Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

На переломе

Передний край

В ночь на 18 августа стало известно: решением Военного совета фронта образован НОР - Новороссийский оборонительный район.

Войсковое объединение такого рода создавалось на побережье Черного моря в третий раз с начала войны (если не считать Керченского оборонительного района, существовавшего в ноябре 1941 г. буквально несколько дней). И всегда там, где требовалось собрать в единый кулак наличные силы армии и флота, чтобы задержать врага перед крупным приморским городом, важной военно-морской базой. Сперва под Одессой, потом у Севастополя... Теперь становилось практической боевой задачей то, что еще не так давно представлялось лишь отдаленной возможностью, - оборона Новороссийска.

В состав НОР включались переброшенная с Таманского полуострова 47-я армия (две стрелковые дивизии и две бригады, в том числе 83-я морская), действовавшие на кавказском берегу части Азовской флотилии и Керченской военно-морской базы, сводная морская авиагруппа и, естественно, Новороссийская база. Командующим оборонительным районом был назначен командарм 47-й генерал-майор Г. П. Котов, его заместителем по морской части - командующий Азовской флотилией контр-адмирал С. Г. Горшков. Начинж нашей базы П. И. Пекшуев стал начальником инженерных войск района.

Командование фронта установило основной рубеж НОР по линии, проходящей от Анапы за станицами Гостагаевской, Крымской, Абинской, Шапсугской. Это и был, с некоторыми поправками, «большой обвод» сухопутной обороны Новороссийска, предложенный Пекшуевым в сорок первом году. Если бы наши войска могли занять его своевременно и достаточными силами!

Вышло же так, что кое-где противник достиг этого [197] рубежа раньше частей 47-й армии, связанных тяжелыми боями на других участках. Как вскоре выяснилось, между армией генерала Котова и ее соседями справа, отошедшими к предгорьям Главного Кавказского хребта, образовался значительный разрыв, перекрыть который было, очевидно, нечем (все сухопутные части НОР, считая и морскую пехоту, насчитывали тогда не больше пятнадцати тысяч бойцов).

Почти одновременно с известием о создании НОР до штаба базы дошло, что завязались бои за Абинскую и Крымскую. Имея перевес в силах, враг овладел обеими станицами. Сплошного фронта обороны под Новороссийском фактически еще не существовало, многое в обстановке было неясным. Чтобы не оказаться застигнутыми врасплох, мы высылали по дорогам собственную разведку на автомашинах. На окрестных высотах разместили артиллерийских наблюдателей.

И вовремя! Под вечер 19 августа была обнаружена моторизованная колонна, двигавшаяся к станице Неберджаевской. Тут противника уже могла достать наша береговая артиллерия. В 17 часов 45 минут 130-миллиметровая батарея, стоявшая на Мысхако, открыла огонь. Как потом установили - по авангарду 73-й немецкой пехотной дивизии.

- Не комом первый блин, не комом! - радовался новый наш начарт майор Михаил Семенович Малахов: наблюдатели доносили, что снаряды ложатся хорошо и вражеская мотоколонна накрыта.

Вслед за мысхакской батареей команда «Огонь!» привела в действие и другие. Так новороссийцы вступили в бои на суше, в недавнем своем тылу.

Малахов был назначен в Новороссийскую базу два месяца назад. Ни мне, ни начальнику штаба Матвееву встречаться с ним раньше не приходилось. Зато все наши командиры батарей проходили у него курс теории стрельбы в севастопольском Училище береговой обороны.

Бывший начальник кафедры оказался отличным огневиком-практиком. Он имел острый глаз на недостатки, его требовательность не знала послаблений. Причем за самые будничные дела Малахов брался с азартом, с задором, не уставая учить своих питомцев. Благодаря этим своим качествам он сумел за короткий срок ощутимо повысить боевую выучку артиллеристов. [198]

Новороссийские батареи, введенные в строй в основном за последние месяцы, были не такими мощными, какие флот имел под Севастополем или Одессой, но достаточно дальнобойными. В армии они считались бы тяжелыми: орудия были калибром 100 - 152 миллиметра. К августу артиллерия базы состояла из пятнадцати батарей (вместе с недавно прибывшими с Азовской флотилии подвижными, выдвинутыми на передний край) и насчитывала до полусотни стволов. Главной нашей огневой силой был 1-й отдельный артдивизион, куда входили стационарные батареи, расположенные между Новороссийском и Геленджиком. Командовал ими сейчас ветеран Севастопольской обороны майор М. В. Матушенко.

С образованием НОР нам разрешили сформировать штаб береговой артиллерии, который раньше не предусматривался. Он состоял из четырех или пяти офицеров во главе с флагманским артиллеристом базы капитан-лейтенантом П. К. Олейником. Помощником начальника штаба по артразведке Малахов взял капитана Я. Д. Пасмурова, своего коллегу по Училищу береговой обороны, с которым вновь встретился совершенно случайно: капитан прибыл в Новороссийск со сводным отрядом азовцев.

Якова Дмитриевича Пасмурова я узнал гораздо ближе, когда он командовал подвижными батареями, сопровождавшими наши корабли в наступлении по Дунаю и поддерживавшими десанты в Венгрии, Чехословакии, Австрии. Но это было два с лишним года спустя. А тогда, под Новороссийском, невысокий капитан во флотском кителе неутомимо разъезжал по горным тропам верхом на вороной трофейной кобыле, доставшейся ему где-то в кубанских плавнях. Он инструктировал корпосты, уточнял ориентиры на местности, уславливался с командирами занимавших оборону подразделений о способах вызова огня.

В ходе боев, в сложной, изменчивой обстановке складывалась централизованная в масштабах базы система управления огнем, разведки и распределения целей. Штаб береговой артиллерии стал обеспечивать целеуказаниями также и корабли, которые приходили поддерживать новороссийцев с моря.

А на первых порах не пренебрегали ничем. Помню такой доклад Малахова:

- Зубков накрыл еще одну колонну противника. Корректирует [199] по телефону председатель сельсовета - ему дорога сейчас виднее, чем нашему корпосту!..

Старший лейтенант Александр Зубков командовал 394-й батареей на мыске Пенай, которая вскоре стала знаменитой, и о ней еще будет речь дальше.

Урон от дальних огневых налетов, каким бы он ни был, не мог, однако, остановить врага. 23 августа немцы приблизились к Новороссийску с северо-востока на выстрел своих тяжелых полевых орудий. На улицах разорвались первые неприятельские снаряды, выпущенные еще явно без корректировки, вразброс по площади города.

Вечером комендант Бородянский докладывал: в городской черте легло за день двадцать пять снарядов, повреждено несколько жилых домов, убито четыре человека.

Нарастала угроза прорыва гитлеровцев к Цемесской бухте через ближние перевалы. Прикрыть их, пока подоспеют армейцы, стало самым срочным, самым важным.

Командование обороной непосредственно Новороссийска принял на себя заместитель командующего НОР контр-адмирал С. Г. Горшков. По его приказаниям на рубежи, не занятые частями 47-й армии, выдвигались батальоны морской пехоты. В нашем полуэкипаже, в Кабардинке, спешно формировались новые подразделения. Людей брали из тыловых служб, из штабных и комендантских команд, с кораблей (В Новороссийске и Анапе сосредоточилось к этому времени большинство уцелевших кораблей Азовской флотилии, которые группами прорывались в Черное море).

Защищать перевалы - Бабича, Кабардинский, Волчьи Ворота - и дорогу, ведущую из гор к Абрау-Дюрсо, ушло за два-три дня около тысячи бойцов. Опоздай туда эта тысяча матросов, враг мог бы прорваться к Новороссийску с ходу...

«Повернуть на 180 градусов» пришлось некоторые подразделения, державшие противодесантную оборону. Помню, я так и сказал командиру 142-го отдельного батальона морской пехоты, растянутого по побережью в сторону Геленджика, капитан-лейтенанту Олегу Ильичу Кузьмину:

- Отныне считайте свой левый фланг правым, а правый - левым.

Еще оставаясь в моем подчинении, батальон был выдвинут в качестве прикрытия базы к станице Шапсугской. [200] С 21 августа он участвовал там в боях вместе с армейцами.

Несколько дней спустя этот батальон и два других, укомплектованных азовцами и керченцами, составили новую стрелковую бригаду - будущую Краснознаменную 255-ю. Тогда она вошла в 47-ю армию как 1-я сводная морская бригада подполковника Д. В. Гордеева.

Под залпы береговых батарей и разрывы вражеских снарядов отправлялись на сухопутный фронт новые подкрепления. А в порту круглые сутки шла погрузка заводского оборудования, пшеницы, перекачивалась из хранилища в танкеры нефть, размещались на судах тысячи эвакуируемых людей. Форсируя все это, надо было заботиться, чтобы в городе твердо знали: оставлять его мы не собираемся, вывозим то, что не нужно для обороны.

24-го артиллерийский обстрел усилился. Фашисты проникли на сравнительно недалекую гору Долгую и, втащив на нее несколько орудий, открыли оттуда беспорядочный огонь, в основном по бухте. Одновременно в верховьях Цемесской долины появились группы автоматчиков.

Это были неприятные неожиданности. Но ни смятения в городе, ни перебоев в работе порта, на что, вероятно, рассчитывал враг, они не вызвали. К следующему утру отряды моряков и новороссийские партизаны очистили от автоматчиков Цемесскую долину, выбили гитлеровцев с Долгой.

В это время переходила из рук в руки в упорных боях станица Неберджаевская. Поступали сведения об успешных контратаках армейцев и морской пехоты у Шапсугской и под Нижне-Баканской. Казалось, фронт обороны начинает стабилизироваться. В оперативной сводке по НОР за 25 августа отмечалось, что противник, нигде больше не продвинувшись, прекратил атаки. Первый его натиск на новороссийском направлении был отбит. А за следующие сутки наши войска - при активной поддержке береговых батарей и флотских летчиков - кое-где потеснили врага.

В ночь на 27-е «Сообразительный» доставил из Поти маршевое пополнение для морской пехоты. Пока выгружались несколько сот краснофлотцев, командир эсминца [201] Сергей Степанович Ворков рассказал, что все они - добровольцы: каждый подавал рапорт, чтобы послали оборонять Новороссийск и Туапсе. И тем, кто получил «добро», завидовали товарищи, которых отпустить не смогли. Так было и у нас, когда год назад такие же отважные парни рвались из тыловой еще базы сражаться за Одессу, а потом - за Севастополь.

С тех пор ушли воевать на суше тысячи черноморцев, и на большие подкрепления из южных баз в Новороссийске не рассчитывали.

Очевидно, не мог и фронт немедленно усилить 47-ю армию. Противник же после короткой паузы, перегруппировав войска, возобновил наступление на Новороссийск. Не сумев прорваться к городу с северо-востока, со стороны Неберджаевской, он, не прекращая атак там, наносил теперь основной удар с северо-запада, через Нетухаевскую и Верхне-Баканскую. Вновь усилился артиллерийский обстрел города. 29 августа до цементного завода «Октябрь» начали долетать и крупнокалиберные мины.

Не имея других резервов, командование НОР решило перебросить на защиту непосредственно Новороссийска часть морских батальонов и подвижную артиллерию с Таманского полуострова (там находился и гарнизон оставленного недавно Темрюка).

Положение осложнил прорыв врага на левом фланге 47-й армии: от Гостагаевской - к Анапе. Связь с подчиненным нашей базе Анапским сектором береговой обороны прервалась. Это произошло во второй половине дня 31 августа.

С. Г. Горшков потребовал доложить, что известно об Анапе - в чьих она руках? Точных сведений об этом я не имел.

- Сходите туда морем и выясните лично, - приказал контр-адмирал.

Лично так лично. Взял с собою адъютанта Николая Калинина и пятерых краснофлотцев. Вооружились автоматами и вышли на двух торпедных катерах.

Солнце только что село, когда подошли к посту наблюдения и связи близ селения Варваровка, в нескольких километрах от Анапы. Быстро темневший берег выглядел безлюдным.

- Кроме нас, тут вроде никого не осталось, товарищ капитан первого ранга - доложил вышедший навстречу [202] старшина. - Нас на посту четверо... Какие будут приказания?

По словам старшины, анапские батареи почти весь день вели огонь в направлении Гостагаевской. Потом на ближайшей к посту батарее была слышна ружейно-пулеметная стрельба и глухие взрывы - похоже, подрывали орудия... По приморской дороге недавно проезжали мотоциклисты, - очевидно, немецкие.

Теперь батареи молчали. Но что бы с ними ни произошло после прорыва фронта, я не допускал мысли, что мог погибнуть весь личный состав Анапского сектора береговой обороны, насчитывавшего с управлением около шестисот человек. Где же эти люди?

Приказав катерам отойти в море и держаться в этом районе, а старшине свертывать пост и ждать нас на берегу, повел свою группу к Варваровке: что-нибудь могли знать местные жители.

Не наткнувшись ни на противника, ни на своих, мы через час или полтора вышли к селению. В запертых изнутри домиках долго никто не отзывался. Оказалось, приняли за немцев... Этот участок побережья находился со вчерашнего дня в ничейной полосе.

Что касается Анапы, до которой было рукой подать, то варваровцы определенно знали - там гитлеровцы. Про наших артиллеристов говорили: «Моряки после боя ушли в горы... »

Нам посчастливилось найти их в одной лесистой «щели» (так называют на Северном Кавказе глубокие лощины, выходящие к морю). Артиллеристы, сведенные в две стрелковые роты, заняли оборону по речке Сукко.

Комендант сектора подполковник Георгий Степанович Соколовский доложил по порядку о том, что произошло здесь за последние полтора суток.

Его батареи находились до того относительно далеко от фронта. Но были готовы как отражать десант (рельеф берега тут удобен для высадки), так и бить, если понадобится, по суше. 30 августа они открыли огонь по прорвавшимся через Гостагаевскую танкам, мотопехоте, кавалерии и, по существу, одни сдерживали продвижение противника к морю. Артиллеристы сделали все, что могли. Орудия, которые нельзя было вывезти, подрывались, уже окруженные фашистами. На огневых позициях бой доходил до рукопашной. [203] У речки Сукко собрались не все анапские артиллеристы. Часть подвижных орудий все-таки удалось - до того как была перерезана дорога - отправить на тракторной тяге к Новороссийску. Ничего определенного не мог сказать комендант сектора о судьбе личного состава стационарной батареи ? 464, нанесшей, как он считал, наибольший урон противнику. Соколовский был твердо уверен лишь в том, что врагу ее орудия не достались, и надеялся, что артиллеристы, возможно, пробились к приморской станице Благовещенской или в сторону Тамани. Перед тем как связь с 464-й оборвалась, он разрешил комбату действовать по обстановке.

Командовал этой батареей лейтенант Иван Белохвостов, мой земляк-белорус. Он успел повоевать на Балтике, был тяжело ранен у Петергофа, а к нам прибыл из тылового госпиталя. Батарея, на которую его назначили, существовала сперва лишь номинально: имелись штат и намеченная километрах в десяти за Анапой позиция, подбирались люди, но главного - орудий еще не было. Не знаю, сколько пришлось бы их ждать, не случись весной беда со старым миноносцем «Шаумян», напоровшимся в тумане, недалеко от Новороссийска, на прибрежные камни. Когда выяснилось, что возвращение миноносца в строй - дело малореальное, четыре его 102-миллиметровых орудия передали Белохвостову.

Новая батарея форсированно прошла курс учебных стрельб и под неослабным контролем Малахова быстро сравнялась в подготовке с остальными. Я не раз бывал у Белохвостова, показывал его «хозяйство» и адмиралу И. С. Исакову, и генерал-полковнику Я. Т. Черевиченко. Батарея производила хорошее впечатление. И вот балтийский лейтенант провел свой первый бой у Черного моря, длившийся чуть не целые сутки... Провел, судя по всему, с честью. Неужели, думал я, этот бой стал для него последним?

Пребывание группы Соколовского на изолированном, занятом по собственной инициативе рубеже, где нельзя было долго продержаться, не имело практического смысла, и я вручил подполковнику письменный приказ - отходить к мысу Утришенок, куда могли подойти за артиллеристами малые корабли. Потом поговорил накоротке с командирами и бойцами, объяснил, как нужны они сейчас под Новороссийском. Люди заметно повеселели. [204] На рассвете мы с Калининым и пятью краснофлотцами вернулись к береговому посту. В море виднелись лежавшие в дрейфе катера. Как условились, я просемафорил двумя фуражками свою фамилию, и тотчас позади катеров забелели поднятые винтами бурунчики - за берегом наблюдали хорошо.

Едва катера подошли к маленькому причалу, как на дороге, которую мы только что пересекли, затрещали мотоциклы. Очевидно, гитлеровцы, еще не решавшиеся передвигаться здесь ночью, возобновляли с наступлением утра объезд побережья. Мотоциклисты, скрытые зеленью, пронеслись мимо, и катера дали ход. Только теперь заметив их, немецкий патруль открыл с изгиба дороги запоздалый пулеметный огонь. Личный состав свернутого поста уходил с нами.

Когда я докладывал контр-адмиралу С. Г. Горшкову, что район Анапы в руках противника, это стало уже известно и от армейцев. Сообщение с частями, остававшимися на Таманском полуострове и отрезанными теперь от основных сил НОР, могло поддерживаться впредь только кораблями.

Бойцов и командиров Анапского сектора, которых подполковник Соколовский вывел в условленном месте к морю, наши катера и сейнеры благополучно доставили в Геленджик. А немного позже были вывезены с косы у станицы Благовещенской более ста артиллеристов 464-й батареи (примерно три четверти ее списочного состава) с лейтенантом Белохвостовым во главе.

В некоторых военно-исторических работах встречаются утверждения, будто весь личный состав этой батареи погиб 31 августа. Причем это даже подкрепляется ссылкой на архивные документы. Что ж, такие документы могут существовать - чьи-то донесения тех дней, когда о людях умолкшей и окруженной батареи ничего не было известно, а обстановка позволяла предполагать худшее. В действительности погибли или пропали без вести только бойцы группы прикрытия, обеспечившие своим товарищам прорыв с окруженной огневой позиции после того, как имевшаяся тысяча снарядов была выпущена по врагу, а орудия взорваны.

Потом батарейцы Белохвостова еще держали оборону у Благовещенской, поступив в подчинение к контр-адмиралу [205] П. А. Трайнину - старшему начальнику в районе Тамани. Свой новый рубеж они оставили по его приказу. Балтийский лейтенант показал себя волевым, мужественным командиром. Я рад добавить, что капитан 1 ранга И. С. Белохвостов здравствует и ныне. А рассказ о лейтенанте Белохвостове, назначенном командиром другой батареи пашей базы, я еще продолжу.

2 сентября гитлеровцы форсировали Керченский пролив. С этого дня войска Северо-Кавказского фронта стали Черноморской группой Закавказского, в подчинение которому перешел, таким образом, и НОР. Исходя из сложившейся обстановки, Военный совет фронта установил новый главный рубеж обороны Новороссийска: Неберджаевский перевал, Кирилловка, Борисовка, Васильевка, Глебовка, Южная Озерейка... Городской Комитет обороны и командование Новороссийской базы получили приказ оборудовать систему укреплений и огневых точек в самом городе.

На улицах появились десятки баррикад и пулеметных точек. Сооружались противотанковые препятствия, пробивались амбразуры в каменных заборах, закладывались фугасы. Около ста крепких толстостенных зданий были превращены в опорные пункты, приспособлены для укрытия бронебойщиков, бутылкометателей. В работах участвовал приданный нашей базе инженерный батальон капитана М. Д. Зайцева. Но его бойцы были главным образом инструкторами, бригадирами, а основными строителями укреплений стали жители Новороссийска, большей частью женщины и подростки.

Когда стихали бомбежка и обстрел города, отчетливо слышался орудийный гул в горах. До окраин доносился и треск пулеметов. Это вновь шли бои на горе Долгой и у перевала Волчьи Ворота, а на левом фланге, по ту сторону бухты, - у совхоза Абрау-Дюрсо.

Заместитель командующего НОР по морской части перенес свой КП в центр города, в подвал школы ? 3. Вместе с контр-адмиралом С. Г. Горшковым и его штабом там находились городские руководители во главе с первым секретарем горкома Н. В. Шурыгиным. С этого КП осуществлялось в начале сентября управление вставшими на защиту Новороссийска силами флота. [206] Функции базы оставались прежними: огневая поддержка войск береговой артиллерией, противодесантная оборона, тыловое обеспечение сражающихся флотских частей, морские перевозки. К этому прибавилось строительство укреплений в городе.

Но кто займет эти укрепления, если понадобится, было не совсем ясно. Основные силы 47-й армии отходили с боями в горные районы северо-восточнее Цемесской бухты. Войск, которые враг постепенно оттеснял к городу, явно не хватало, чтобы создать прочный фронт и на новом оборонительном рубеже.

Правда, в первых числах сентября корабли нашей базы перевезли пять с половиной тысяч морских пехотинцев с Тамани, и из них была сформирована 2-я сводная бригада. Еще три маршевых батальона - добровольцы с эскадры, из подплава и флотских тылов - прибыли из Поти и Батуми и составили 200-й отдельный морской полк.

Эта подмела не могла, однако, изменить общего соотношения сил под Новороссийском - на стороне наступавших гитлеровских войск оставался значительный численный и огневой перевес. К тому же большинство новых морских батальонов включилось в бои за город, когда положение его уже становилось критическим.

4 сентября контратака 200-го морского полка и других частей (их поддерживали береговые батареи, лидер «Харьков», эсминец «Сообразительный») сорвала еще одну попытку противника прорваться со стороны Неберджаевской. Но враг овладел Южной Озерейкой и оказался в нескольких километрах от западного берега Цемесской бухты. Туда перебрасывались в качестве противотанковых зенитные батареи - последний наш огневой резерв. В тот же день фашистам удалось захватить долго не дававшийся им перевал Волчьи Ворота - ключ к Цемесской долине.

У Волчьих Ворот шесть суток вела огонь прямой наводкой временная батарея старшего лейтенанта В. И. Лаврентьева - два снятых с побережья 152-миллиметровых орудия. Чего только не делали гитлеровцы, чтобы заставить эти пушки замолчать! Но они продолжали стрелять и тогда, когда загорались деревянные основания орудий. Последние десятки снарядов батарея выпустила, будучи уже отрезанной от своих. Малахов по радио передал [207] Лаврентьеву приказание подорвать орудия и пробиваться к городу.

Наступающий враг нес - это не подлежало сомнению - большие потери. Как хотелось верить, что он, не дойдя до новороссийских окраин, будет еще раз вынужден приостановить атаки, а тем временем подоспеют наши свежие силы!..

Но к 5 сентября оборона была прорвана фактически уже по всему «внутреннему обводу». Противник овладел Борисовкой. Глебовной, станцией Гайдук, совхозом «Мысхако». Еще через сутки бои перенеслись на территорию города.

Корабли и вспомогательные суда базы перешли в Геленджикскую бухту. Там они были недосягаемы по крайней мере для вражеской артиллерии. Сухумское шоссе уже обстреливалось до Кабардинки. Время от времени снаряды рвались над нашим КП. Новороссийск затянуло дымом пожаров.

Дальняя связь - с Туапсе, Поти, Москвой - действовала безотказно, а ближняя, проводная, начала прерываться, и начальник оперативного отделения капитан 3 ранга Н. Я. Седельников не всегда мог доложить обстановку в городе. Постепенно выяснялось, что гитлеровцы продвигаются к рынку, вокзалу, холодильнику. Враг стремился отсечь наши части в западной половине Новороссийска и Станичке. По ту сторону врезающегося в город неприятельского клина мог оказаться и КП заместителя командующего НОР - штаб обороны...

Я счел необходимым послать туда на торпедном катере капитана 3 ранга Кулика, чтобы выяснить, не намерен ли контр-адмирал С. Г. Горшков перейти на 9-й километр и управлять морскими частями отсюда. Вернувшись, Кулик доложил, что заместитель командующего НОР остается в городе.

К утру 7 сентября, по данным наших разведчиков, в Новороссийск втянулись два полка 9-й немецкой пехотной дивизии, усиленные группами танков. В упорных уличных боях редели флотские батальоны. Саперы капитана Зайцева сами заняли часть сооруженных ими укреплений. Сводным отрядом, куда вошли караульная рота, народные ополченцы, дружинники МПВО, командовал комендант города майор Бородянский. [208] Поджидая конвой из южных баз, мы с комиссаром объехали наши тылы за Геленджиком. Везде чувствовалась особая, настороженная собранность - люди понимали, что возможны любые осложнения обстановки.

На шоссе орудовали армейские саперы: шла подготовка к созданию завалов, к взрыву мостов - на случай, если враг прорвется через Новороссийск.

Рубеж у цементных заводов

В нарастающей тревоге за исход боев в городе прошли еще сутки. 8 сентября с нашим КП соединился командующий НОР генерал-майор Г. П. Котов. Обычно он не отдавал приказаний мне непосредственно, но тогда, очевидно, не мог связаться с контр-адмиралом С. Г. Горшковым.

- Немцы заняли район вокзала и продвигаются в восточную часть города, - сказал командующий. - Отбросьте их назад, заткните эту брешь чем хотите!

Я доложил, что в моем распоряжении нет ни одной роты, кроме тех, которые рассредоточены по побережью в противодесантной обороне. А здесь, на 9-м километре, - только штаб базы.

- Берите в своем штабе кого угодно и идите сами, но эту дыру заткните! - резко повторил Котов. - Больше мне сейчас негде взять людей.

Раздумывать было нечего.

- Штабу и политотделу - боевая тревога! Приготовить полуторку и «эмку», - приказал я адъютанту.

Заглянул Бороденко, я объяснил ему в двух словах положение, и через минуту он был уже в каске и с автоматом. В таком же виде появились батальонный комиссар Воркотун с остальными политотдельцами, начальник связи Кулик, начопер Седельников, хозяйственники, писаря.

Надел было каску и начштаба Александр Иванович Матвеев, но я приказал ему остаться за меня на КП Быстро решаем, кого еще необходимо оставить, чтобы обеспечить связь, встречу кораблей, охрану командного пункта.

Я оглядел собравшийся отряд - получалось что-то вроде взвода автоматчиков... Между прочим, автоматы достались нам незадолго до того совершенно [209] случайно: Малахов, оказавшийся во время воздушного налета на железнодорожных путях, обнаружил несколько десятков ППШ в разбитом вагоне и привез на своем газике в штаб. Оружие, как выяснилось, предназначалось кавалеристам, и они поделились с нами.

Не знаю, представлял ли генерал Котов, какую силу мы способны выставить, или рассчитывал на большее. Ну а я говорил себе: «Хоть по одному фашисту на брата уложим, а там подоспеет настоящее подкрепление!.. »

Мы разобрали принесенные комендантом штаба гранаты, распределились по машинам и выехали на шоссе. Выло досадно, что у Кулика не нашлось в запасе подвижной рации - все в разгоне.

Над Новороссийском - дым пожаров, смешавшийся с цементной пылью. Из-за этой серой завесы доносились пулеметные и автоматные очереди. Но не из ближней части города, а откуда-то дальше.

... Как нам действовать, зависело от конкретной обстановки, пока весьма неясной. Перво-наперво надо было установить, докуда гитлеровцы дошли, где закрепились.

Развернувшись цепью, с охранением впереди и на флангах, продвигаемся по знакомым, но уже с трудом узнаваемым улицам - обезлюдевшим, изъязвленным воронками, перегороженным завалами и противотанковыми ежами. Справа остаются позади цементные заводы, слева - электростанция, кварталы Стандарта с бывшим нашим штабом.

Ближе к вокзалу в отдельных зданиях заняли оборону небольшие группы бойцов, а кое-где - ополченцы. Еще раньше обнаружили два орудия с расчетами. Как выяснилось, они отошли из-под Неберджаевской. Эти пушки, благо при них еще был боезапас, я поставил у перекрестка около городских бань, за заводом «Красный двигатель». Артиллеристы, как и другие бойцы, оказавшиеся без командиров, выполняют приказания с величайшей готовностью. Наш отряд растет, пополняясь моряками и армейцами, отбившимися от своих подразделений, когда враг ворвался в город.

С немцами первый раз сталкиваемся у железнодорожных путей к северу от вокзала.

Перед этим мы временно разделились: Бороденко с большей частью людей пошел вправо, в сторону слившегося [210] с городом предместья Мефодиевский, или просто Мефодъевка, как обычно тут говорят. Условились встретиться через полчаса в приметном и удобном для обороны дворе с высокой, обтянутой колючей проволокой оградой. Я остался здесь с адъютантом и кем-то еще, послав вперед в разведку подполковника Людвинчука, ведавшего в штабе базы вопросами ПВО, и капитан-лейтенантов Бернштейна и Вакке из оперативного отделения.

Не успели они спуститься в овражек, отделявший двор от железнодорожного полотна, как из-за насыпи застрочили автоматы. Кто-то из наших ранен. Людвинчук, отличимый издали по худощавой долговязой фигуре, берет раненого под руку. Мы прикрываем товарищей, держа под обстрелом железнодорожную насыпь, из-за которой то там, то тут показываются немецкие каски.

С другой стороны появляется связной от Бороденко. Комиссар передает, что надо отходить - поблизости много гитлеровцев, в Мефодьевке у них и пехота, и танки, и нас легко могут окружить. Вскоре возвращается и подтверждает это сам Иван Григорьевич.

Наконец разведчики во дворе. Ранены уже двое - Бернштейн и Вакке, но оба не тяжело. А фашисты действительно пытаются обойти нашу группу. Отстреливаясь, пересекаем заброшенную стройплощадку, где удары пуль гулко отдаются в наваленных толстых трубах. Откуда-то сбоку открывает огонь танк. Занимать здесь оборону такими, как у нас, силами явно бессмысленно, и мы отходим дальше. Миновав простреливаемую танками улицу, отрываемся в конце концов от противника.

Но от того, что сами не угодили в ловушку, прок еще невелик. Как выяснил Бороденко, немцами занята Мефодьевка, что существенно меняет общую обстановку в городе. Знают ли об этом в штабе контр-адмирала Горшкова? Между тем до его КП в школе ? 3 совсем недалеко. И не исключено, что туда еще можно прорваться, взяв левее...

- А что, если на «эмке»? Не везде же у них танки! - говорит Бороденко.

Мы как раз подходим к кварталу, где укрыли легковую машину. Иван Григорьевич настаивает, что ехать следует лично ему. Чувствуется - это он решил твердо, и я скрепя сердце соглашаюсь. Риск, конечно, немалый, но при [211] успехе получится большой выигрыш во времени: когда-то еще мы доберемся до надежных средств связи!

Обменявшись соображениями о маршруте, мы крепко обнимаемся. Водитель Георгий Цуканов, сняв мешающую ему каску, решительно натягивает бескозырку и включает газ. Уже смеркается. Авось это поможет им проскочить!..

Нам надо было еще разведать обстановку на Стандарте. Миновали базовые продсклады, впереди - бывший наш клуб. Вокруг тихо и пусто. Рядом со мною идет капитан 3 ранга Николай Яковлевич Седельников, по другому тротуару, немного сзади, - еще несколько человек.

За углом послышались шаги, и появилась группа едва различимых людей. Они тоже заметили нас, остановились и окликают по-русски: «Кто идет?»

Почти не сомневаясь, что это свои, отвечаю:

- А кто вам нужен?

И вдруг оттуда: «Хальт!» Немцы!..

Все-таки мы успеваем открыть огонь первыми. Однако позиция самая невыгодная - гладкие стены домов, высокий каменный забор. Все инстинктивно отпрянули в сторону. Ищу какого-нибудь укрытия и я. Но, ощутив тупой удар у пояса, где висел запасной диск к ППШ, куда-то проваливаюсь.

Ясность сознания возвращается так быстро, что сразу понимаю: наверное, не прошло и минуты. Лежу на мостовой навзничь, а рядом - два или три немца. Стоят и приглядываются, должно быть считая меня убитым. Я в кителе с нашивками капитана 1 ранга, с орденом.

Не шевелясь, соображаю, что могу сделать. Пистолет далеко, в кобуре - выхватить не дадут... И вдруг замечаю на себе автомат. Он на месте - на груди, у самых рук. Еще не сняли, не успели!

Я не знал, способен ли двигаться, стоять на ногах, но терять было нечего. Потом так и не вспомнил: вскочил ли сперва или нажал на спусковой крючок автомата еще лежа. Кто-то из гитлеровцев упал, кто-то шарахнулся в сторону. Засверкали трассирующие пули, хотя выстрелов я почему-то не слышал. Чувствуя странную легкость во всем теле, метнулся, не осматриваясь, в темноту. И повезло - быстро очутился среди своих, спешивших меня выручать. Мы стали отходить дворами. [212] Ощупав себя, убедился, что пулями не задет. Остались лишь звон в ушах и какая-то общая оглушенность, как при легкой контузии.

Чем дольше находились мы в городе, тем очевиднее было, что гитлеровцы, пользуясь отсутствием здесь наших сил, продолжают продвигаться вперед и ночью. Помешать этому взвод штабистов, конечно, не мог. Неприятельскую пехоту, занимавшую новые кварталы, сопровождали танки - мы натыкались на них еще не раз.

Я старался дать себе отчет: где еще в восточной части Новороссийска можно поставить врагу заслон, если, допустим, к утру сюда подоспеют какие-то наши войска? Получалось, что после захвата противником Мефодьевки для этого пригодна лишь Балка Адамовича, разделяющая цементные заводы «Пролетарий» и «Октябрь». Там резко суживается полоса берега между бухтой и склоном горы, и, значит, можно держать оборону не слишком большими силами.

Туда я и повел свой отряд. К полуночи заняли намеченный рубеж. Точнее, обозначили его: бойцов, вместе с примкнувшими к нам в городе, насчитывалось всего несколько десятков.

Наших штабистов было со мной уже немного. Раненых мы отправили в тыл. А кое-кто (в том числе начопер Седельников) потерялся в неразберихе внезапных стычек с врагом на темных улицах. Хотелось надеяться, что товарищи живы и как-то выберутся. Беспокоила судьба Бороденко - удалось ли ему проскочить к командному пункту контр-адмирала Горшкова? А если не проскочил, знают ли там про Мефодьевку?..

Так или иначе, пора было возвращаться на 9-й километр. Все-таки меня никто не освобождал от командования военно-морской базой. И только с нашего КП можно было связаться со старшими начальниками, доложить обстановку, ускорить отправку к Балке Адамовича подкреплений, которые, вероятно, уже высадились в Геленджике, организовать поддержку обороны на новом рубеже береговой артиллерией

Оставалось назначить здесь временного командира, условиться о связи, о сигналах. Не успел я этого сделать, как из-за заводских строений «Октября» донеслись шорох шагов, легкое позвякиванье металла, негромкие голоса. Прошла минута, другая - и уже не было [213] сомнения: со стороны Кабардинки приближалась воинская часть!..

Я вышел на середину дороги.

- Стой! Кто идет?

Наверное, голос выдавал охватившую меня радость - приблизившийся ко мне старшина из походного охранения широко улыбался. Разглядев нашивки на кителе, он отрапортовал:

- Триста пятый отдельный батальон морской пехоты, товарищ капитан первого ранга!

- Командира ко мне! - приказал я и протянул руку вынырнувшему из темноты высокому моряку в плащ-палатке и фуражке с крабом. - Майор Куников?

Я знал, что именно майор Ц. Л. Куников командует 305-м отдельным батальоном, который отличился в боях на Азовском побережье и последним снимался с Таманского полуострова.

Но рослый моряк ответил:

- Никак нет. Я капитан Богословский.

Оказалось, что это начальник штаба, вступивший в командование батальоном несколько часов назад, после того как Куников получил травму при столкновении автомашин и попал в госпиталь.

Уяснив, кто перед ним, капитан доложил, что заместитель командующего НОР по морской части приказал ему занять оборону по северо-восточной окраине Новороссийска, то есть в Мефодьевке. Еще совсем недавно это было бы очень важно. Но теперь в Мефодьевке находились вражеские танки, и выбить их оттуда стрелковый батальон не мог. А южнее противник продвинулся вплоть до порта. В такой обстановке батальон, не дойдя до назначенной ему позиции, попал бы в мешок. Между тем на узком участке между цементными заводами шестьсот бывалых, обстрелянных моряков представляли реальную силу.

Однако молодой комбат был полон решимости любой ценой выполнять отданный ему приказ и явно сомневался в моем праве ставить батальону другую задачу.

Чтобы не тратить время на разговоры, я потребовал у капитана служебную книжку. Адъютант посветил фонариком, и я написал в книжке боевое распоряжение: занять оборону в районе цементного завода «Октябрь» с передним краем по Балке Адамовича и удерживать этот рубеж во что бы то ни стало. Подписываясь, добавил для большей [214] весомости к наименованию своей должности - «и начальник гарнизона». Пометил дату: 9. IX. 42. 01. 00.

Пока комбат читал, я невольно засмотрелся на его лицо, попавшее в луч фонарика, - волевое и одухотворенное, красивое своими крупными, правильными чертами. Такие лица запоминаешь прочно.

Капитан дал прочесть боевое распоряжение стоявшим рядом батальонному комиссару и старшему лейтенанту. Они молча переглянулись, и после этого у комбата В. С. Богословского, военкома И, А. Парфенова и вступившего в исполнение обязанностей начальника штаба В. П. Свирина были ко мне вопросы уже только по существу новой задачи,

Мы провели короткую рекогносцировку. Бойцы, не спавшие уже не первую ночь (в прошлую они сражались еще на косе у Соленого озера), сразу начали окапываться. Под штаб батальона Богословский временно занял пульмановский товарный вагон, стоявший на заводских путях.

Этому вагону суждено было стать памятником. Пробитый несчетными осколками и пулями, он и ныне, спустя более трех десятков лет, стоит у новороссийских цементных заводов. Надпись на мемориальной доске гласит, что здесь советские воины преградили врагу путь на Кавказ...

Не зная еще, как отнесется к моему «самоуправству» командование НОР, я расстался с морскими пехотинцами капитана Богословского, твердо уверенный в одном: батальон, подоспевший как нельзя более вовремя, поставлен куда надо.

Вернувшись на исходе ночи в штаб базы, я, к огромной своей радости, увидел там невредимого Седельникова. Благополучно добрались до КП и почти все остальные, кто отбился в городе. А обо мне пошел слух, будто я не то в плену, не то убит. Хорошо, что осторожный начштаба Матвеев еще никуда об этом не доложил.

Когда осмотрели при свете диск к ППШ, висевший у меня на поясе, обнаружили в нем три застрявшие пули. Пулевые отверстия обнаружились на кителе, брюках, фуражке. Начмед Квасенко объявил, что я, должно быть, в сорочке родился, а диск взял себе - он собирал предметы, связанные с любопытными «околомедицинскими» случаями.

Бороденко возвратился несколькими часами позже. Прорыв к городскому КП Ивану Григорьевичу удался, [215] хотя фашистские автоматчики где-то обстреляли «эмку» чуть не в упор, ранив водителя Цуканова в обе руки. Пока Бороденко докладывал контр-адмиралу Горшкову обстановку, Цуканова перевязали, и он снова сел за баранку. Однако проскочить еще раз на колесах они не смогли. Бросив «эмку», стали пробираться дворами, потеряли друг друга, и Бороденко пришел один. Но наш лихой шофер скоро отыскался - он вышел к бухте и, несмотря на ранение, добрался до своих вплавь.

За мое отсутствие в Геленджик прибыли «Харьков» и «Сообразительный» со свежим полком морской пехоты. Но тем временем ухудшилось положение на правом фланге НОР, в предгорьях, и полк направлялся теперь туда.

Александр Иванович Матвеев, от которого я обо всем этом услышал, сообщил еще одну новость, только что до него дошедшую: Военный совет фронта отстранил от командования 47-й армией и Новороссийским оборонительным районом Г. П. Котова и назначил вместо него генерал-майора А. А. Гречко, командовавшего раньше 12-й армией.

10 сентября новый командующий НОР приказал снять и вывезти плавсредствами Новороссийской базы войска, находившиеся на западном берегу Цемесской бухты. Это диктовалось трезвой оценкой обстановки, сложившейся по ту сторону вражеского клина, рассекшего территорию города. Закрепившись в центральной его части, включая порт, гитлеровцы окончательно изолировали и теснили к бухте батальоны, которые удерживали Станичку, район кладбища и близлежащие улицы. Этих батальонов было недостаточно для восстановления положения в городе, а здесь, на восточном берегу, они были необходимы, чтобы не дать врагу продвигаться дальше.

Там, за бухтой, было до трех тысяч бойцов. С наступлением темноты началась перевозка их в Кабардинку и Геленджик на сейнерах, катерных тральщиках, понтонах. Днем, когда тихоходные суда были слишком уязвимы для неприятельской артиллерии, эвакуацию продолжали торпедные катера и «охотники». Последними командовал старший лейтенант Н. И. Сипягин, принявший за несколько дней до того 4-й дивизион сторожевых катеров. [216] Два катера мы потеряли, но ни одного стрелкового подразделения на том берегу не оставили. Вывезли также тысячи местных жителей. Точный огонь батарей, бивших через бухту, позволил отойти на посадку к пристани рыбозавода и мысу Любви и отрядам прикрытия.

На одном из последних катеров прибыли с того берега контр-адмирал С. Г. Горшков со своей оперативной группой и городские руководители во главе с Н. В. Шурыгиным. Школа ? 3 была захвачена гитлеровцами значительно раньше, и штаб обороны города помещался потом, продолжая управлять боями, в подвале другого здания, ближе к бухте.

А на маячке Восточного мола, о чем противник, разумеется, не подозревал, оставались для наблюдения за рейдом до окончания всех перевозок командир ОХРа капитан-лейтенант Данилкин и главный старшина Азаров с рацией. Они покинули порт самыми последними.

К тому времени Совинформбюро уже оповестило страну, что после многодневных ожесточенных боев Новороссийск оставлен нашими войсками. Это сообщение, когда мы услышали его по радио, показалось чересчур поспешным. Во всяком случае, оно было не совсем точным. Врагу удалось овладеть большей частью Новороссийска, но далеко не всем городом. В тот момент в наших руках находилась немалая его территория у восточного края бухты с электростанцией, промышленными предприятиями, жилыми массивами... А за ограду цементного завода «Октябрь» и в примыкающие к нему кварталы нога фашистских захватчиков не ступила вообще никогда.

О положении, каким оно было в действительности, верно сказано в книге Маршала Советского Союза А. А. Гречко «Битва за Кавказ»:

«Советские войска удержали за собой восточную часть города в районе цементных заводов и Балки Адамовича, не допустив выхода вражеских сил на Туапсинское шоссе».

Балка Адамовича явилась последней чертой, до которой враг смог продвинуться на восток по побережью Черного моря. Заводская окраина Новороссийска стала одним из тех рубежей, где защитники Кавказа окончательно остановили врага.

... Приказав капитану Богословскому занять оборону у цементных заводов (командование НОР признало мои [217] действия правильными, хотя я и превысил свои формальные должностные права), я в дальнейшем ни в какой мере его батальоном не распоряжался. Правда, на позиции у него, непосредственно прикрывавшей нашу базу, бывал еще не раз.

А работая над этой главой, разыскал бывшего комбата в Москве. Вениамин Сергеевич Богословский стал архитектором, строит санатории. Но внешне изменился завидно мало, разве что посолиднел да тронула волосы седина. Все так же выразительны крупные, правильные черты лица, которые тогда, у Балки Адамовича, выхватил из темноты лучик карманного фонарика.

Мы вспомнили и ту далекую ночь, и события последующих дней и ночей. 305-й батальон сыграл в них немаловажную роль.

Не напрасно его бойцы, поборов тяжелую усталость, стали, не дожидаясь рассвета, закрепляться на назначенной им позиции. Через два часа на этот новый передний край Новороссийской обороны обрушился шквальный артиллерийский огонь: враг начинал первую из бесчисленных своих попыток прорваться через Балку Адамовича и завод «Октябрь» на шоссе, ведущее к Туапсе.

Яростные атаки гитлеровцев повторялись в течение многих дней. Батальон Богословского отражал их потом уже не один. У занятого им рубежа (хорошо, что уже занятого!) сосредоточивались подразделения, отходившие из разных районов восточной половины города. Но сил все равно было немного. А к лобовым атакам противника прибавилась угроза обхода с фланга, через гору Долгая.

Пока у 47-й армии не было возможности прикрыть выходы на шоссе какой-то крупной частью, управление оборонявшимися тут подразделениями взял на себя заместитель командарма генерал-майор А. И. Петраковский. Он приказал Богословскому очистить Долгую от немцев. Комбат мог выделить для этого всего одну роту и сам новел ее на штурм горы.

Отчаянная боевая дерзость помогла морским пехотинцам отбросить гитлеровцев, имевших немалый численный перевес. Но закрепиться на горе нашим тогда не удалось. Через двое суток. Долгую пришлось отбивать снова, причем еще меньшими силами. Комбат отобрал полсотни добровольцев, вывел их уже известными ему тропами к [218] вражеским позициям, и бой начался прямо с рукопашной. В общем, действовали, когда требовалось, и по-партизански. Кстати, в 305-й батальон, состоявший в основном из моряков с азовских кораблей, влился еще на Тамани местный партизанский отряд «Отважный-1».

- Там, в плавнях, бывало очень тяжело, - вспоминал Богословский, - но все же не так, как у цементных заводов...

Здесь доходило и до гранатного боя на лестницах здания ФЗУ, в подвале которого находился батальонный КП (из вагона, разбитого артогнем, пришлось перебраться еще первой ночью) и куда ворвались однажды гитлеровцы. Меньше чем за неделю выбыло из строя почти девять десятых первоначального состава бойцов. Таяло и пополнение - четыреста краснофлотцев, - посланное из полуэкипажа... Но сбить батальон с его позиции, окутанной дымом и цементной пылью, фашисты не могли. А моряки предпринимали вылазки и за Балку Адамовича, устраивали за передним краем, в расщелинах горы, снайперские засады, появлялись там, где враг их никак не ждал.

18 сентября фашисты подняли на Восточном молу порта свой флаг. К следующему утру он исчез, став трофеем 305-го батальона.

- Ну, к этому я не причастен! - усмехнулся бывший комбат, когда я напомнил ему этот случай. - Под утро меня разбудил старший лейтенант Ананьин, мой заместитель по артиллерии. Стоит весь мокрый и начинает, ни слова не говоря, раскручивать с себя какое-то полотнище, а на нем - черная свастика... Оказывается, на свой страх и риск переплыл полбухты, вооруженный одним ножом, вылез на мол, снял немецкого часового и вот явился с трофеем.

«Да как ты смел, спрашиваю, без моего разрешения?

«Разве бы вы пустили? - отвечает. - А победителей не судят!».

А у самого зуб на зуб не попадает: вода в бухте уже остыла, да и норд-ост задул... Насчет того, что победителей не судят, он, чудак, и генералу Петраковскому выпалил, когда тот был у нас час спустя...

Заместитель командарма, конечно, тоже отчитал Ананьина за самовольство, однако велел комбату заполнить на него наградной лист. Молодой офицер был представлен к ордену Красной Звезды. Но получил он орден Красного Знамени - так решили старшие начальники. [219] До назначения в морскую пехоту Н. Д. Ананьин командовал артиллерийским подразделением небольшой канонерской лодки Азовской флотилии. У Балки Адамовича в его обязанности входила также корректировка огня береговых батарей. За падением снарядов он обычно наблюдал с заводской трубы «Октября» - позиции небезопасной, но зато с отличным обзором. Должно быть, оттуда особенно бросался в глаза фашистский флаг на молу, и стерпеть это старший лейтенант не мог.

Вениамин Сергеевич вспоминал, как однажды его вместе с командиром другого батальона, ставшего соседом 305-го, срочно вызвали на КП НОР. Там находились представитель командования фронта и командующий флотом. Комбаты доложили о состоянии батальонов - и в том, и в другом насчитывалось лишь по нескольку десятков бойцов. Затем им объяснили, что положение восточнее Новороссийска остается крайне напряженным, особенно за Шапсугской, откуда противник пытается пробить себе новый выход к морю, и потому на их участок, где враг остановлен, нет возможности дать солидное подкрепление.

- Еще два-три дня продержитесь? - спросил представитель фронта. - После этого сменим.

Комбаты были уверены в одном: люди готовы стоять насмерть, драться до последнего. Это они и доложили старшим начальникам. А им было сказано и разрешено передать бойцам, что о моряках, закрывших для врага стратегически важное шоссе, известно Верховному Главнокомандованию, известно Сталину.

И остатки батальонов, получая скудное маршевое пополнение, держались, ходили в контратаки. НОР помогал им всеми огневыми средствами, какие могли быть тут использованы, вплоть до «катюш». Порой гитлеровцам удавалось пересекать Балку Адамовича группами пехоты, однако закрепиться за нею и вывести на шоссе танки - никогда.

Рубеж, обильно политый и вражеской кровью, и кровью наших матросов, был передан затем 318-й стрелковой дивизии полковника В. А. Вруцкого, героя Одесской обороны. И она стояла здесь неколебимо почти год - пока не пришла пора сделать его исходным рубежом наступления.

В один из тех дней, когда уличные бои еще продолжались и в западной части города - 9 или 10 сентября, - под Новороссийском побывал (в последний раз перед тем, [220] как тяжелейшее ранение вывело его из строя) адмирал И. С. Исаков. Назначенный после объединения двух фронтов членом Военного совета Закавказского, он по-прежнему являлся старшим морским начальником на юге.

Ивану Степановичу было, конечно, известно, что морская пехота заняла оборону по Балке Адамовича, и он интересовался всеми подробностями - сколько там бойцов, где именно закрепились, какие батареи поддерживают. Он отлично представлял это место, но хотел сам взглянуть на него хотя бы издали, и мы проехали по шоссе за Шесхарис - проскочить в светлое время дальше было трудновато.

Тогда же И. С. Исаков приказал взорвать Дообский маяк. Он считал, что, раз противник вышел к Цемесской бухте, сохранять такой ориентир нельзя. В те дни гибло немало и более ценного, но красавца-маяка, построенного добротно и прочно, на века, стало жаль до боли. Я попросил нашего флагманского минера А. И. Малова подрывать маячную башню поаккуратнее, чтобы уцелело хоть основание.

Получил я также приказание перенести управление военно-морской базой в Геленджик. База есть база - ее штабу надо быть там, где можно обеспечить стоянку и обслуживание кораблей. К тому же хорошо оборудованный КП на 9-м километре, оказавшийся у линии фронта, понадобился армейцам.

Тихий Геленджик

Этот зеленый городок у небольшой подковообразной бухты, которую ограждают выступающие навстречу друг другу мысы: скалистый, обрывистый Толстый и низкий, песчаный Тонкий, был до войны уютным приморским курортом. С осени 1941 года, когда усилились налеты фашистской авиации на Новороссийск, в Геленджике стояла часть вспомогательных судов нашей базы, а также речные корабли, ушедшие с Дуная.

Геленджик с его бухтой был нашим тылом, нашей запасной позицией, созданной самой природой. Теперь здесь развертывалась передовая, ближайшая к фронту военно-морская база.

Называлась она по-прежнему Новороссийской. Новороссийск [221] находился рядом, за гористым мысом Дооб, и мы, несмотря на тяжелую обстановку на фронте, очень верили, что вернемся туда скоро. Начальникам отделов и служб штаба было даже приказано иметь наготове рабочие планы обратного перебазирования. Майору Бородянскому я объявил, что он, какие бы ни выполнял задания в Геленджике, должен и впредь считать себя новороссийским комендантом.

А пока надо было обживать новое место. Развернув временный командный пункт в землянках среди совхозного виноградника (через несколько дней оборудовали КП на Толстом мысу), мы взялись налаживать базовое обслуживание кораблей.

Обследовав городок и бухту, начштаба Александр Иванович Матвеев смущенно доложил:

- Все три пристани на месте, склады тоже, пресная вода имеется. А вот электростанция не действует. И спросить не с кого...

Геленджик оказался почти пустым. Учреждения и большинство жителей эвакуировались. Электростанцию демонтировали - опасались, как бы не досталась врагу... Конечно, если бы немцы вырвались у Новороссийска на шоссе, их танкам понадобилось бы не слишком много времени, чтобы достигнуть Геленджика. Но не дошло же до этого! И было страшно обидно, что не успели предупредить чью-то чрезмерную поспешность, создавшую столько дополнительных трудностей.

Первую электроэнергию дали на берег из бухты: механики ОВРа во главе с изобретательным Л. Г. Сучилиным приспособили для этого генераторы стоявших тут поврежденных судов.

Но вот как организовать в Геленджике ремонт кораблей, сначала, кажется, не представлял даже многоопытный Андроник Айрапетович Шахназаров. Основное оборудование мастерских он эвакуировал из Новороссийска в дальние тылы - так было приказано. Судоремонтная рота, вынужденно введенная в бой, потеряла многих специалистов...

Однако база, где нельзя «подлечить» хотя бы малые боевые корабли и вспомогательные суда, - это не база. Изыскать возможности для ремонта их в Геленджике надо было во что бы то ни стало.

На окраине городка обнаружились мастерские машинно-тракторной [222] станции. Там уцелели нефтяной движок, несколько стареньких станков и кое-что еще. С этого и началось восстановление ремонтного хозяйства нашего техотдела. Чем могла, поделилась по-соседски Туапсинская военно-морская база. Очень много необходимого нашлось в разбитом бомбами и снарядами механическом цехе цемзавода «Октябрь». Туда, к самой линии фронта, Шахназаров организовывал по ночам несчетные «экспедиции», и краснофлотцы выносили под вражеским огнем и станки, и детали, и годный для разных поделок металл. В том, что к возвращению поврежденных кораблей в строй удалось приступить на новом месте довольно быстро, большая заслуга также флагманского инженера-механика Виктора Сергеевича Причастенко и командира судоремонтной роты (постепенно она была пополнена) молодого военного инженера Анатолия Даниловича Баришпольца.

Не могу не рассказать, как техотдельцы пустили собственный «литейный цех». Тогда уже полным ходом работала и мастерская, унаследованная от МТС, и «филиал» ее на специально построенной пристани, где имелось устройство, позволяющее приподнимать над водой легкие суда. Но вот отливать недостающие детали было негде, и техотдел не имел специалистов, способных заново, на пустом месте наладить это дело.

И вдруг Шахназаров встречает на улице знакомого начальника литейного цеха одного новороссийского завода: тот стал партизаном и пришел в Геленджик связным от своего отряда. Андроник Айрапетович прямо вцепился в этого товарища, привел его ко мне и стал доказывать, что нельзя отпускать обратно в горы такого нужного человека. Задержать его я не имел права, но мы договорились с партизанским руководством об откомандировании в базу и этого инженера, и еще одного опытного литейщика.

В Геленджикской бухте уже действовали необходимые портовые службы. Начальником порта был назначен Ф. Ф. Фомин, военно-морским комендантом - капитан-лейтенант Н. А. Кулик, однофамилец нашего начальника связи, человек энергичный и с немалым опытом. В напряженную пору больших перевозок на Керченский полуостров он принимал и отправлял все конвои в Камыш-Буруне.

Но держать все приписанные к нашей базе корабли и [223] суда в одном месте было рискованно. Поэтому осваивался и расположенный в нескольких километрах восточнее Фальшивый Геленджик (нынешний Дивноморск). Кстати, странное название этого местечка имеет интересное объяснение. В прошлом веке турки совершали сюда морские набеги ради похищения красавиц-горянок для гаремов. И жители Геленджика, чтобы обмануть пиратов, обозначали огнями фальшивое, не существовавшее тогда селение в устье горной речки Мезыб. Там врагов ждали опасные мели и засады на берегу.

До войны вряд ли кому-нибудь пришло бы в голову использовать Фальшивый Геленджик для базирования, например, катеров. Но нам крайне важно было рассредоточить корабли, и возникла идея расчистить устье Мезыб, чтобы вводить туда небольшие суда. Рота инженерного батальона получила соответствующее задание.

Задуманное удалось не сразу. Наведавшись в приступившую к работам роту, я застал капитана, командовавшего ею, в унынии.

- Ничего с нашим «Суэцким каналом» не выходит, - жаловался он. - Чуть задует норд-ост, все опять заносит галькой!..

- Рассчитываете, что командир базы отменит норд-осты? - пошутил я, чтобы немножко его встряхнуть. - К сожалению, не могу. Надо настойчивее искать реальное инженерное решение. А оборудовать здесь корабельную стоянку очень нужно.

Простое решение проблемы предложил Петр Иванович Пекшуев: затопить в определенной точке большую старую баржу. Этого оказалось достаточно, чтобы защитить фарватер от наносов. В дальнейшем в Фальшивый Геленджик перевели торпедные катера.

Обживание Геленджика начиналось в тревожной обстановке. Вражеские снаряды тут не падали, слышалась лишь приглушенная канонада за горами. Но наша штабная карта, куда наносились и данные о положении на сухопутном фронте, показывала, что противник не отказывается от попыток пробиться на Сухумское шоссе - если не через Новороссийск, то где-то восточнее.

19 сентября гитлеровцы развернули наступление со стороны Абинской с совершенно очевидным намерением [224] выйти к морю вблизи Геленджика. Им удалось продвинуться на несколько километров, и обстановка настолько обострилась, что все суда, следовавшие к нам из южных кавказских баз, получили приказание, дойдя до Туапсе, запрашивать, можно ли идти дальше вблизи берега.

В один из тех дней Иван Наумович Кулик, доложив, как оборудуется новый узел связи, спросил:

- А что, если фашисты все-таки отрежут нас от Туапсе?

- Будем драться.

- Это понятно. Но не следует ли заблаговременно кое-что предпринять на самый неблагоприятный случай?

Капитан 3 ранга Кулик всегда отличался предусмотрительностью, не любил попадать в непредвиденные обстоятельства. Сейчас он предлагал заложить в подходящем месте хотя бы небольшой потайной склад: если бы враг прорвался к Геленджику, могло ведь получиться и так, что наш штаб, отправив в море корабли, сам был бы вынужден отойти с какими-то подразделениями в горы.

Я согласился, что это, пожалуй, не лишне. Кулик, хорошо знавший окрестности, вызвался заняться «партизанской базой». В одну из ближайших ночей он вывез в горы на вьючных лошадях несколько просмоленных бочек с патронами для автоматов и гранатами, а также с галетами, консервами. О том, где закопаны эти запасы, и вообще о закладке тайника знало минимальное число лиц.

Скажу сразу: этот склад нам не понадобился. 25 сентября 47-я армия под командованием генерал-майора А А. Гречко нанесла по вклинившимся неприятельские войскам контрудар двумя морскими бригадами - 83-й и 255-й (перед тем они были переформированы с включением в них всех батальонов морпехоты, сражавшихся в Новороссийске и на Тамани) - и некоторыми другими частями К исходу следующего дня стало известно, что противник отброшен местами на пятнадцать километров, а его 3-я горнострелковая дивизия потеряла только убитыми свыше двух тысяч солдат. Морским бригадам достались немалые по тому времени трофеи - около 180 пулеметов, десятки минометов.

Отличился там и 142-й батальон морской пехоты капитан-лейтенанта О. И Кузьмина - тот, который мне пришлось в начале боев под Новороссийском «повернуть [225] на 180 градусов» и отправить с побережья в горы. Учитывая прежнюю подчиненность батальона, командование НОР поручило нам с полковым комиссаром Бороденко вручить бойцам и командирам награды, что мы и выполнили с большим удовольствием.

Наступательных действий сколько-нибудь крупными силами на фронте НОР противник больше не предпринимал. И военные историки справедливо считают 26 сентября 1942 года - день разгрома вражеской группировки, рвавшейся к Геленджику, - датой завершения Новороссийской оборонительной операции советских войск, которая сорвала многое в планах врага, закрыла для него кратчайший - по Черноморскому побережью - путь в Закавказье.

Но битва за Кавказ продолжалась. Все более упорные бои шли под Туапсе, где противник сосредоточил к концу сентября основные силы своей 17-й армии - до десяти дивизий, обеспечив себе значительный численный перевес над оборонявшейся на этом направлении 18-й армией Закавказского фронта.

Образованный еще в августе, почти одновременно с НОР, Туапсинский оборонительный район (ТОР) возглавлял контр-адмирал Г. В. Жуков, руководивший год назад обороной Одессы. С туапсинцами мы держали тесный контакт. Там, на запасном флагманском командном пункте флота, по-прежнему находился контр-адмирал И. Д. Елисеев, координировавший действия двух соседних баз - прежде всего в области морских перевозок.

Короткая коммуникация Туапсе - Геленджик, ставшая на всем протяжении прифронтовой, привлекала особое внимание неприятельской авиации. А по ночам здесь рыскали немецкие торпедные катера, появлялись и подводные лодки.

Крупные транспорты, которых оставалось на Черном море немного, надо было беречь, и основными перевозочными средствами в этом районе стали вспомогательные суда, менее уязвимые для бомб и торпед. Из сейнеров, принадлежавших раньше новороссийскому рыбозаводу, в нашей базе была сформирована отдельная часть, именовавшаяся 11-м дивизионом катерных тральщиков. Фактически эти суда для траления не использовались, а как транспортировщики людей и грузов в прифронтовой зоне были просто неоценимы (потом они выполняли и более [226] сложные задачи, боевые в прямом смысле слова). Ходили сейнеры всегда парами - один подстраховывал другого.

В то время сводки Совинформбюро каждый день начинались известиями из района Сталинграда. А сразу вслед за этим часто сообщалось о боях северо-восточнее Туапсе. Уже одно это говорило, насколько серьезно там положение. Угроза прорыва фашистских войск к морю на фронте ТОР сохранялась в течение всего октября. На шоссе между Геленджиком и Джубгой, как и месяц назад, дежурили команды саперов: тогда они готовились взорвать мосты и опорные стенки, если враг опрокинет наш западный заслон на окраине Новороссийска, а теперь фашистские танки могли появиться и с востока.

Штаб флота требовал держать в наивысшей готовности противодесантную оборону. Да мы и сами понимали - если противник вообще планирует высадку с моря, то скорее всего приурочит ее к одной из своих попыток пробиться в новом месте к берегу с суши.

После перевода базы в Геленджик побережье в ее зоне делилось на четыре боевых участка ПДО. Личный состав каждого не превышал усиленной роты морских пехотинцев, но люди - бывалые, обстрелянные. Их задача заключалась в том, чтобы встретить десант у уреза воды и задержать любой ценой, пока подоспеют другие части. С наступлением темноты они занимали позиции на своих участках, готовые к бою.

В такой вот обстановке, когда считался возможным и крупный десант, враг предпринял ту высадку небольшого отряда, о которой я обещал рассказать.

В промозглую безлунную ночь на 30 октября группа шлюпок и легких понтонов бесшумно пересекла Цемесскую бухту позади нашего катерного дозора (он держался мористее - десанта ждали со стороны Анапы). Незадолго до полуночи шлюпки и понтоны приблизились к восточному берегу бухты у мыска Пенай, невдалеке от 394-й береговой батареи и уже в «мертвом» для ее орудий пространстве. Очевидно, батарея и была объектом задуманной гитлеровцами диверсии.

По противодесантной обороне Пенай относился к боевому участку капитан-лейтенанта В. А. Ботылева. Бойцы, охранявшие мысок, хоть и не получили сигнала от [227] катерников, врага не проглядели. Шлюпки и понтоны были встречены ружейно-пулеметным огнем. Три шлюпки все же достигли узкой песчаной полосы под береговым обрывом. С других, дошедших до мелкого места, немецкие солдаты прыгали в воду. Выбравшись на берег, они устремлялись к расщелине между скалами. Появившийся в это время самолет обстреливал с малой высоты наши огневые точки и окопы.

Первое донесение из штаба боевого участка Ботылева не давало представления о масштабах вражеской акции. По тревоге были подняты все части на побережье вплоть до Джубги. Но помощь не понадобилась. Через 22 минуты после обнаружения противника на Пенае снова царила тишина. Чтобы сорвать высадку диверсионной группы, оказалось достаточно четырех краснофлотцев, окопчик которых располагался над краем скалистой расщелины.

Имея выгодную позицию и вдоволь патронов и гранат, эти краснофлотцы не пустили десантников в расщелину. Те заметались по узкому пляжику под обрывом, где вдобавок наткнулись на наши противопехотные мины, и, не найдя никаких укрытий, бросились назад к шлюпкам, унося раненых и убитых.

По оценке участников боя, на берегу побывало тридцать - сорок вражеских солдат (шлюпок и понтонов насчитали свыше двух десятков, но большая часть до берега или мелкого места не дошла). У воды остались коробки с толом - свидетельство диверсионного назначения группы, три брошенных автомата, клочья немецкого обмундирования...

У нас потерь не было. Но хотя кончилось все хорошо, на будущее понадобилось сделать определенные практические выводы: обнаружили противника поздновато...

А на боевом участке ПДО, который в целом не оплошал, стало предметом особого разбирательства поведение одного краснофлотца из той четверки. В разгар отражения вражеской высадки он куда-то исчез и был обвинен в трусости, в оставлении боевого поста. Вопрос встал остро, так что заниматься им пришлось и нам с Бороденко.

Моряк держался с достоинством. Мысль о том, что такой парень мог покинуть товарищей и пуститься наутек, когда на берегу появились фашисты, как-то не вязалась со всем его обликом. Чтобы разобраться в этом деле до конца, мы отправились на место событий. Но не на пляжик [228] под обрывом, где уже побывали наутро после немецкой авантюры, а к окопчику над расщелиной, на боевой пост четырех морских пехотинцев.

Оттуда вела вниз крутая тропка. Краснофлотец попросил спуститься по ней. Идем, сворачиваем к прилепившимся на склоне кустам. Дальше - край той же расщелины, и отлично видно самое ее начало в нескольких шагах от воды. Краснофлотец останавливается у большого камня.

- Вот здесь я был, товарищ командир базы! Бороденко поднимает с земли свеженькую гильзу - их вокруг камня множество.

- Это что, все твои?

- Мои, товарищ полковой комиссар!

Из окопчика, оставшегося выше, было удобно метать в расщелину гранаты, а из-за этого камня, с фланга, явно сподручнее перекрыть автоматным огнем ее «ворота». Приметив когда-то это местечко, краснофлотец вспомнил про него во время боя и бросился сюда. В горячке не предупредил товарищей. А вообще-то действовал разумно, находчиво. И к врагам был ближе всех. Обвинение в трусости, в бегстве решительно отпадало.

- Что же ты сразу все толком не объяснил? - возмутился сопровождавший нас уполномоченный.

Моряк молчал. Наверно, он не захотел оправдываться из гордости - оскорбился, что заподозрили в позорном поступке...

В середине октября, когда противник, выйдя в долину Туапсинки и заняв ряд высот над нею, находился всего в тридцати километрах от Туапсе, командующий 47-й армией (в ее полосе фронт прочно стабилизировался) генерал-майор А. А. Гречко был назначен командармом 18-й. А в командование Черноморской группой войск Закавказского фронта вступил генерал-майор И. Е. Петров (через несколько дней ему было присвоено звание генерал-лейтенанта). С этими назначениями связан в памяти перелом, постепенно обозначившийся в боях на туапсинском направлении.

Три попытки противника овладеть Туапсе были сорваны одна за другой. Крепнущий отпор и контрудары наших войск (в их составе сражались и две бригады морской [229] пехоты, переброшенные из НОР) заставили гитлеровцев и под Туапсе перейти к обороне. В декабре стало окончательно ясно, что ни захватить этот город, ни отрезать Черноморскую группу войск врагу не удастся.

Гитлеровские планы завоевания Кавказа, за которыми, как известно теперь, фашистским стратегам виделось вторжение в Иран, Ирак, Афганистан, Индию, терпели крах. На левом фланге советско-германского фронта созревали условия для перехода в наступление наших войск.

Завтра наступать нам

Из всей обстановки и из самого расположения Геленджика следовало, что его бухта - ближайшая к фронту, где могли сосредоточиваться корабли, - должна стать в недалеком будущем исходной позицией и опорным пунктом для наступательных действий черноморцев, трамплином для броска вперед.

И наши надежды на это сбылись. Хочется, однако, вспомнить - думается, они того заслуживают - и те будничные боевые дела, которыми жили новороссийцы, пока на фронте, остановившемся у Цемесской бухты, и вообще в районе нашей базы не происходило вроде бы ничего особо значительного.

Одна из задач, поставленных нам в это время, заключалась в том, чтобы не дать гитлеровцам в какой-либо степени пользоваться Новороссийским портом. Решали эту задачу и корабли - канонерские лодки и тральщики, регулярно выходившие на огневые позиции перед Цемесской бухтой. Но главная роль тут отводилась береговым батареям.

Боеприпасы для них отпускались тогда небогато. Снаряды, доставлявшиеся долгим и кружным путем через Среднюю Азию и Каспий, приходилось жестко экономить. И все же, каким бы скудным ни был общий лимит, одна батарея открывала огонь каждый день - 394-я на мыске Пенай.

Когда незадолго до войны начарт базы В. Л. Вилыпанский выбирал для новой батареи место на заросшем дубняком холме в 14 километрах от центра Новороссийска и когда в июле сорок первого здесь начали рыть котлованы для четырех дальнобойных 100-миллиметровых орудий, [230] заботились о защите бухты и порта от набегов неприятельских кораблей. О том, что стрелять отсюда понадобится по самому порту, никто, конечно, не помышлял. Но выбранная позиция оказалась пригодной и для этого. С нее были видны как на ладони порт и город, Цемесская долина, западный берег бухты.

Триста девяносто четвертая надолго стала ближайшей к линии фронта стационарной береговой батареей. Благодаря своему выгодному расположению и высокому огневому мастерству личного состава она приобрела с осени сорок второго года совершенно особое значение. Имя ее командира - старшего лейтенанта, а затем капитана А. Э. Зубкова стало известно под Новороссийском буквально каждому. Не раз называлось оно и в сообщениях Совинформбюро.

Я познакомился с Зубковым, будучи еще начальником штаба базы. Молодой командир батареи выглядел «несолидно» - мальчишески угловатый, излишне порывистый в движениях, какой-то взъерошенный... Но в нем чувствовались твердый характер, увлеченность своим делом, быстрый и острый ум. И не смущали его никакие трудности.

Зубков не жаловался на то, что из присланных на батарею запасников больше половины вовсе не знакомы с артиллерией и учить их нужно с азов. Сперва они, впрочем, побывали землекопами, бетонщиками. Боевой погреб и командный пункт, дальномерные посты и подземные кубрики сооружались в основном собственными руками. Днем - работа, вечером - занятия. Словом, режим вроде того, какой был на первых порах у дальневосточных подводников, только еще более напряженный - подгоняла война.

Через три недели после того как люди начали вгрызаться в каменистый холм, орудия стояли на бетонных основаниях. На следующий день - пробный обстрел, а еще через десять дней - первая зачетная стрельба... Построим на батарее все, что нужно, артиллеристы учились и днем, и вечерами. А утро неизменно начинали с того, что во главе с командиром шли купаться. Только в середине ноября (в 1941 году на редкость сурового) Зубков объявил купанье, до того входившее в обязательный распорядок, добровольным. Однако почти все продолжали каждое утро спускаться к морю.

Обо всем этом я рассказывал потом приезжим журналистам, [231] спрашивавшим, как, подобрался на батарее, к которой успела прийти громкая боевая слава, такой замечательный личный состав - стойкий, закаленный, умелый. Молодой командир не мог знать, сколько времени отпущено ему войной на подготовку людей к бою, по оказавшиеся в его распоряжении месяцы сумел использовать отменно.

Еще учебные стрельбы показали: Зубков - артиллерист талантливый, с великолепной профессиональной интуицией и мгновенной реакцией. В боевой обстановке он вырос в подлинного мастера своего дела. Нельзя было не восхищаться в душе, наблюдая, как быстро и экономно производит он пристрелку, как красиво, словно без напряжения, управляет огнем. Исключительная точность стрельбы по самым разнообразным целям сделалась для его батареи обычной.

В то время, о котором идет речь, на счету Триста девяносто четвертой числилось уже немало подавленных вражеских батарей, подбитых танков, взорванных складов. Писатель Георгий Гайдовский - он работал тогда во флотской газете «Красный черноморец» - в одном из своих очерков назвал Зубкова регулировщиком уличного движения в занятом фашистами городе. Эта батарея действительно не позволяла гитлеровцам передвигаться ни по набережной, ни по другим главным улицам. А некоторые участки дороги, ведущей к Новороссийску по насквозь простреливаемой Цемесской долине, немцы огородили глухим трехметровым забором...

Враг много раз пытался разделаться с батареей на Пенае. На нее пикировали «юнкерсы», производила массированные огневые налеты неприятельская дальнобойная артиллерия. Еще в те дни, когда шли бои в центре Новороссийска, со склонов холма исчезли заросли дубняка и кипарисы, разметанные разрывами сотен тяжелых снарядов и бомб. У Зубкова были потери в людях, на Пенае появилось свое кладбище вокруг ствола старого дуба... Но подавить Триста девяносто четвертую противник не мог.

Со второй половины сентября батарея действовала в составе двух орудий - два других пришлось снять и сдать в ремонт. Однако и две скорострельные пушки, используемые активно и расчетливо, представляли на этой позиции серьезную силу. Во всяком случае, Новороссийский порт [232] контролировался надежно - фашисты не посмели ввести туда ни одного катера.

Кроме зубковской у нас оставались стационарные 100 - 130-миллиметровые батареи В. М. Давиденко и М. П. Челака. А два орудия, поврежденных на Пенае, установили после ремонта на Толстом мысу для усиления обороны Геленджикской бухты. Так возникла новая батарея, командиром которой был назначен лейтенант И. С. Белохвостов - тот, что отличился под Анапой.

Все стационарные батареи входили в дивизион майора М. В. Матушенко. Всеми подвижными, расставленными на восточном берегу Цемесской бухты, командовал капитан И. Я. Солуянов, прибывший к нам, как и большинство его подчиненных, с Азовской флотилии.

Цели для дальнобойных береговых батарей часто давали армейцы, но немало их выявляли также флотские разведчики.

Когда фронт приблизился к Новороссийску, в нашей базе был сформирован по указанию штаба флота разведотряд, предназначавшийся для высадок с катеров или сейнеров на занятое врагом побережье. В отряд отобрали несколько десятков краснофлотцев и старшин морской пехоты, проверенных в боях и исключительно добровольцев. Какие замечательные это были ребята!

Помню, как мы с комиссаром базы в первый раз приехали к разведчикам, в отведенное им укромное местечко за Тонким мысом. Зашел разговор о том, кто где успел повоевать, и через несколько минут выяснилось, что тут собрались люди, причастные к самым славным делам, которые совершили черноморцы с начала войны на берегах своего моря. Одни участвовали в десанте под Одессой, другие - под Керчью или в Феодосии, третьи защищали Севастополь. А затем - Темрюк, Тамань, Новороссийск... Правда, опыт действий в тылу противника имели немногие. Никто не проходил специальной подготовки к этому. Зато не занимать им было беззаветной матросской отваги, решимости выполнить любое задание.

Первая высадка двух групп разведчиков за Мысхако имела целью «прощупать» вражеские гарнизоны в Южной Озерейке и Глебовке. Разведка вылилась в длительный ночной бой, причем потери гитлеровцев - это было потом точно установлено - превысили в несколько раз общее число высадившихся моряков. А главным результатом явились [233] весьма ценные сведения о немецкой обороне в этом районе. Доставлена была, в частности, карта с обозначением огневых точек на побережье. Она находилась вместе с другими документами в полевой сумке немецкого коменданта Южной Озерейки, которого разведчики взяли прямо в комендатуре, сняв перед ней часовых.

Не все в дерзкой вылазке удалось. Очень трудно было оторваться от противника, выяснившего наконец, что у него в тылах действует лишь горстка бойцов. Катера снимали разведчиков в течение двух ночей и доставили в базу не всех. Погиб лихой капитан Собченюк из береговой артиллерии, исполнявший обязанности командира отряда... Но, встречая вернувшихся, я сразу понял: ободрять тут никого не требуется. И спрашивали меня только об одном - когда дадут следующее задание?

Разведотряд возглавил присланный штабом флота младший лейтенант Василий Пшеченко, молодой, но уже опытный в порученном ему деле командир. Высадки на разные участки побережья вплоть до Таманского полуострова стали производиться регулярно. Когда возникала необходимость, разведчики проникали и в Новороссийский порт. А по суше доходили до Абинской, до Крымской. Указывая цели нашей артиллерии и авиации, добывая сведения, необходимые для планирования будущих операций, они и сами наносили внезапные удары по вражеским огневым точкам, комендатурам, складам. Значение этих действий не исчерпывалось непосредственными потерями противника - важно было отвлечь хоть какие-то его силы с туапсинского направления.

Однажды группа разведчиков дала точнейшие ориентиры для удара с воздуха по опорному пункту гитлеровцев вблизи Анапы. Три - четыре дня спустя разведотряд, высадившийся почти в полном составе, разгромил другой опорный пункт врага собственными силами. Два катера-охотника доставили захваченные автоматы, ручные и станковые пулеметы, ящики гранат... Выслушав вместе со мною на причале первый краткий доклад о результатах операции, Иван Григорьевич Бороденко, помню, дважды переспрашивал: точно ли, что совсем нет потерь - ни убитых, ни серьезно раненных? В это действительно трудно было сразу поверить. Разведчики же еще до атаки на опорный пункт сняли целую дюжину охранявших подходы к нему фашистских часовых. [234] В вылазках отряда Пшеченко отличились старшины и краснофлотцы, которые потом, в пору наступательных боев под Новороссийском, прославились на весь флот, - Сергей Колот, Владимир Сморжевский, Кирилл Дибров, Филипп Рубахо...

Если в Новороссийск никакие суда противника не совались, то этого нельзя сказать про отделенную от фронта десятками километров Анапу. Порт там небольшой, однако удобный, например, для самоходных десантных барж, для различных катеров. Это была самая восточная гавань, которой гитлеровцы могли пользоваться на Черном море, и уже потому требовалось следить за Анапой в оба.

«Присматривала» за ней флотская авиация, а также и наши катерники, особенно в нелетную погоду. В октябре - ноябре торпедные катера не раз совершали набеги на Анапский порт и на рейд близ озера Соленое, топили там буксиры и баржи.

Начали мы посылать туда и катера-охотники, вооруженные «катюшами».

Новое оружие появилось на одном катере Новороссийской базы - на МО-84 лейтенанта А. Кривоносова - еще весной 1942 года, и это, насколько мне известно, был первый в Советском Военно-Морском Флоте корабль, с которого запускались какие-либо ракеты. Тогда эрэсы (реактивные снаряды) никаким катерам не полагались. Мы получили их в очень небольшом количестве благодаря командующему черноморскими ВВС генералу В. В. Ермаченкову, так сказать, за счет летчиков. Флагманский артиллерист штаба ОВРа капитан-лейтенант Г. В. Терновский сумел пристроить портативные пусковые установки самолетного типа на катерных пушках - чтобы пользоваться их механизмами наводки.

В апреле два залпа шестью 82-миллиметровыми эрэсами пресекли атаку фашистского торпедоносца на транспорт «Пестель» между Новороссийском и Анапой. Но поскольку регулярно снабжать нас реактивными снарядами авиаторы не могли, шире испытать на море новое боевое средство в то время не удалось.

Однако вскоре были созданы пусковые установки специально для катеров. К октябрю «морскими катюшами» оснастились два или три катера из дивизиона Н. И. Сипягина, [235] и боезапас к ним стал поступать обычным порядком.

Поздняя осень - непогожая пора и на Черном море. В ноябре, как положено, зарядили норд-осты. Стихия разыгрывалась подчас так, что даже в относительно защищенной Геленджикской бухте выбрасывало на берег сейнеры и катера. На побережье, как и в прошлом году, взрывались сорванные с якорей мины.

А настроение, природе вопреки, все чаще бывало каким-то весенним. После того как советские войска железным кольцом охватили у Волги армию Паулюса, не могло быть сомнений в том, что общий перелом в ходе войны - праздник на нашей улице, как выразился, выступая в Октябрьскую годовщину, Сталин, - теперь-то уж наступает.

На Кавказе гитлеровцев пока только заставили перейти к обороне. Они еще цеплялись за перевалы Главного Кавказского хребта, продолжали нависать над Туапсе. Но по всему чувствовалось - это уже ненадолго.

Многозначительно прозвучало отпечатанное специальной листовкой обращение Военного совета флота:

«Товарищи черноморцы! Наступление Красной Армии в районе Сталинграда успешно развивается... Наступают дни, когда языком Волги и Дона заговорят с немцами на всем советско-германском фронте - на далеком Севере, под Ленинградом, Ржевом, Воронежем, Новороссийском, Туапсе... Оправдаем прославленный в народе образ моряка-черноморца, защитника Севастополя, бойца железной стойкости и изумительной дерзости, человека в бескозырке и тельняшке, ставшего символом бесстрашия, находчивости, умения ломать все препятствия и вырывать победу у врага!»
Дальше