

Но как это сделать? Немцев во много раз больше...

Все-таки решились.

Пропустив броневики подальше вперед, партизаны из леса открыли огонь по конвойным. Два немца были убиты сразу. Это внесло панику. Растянутая по обеим сторонам колонны, охрана открыла беспорядочную стрельбу из автоматов. Дорога была узкая, броневики быстро развернуться не могли, а конвоиры, боясь растерять пленных, не решались преследовать партизан. Пленные же, воспользовавшись суматохой, стали разбегаться по лесу. Охрана открыла по ним огонь.

Операция эта была закончена быстро, партизаны постепенно отходили в глубь леса, немцы их не преследовали, а конвоиров, пытавшихся ловить убегавших, наши люди сдерживали своим огнем. Только вечером вернулся партизанский взвод, зато привел человек пятьдесят пленных, В течение ночи были доставлены в лагерь еще восемь человек.

Утром перед строем так счастливо освободившихся людей я выступил с небольшой речью, поздравил их с удачным побегом и сказал:

- Сегодня часть из вас получит оружие, те, кто раздеты, - одежду и обувь, в дальнейшем все необходимое надо будет добывать у врага самим. Товарищи, на пищу сразу не набрасывайтесь, при вашем истощении неделю обязательно надо в еде себя ограничивать, чтоб не заболеть. А вообще-то пища у нас добротная, воздух свежий, быстро окрепнете. Это я по себе знаю.

Люди смеялись, радовались как дети, послышались аплодисменты, кто-то пытался даже крикнуть «ура».

Мы пожелали новичкам успеха в борьбе с врагом, пригласили их поесть, а перед едой поднесли каждому небольшую толику разведенного спирта.

И вот после завтрака ко мне подошел бывший пленный из числа пришедших к нам этой ночью и сказал:

- А я вас немного знаю. [136]

Как будто и мне почудилось в нем что-то знакомое, Я спросил:

- А где мы встречались? Он улыбнулся чуть виновато.

- Встречались мы на чердаке второго блока славутского «Гросс-лазарета», перед побегом.

Сказал он - и сразу вспомнилось: полутемный чердак, простор из чердачного окна и страшная наша тревога в день, вернее в ночь побега, дыра подземелья, в которую я никак не мог пролезть... Видно, слишком живо было все это, потому что мне горло сдавило и я долго не мог вымолвить слова.

- Так чего ж вы не ушли с нами в ноябре? - чуть не крикнул я, справившись, наконец, с собой. И вспомнил опять, как мы ждали отставших перед внешним забором...

Он объяснил, что, когда люди в подкопе стали задыхаться, те, кто были сзади, испугались удушья и пополз- | ли обратно в блок. Попав в корпус, разошлись кто куда. . | А утром нагрянули гитлеровцы и всех, кто был мало-мальски здоров, угнали в Германию.

Некоторые из наших «новых» партизан и Романа Лопухина узнали. Как же благодарили люди этого прекрасного человека за его добрые дела в «Гросс-лазарете»! Теперь-то уж можно было говорить громко и откровенно. Немцы не подслушивали.

Пожалуй, что немцам в эти дни было уже не до подслушивания. Гитлеровская армия отходила на запад, ее преследовали части Красной Армии, а по ночам в гер-ма-нском «тылу» партизаны нападали на обозы, на автоколонны, пускали под откос поезда, жгли бензохранилища, помогая советским войскам освобождать родную землю.

Дальше