Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

На Тихом океане

Стапеля у Золотого Рога

Незадолго до Владивостока открылся Амурский залив. Мы жадно впились глазами в его серо-зеленоватую гладь, хмурую от нависших облаков. Вот и снова море - на другом краю советской земли!

Промелькнула станция с красивым названием - Океанская. Потом две с забавными - Вторая речка, Первая речка... Владивосток встретил нас расписным вокзальчиком, похожим на старорусский терем. Всем своим видом он напоминал, что мы, хоть и обогнули без малого треть земного шара, - по-прежнему в России.

Нам было приказано явиться к командиру 2-й морской бригады К. О. Осипову. Но в штабе Морских сил Дальнего Востока (МСДВ) выяснилось, что он еще не прибыл с Черного моря.

Нас принял начальник штаба О. С. Солонников.

- Стало быть, с Балтики? Добро, добро! С приездом, товарищи подводники, давно вас поджидаем! - приветливо здоровался он, поглаживая другой рукой окладистую, с легкой проседью, бороду. - Михаил Владимирович Викторов сейчас в море, обходит дальние бухты на «Красном вымпеле», нашем штабном корабле. Как вернется, представитесь самому.

Нам не терпелось узнать про свои лодки, и Солонников, понимая это, стал рассказывать про них. Лодки тут, во Владивостоке. Пока строятся, а точнее, монтируются из отсеков, которые доставили по железной дороге. («Сельхозтехника»! - усмехнулся он. - Так значилось на обшивке!) Тип - «щуки». Две лодки скоро будут готовы к спуску на воду.

Тут же выяснилось, что мне предстоит командовать кроме дивизиона головной лодкой. Командиром второй назначался Заостровцев, Веселовский - флагманским инженером-механиком [41] бригады, а Павлов - механиком лодки Заостровцева.

«Адрес» наших кораблей оказался не очень благозвучным - «на стройплощадке в Гнилом углу». Так назывался дальний конец владивостокской бухты Золотой Рог, вдоль которой раскинулся город. В углу так в углу! Зашагав туда с сопровождающим из штаба, мы с интересом присматривались ко всему вокруг.

День распогодился, ярко светило солнце, и стало совсем тепло. Длинная изогнутая бухта искрилась так ослепительно, будто в самом деле была золотой. Красиво и своеобразно выглядел город. Крутые спуски и подъемы, неожиданно горячее для поздней осени солнце напоминали юг. А от пестрой и шумливой разноязыкой толпы веяло незнакомым востоком.

Стройплощадку окружал высокий глухой забор, а со стороны бухты закрывали натянутые на столбах брезентовые полотнища. Четыре лодки стояли на стапелях. На ходу знакомясь со строителями, мы поднялись по лесам на палубу первой, заглянули в люк. Внутри только начинался монтаж механизмов и все выглядело довольно хаотично. Обступившие нас люди рассказывали, что на какой лодке сделано, чего не хватает, и мы, конечно, не могли сразу все запомнить.

Сумбур первых впечатлений и навалившиеся заботы не нарушали охватившего нас праздничного чувства. Пожалуй, только тут, на стройплощадке, мы с Заостровцевым вполне осознали реальность того, что становимся командирами первых на Тихом океане подводных кораблей нашей Родины. Что могли значить в сравнении с этим все трудности, невзгоды, которых, мы знали, будет немало!

И уж совсем несущественными показались неудобства временного жилища, куда водворилась к вечеру наша группа командиров вместе с женами и детьми. Это было какое-то тесное служебное помещение, где поставили почти впритык, одну к другой, солдатские койки, на которые мы и улеглись все подряд.

Следует оговориться, что первые советские подводные лодки, сборка которых началась на берегу Золотого Рога в 1932 году, не были самыми первыми русскими подлодками, появившимися в Тихом океане. [42] Из литературы, из лекций в Подводных классах мне было известно о лодках, которые переправлялись на Дальний Восток из Петербурга и Либавы в начале века. Во время русско-японской войны во Владивостоке базировалось свыше десятка небольших подводных лодок, весьма несовершенных по сравнению с теми, которые Россия имела на Балтийском или Черном море несколько лет спустя. Часть этих лодок принимала ограниченное участие в боевых действиях: они несли дозор, а две или три из них выходили в атаку на японские миноносцы.

Но найти кого-либо из моряков с тех лодок нам не удалось. Много позже, в 1968 году, на встрече подводников разных поколений, устроенной под Ленинградом, я познакомился с 80-летним В. М. Грязновым - бывшим боцманом дальневосточной подводной лодки «Форель». И только от него узнал, что экипажи лодок Сибирской военной флотилии жили в тех же Мальцевских казармах, куда решили поселить наши команды. А тогда мы об этом ни от кого не слышали. Никто во Владивостоке не вспоминал дореволюционный подплав, как не вспоминали и броненосцы, некогда стоявшие на рейде Золотого Рога. В отличие от Балтики, где Красный флот унаследовал от старого и корабли, и кадры моряков, на Дальнем Востоке советские морские силы создавались заново.

В течение ряда лет тут плавали под военным флагом лишь корабли морпогранохраны да немногочисленные суда «Убеко-Дальвоста». Кстати, заместителем начальника в этом гидрографическом учреждении оказался мой однокашник по училищу Михаил Федотов. А у Заостровцева, окончившего училище имени М. В. Фрунзе, нашлись однокурсники на пограничном сторожевике «Боровский» и «Красном вымпеле». Они исходили Японское и Охотское моря вдоль и поперек, плавали и дальше к северу до самого Берингова пролива и рассказывали много интересного, подчас необычайного о повадках океана, о тайфунах и циклонах, о дикой красоте безлюдных бухт.

Помню фантастически звучавшую историю о том, как где-то в районе бухты Провидения (дело было в 1924 году, через два года после изгнания интервентов и белых из Владивостока) пограничников встретил, подозрительно косясь на их флаг, обросший детина в царских полицейских погонах. Он еще считал себя местным урядником.

Такого при нас быть уже не могло. Но безлюдье во [43] многих местах дальневосточного побережья, незащищенность морских подступов к нему - все это оставалось.

Между тем японские милитаристы, вторгшиеся год назад в Маньчжурию, все более нагло заявляли претензии и на наши земли. Дальний Восток жил настороженно, в обстановке частых пограничных инцидентов и провокаций. Все, что Советское государство могло и наметило сделать для укрепления своих рубежей на Амуре и в Приморье, приобрело безотлагательную срочность.

Пока строились боевые корабли, Дальневосточное пароходство передавало военным морякам часть своих судов. Старые транспорты превратились в минные заградители, буксиры - в тральщики. Из них формировалась 1-я морская бригада МСД В. С Балтики привезли торпедные катера. Командовал ими Ф. С. Октябрьский, а начальником штаба у него был А. Г. Головко, впоследствии оба - известные адмиралы, командовавшие флотами в Великую Отечественную войну.

Вслед за нашей приехала еще одна группа командиров-балтийцев: штурманы В. А. Касатонов, А. И. Матвеев, инженер-механик Г. В. Дробышев... Прибыли и черноморцы во главе с нашим комбригом Кириллом Осиповичем Осиновым. Он привлекал внимание крупной, ладной фигурой, красивым русским лицом, горделивой осанкой. Что-то в его манере держаться напоминало старых морских офицеров. Но Осипов, как я потом узнал, служил в царском флоте матросом.

Черноморцу Н. С. Ивановскому предстояло принять третью «щуку» нашего дивизиона. У этого командира была уже богатая боевая биография: прошел с Волжской флотилией весь ее путь от Казани и Нижнего Новгорода до Каспия, воевал с белыми и на Каме, высаживался с десантом в Энзели. А после гражданской войны стал подводником.

С нетерпением поджидали мы краснофлотцев. Первой встретили команду балтийцев. Выгрузившись из теплушки, они построились на железнодорожных путях, и я, всматриваясь в скупо освещенные фонарем лица (состав пришел поздно вечером), с радостью узнавал знакомых. Тут были главные старшины Виктор Дорин и Михаил Поспелов, с которыми мы вместе вводили в строй «L-55». [44] А с главным старшиной Николаем Бакановым я плавал еще на «Коммунаре». Теперь все трое зачислялись в экипаж первой тихоокеанской «щуки».

Старые флоты посылали на Дальний Восток лучших специалистов. С оркестром бы встретить этих славных ребят, торжественно провести по владивостокским улицам!.. Однако это абсолютно исключалось. Нельзя было афишировать прибытие моряков с других флотов, тем более подводников. Но на бескозырках краснофлотцев золотилась надпись «Бригада подводных лодок Б. М. » Поздоровавшись с прибывшими, я скрепя сердце отдал первое приказание:

- Ленточки перевернуть наизнанку.

Объяснений не потребовалось, все поняли, зачем это делается. Но выполнили приказание, конечно, без особого энтузиазма - матросская форма сразу как-то потускнела.

Ходить с перевернутыми ленточками или подогнутыми так, чтобы не читалась надпись, пришлось долго. Тихоокеанцам полагались в то время ленточки с надписью «Дальний Восток». Но сразу снабдить ими подводников местные интенданты не смогли: на такое пополнение они не рассчитывали.

... Старинные Мальцевские казармы стояли на спуске от главной улицы Владивостока (тогда Светланской) к Золотому Рогу, за каменной стеной. В последние годы часть их занимали какие-то гражданские организации, а другие корпуса, как видно, долго пустовали. Об этом свидетельствовали облупленные стены, рамы без стекол, кучи всякого хлама, накопившегося чуть не со времен интервенции.

Словом, освоение берегового жилья началось с аврала. Стеклили окна, мыли степы, лопатили пол, который, раз уж достался матросам, именовался палубой. Во временных печках из железных бочек весело затрещал огонь. Стали в ряд краснофлотские койки. Были они разнокалиберные - и деревянные топчаны, и больничного типа, и разные другие. Зато на всех одинаковые ворсистые одеяла, только что полученные со склада.

- Вроде ничего устроились! - говорил степенный боцман Андреев, показывая мне прибранный кубрик экипажа «Щ-11»( такой номер получила наша первая лодка).

Кубрики все же выглядели не ахти как. Но на помощь пришли жены комсостава. Как-то само собою возникло среди них негласное соревнование - кто больше сделал [45] для благоустройства кубрика «своей» лодки. Особенно постарались жены командиров и сверхсрочников с лодки Заостровцева.

Надо сказать, что и потом, когда быт в дивизионе наладился, наши жены не забывали дорогу в матросские кубрики. Однако шли туда уже не затем, чтобы самим создавать уют, а чтобы поучить краснофлотцев сохранять и поддерживать его.

Прасковья Ивановна стала работать в агитпропе горкома партии, а в бригаде была женоргом, и иногда я просил ее:

- Знаешь, очень нужна в одну команду хорошая инструкторша на большую приборку. Может, пришлешь завтра, а? Только такую, чтоб самого боцмана кое-чему научила!

Наши семьи довольно долго жили под крышей тех же Мальцевских казарм, по соседству с лодочными командами. Виды на получение постоянного жилья оставались довольно неопределенными: свободных квартир в городе не было, новые дома не строились.

Выручили шефы. Как я уже говорил, шефство гражданских организаций над частями флота в те годы нередко включало и материальную помощь. Шефы, появившиеся у дальневосточных подводников в Западно-Сибирском крае, наказали посланной во Владивосток делегации посмотреть, в чем мы нуждаемся. Трудности с жильем не остались незамеченными, хотя никто на них не жаловался. А в это время продавался дом на Алексеевской улице, принадлежавший японскому консульству. И у шефов возникла мысль: сделать бригаде подарок...

В каждую из шести квартир дома вселились две-три командирские семьи. Нашими с Прасковьей Ивановной соседями стали недавние спутники по вагону - семьи инженеров-механиков Веселовского и Павлова. Над нами поселились Заостровцевы. Всем домом отпраздновали новоселье.

Дальневосточная жизнь каждой группы подводников, прибывшей из Ленинграда или Севастополя, начиналась с короткого собрания. Командир бригады объяснял обстановку:

- Корабли ваши пока на стапелях. Работы еще много, [46] и если заводу не помочь, придется ждать лодок долго. А ждать, сами понимаете, нельзя. Поэтому всем вам надо на какое-то время стать судостроителями.

Моряков распределяли с учетом гражданских и флотских специальностей по рабочим бригадам. Народу на стройплощадке прибавилось. Ввели вторую, а затем и третью смену.

Все жили одним - скорее спустить «щуки» на воду. «Период строительства лодки остался в жизни как что-то совсем особое, чего нельзя забыть», - писал мне тридцать пять лет спустя тогдашний старшина мотористов Н. М. Баканов.

За первую лодку отвечал по заводской линии молодой инженер Курышев. Вторую «вел» Терлецкий, известный многим командирам, принимавшим новые подводные корабли в тридцатых, сороковых, да и в пятидесятых годах.

Не знаю, имел ли Константин Федорович Терлецкий диплом инженера. Скорее всего, нет. Он окончил в свое время Морской корпус, плавал на лодках разных типов мичманом и благодаря пытливому интересу к их конструктивным особенностям сделался большим знатоком подводной техники. А после революции пошел работать в судостроение, найдя здесь свое призвание.

На стройплощадке Терлецкий был по возрасту старше всех. Но мастера, давно его знавшие, а заочно - почти все называли ответственного строителя лодки просто Костей. То и дело слышалось: «Костя сказал», «Костя велел».

Константин Федорович обладал неистощимой работоспособностью. Однако пробивной Курышев все же вырвался вперед, раньше подготовив к спуску на воду свой «объект» (слова «подводная лодка» не произносились даже на производственных летучках).

И вот настал день, когда все, что полагалось установить и смонтировать на «Щ-11» на стапеле, стояло на месте. Корпус, проверенный на герметичность, покрашен суриком, убраны окружавшие лодку строительные леса. Смазаны салом спусковые дорожки...

Спуск - ночью, чтобы не привлекать внимания посторонних глаз. Край стройплощадки освещается небольшими прожекторами. Сняты брезентовые полотнища, закрывавшие стапель со стороны бухты. Подошел портовый буксир, круша ледок, уже сковавший этот тихий уголок Золотого Рога. [47] У стапеля - начальник Морских сил Дальнего Востока М. В. Викторов, член Реввоенсовета МСДВ А. А. Булыжкин, командование бригады. И, конечно, весь наш дивизион - в эту ночь подводникам было не до сна!

Курышев докладывает директору завода С. И. Сергееву:

- Объект к спуску на воду готов. Прошу разрешения на спуск!

Раздаются команды:

- Внимание, приготовиться!.. Руби стропы!

Один из топоров - в руках у меня. Размахнувшись, ударяю что есть силы по натянувшемуся, как струна, тросу. Лодка, словно живая, шевельнулась и заскользила, набирая скорость, по спусковым дорожкам.

- Пошла, братцы, пошла!.. - восторженно кричит кто-то.

В воздух летят шапки, бескозырки, рукавицы. А лодка, грузно плюхнувшись в бухту, уже покачивается на растревоженной темной воде.

Вслед за Курышевым и директором завода поднимаюсь на борт нашего первенца. Теперь, когда лодка на плаву, ноги уже совсем иначе, чем на стапеле, - по-настоящему! - ощущают палубу. Открываем задраенный перед спуском рубочный люк, обходим с фонарями отсеки. Что ж, как будто все в порядке!..

А на берегу, у самой воды, краснофлотцы обнимаются с рабочими. Зазвучала любимая песня:

И на Ти-хом о-ке-а-не
Свой за-кон-чи-ли по-ход!.

С этой песней подводники ехали на Дальний Восток, не расстаются с нею и тут, привыкли считать, что она - как бы и про них. Но вот сейчас, должно быть, показалось, что в песне еще не все сказано, и чей-то звонкий голос вносит поправку:

- Не закончили на океане, а начинаем!

И снова объятия, радостные возгласы, счастливый смех.

Но до океана, до походов было пока далеко. Буксир отвел лодку к заводскому причалу в другом районе бухты. Недели через две рядом со «Щ-11» встала спущенная на воду «Щ-12». Сбоку поставили несколько барж с мачтообразными стойками, на которые натянули маскирующий лодки брезент. [48]

На лодках предстояло установить еще мною механизмов, а все смонтированное раньше отрегулировать, наладить, испытать. Между тем экипажам пора было всерьез заняться изучением наших «щук» - для всех незнакомых и значительно более сложных по устройству, чем «барсы». Однако не могло быть и речи о том, чтобы выключить моряков из дальнейшего производственного процесса

Решили распределить время так: работе - день, учебе - вечер. Ввели жесткий, уплотненный распорядок.

Вернутся люди с заводского причала в казарму, поужинают, чуть-чуть отдохнут, и уже появляется в кубрике инженер-механик «Щ-11» Владимир Владимирович Филиппов с рулоном схем и чертежей.

Как заведено у подводников, устройство лодки изучалось и по чертежам, и в натуре. Каждый член экипажа должен был все на корабле ощупать собственными руками, зарисовать расположение всех цистерн, все изгибы водяных, воздушных и прочих магистралей, зрительно запомнить место любого кингстона, клапана. Увлекались этим так, что готовы были хоть всю ночь ползать по отсекам, выясняя, что к чему в корабельном хозяйстве.

Иногда, видя, как утомлены люди, хотя и стараются не показать этого, я объявлял:

- Сегодня учебу кончим досрочно. И немедленно спать! Боцману считать всех арестованными при кубрике до утра.

Шутка ведь тоже способна снять частицу усталости.

В дивизионе я был командиром и комиссаром. На лодках эти должности уже не совмещались, и на каждую из четырех «щук» назначили военкома. На «Щ-11» им стал Василий Осипович Филиппов, однофамилец инженера-механика, мобилизованный на фронт парторганизацией Путиловского (ныне Кировского) завода.

Василий Осипович был типичным рабочим-большевиком, сформировавшимся в первые послеоктябрьские годы. Он твердо знал, что партия может в любой момент поручить ему любое дело и он обязан с ним справиться. Простой и скромный, бесконечно далекий от того, чтобы искать в службе какую-либо личную выгоду, Филиппов меньше всего интересовался такими вещами, как, например, повышение в должности, и прослужил на лодке много лет (впоследствии [49] он был секретарем парткомиссии Кронштадтской крепости).

Комиссар «Щ-11» не любил излишней официальности в отношениях, не в его правилах было также опекать или в чем-то подменять партийного секретаря, комсорга. Но Филиппов удивительно тонко чувствовал, когда ему необходимо самому заняться каким-нибудь членом экипажа. Причем умел и вразумить и предостеречь кого следует без специальных вызовов к себе, поговорив о серьезном будто невзначай и порой в самом неожиданном месте.

Бывало, делится потом:

- Припек я нынче этого парня... Думаю, теперь все понял.

- Когда же ты успел, Василий Осипович, с ним потолковать?

- Да в курилке. Никого там больше не было, не мешали...

Доходить до души и сердца каждого важно было не только потому, что совмещение работы и учебы требовало от всех огромного напряжения сил. Следовало помнить и об обстановке за стенами казарм - совсем не такой, как в Ленинграде.

В 1932 году страна отметила 15-летие Октября. Но из Приморья лишь десять лет назад выгнали интервентов и белых, и эта разница в сроках утверждения нового строя давала о себе знать.

Мы застали Владивосток каким-то двуликим: наше, советское, соседствовало здесь с наследием азиатского порта далекой российской окраины, где осело немало всякой грязи и дряни. Город не успел еще очиститься от трущоб с подпольными притонами. В частных парикмахерских посетителям запросто предлагали контрабандные наркотики. Вечером человек мог бесследно исчезнуть где-нибудь за несколько кварталов от центральной улицы. Случались нападения на патрули, на часовых. Было достаточно оснований полагать, что Владивосток засорен не только уголовными элементами, но и шпионами, агентами империалистических разведок.

Все это заставляло быть начеку, добиваться, чтобы бдительность, настороженность вошли у людей в привычку.

Месяцы ударной работы и учебы спаяли личный состав. Краснофлотцы и старшины с разных морей знакомились в обстановке, когда они быстро могли по-настоящему узнать [50] друг друга, приобрести ту уверенность в товарище, которая так нужна в море, но иногда появляется лишь после того, как люди долго вместе послужат.

Убежден, что уже тогда, во время достройки первых лодок, закладывались основы тех признанных успехов в боевой подготовке, которых достигли подводники Тихого океана в недалеком будущем

К весне лодки дивизиона, особенно две первые, имели экипажи, сплоченные настолько, насколько это вообще возможно на кораблях, еще не начавших плавать.

Стоит закрыть глаза, и опять вижу береговой кубрик нашей «Щ-11»...

Койки моряков одной специальности - по соседству. Вот уголок торпедистов. Старшиной группы у них балтиец Константин Рычков. Это веселый, улыбчивый человек, который, правда, может и вспылить, но уж никакие служебные неприятности на подчиненных не переложит - считает, что они касаются только его. А горячий темперамент старшины как бы уравновешивается неизменным спокойствием его ближайшего помощника - командира отделения Петра Третьякова, тоже приехавшего с Балтики, а вообще потомственного моряка из Архангельска.

Рычков с Третьяковым усердно обучали молодых торпедистов - застенчивого деревенского паренька Михаила Липилина и москвича Александра Вьюгина, рабочего-лакировщика по гражданской специальности. Что оба отлично освоят торпедное дело, сомневаться не приходилось. А вот угадать, что Вьюгин станет после службы ученым-физиком, было, пожалуй, трудно. Теперь он в Дубне, в институте ядерных исследований.

Кроме торпедиста Петра Третьякова был в команде еще Николай Третьяков, моторист, кудрявый волжанин из семьи сормовских судостроителей. Кто-кто, а уж он сразу почувствовал себя у стапелей словно дома! С ним, как и со старшиной Бакановым, нередко советовались заводские рабочие, особенно когда устанавливали и регулировали дизели и компрессоры.

Но не каждый краснофлотец имел дело с техникой до военной службы. Другой наш моторист - Николай Пузырев пришел на флот совсем без специальности. На бирже труда (в двадцатые годы в стране еще была безработица) [51] он говорил, что мечтает стать слесарем, а посылали чернорабочим... Однако с Балтики Пузырев приехал на Дальний Восток, уже умея управлять дизелями. Новые, более совершенные двигатели, которые он увидел на «щуке», приводили его в восхищение. Увлеченность машинами определила его жизненный путь, привела потом в научно-исследовательский институт.

А еще увлекался тогда Пузырев боксом. Выступал даже на городских соревнованиях во владивостокском цирке. В дивизионе у него появились ученики, возникла спортивная секция боксеров.

Казалось бы, какие уж там секции! Люди очень уставали, совсем мало оставалось времени после дел совершенно обязательных. Но время на спорт все же выкраивали. И окупалось это с лихвой - прибавлялось сил, бодрости духа.

Когда обжились, возникла идея оборудовать собственный стадион, поскольку готового поблизости не было. Подходящее место нашлось на пустыре у Мальцевского базара. Член Реввоенсовета МСДВ А. А. Булыжкин договорился в горисполкоме о передаче этого пустыря подводникам. В свободные часы там трудилась вся бригада, выходили на субботники и наши друзья - рабочие-судостроители, и весной стадион открыли. Несколько месяцев спустя футбольная команда подводников, возглавляемая старшиной Александром Рожновым со «Щ-11», уже имела лестную репутацию в гарнизоне.

Какие только не открывались таланты! У моториста Гречаного обнаружилось актерское дарование. Сдвинет бескозырку на лоб или на затылок, изменит походку, интонацию - и всем уже ясно, кто будет действующим лицом пародийной сценки, навеянной событиями дня.

- А это что за бухта? - строго спрашивает Гречаный голосом штурмана, тыча пальцем в воображаемую карту. И отвечает голосом кого-то из рулевых:

- Бухта Извозчик, товарищ командир!

- Не Извозчик, а Наездник! - в голосе штурмана, отлично переданном, звучит досада.

Все хохочут, узнав эпизод из сегодняшнего занятия.

Выступления Гречаного сделались обязательным номером вечеров художественной самодеятельности. А когда при владивостокском Доме Красной Армии и Флота создавался ансамбль, пришлось отпустить Гречаного туда. [52]

- Шут его знает, может, в нем новый Черкасов сидит. Так пусть растет! - сказал комиссар Филиппов, когда мы с ним обсуждали этот вопрос.

Теперь Александр Гречаный - киноактер, лауреат Государственной премии.

Флаг в море

Новая техника, которой были оснащены «щуки», потребовала внесения существенных коррективов в прежнюю, сложившуюся еще в дореволюционное время организацию службы на подводных лодках. На «барсах», например, инженер-механик отвечал лишь за двигатели для надводного хода - дизели и систему гребных валов. Корпус же лодки, устройства, обеспечивающие погружение и всплытие, а также электрическое хозяйство, включая аккумуляторную батарею и главные электромоторы, находились в непосредственном ведении старшего помощника командира. На лодках, погружавшихся не особенно надолго, такое распределение заведовании до поры до времени устраивало. Но на «щуках» представлялось уже неудобным, чтобы подводной энергетикой ведало одно лицо, а надводной - другое. Усложнившейся лодочной технике, все звенья которой тесно связаны и взаимозависимы, нужен был один хозяин. Им и становился по новой организации инженер-механик, превращавшийся фактически в помощника командира корабля по технической части. На него возлагалась ответственность за живучесть и непотопляемость лодки, за систему погружения и всплытия (погружаться или дифферентоваться «на глазок», без инженерных расчетов, как иной раз делали на старых лодках, стало уже немыслимо). В соответствии со всем этим изменилось и место механика по боевому расписанию: теперь оно находилось в центральном посту, рядом с командиром, а не у дизелей, как раньше.

Лодки нашего дивизиона были первыми, на которых проверялась новая организация. И кое-что в ней приходилось на ходу поправлять. Долго спорили, кому целесообразнее быть старшим в каждом из отсеков. Настойчиво искали наилучшие решения и по другим практическим вопросам. В разработке корабельной организационной документации участвовал весь командный состав и многие старшины. Огромный труд вложили во все это наши [53] инженеры - флагманский механик бригады Е. А. Веселовский и командиры электромеханических подразделений лодок, особенно В. В. Филиппов и Г. В. Дробышев (оба стали потом флагманскими инженерами-механиками новых подводных бригад).

Специальная комиссия начала принимать от всего личного состава экзамены по устройству лодки и правилам эксплуатации техники. Каждый член экипажа должен был сдать «пять программ»: мы вспомнили опыт освоения «L-55» и перенесли его на «щуки». Программы, конечно, были другие, но охватывали, применительно к лодкам иного типа, тот же круг сведений и навыков - вое самое главное, что надо знать и уметь подводнику любой специальности.

«Пять программ» по освоению «щук», разработанные сперва для нашего дивизиона, были распространены на всю бригаду, а затем и на новые соединения дальневосточного подплава. Нашли применение эти учебные программы и на других флотах.

Экзаменовала комиссия строю. Если кто-нибудь получал тройку, не говоря уже о двойке, сразу назначался срок пересдачи. Мы считали, что знать свой корабль посредственно подводник не имеет права. Четверка же предполагала, в частности, умение по памяти вычертить любую лодочную магистраль при теоретическом экзамене, а при практическом - найти в отсеке любой клапан, произвести все возможные манипуляции и переключения с завязанными глазами.

Находились люди, способные и на большее. На лодке Заостровцева непревзойденным знатоком устройства «щуки» зарекомендовал себя старшина трюмных машинистов Александр Бердников. Однажды он демонстрировал свои познания даже на вечере самодеятельности.

На сцену вынесли классную доску, и ведущий объявил:

- Сейчас трюмный Бердников с завязанными глазами начертит одну из важнейших магистралей подводной лодки. Какую именно - вы сами увидите!

Старшине завязали глаза, подвели к доске. Он ощупал ее, взял мел и начал вслепую чертить схему главной осушительной магистрали со всеми ответвлениями и клапанами. Не прошло и пяти минут, как Бердников, изобразив последний клапан, сорвал с глаз повязку. [54] Приглашенный на сцену инженер-механик Филиппов внимательно просмотрел чертеж и вывел мелом в углу доски оценку - «пять с плюсом». Придраться действительно было не к чему. Подводники, вскочив с мест, аплодировали товарищу.

Это была не забава, не аттракцион. Подводник, который и с завязанными глазами «видит» каждый изгиб в клапан переплетающихся в отсеках трубопроводов, не растеряется, если вдруг на самом деле окажется в темноте. А на лодке это всегда возможно.

Передового младшего командира Александра Бердникова знал потом весь флот. Он стал депутатом тихоокеанцев в Верховном Совете СССР первого созыва.

Невозможно переоценить то, что в экипажах лодок было довольно много старшин-сверхсрочников. Это благодаря им, мастерам своего дела, способным быстро воспринять все новое в нем, удалось, не теряя времени - в значительной мере еще до начала плаваний, - подготовить экипажи «щук» к умелому управлению техникой в море. Когда вспоминаешь об этом, хочется сказать: «Спасибо тебе, старшина!»

Пробное погружение первой «щуки» у причала живо напомнило, как три года назад испытывали «L-55». Как и тогда, в центральный пост докладывали по переговорным трубам о состоянии своих отсеков главные старшины Дорин, Поспелов... И тоже кое-где непредвиденно закапало, что-то неожиданно зашуршало. Впрочем, недочеты и упущения сводились к мелочам. Лодка ушла под воду послушно, и уже через несколько минут стало ясно: серьезных претензий к ней нет.

- Поздравляю вас, товарищи, с успешным погружением! - прокричал я по трубам в отсеки. В ответ донеслось из носа и из кормы ликующее «ура!».

В восторженном настроении были и члены экипажа, и находившаяся на борту заводская команда. Погружение - пусть пока у стенки, в гавани - означало, что наша лодка становится подводной не только по названию.

А 29 июня 1933 года она впервые отошла от причала. Начались ходовые испытания...

Еще до этого моим дублером в должности командира «Щ-11» стал Дмитрий Гордеевич Чернов, которому предстояло [55] по окончании испытаний вступить в самостоятельное командование лодкой.

По характеру, манере держаться Чернов представлял как бы противоположность подчеркнуто подтянутого Ивановского - строевая сторона службы была, как говорится, не его стихией. Но скоро я убедился, что Дмитрию Гордеевичу присуща большая внутренняя собранность: за всем уследит, ни с чем не замешкается, хотя как будто и никогда не торопится. Нравилось в Чернове и отношение к людям. Ровный и тактичный со всеми, он не позволял себе сделать замечание даже молодому краснофлотцу при старшем начальнике. А ошибку подчиненного, пока в ней не разобрался, безоговорочно принимал на себя. Когда лодки начали плавать, Чернов показал себя хорошим моряком.

Из базы выходили всегда ночью (наш причал по-прежнему закрывали маскировочные полотнища). Утро заставало лодку где-нибудь в Амурском или Уссурийском заливе. То были прибрежные воды, самый краешек Японского моря, откуда еще далеко до открытого океана. Но и эти плавания постепенно знакомили нас с совершенно новым морским театром, не похожим на Балтику или Черноморье.

Яркие впечатления оставлял почти каждый из ближайших островов. Особенно понравился Аскольд с его врезавшейся в скалы укромной бухточкой. Войдешь в нее - и корабля уже ниоткуда не видно. А со скал можно окинуть глазом такие просторы, что никак на них не наглядишься.

Потом довелось побывать во многих других красивых и интересных местах Дальнего Востока. И чем лучше его узнавали, тем сильнее он очаровывал своим многообразием и необъятностью, каким-то первозданным могуществом природы.

... 23 сентября на двух первых подводных лодках поднимали Военно-морской флаг.

На торжество прибыл Реввоенсовет Морских сил Дальнего Востока во главе с М. В. Викторовым. Собрались командиры всех тихоокеанских кораблей, пока еще малочисленных. Команды «щук» построились на палубах. В первый раз на борту находились только их экипажи - рабочие и заводские инженеры, закончившие свое дело, остались на причале. [56] К кормовым флагштокам встали командиры кораблей, к гюйс-штокам - комиссары. А подать команду «Флаг на гюйс поднять!», имевшую в такой день особое значение, выпало мне.

Две лодки на весь флот - не бог весть какая сила. Но это были те первые ласточки, которые хоть и не делают весны, однако многое предвещают.

Когда две лодки начали боевую подготовку в море, две следующие проходили ходовые испытания. Это ограничивало для меня возможность плавать с Черновым и Заостровцевым. Но если учебные походы не совпадали с испытательными, я обязательно шел с тем или другим.

Особенно тянуло по старой памяти на «Щ-11», успел привыкнуть к ее экипажу, и отрадно было вновь убеждаться, что коллектив, сплотившийся на стройплощадке и в Мальцевских казармах, отлично держится в море.

А море устраивало людям, да и самим лодкам, нешуточную «проверку на прочность». С наступлением осени участились штормы, их ярость иной раз трудно было даже сравнивать с тем, что мы знали по Балтике.

Там просто неоткуда было взяться таким водяным валам фантастической высоты, какие тут докатывались из просторов океана даже в прибрежную зону. А ветер, набравший над этими просторами неистовую силу, так насыщал воздух мельчайшей водяной пылью, что, казалось, дышишь на мостике густым горько-соленым раствором. И все вокруг ревет, клокочет, свищет...

Верхней вахте приходится привязываться, чтобы не оказаться за бортом. Да и нижняя уже не стоит, а «висит» на своих постах - если не уцепиться за что-нибудь хотя бы одной рукой, когда «щука» круто, с отчаянным дифферентом, взлетает на гребень волны или проваливается, словно в пропасть, между двумя валами, тебя сразу отбросит в другой конец отсека.

Но, например, у штурмана Федорова, когда он прокладывает курс за своим столиком в центральном посту, заняты обе руки. На помощь приходит его ближайший сосед по отсеку краснофлотец Борис Корбут. Упершись руками и ногами в переборку, он спиной прижимает штурмана к столику, и тот, обретя таким образом необходимую для точной работы устойчивость, орудует на карте параллельной [57] линейкой и транспортиром. Только иногда попросит: «Чуть полегче, Корбут!» - и его усердный помощник ослабляет нажим.

Молодому штурману приходилось трудно не только физически. Морской театр, совсем новый для нас, был и вообще еще недостаточно изучен. Даже вблизи Владивостока было маловато надежных навигационных ориентиров. Поэтому уточнение места лодки, особенно после шторма, нередко представляло для штурмана Александра Федорова довольно сложную задачу.

А у инженер-механика - свои тревоги: не разнесет ли гребные валы оттого, что при зверской килевой качке винты то и дело крутятся не в воде, а в воздухе? И не сорвутся ли при таком дифференте с фундаментов дизели, не выплеснется ли из батареи электролит?

Кое-кому портила настроение морская болезнь: к такой качке привыкают не вдруг. Но, как правило, укачавшиеся отказывались от подмены, держались из последних сил. В самых трудных походах той осени «потери» - так называл комиссар Филиппов выход людей из строя из-за морской болезни - бывали невелики.

Когда шторм стихал или лодка, получив на это «добро», укрывалась в какой-нибудь защищенной бухте, подводники, еще бледные и малость осунувшиеся, весело вспоминали пережитые передряги. Курильщики радовались, что снова можно спокойно подымить на площадочке у кормовой пушки, уже не захлестываемой свирепой волной.

Большинство курящих баловалось папиросами, но их частенько не хватало. А Василий Осипович Филиппов, по старой привычке рабочего человека, употреблял махорку, всегда имея солидный ее запас. Заметив, что курево у других иссякает, комиссар, если погода была тихой, выносил на мостик и пристраивал в известном уже курильщикам месте за тумбой перископа жестяную коробочку со своей «махрой» - угощение для всех желающих. И краснофлотцы блаженно покуривали скрученные из газеты козьи ножки.

Конечно, подводнику лучше быть некурящим. Но раз люди все равно курили, нельзя было не оценить комиссарскую коробочку с махоркой - намаявшиеся моряки отводили около нее душу. [58]

В море частенько ощущалось назойливое внимание чужих глаз. Стоит выйти в нейтральные воды, как поблизости появляются японские «кавасаки». Понимая, что «рыболовов» интересуют сейчас отнюдь не косяки ивасей, мы по возможности меняли курс или погружались, стараясь избегать слишком близких встреч. Но удавалось это но всегда.

Однажды к «Щ-11», внезапно вынырнув из полосы тумана, приблизились два японских миноносца. Погружаться было поздно: это запросто могло кончиться «случайным» таранным ударом по лодке, не успевшей набрать глубину. А в надводном положении от миноносцев не оторвешься: у них большое преимущество в скорости хода. Между тем на японских кораблях, продолжавших сближаться с лодкой, перерезая ее курс, горнисты сыграли боевую тревогу. Матросы там снимали чехлы с орудий и торпедных аппаратов.

На борту «Щ-11» не было в тот раз ни меня, ни кого-либо из командования бригады, и Чернову пришлось принимать решения самостоятельно. Не объявляя тревоги, он приказал минеру Хмельницкому изготовить к бою носовые аппараты, боцману встать к рулевому штурвалу, а всем лишним удалиться с мостика вниз.

Тем временем один из миноносцев развернулся и, сбавив ход, лег на параллельный с лодкой курс в полутора-двух кабельтовых - на расстоянии голосовой связи. С мостика миноносца прокричали в мегафон по-русски:

- Куда идете?

Это была наглость: никто не вправе требовать от иностранного корабля в «ничейных» водах отчета о его намерениях. Но отмалчиваться вряд ли имело смысл. Дмитрий Гордеевич Чернов протянул мегафон комиссару:

- Дипломатия - это, пожалуй, по твоей части, Василий Осипович. Мое дело - бой...

Комиссар Филиппов, не раздумывая, ответил японцам:

- Идем по своему назначению!

- Как долго будете следовать данным курсом? - нахально спросили с миноносца.

- Пока не сочтем нужным его изменить!

- А когда это произойдет? - не унимались японцы.

- Позвольте решить это нам самим! - отчеканил Филиппов, наверное уже с трудом подавляя желание выразиться покрепче. [59]

Пока шла эта словесная дуэль, Чернов не выпускал из поля зрения второй миноносец и, командуя боцману на руль, разворачивал лодку так, чтобы в случае нападения можно было ответить торпедным залпом. Наконец японцы поняли бессмысленность затеянного ими «допроса». А на что-нибудь еще более наглое, очевидно, не решались.

После некоторой паузы с мостика миноносца донеслось:

- Просим передать привет Советскому правительству!

- Спасибо! - невозмутимо ответил комиссар. - Передайте наш привет японскому трудовому народу!

На это ответа не последовало. Бурун, поднявшийся за кормой миноносцев, показал, что их машины резко прибавили обороты. Скоро оба корабля скрылись.

Об этой встрече я узнал сперва из краткой радиограммы командира «Щ-11», а во всех деталях - из его доклада по возвращении в базу. Комиссар Филиппов со своей стороны счел нужным добавить, что Чернов действовал с обычным для него спокойствием и что должную выдержку проявил весь личный состав.

А японцы, видимо, все-таки приняли к сведению, что мы не признаем за ними никаких особых прав в свободных тихоокеанских водах. Продолжая наблюдать за нашими лодками, они больше ни разу не приставали ни с какими вопросами.

На что способны «щуки»

До наступления зимы подняли Военно-морской флаг еще две лодки. Теперь весь 1-й дивизион был в строю.

Кроме выполнения учебных задач «щуки» начали нести дозор на подступах к главной базе флота: обстановка на Дальнем Востоке оставалась напряженной, время от времени поступали сведения о подозрительном сосредоточении военных кораблей в ближайших к нам портах Японии или находившейся под ее властью Кореи. А история свидетельствовала, что японцы любят нападать внезапно - достаточно вспомнить Порт-Артур...

Дозорная лодка крейсировала ночью в надводном положении, а светлое время суток проводила под водой, контролируя свой район с помощью перископа.

Когда погода свежая, под водой спокойнее - прекращается изнуряющая качка. Но в отсеках быстро накапливается [60] промозглая сырость, влага оседает на холодном металле и с подволока начинает покапывать «Видно, крыша у лодки дырявая!» - шутят краснофлотцы.

В ноябре - декабре штормы участились, а сила их порой не поддавалась точному измерению по признакам, к которым привыкли наши моряки на других морях, - те мерки были не для Тихого океана. Крен и дифферент яростно раскачиваемой волнами лодки зачастую превышали величины, на которые рассчитана шкала приборов

На «Щ-12» однажды сорвало стальную дверь ограждения рубки. Лодка укрылась в бухте, защищенной от ветра сопками. Навстречу ей вышел катерок сухопутных пограничников, и с него запросили в мегафон, старательно выговаривая каждое слово:

- Ко-му при-над-ле-жит ко-рабль?

Распознать это им было и в самом деле не легко: вместе с дверью рубки волны унесли и флагшток с флагом.

В море становилось все студенее, на мостике ледяной ветер пробирал до костей. Да и внизу не очень-то согреешься, особенно в центральном посту, под люком, или у всасывающих холодный воздух дизелей. В отсеках все в ватниках, в шапках. Вахта у подводников малоподвижная, и краснофлотцы придумывают себе гимнастику, помогающую, не сходя с места, разогнать кровь. Кок держит наготове горячий чай. Подогревается и полагающееся в походе виноградное вино. Лодочный фельдшер «Щ-11» - добродушный круглолицый крепыш Федор Пуськов - разносит его по отсекам в чайнике, оделяя каждого строго по норме.

Но главное средство против холода, как и против штормов, - общая молодость, общая уверенность, что все, что выдержит лодка, выдержат и люди.

Иногда мы вспоминали: а на Балтике уже давно не плавают... В те годы Советский Союз имел выход лишь к восточному краю Финского залива. Зимой море, по которому можно плавать, отстояло от наших портов на полторы-две сотни миль - там проходила кромка льда. Для подводников зима означала стоянку в Ленинграде, неторопливый ремонт механизмов, размеренную учебу, содержательный досуг в условиях большого города. Плавания возобновлялись лишь в мае.

Здесь, на Дальнем Востоке, тоже сковывались льдом бухты и даже целые заливы. Однако свободное от льда [61] море всегда близко. И это был вопрос не только физической, но и политической, военной географии: враг и зимой мог подойти к нашим берегам. А артиллерийские батареи стояли еще не везде, где они нужны, надводных кораблей было пока мало, торпедным катерам плавать зимой не под силу... Словом, о том, чтобы лодки зимовали у причалов, вряд ли кто-нибудь мог помышлять. Я не помню никаких споров насчет того, будем или не будем мы плавать в зимние месяцы. Все понимали - плавать надо.

Флотское командование заблаговременно перевело наши «щуки» из Золотого Рога в другую бухту недалеко от Владивостока, которая обычно не покрывалась крепким льдом. Нам выделили плавучую базу «Саратов» - бывший лесовоз, придали дивизиону небольшой ледокол.

Было установлено непрерывное наблюдение за состоянием льда. Около полудня в этом районе почти всегда менял направление ветер. Если поломать образовавшийся в бухте лед, значительную часть его уносило в море. Так и стали делать. Когда ледокол выполнял другие задания, в бухте крошил лед «Саратов». Мы радовались: сделали свою бухту «незамерзающей»!

«Щуки» всегда стояли носом внутрь бухты, кормой к ее горлу - по строго соблюдаемому правилу «держать винты на чистой воде». Это обеспечивало постоянную готовность выйти в море.

Но в январе морозы ударили сильнее, и возникли осложнения уже не в бухте, а за ее пределами.

В очередной поход дивизион ушел без меня: я простудился и остался на «Саратове». Встречаю возвращающиеся «щуки» - и едва их узнаю.

Случалось и раньше, что они приходили, покрытые ледяным панцирем. Но такого еще не бывало - не лодки, а какие-то айсберги! Привычные очертания рубок исчезли вместе с палубными пушками в бесформенных ледяных глыбах. Только над люком нечто вроде проруби, откуда выглядывают командир и вахтенный сигнальщик. Антенны у леера сплошь обросли толстым льдом и не оборвались лишь потому, что их подпирали образовавшиеся на палубе причудливые «сталагмиты».

Доклады командиров сводились к тому, что плавать стало невозможно: лодки, по их словам, перестали быть подводными - обмерзая, теряли способность погружаться. [62] Выслушав вместе со мною командиров и отпустив их, комбриг К. О. Осипов мрачно сказал:

- Что ж, готовьте рапорт о том, что лодки типа «Щ» для зимнего плавания при низких температурах оказались непригодными...

За время службы под началом Кирилла Осиповича я привык относиться к нему с большим уважением. Но сейчас никак не мог с ним согласиться: делать такой вывод было рано.

- Тогда пойдем вместе к командующему, пусть он решает, - сказал комбриг.

М. В. Викторов принял нас, кажется, на следующий день. Он был уже в курсе дела, и разговор оказался очень коротким.

- Так, значит, не хотите писать рапорт о том, что «щуки» неспособны плавать в зимних условиях? - спросил командующий, обращаясь ко мне. - Почему же не хотите?

Тон был строгий, но в глубине глаз Михаила Владимировича светились задорные искорки.

Я доложил, что не считаю себя вправе утверждать то, в чем не убедился лично. И закончил заранее продуманной просьбой:

- Разрешите, товарищ командующий, выйти в море на одной из лодок дивизиона на десять суток.

- Выход разрешаю, - ответил Викторов, словно только этого и ждал.

Идти я решил на «Щ-11» - с Черновым. Пока готовили лодку к плаванию, ночные морозы достигли двадцати пяти градусов. Старожилы говорили, что такие холода в районе Владивостока весьма редки,

Из своей бухты мы выбрались без осложнений. Но Уссурийский залив оказался забитым движущимся льдом. Ветер прессовал его, заполняя последние разводья, а местами уже громоздил льдину на льдину. Через несколько часов пришлось застопорить дизели. Лодка оказалась в ледовом дрейфе.

Сдвигаемые свирепым ветром, льдины наползали на корпус, поднимаясь все выше. Вдоль одного борта возник прямо-таки ледовый вал - чуть не до мостика... А внутри покрывались инеем подволок отсеков, магистрали, приборные доски. Доложили, что замерзает вода в питьевых бачках. [63] Но главная беда заключалась в том, что мы не могли освободиться из ледового плена. Дальнейшее сжатие льда создавало угрозу бортовым цистернам. И ветер, как назло, не ослабевал, не менял направления.

Около полуночи мы с Черновым и комиссаром лодки Филипповым обсудили создавшееся положение. На имя командующего была отправлена радиограмма с просьбой прислать ледокол. Ставя на бланке подпись, я сознавал: расписываюсь в том, что взятую на себя задачу выполнить не смог. В сущности, мы и не приступили к ее выполнению, встретившись с трудностями уже иного рода, чем те, о которых докладывали командиры после прошлого выхода.

Остаток ночи провели, тревожно прислушиваясь к скрежету льда у бортов, к тяжелым стонам принимавшего его натиск корпуса лодки. Еще никогда я не слышал, чтобы так стонала - прямо как живое существо - корабельная сталь.

Рассвет не принес облегчения: ветер не стихал, лед продолжал тороситься.

Однако ближе к полудню направление ветра все же переменилось. И лед начал двигаться в обратную сторону, к открытому морю. Среди льдин появились промоины, разводья, лодка постепенно высвобождалась из сжимавших ее тисков. Наконец мы могли запустить дизели. Нет, капитулировать перед стихией было рано!

Тем временем вдали показался ледокол. Сигнальщику было приказано передать прожектором: «В помощи не нуждаюсь». Расстояние между ледоколом и лодкой стало увеличиваться - мы легли на свой прежний курс. Убедившись, что лодка на ходу, ледокол повернул обратно.

Как потом я узнал, «спасательную экспедицию» возглавил по приказанию командующего флагманский штурман МСДВ Я. Я. Лапушкин. Получилось, конечно, неловко. Но еще задолго до того как ледокол мог вернуться в базу, на столе у Викторова должна была лежать наша радиограмма:

«Нахожусь на чистой воде. Лодка и механизмы в исправности. Самочувствие личного состава хорошее. Продолжаю выполнение поставленной Вами задачи... »

Надстройки «щуки», окатываемые волной, быстро обмерзали, но это казалось уже не столь страшным, как сжимавшие ее недавно торосы. На очереди было погружение. [64] Лишь бы уйти под воду - там намерзший лед растает!

Однако не тут-то было: под воду лодка не пошла... И это несмотря на то, что корпус обледенел не так уж сильно.

В чем же дело? Оказалось, ледяные «пробки» закупорили вентиляцию балластных цистерн, не выпускают оттуда воздух и не дают заполниться цистернам.

Послали в надстройку краснофлотцев с кувалдами. После того как они оббили лед вокруг клапанов, погружение состоялось. Но это было средство лишь на крайний случай - уход под воду слишком усложнялся и затягивался.

Чернов предложил держать лодку не в крейсерском, а в позиционном положении, то есть все время иметь заполненными часть балластных цистерн. Это годилось не для всякой погоды и ограничивало надводную скорость, однако все же могло служить временным выходом.

И плавание продолжалось. Мы призвали экипаж внимательно следить за поведением механизмов, вникать в существо каждой замеченной ненормальности, доискиваться, как ее устранить.

Поход «Щ-11», чуть было не кончившийся бесславным возвращением с ледоколом в первые же сутки, конечно, не решил всех возникших проблем. Но, придя в свой срок в базу, мы испытывали уверенность, что решить их общими усилиями можно. И писать рапорт о непригодности «щук» для зимнего плавания не пришлось ни мне, ни кому-либо другому.

Сбор рационализаторских предложений, объявленный в море на «Щ-11», распространился на весь дивизион. Их поступало множество после каждого нового похода: одни касались ухода за техникой, другие - организации службы, третьи - быта команды в плавании.

В бригаде был создан рационализаторский совет с участием флагманских специалистов штаба. Подключилась к этой работе и заводская «группа гарантийного ремонта». Возглавлявший ее инженер Гомберг вообще очень внимательно следил за тем, как ведут себя первые вошедшие в строй «щуки», и немало сделал для устранения отдельных технических недостатков лодок. (Недавно я нашел полуистлевший листок бумаги с приказом по 1-му дивизиону о награждении инженера Гомберга кожаным [65] костюмом подводника за активную помощь в совершенствовании боевых кораблей. ) Все ценное, что поддавалось немедленному осуществлению, старались претворять в жизнь безотлагательно.

Что-то новое появлялось в обиходе у подводников каждой специальности - и технические приспособления, и приемы работы. Торпедисты, например, обзавелись электрическими грелками особой конструкции, предотвращавшими замерзание воды в аппаратах. Постепенно произошли существенные перемены и в той области, которая на языке конструкторов именуется условиями обитаемости корабля.

Настал день - это было на исходе все той же зимы, - когда на одном из совещаний командного состава дивизиона я смог сказать:

- Итак, жду, кто первым доложит, что в походе команда спала раздевшись, на простынях!

Кое у кого сделались большие глаза: такого, мол, еще никогда не требовали. Но я знал, что в дивизионе есть лодка, где к этому близки.

На «Щ-12», у А. Т. Заостровцева, его старпом Н. П. Египко и механик Е. И. Павлов переделали систему вентиляции так, чтобы в отсек, где отдыхает личный состав, перегонялся теплый воздух от моторов. На этой лодке и произошло маленькое чудо: в зимнем походе подводники легли спать как дома - раздевшись до нательного белья, на койки, застланные чистыми простынями.

Плавания зимы 1933/34 г. обогатили нас знанием многих особенностей нового морского театра. Командиры обменивались приобретаемым опытом и плавали все увереннее. А практика походов продолжала подсказывать то одному, то другому что-нибудь новое.

Ни перед кем из нас не вставала прежде такая, например, задача, как плавание подо льдом. Здесь же, в условиях, когда лед местами очень крепок, но занимает не слишком большие пространства, сам собою возникал вопрос: а не выгоднее ли «поднырнуть»?

Одним из первых попробовал это сделать в феврале 1934 года опять-таки Заостровцев. Чтобы передать его непосредственные впечатления, привожу отрывок из присланных мне Алексеем Тимофеевичем воспоминаний:

«... После непродолжительной стоянки в полынье погрузились, произвели дифферентовку и, опустив перископ, [66] ушли на глубину порядка 30 метров, приняв решение проскочить полосу льда в подводном положении. Считали, что риска тут нет. На горизонте виднелась темная вода с белыми верхушками волн.

Оба электромотора работали «малый вперед». В полуопущенный зенитный перископ был отчетливо виден над нами светло-зеленый лед с сероватыми зазубринами. В отражаемом льдом свете хорошо просматривались носовая и кормовая надстройки. Потом появились блики солнечных лучей - лед над лодкой был уже не сплошной. И, наконец, я различил движение волн.

Всплыли на чистой воде. Позади ослепительно блестело ледяное поле».

Успешно проводили свои «щуки» под ледовыми полями также Чернов, Ивановский. Теперь никого не удивишь тем, что советские подводные атомоходы могут, погрузившись где-то у кромки полярных льдов, всплыть хоть на Северном полюсе. Но тогда подледное плавание было делом совершенно новым. Насколько мне известно, никто в мире не плавал подо льдом до начала 1934 года, когда это осуществили в Уссурийском заливе лодки 1-го дивизиона 2-й морской бригады МСДВ.

А шесть лет спустя, во время финской кампании, подводная лодка А. М. Коняева прошла подо льдами Ботнического залива уже десятки миль. Вот какое развитие получил у балтийцев скромный опыт тихоокеанцев середины тридцатых годов.

«Щуки», теперь уже отошедшие в прошлое, заняли почетное место в боевой истории Советского Флота.

Через несколько лет после того как они начали осваиваться на Дальнем Востоке, лодки этого типа стали плавать в гораздо более суровых условиях Заполярья и весьма успешно там воевали.

Пусть потребовалось кое-что изменить, переделать в первоначальном оборудовании лодок, но в основе своей они оказались отличными. Так что подводники, которым довелось испытывать и вводить в строй головные корабли этого типа, вправе гордиться, что они вместе с судостроителями дали «щукам» путевку в жизнь, в большое плавание. [67]

Комсомольский значок корабля

Командир «Саратова» М. М. Резник, хорошо организовав техническое обслуживание лодок, немало сделал и для того, чтобы плавбаза стала для подводников желанным домом между походами. Порой я ловил себя на том, что, имея в виду «Саратов», хочу сказать «Смольный»: наша тихоокеанская плавбаза все больше напоминала оставленную на Балтике - всей своей внутренней атмосферой, складывавшимся тут бытом

Командиры проводили на ней большинство свободных вечеров: половина лодок всегда находилась в полной готовности к выходу в море, и потому никто не мог рассчитывать на увольнение в город с ночевкой чаще, чем раз в две недели.

Желанным гостем кают-компании бывал капитан дальнего плавания Штукенберг, командовавший приданным нашему дивизиону скромным вспомогательным ледоколом (почтенные годы капитана брали свое). Приход его к вечернему чаю вызывал общее оживление.

Это был человек много повидавший и большой чудак. Разносторонняя образованность, интерес к искусству уживались в нем с манерами и причудами «морского волка», словно сошедшего со страниц приключенческих романов прошлого века. Капитан пересыпал свою речь забавнейшими присловиями и клятвами: «Пусть я проглочу ледокольный винт!», «Чтоб мне помереть на суше!.. » Но что касается условий плавания в дальневосточных морях, то вряд ли кто-нибудь еще рассказывал о них в нашей кают-компании столько поучительного, как старый капитан ледокола. Этим прежде всего и были дороги его вечерние визиты на «Саратов».

Военный человек учится всю свою службу. Командир, учась сам, постоянно учит других. На Дальнем Востоке всем нам приходилось учиться и учить особенно много.

На воду спускались новые лодки. Прибывали и новые контингенты подводников. Но комплектование экипажей порой все-таки отставало: не хватало некоторых специалистов. В частности - инженер-механиков.

Флагмех Евгений Александрович Веселовский предложил подготовить сколько сможем командиров электромеханических подразделений в самой бригаде, из лучших старшин-сверхсрочников. Так возникли краткосрочные [68] курсы лодочных механиков. Программа их была рассчитана на моряков, уже отлично знающих «щуки» и обладающих таким опытом службы на лодках, который позволит быстро освоить более ответственные обязанности. При отборе кандидатов учитывалась, понятно, и общеобразовательная подготовка. Занятия вели тот же флагмех и другие штабные командиры, инженер-механики лодок.

Со «Щ-11» послали на курсы прежде всего старшину электриков Виктора Дорина. Он стал командиром электромеханической боевой части одной из новых тихоокеанских лодок. И в такой же должности воевал на Балтике - на гвардейской «Щ-309», потопившей несколько фашистских кораблей.

А когда в первый раз представилась возможность направить одного человека в военно-морское инженерное училище в Ленинград, остановились на старшине группы мотористов Николае Баканове.

Честно говоря, жаль было отпускать его с лодки. Но ему ли не прямая дорога в командиры Рабоче-Крестьянского Красного Флота - ярославский слесарь, коммунист, военмор-доброволец с двадцать четвертого года, накрепко связавший с кораблями свою жизнь...

Согласился Баканов не сразу: не хотел браться за то, с чем мог не справиться.

- Полно, Николай Михайлович! - убеждал инженер-механик Филиппов. - С твоим-то характером учиться можно. Вытянешь!

И Баканов решился.

«Я уехал, - писал он потом, - унося с лодки самые хорошие воспоминания из всех, какие имел за прожитые к тому времени двадцать восемь лет. А учиться было очень трудно. Но отступать уже не мог, и все кончилось хорошо. Считаю, что этим обязан командованию подводной лодки».

Военный инженер Баканов стал еще до войны военпредом на одном из ленинградских судостроительных заводов, приемщиком новых лодок. Тех самых, которые форсировали беспримерные по плотности минные поля в Финском заливе и топили фашистские корабли у берегов Германии.

Судьба этого старшины с первой тихоокеанской «щуки» - впоследствии инженер-капитана 1 ранга - представляется мне естественным продолжением всего, чем мы жили в тридцатые годы на Дальнем Востоке. Рождение [89] нового флота, связанные с этим усилия, общий подъем захватывали людей, определяя для многих их путь на всю жизнь.

Особенно у нас заботились, чтобы не перевелись на лодках старшины-сверхсрочники - костяк экипажей.

Тогда существовал такой порядок: сколько бы ни служил моряк сверх обязательных четырех лет, он ежегодно подавал новый рапорт о желании служить дальше и зачислялся еще на год. Оформлялось это обычно осенью, перед очередным увольнением в запас. Но на Дальнем Востоке постепенно вошло в обычай еще в начале календарного года вносить ясность в вопрос о дальнейшей службе как старых сверхсрочников, так и тех, кто заканчивал срочную. Ведь далеко не безразлично, заранее решил человек, что никуда со своей лодки не уйдет, или надумает остаться в последний момент: отдача сил службе будет далеко не одинаковой.

Об этом и повел я речь, пригласив в начале 1934 года в кают-компанию «Саратова» всех сверхсрочников дивизиона и старшин, завершавших осенью срочную службу. На столе кипел самовар, вестовые уважительно подавали старшинам стаканы крепкого чая, и у нас пошла откровенная беседа. Познакомив собравшихся с задачами боевой подготовки, я сказал напрямик: как командира и коммуниста, меня тревожит, что у некоторых хороших моряков, коммунистов и комсомольцев, очень нужных подплаву, не определились личные планы на ближайшее будущее. Куда увереннее можно было бы готовить новые походы, зная наперед: не уйдут эти моряки с подводных лодок, не захотят уйти!

Как я и надеялся, некоторые старшины сразу заявили, что готовы продолжать службу, и на следующий же день стали поступать от них рапорты. Общественное мнение в пользу сверхсрочной службы было столь сильным, что из тех, кого хотелось бы оставить, уволились в запас буквально единицы.

Результатам вербовки на сверхсрочную у подводников очень радовался только что прибывший на Дальний Восток новый член Реввоенсовета и начальник политуправления МСДВ Г. С. Окунев (до этого помощник начальника Морских сил РККА по политической части). Он подчеркивал, что, сохранив в своих рядах моряков, осваивавших [70] первые лодки, флот сможет быстрее, увереннее вводить в строй следующие подводные корабли.

Григорий Сергеевич Окунев был политическим руководителем тихоокеанцев более трех лет и остался в моей памяти человеком высокой культуры и большого обаяния, очень прямым и отзывчивым, а когда надо - непоколебимо твердым.

Как-то в разговоре выяснилось, что родом он, как и я, из Белоруссии, откуда его семья тоже бежала при наступлении немцев. В семнадцатом году Окунев стал большевиком. Будучи делегатом X партсъезда, участвовал в подавлении контрреволюционного кронштадтского мятежа, за что получил из рук Владимира Ильича Ленина орден Красного Знамени. А в конце 1921 года, когда я начинал службу молодым военмором, он был послан на флот на политработу.

Быстро перезнакомившись с командирами и политработниками соединений, частей, Григорий Сергеевич поддерживал живой контакт со множеством людей - то позвонит, то к себе вызовет, то сам заглянет. Он умел подмечать склонности каждого, с кем общался, и пользовался этим, вовлекая нашего брата в мероприятия, проводившиеся в масштабе флота или базы. Почувствовав, что мне близки комсомольские дела, Окунев стал время от времени посылать меня на собрания и вечера молодежи.

- Ну как, старый комсомолец, выступишь? - говорил он в таких случаях. И сам отвечал: - Разумеется, выступишь. Надо!

В политуправлении я, как и многие командиры, бывал, пожалуй, чаще, чем в штабе. Из политуправленцев особенно близок был мне начальник отдела культуры и пропаганды Андрей Иванович Рыжов На Дальний Восток он приехал немногим раньше первых подводников, но считался уже старожилом, отлично знал положение во всех морских частях, специфику их службы.

Десять лет спустя мы с Рыжовым вновь встретились на войне и мне довелось поздравить его с Золотой Звездой Героя.

Политуправление МСДВ работало кипуче, опираясь на активность коммунистов, число которых в морских бригадах доходило до половины всего состава - «прослойка» для тех лет очень большая. Помню, с каким воодушевлением встретила 1-я партконференция тихоокеанцев, [71] проходившая в декабре 1933 года, сообщение о том, что за год партийные и комсомольские ряды молодого флота выросли в четыре раза. В расчете на такие силы конференция и потребовала от всех нас быстрейшего освоения поступившей и поступающей техники, настойчивой разработки новых приемов использования ее в бою.

На подводных лодках коммунисты были практически в каждом отсеке. А почти все остальные моряки - комсомольцы. Это, собственно, и позволило, несмотря на все трудности, не затянуть ввод в строй тихоокеанских «щук», в сжатые сроки подготовить их к решению сложных задач.

В течение 1934 года лодки нашего дивизиона освоили проектную норму автономного плавания - то есть непрерывного пребывания в море без пополнения запасов, - которая составляла тогда для «щук» двадцать суток. Осваивались все новые районы плавания. «Щ-13» и «Щ-14» совершили поход вдоль тихоокеанского побережья в более северные широты. Они побывали в таких уголках Приморья, где не только никогда не видели подводных лодок, но еще и не подозревали, что они есть у нас на Дальнем Востоке.

Оказывается, не знали этого даже пограничники, охранявшие побережье одной из отдаленных бухт. Военком «Щ-13» П. И. Петров, имевший неосторожность отправиться на берег без документов (лодка стояла на рейде), был немедленно задержан. Не помогли ни форма, ни советские деньги, обнаруженные в кармане кителя, ни отчетливо видимый с берега флаг лодки - знаем, мол, на какие уловки способен враг!.. Комиссара с извинениями отпустили только после того, как пограничники снеслись со своим начальством в Хабаровске, а оно - с Владивостоком.

Скоро подобные происшествия стали уже совершенно невозможными. Наш флот на Тихом океане пополнялся все новыми боевыми единицами, и особенно быстро увеличивалось число подводных лодок. Вслед за «щуками» вышли в Японское море первые лодки типа «М» - широко известные впоследствии «малютки». Дивизионы 2-й морской бригады - ядра дальневосточного подплава - постепенно развертывались в новые соединения. [72]

Что касается первой «щуки», то некоторое время спустя экипаж Дмитрия Гордеевича Чернова вышел по боевой и политической подготовке на первое место среди подводных кораблей всего Советского Военно-Морского Флота. В ознаменование этого Центральный Комитет ВЛКСМ наградил «Щ-11» комсомольским значком. Увеличенное изображение его, отлитое из бронзы, было прикреплено к рубке. Такого отличия не удостаивался ни один корабль - ни до того, ни после.

Награда была глубоко символичной. Она напоминала, как породнился комсомол с флотом, как много сделал под руководством партии для укрепления обороны морских рубежей. А для военморов, посланных на флот комсомолом, этот значок на стальной груди подводного корабля как бы олицетворял их собственный жизненный путь.

Подводная лодка «Щ-11» стала потом именоваться «Щ-101». При формировании новых соединений подплава она осталась во 2-й морской бригаде. Я же вскоре оказался с другими лодками в другой базе.

Тридцать с лишним лет спустя, в декабре 1965 года, многие члены первого экипажа «Щ-11» собрались в Москве. Инициатором встречи явилась редакция «Комсомольской правды».

Не было уже в живых Д. Г. Чернова. Пал смертью храбрых в боевом походе, командуя подводной лодкой на Черном море, веселый минер Яков Хмельницкий. В звании инженер-контр-адмирала умер наш механик В. В. Филиппов... Некоторых просто не удалось разыскать. Но все же собралось шестнадцать человек - половина команды! Еще несколько товарищей откликнулись письмами, телеграммами.

Участники встречи получили теплое приветствие от Министра обороны СССР. ЦК ВЛКСМ наградил старых подводников значками «За активную работу в комсомоле». А родной «Комсомолке» мы были бесконечно благодарны за то, что, собрав нас вместе, она словно перенесла всех в далекие молодые годы.

Молодо, совсем как прежде, звучал голос Василия Осиповича Филиппова - нет, не капитана 1 ранга в отставке, которому перевалило за шестьдесят, а прежнего тридцатилетнего комиссара. Александр Васильевич Гречаный, приехавший прямо со студии «Мосфильм», опять был для нас тем гораздым на выдумки любимцем кубрика [73] в Мальцевских казармах, чьи пародии заставляли забывать о любой усталости. В начальнике отдела сталепрокатного завода Алексее Ивановиче Драченине все снова видели лодочного радиста и комсорга, в сотруднике столичного научно-исследовательского института Николае Михайловиче Пузыреве - влюбленного в свой дизель моториста и заядлого боксера.

Но, конечно, никому не было безразлично, кем стал каждый потом. Тем более что многие выбрали свою дорогу еще тогда, когда мы вместе плавали.

Тогда решили не расставаться с флотом старшины Николай Баканов, Виктор Дорин, Михаил Поспелов, ставшие корабельными инженерами. И это далеко не все, кого наша «Щ-11» на много-много лет или на всю жизнь привязала к морю. Бывший радист Алексей Драченин, прежде чем «бросить якорь» на сталепрокатном заводе, плавал на новых «щуках» комиссаром. Политработником подплава стал и торпедист Константин Рычков. А если Николаю Третьякову - тому сормовичу, который чувствовал себя на заводском причале как дома, было, как говорится, на роду написано строить корабли, то он, тоже давно инженер, оказывается, строил не какие-нибудь другие, а именно подводные.

Уже после встречи в редакции «Комсомолки» подал весточку о себе наш кок Александр Лаврентьев. Изменив кулинарии, он стал капитаном-механиком речного флота. Как знать, не сыграло ли тут роль то, что и ему пришлось изучать на «щуке» не только камбуз, а весь корабль и сдавать «пять программ»!

Тепло вспоминали на сборе нашего штурмана Александра Дмитриевича Федорова, который приехать не смог. Он дольше, чем кто-либо из нас, служил на Дальнем Востоке - командовал лодками, работал в штабах. Будучи уже контр-адмиралом, начальником Тихоокеанского высшего военно-морского училища, Федоров по долгу службы вручил диплом своему сыну Юрию, тоже ставшему подводником.

Мы подсчитали: из каждых пяти членов первого экипажа «Щ-11» четверо стали кадровыми офицерами Военно-Морского Флота. Отрадно было убедиться, что и те, кто давным-давно снял флотскую форму и навсегда сошел на берег, не перестали гордиться званием матроса со «щуки». Это и физик из Дубны Александр Вьюгин, и артист [74] кино Александр Гречаный, и лодочный фельдшер, а ныне врач-стоматолог Федор Ефимович Пуськов...

А сейчас передо мною лежит вырезка из горьковской областной комсомольской газеты «Ленинская смена» - очерк о комсомольце тридцатых годов Вениамине Шмелеве. Это один из торпедистов «Щ-11».

Давно уж расстался он с флотом. На суше и воевал, был тяжело ранен под Воронежем... Краснофлотцем Шмелев мечтал окончить педагогический институт, учительствовать в родных краях и иметь большую семью. И все сбылось. Вениамин Федорович - директор школы, отец семерых детей, уважаемый земляками человек, член Географического общества СССР. За плечами у него богатая, содержательная жизнь, в которой как будто не такое уж значительное место заняли четыре года флотской службы. Но очерк в комсомольской газете озаглавлен: «Матрос со «щуки». И не зря!

Пятая морская

Когда наши «щуки» еще проходили заводские испытания, выходя в море на считанные часы, всем не терпелось увидеть: а что там дальше - за Аскольдом?

За остров Аскольд - он совсем недалеко от Владивостока - мы вышли скоро. Но освоение новых районов плавания пошло гораздо быстрее, после того как командование Морских сил Дальнего Востока перебазировало группу подводных лодок в одну из бухт, которыми так богато Тихоокеанское побережье. К ней еще не было проторенных сухопутных дорог, и по тем временам бухта считалась отдаленной.

Некоторое время лодки оставались в составе 2-й морбригады, а затем положили начало новому соединению - 5-й морской бригаде. Командовать ею выпала честь мне. Начальником штаба бригады был назначен старый мой балтийский сослуживец А. Э. Бауман - бывший инженер-механик подводной лодки «Батрак».

Мало кто успел побывать в тех местах до нас. Известно было, что и бухту, и просторный залив, в который она выходит, не нанесенные до того ни на какие карты, открыл в прошлом столетии экипаж русского военного парохода-корвета. Бухта, защищенная от ветров, явилась [75] тогда для моряков счастливой находкой - они укрылись в ней от жестокого шторма.

С тех пор бухтой пользовались лишь рыбаки, но их жило тут немного. Склоны спускающихся к морю сопок покрывала дремучая тайга. Место было глухим, почти безлюдным. И вышло так, что строителями первого здесь каменного здания, первой бани, даже первого родильного дома и еще многого другого стали тихоокеанские подводники.

А начиналось это так. Декабрьским утром 1934 года в пустынную бухту, к которой почти вплотную подступала тайга, вошел «Саратов». Ошвартоваться было негде, и паша плавбаза отдала якорь посреди бухты. На берегу виднелось несколько деревянных домиков да засолочные чаны - поселок и заготовительный пункт Дальрыбтреста.

Мы с командиром «Саратова» М. М. Резником отправились на катере на разведку. Рыбаки показали место, где глубина позволяла подвести плавбазу к отвесному берегу. Боцманская команда соорудила из смолистых лиственниц массивный трап. Еще до того как стемнело, можно было сойти с кормы «Саратова» прямо на скалы и мерзлую землю. У бортов плавбазы встали пришедшие вслед за нею подводные лодки.

Здесь мы и встретили Новый год - 1935-й. И начали заново налаживать обеспечение боевой готовности кораблей, учебу и быт личного состава.

Новоселье было трудным. Ни причалов, ни берегового жилья, ни электростанции, ни мастерских... Да что мастерские! Недоставало тут даже пресной воды.

Источник, которым пользовались рыбаки, не мог обеспечить и нас. А мутная вода в устье ближайшей реки для питья не годилась. И как ни экономили ту воду, что привезли в цистернах «Саратова», она иссякла быстро.

Пришлось посылать маленький тральщик «Ара» (два таких суденышка доставляли нам из Владивостока продовольствие и горючее) за водой в одну из соседних бухт. А тем временем в разных местах копали землю, добираясь до водоносных слоев. Вода, которую качали насосы, была мутной, отдавала болотом. Убедившись, что более чистой близко не найдем, стали конструировать песочно-угольные фильтры. Опыта по этой части никто не имел, однако в конце концов получили воду вполне чистую. Добились этого лодочные инженер-механики. Так что их [76] вполне можно, не погрешив против истины, назвать строителями первого в тех краях водопровода.

Прибывали новые «щуки», а на «Саратове» не оставалось уже свободных кубриков. Нескольким экипажам пришлось до весны жить на своих лодках, а затем перебираться в палатки. А личный состав первых подразделений нашей береговой базы в палатках и зимовал.

Не просто было даже получить весточку от семей, оставшихся во Владивостоке. Почта шла со случайными оказиями, телеграфа не было вовсе. Ну а радиостанции военных кораблей существуют, как известно, не для личных посланий. Впрочем, иногда приходилось делать исключения из правил.

Из моих прежних сослуживцев в новую базу перевели, в частности, Н. С. Ивановского (вскоре ставшего тут командиром дивизиона). Николай Степанович - человек волевой, строгий к себе, но однажды он признался, что очень тревожится о жене - ей настал срок родить. Не колеблясь, я дал радиограмму в штаб 2-й морбригады (еще входя в ее состав, мы только с нею и имели связь): «Прошу сообщить состояние семьи Ивановского». Вместо ответа по существу пришел «фитиль»: неправильно, мол, используете радиосвязь... «Вас не понял», - радировал я и повторил запрос.

Скоро получили новую радиограмму: «Ивановского родился сын, все благополучно». Надо ли говорить, как повеселел Николай Степанович.

А лодки наши плавали. Они несли дозорную, пли, как тогда говорили, позиционную, службу в новых районах, контролируя подступы к побережью, еще недавно совсем не защищенному с моря. Экипажи планомерно проходили курс боевой подготовки.

По некоторым справочникам наша бухта числилась незамерзающей. Однако лед здесь все же появлялся, хотя и не такой крепкий, как под Владивостоком. Не раз вспоминали оставшийся там ледокол капитана Штукенберга - он пригодился бы и тут. Но из положения так или иначе выходили.

Прибытие любого груза с Большой земли (так стали мы, хотя база находилась и не на острове, называть обжитые места, с которыми распрощались) означало всеобщий аврал. Сбор по сигналу, нечто вроде короткого митинга, чтобы объяснить задачу, - и все поголовно, независимо [77] от должностей и рангов, отправляемся выгружать картошку, уголь или стройматериалы.

Строительные работы на берегу постепенно приняли широкий размах. Сооружение главных объектов - мастерских, зарядной станции, казарм, причалов - было поручено военно-строительной организации, которую возглавлял И. В. Дозорцев (впоследствии - директор Промбанка СССР). Но мало где обходилось без участия экипажей лодок и «Саратова».

Это было время, когда на Амуре строился Комсомольск. На тихоокеанском побережье возникали поселки, которым тоже суждено было стать городами. Наверное, если призвать на помощь фантазию, можно было представить, как вырастет когда-нибудь город и на берегах нашей бухты, как поднимутся вокруг нее террасами многоэтажные дома и раскинется тут большой порт...

Однако фантазировать, по правде говоря, было некогда. Обживая пустынную недавно бухту, мы всецело жили более скромной, но насущно важной в те дни задачей - обеспечить, чтобы здесь могли нормально базироваться подводные лодки.

С января 1935 года Морские силы Дальнего Востока стали именоваться Тихоокеанским флотом.

Быстрый его рост мы ощущали и на самих себе: весьма ускорилось по сравнению с обычным продвижение по службе. Командиры большинства поступавших в бригаду лодок были молоды и годами и особенно по стажу службы в этой должности. Нашей головной лодкой, то есть первой по порядковому номеру в новой бригаде - «Щ-117» командовал П. П. Египко, недавний старпом у А. Т. Заостровцева. Впрочем, подходить к командирскому стажу со старыми мерками было уже нельзя. Опыт приобретался на Дальнем Востоке быстрее хотя бы потому, что плавали здесь круглый год. А повышенная боевая готовность обостряла чувство командирской ответственности.

Да и не только командирской! Ответственными за xoд учебы, несмотря на все трудности базирования в необорудованной бухте, лодки могли выполнять любые задачи, считали себя все.

Год назад корабельные рационализаторы помогли приспособить первые «щуки» для зимнего плавания. Теперь, [78] в новой базе, мысль лодочных умельцев направлялась на изыскание возможностей производить на месте текущий ремонт.

Иной раз сам скажешь командиру или механику лодки:

- Придется, видно, отправлять вас ремонтироваться на завод.

Но в ответ слышишь:

- Постараемся, чтоб не пришлось. Вот обсудим у себя на лодке - и тогда доложим...

Ремонт на заводе давал экипажу возможность побывать в городе, а комсоставу и сверхсрочникам - пожить немного дома, с семьями. И всем этим люди жертвовали ради того, чтобы не выводить лодку из строя на лишние недели.

Больше года - пока не заработали мастерские на берегу - подводники могли рассчитывать кроме собственных сил лишь на небольшую механическую мастерскую «Саратова», которой заведовал старшина Савенко. Работа там шла нередко круглые сутки, и какие только детали не выходили из-под золотых рук наших умельцев! Выручал опыт, приобретенный экипажами лодок при участии в монтаже, регулировке, испытаниях корабельной техники. Эту школу вслед за моряками первых дальневосточных «щук» прошли и остальные.

Подводную лодку «Щ-124» привел в нашу базу Л. Г. Петров - еще один старый знакомый по Балтике. Кто из служивших на «барсах» в двадцатые годы не знал Леонида Гавриловича Петрова с «Пантеры»! Если и был на балтийской бригаде более авторитетный и опытный, чем он, лодочный боцман, то только знаменитый Оленицкий, участник Ледового похода.

Боцман Петров являл собою пример любви к морю, уважения к форме военного моряка и того, как надо на корабле работать. Представить его вне флота было просто немыслимо («Гражданской специальности не имею», - прочел я потом в его автобиографии, и даже в этой фразе почувствовал какую-то скрытую гордость). К концу моей службы на Балтике Петров, пройдя ускоренный курс военно-морского училища, плавал штурманом, а затем помощником командира лодки. На Тихий океан он прибыл уже командиром подводного корабля. Тоже молодым командиром, хотя годами и был старше комбрига. [79]

Осваиваться в новой должности, привыкать к лодке иного типа Леониду Гавриловичу помогали семнадцать лет морской службы. А вот комиссаров на некоторые «щуки» присылали из сухопутных войск: политработников потребовалось на Тихий океан больше, чем могли набрать со старых флотов.

К нам на бригаду были назначены несколько выпускников общевойскового факультета Военно-политической академии - Скоринов, Кашин, Карпухин, Блюмкин... Всех их я вспоминаю с чувством глубокого уважения.

Море эти товарищи видели раньше лишь с берега или не видели вовсе. Не ждали, не гадали, что прикажут стать кадровыми моряками, да еще подводниками!.. Но это были настоящие большевики и настоящие военные люди, усвоившие раз и навсегда: их место там, куда послала партия. Надев морскую форму, они проявляли напористое стремление поскорее «врасти» во флотскую среду. И никаких жалоб, никаких сетований. А ведь, помимо желания стать своим человеком на корабле, имеет значение и физическая привычка к морю, которая не всегда легко дается. Как-никак все они были уже не в том возрасте, в котором хорошо начинать морскую службу... Но опасения за этих товарищей, если и возникали, были напрасными.

При первом же выходе подводной лодки «Щ-119» в дозор ее застиг сильнейший трехдневный шторм. Когда она вернулась с позиции, комиссар Скоринов. малость осунувшийся, с усмешкой делился впечатлениями:

- Ничего, плавать можно. Лодка-то, оказывается, крепкая!..

Спокойный и обстоятельный Павел Иванович Скоринов зарекомендовал себя прекрасным организатором. Некоторое время, пока у нас не сформировался политотдел, он был старшим политработником по группе лодок.

Экипажам, пополнявшим бригаду, приходилось привыкать к установившимся у нас в базе порядкам. В том числе и к частым тревогам во всякое время суток с рассредоточением лодок по бухте.

Не все новички понимали, зачем нужно столько тревог, и я попросил Скоринова поконкретнее разъяснить людям, что дает каждая выигранная минута. Комиссар вместе с командиром «Щ-119» В. В. Киселевым нашли для этого доходчивый способ, заставив краснофлотцев задуматься над кое-какими цифровыми выкладками. [80] Доказывать, что возможен внезапный воздушный налет на нашу базу, не требовалось - все знали о не прекращавшихся инцидентах на сухопутной границе с захваченной японскими милитаристами Маньчжурией. Но Скоринов и Киселев попытались прикинуть, каким временем мы будем располагать для приведения себя в полную боевую готовность в случае тревоги. Если нападение произошло бы днем, следовало полагать, что береговые и островные посты смогут обнаружить противника минут за 10 - 15 до появления его над нашей бухтой (скорость самолетов была невелика, но и радиолокации еще не существовало). Минуты две ушло бы на оповещение постами штаба. И, пожалуй, почти столько же на прохождение сигнала у нас в бригаде... Не менее двух минут нужно, чтобы экипаж прибежал на свою лодку... А потом еще надо не только подать боезапас к орудиям, но и успеть отойти от борта плавбазы... Сколько останется на это времени днем и сколько ночью, краснофлотцам предоставлялось высчитать самим.

Арифметика получалась поучительная. С расчетами Киселева и Скоринова познакомились все лодочные экипажи, и это сыграло свою роль в борьбе за минуты и секунды. Рассредоточивать лодки удавалось все быстрее.

Еще задолго до конца зимы в бухте появились три «малютки» из 4-й морбригады А. И. Зельтинга. Эти лодки перевели сюда временно в целях освоения театра.

«Малютки», предназначенные для действий вблизи побережья, имели водоизмещение всего по 160 тонн. Экипаж - полтора десятка человек. Но при всей своей миниатюрности это были настоящие боевые корабли.

Когда первые «малютки» базировались по соседству с нами под Владивостоком, порой казалось, что с этими лодками обращаются слишком уж осторожно. В море они не выходили больше, чем на сутки. Тем паче - в зимнее время.

Но к нам три лодки типа «М» поступили в оперативное подчинение именно зимой, в феврале. И я был уверен, что командующий флотом сделал это неспроста, хотя никаких особых указаний об их использовании не последовало. У нас в штабе сложилось мнение, что уместно проявить тут некоторую инициативу. [81]

И когда «малютки» совершили несколько непродолжительных учебных походов (после каждого из них состояние лодок тщательно проверялось флагманскими специалистами), я приказал командиру «М-16» И. И. Байкову приготовиться к выходу в дозор на трое суток. Банков смущенно возразил:

- Товарищ командир бригады, мы зимой столько плавать не можем...

- Вот и выясним, можете или нет. Готовьтесь.

Комиссар дивизиона «малюток», прибывший с этими тремя лодками, связался со своим комбригом и доложил ему о полученном Байковым задании. Зельтинг, как дошло до меня уже потом, ответил комиссару в том духе, что Холостяков вряд ли забыл, какой по календарю месяц, и, очевидно, просто хочет проверить готовность.

А Банков в установленный срок явился с докладом о том, что лодка к походу готова.

И мы проводили «малютку» в дозор. Поблизости от назначенной ей позиции было на всякий случай приказано держаться одной из находящихся в море «щук».

Ничего худого с лодкой не стряслось. Ночью она крейсировала в надводном положении, на день уходила под воду. Погружения и всплытия совершались нормально.

Через три дня «М-16» вернулась к борту «Саратова». Все лодки, стоявшие в бухте, встретили ее поднятыми, как на праздник, флагами расцвечивания. На фалах плавбазы взвился сигнал: «Привет морякам!» В последнее слово вкладывался особый смысл - оно читалось как бы с большой буквы.

Донесение о трехсуточном пребывании «малютки» на позиции в штабе флота восприняли, судя по всему, с удовлетворением. Байкову и его экипажу была объявлена благодарность. А ко мне пришел командир подводной лодки «М-17» М. И. Куприянов.

- Весь личный состав просит, - заявил он, - чтобы и нас послали в дозор. Хотим тоже плавать по-настоящему!

Мы с начальником штаба бригады Бауманом уже решили: следующей «малютке» можно дать поплавать дольше - вплоть до полного срока автономности лодок этого типа. Но, конечно, приятнее было посылать того, кто сам рвется в такой поход.

- Добро! - ответил я Куприянову, весьма удовлетворенный его просьбой. - Готовьтесь на десять суток. [82]

Первый 10-дневный поход «малютки» закончился успешно. Хотя лодка была не из нашей бригады, в базе гордились ее успехом, как своим. «М-17» встретили орудийным салютом - тут уж одних флагов расцвечивания показалось мало

Будучи через несколько дней во Владивостоке, я смог лично доложить о походе командующему. М. В. Викторов достал приготовленные для Куприянова карманные часы. Ценные подарки получил весь экипаж.

До возвращения трех «малюток» в свою бригаду они участвовали еще в довольно дальнем для того времени групповом походе.

«В боевой подготовке «малюток» произошел перелом, их стали использовать увереннее и смелее, - вспоминает капитан 1 ранга Михаил Иванович Куприянов. - Сделали вывод, что для 10-суточного плавания следует дополнительно принимать топливо в одну цистерну главного балласта. А на строящихся лодках стали специально приспосабливать часть балластных цистерн для приема топлива».

Словом, опыт походов учли и судостроители. Так было и со «щуками».

«Малютки» следующих серий немножко «подросли», но все-таки остались самыми маленькими боевыми кораблями поело торпедных катеров и катеров-охотников. А боевые дела на флотах они совершали большие и славные Лодки этого типа потопили десятки фашистских транспортов.

Весна преобразила берега нашей бухты. Тому, кто не бывал в таких уголках Приморья в теплое время, трудно и представить, насколько щедра тут природа, с какой буйной стремительностью одевается все вокруг в яркую зелень, как обильны и разнообразны цветы.

Жизнь пошла веселее. Экипажи «щук», не помещавшиеся на «Саратове», получили по десять палаток на лодку и устраивались между походами, как в армейском летнем лагере. Тем временем продвигалось строительство постоянного берегового жилья.

Ранней весной занялись устройством спортивного городка, объявили конкурс на лучший проект стадиона. Победил проект командира группы с «Саратова» Леонида Суковача. [83] Он и стал «главным инженером» стройки. А на работы выходили вечерами всей бригадой, как два года назад во Владивостоке. Только тут все давалось труднее, находкинский стадион возникал на осушаемом болоте.

В мае стадион был готов, через месяц состоялась первая бригадная спартакиада. А Суковача, оказавшегося вдобавок разносторонним спортсменом с тренерскими задатками, утвердили нештатным помощником флагманского физрука, и он стал заводилой многих физкультурных начинаний. Такие люди дороги в любом воинском коллективе, а в отдаленной базе тем более.

Вспоминается и другой инициативнейший человек, много сделавший для того, чтобы жизнь моряков в новой базе стала интереснее и содержательнее. Правда, прибыл он к нам несколько позже, когда в базу уже начинали переселяться семьи комсостава и был построен клуб. Это - выпускник военного факультета консерватории Лев Самойлович Докшицер, присланный в бригаду дирижером оркестра.

Приехал он с женой-скрипачкой, тоже только что окончившей консерваторию. Сперва молодые супруги загрустили: выросли в большом городе, а тут - море да тайга... Но это скоро прошло, они оказались людьми, для которых возможность сполна приложить силы к любимому делу дороже житейских удобств.

Работа Докшицера вышла далеко за рамки его служебных обязанностей. У нас появились мужской, женский и детский хоры, танцевальный коллектив, группа декламаторов и даже «цыганский ансамбль». Ко всему этому наш капельмейстер или его жена имели непосредственное отношение. А бригадный духовой оркестр стал давать большие концерты.

Потом увидели подводники и столичных артистов. У нас побывала гастролировавшая на Дальнем Востоке группа солистов Большого театра. Матросы буквально засыпали гостей цветами - их росло там столько, что в подобных случаях цветы не рвали, а косили.

Но в тридцать пятом году, о котором сейчас речь, все это было еще впереди. Единственным очагом культуры на берегах бухты оставался клубик Дальрыбтреста. Его двери всегда были открыты для подводников (построив свой клуб, мы отплатили соседям-рыбакам тем же), да много ли людей могло там поместиться! [84]

Однако о том, чего пока не имели, не так уж тужили. Наверное, мы все были немножко романтиками. Людей захватывало, будоражило ощущение раскинувшихся вокруг просторов. Хотелось плавать дальше и больше, познавать новое, неизведанное. В самых обыденных делах проявлялся дух соревнования, творчества.

«Вот что у нас на лодке придумали... » - слышал я то от одного, то от другого командира.

Придумали, например, как отправлять из-под воды голубиную почту. Мы пользовались этим видом связи довольно широко, чтобы не давать японцам возможности лишний раз пеленговать работу лодочных раций. Голуби, выпущенные даже за десятки миль от берега, исправно доставляли донесения в базу. Но выпускали их сперва только из надводного положения. И вот сконструировали герметичный пенал, в который сажали голубя, и «выстреливали» пенал, как торпеду. На поверхности моря он автоматически раскрывался.

Привлекало смелых людей новое тогда легководолазное дело. Помощник командира «Щ-119» Спирин первым в бригаде вышел с погруженной лодки через торпедный аппарат. Особенно много легководолазов подготовили на «щуке» Г. А. Гольдберга. С этой лодки и произвели опытную высадку из-под воды десантной группы.

Лодка легла посреди бухты на грунт, после чего шесть членов экипажа с личным оружием и другим снаряжением вышли по дну к заданной точке берега. Десантники имитировали петардой взрыв и открыли с «захваченного плацдарма» огонь из винтовок. Затем, подав ракетой сигнал лодке, откуда наблюдали за ними в перископ, они скрылись под водой и вернулись на борт своего корабля.

Теперь нечто подобное почти всегда входит в программу летних военно-морских праздников, а в те годы это еще было в новинку. За высадкой подводного десанта наблюдали все обитатели нашего военного городка.

Радовала активность старшин. Во Владивостоке состоялся - это была идея Г. С. Окунева - общефлотский слет младших командиров с участием представителей oт каждого корабля. Прошел он с подъемом. Младшие командиры вернулись на корабли, зная, что в конце года лучшие из них, победители социалистического соревнования, поедут с рапортом тихоокеанцев в Москву.

Старослужащие старшины в том году особенно дружно [85] откликнулись на призыв оставаться на сверхсрочную. В нашей базе это было еще дороже: люди не могли пока взять сюда свои семьи, понимали, что их ждет здесь немало невзгод. И все же оставались.

Бывалые старшины с их самоотверженным отношением к службе, с их опытом цементировали экипажи наших «щук». Они ревностно помогали командирам вводить в жизнь некоторые новые для подплава обычаи, которые укоренялись в бригаде.

Давно уже было заведено, что лодки стоят в базе, развернутые носом к выходу из бухты, а зимой, когда появляется лед, так, чтобы на чистой воде оставались винты. Но следовало обеспечить не только предельно быстрое рассредоточение кораблей, а и постоянную их готовность выйти в море надолго.

И у нас утвердился такой порядок: вернувшись с моря, лодка немедленно пополняет запасы топлива, воды, продовольствия, сжатого воздуха, заряжает батарею. Только после того как корабль снова готов к походу, команда отправляется отдыхать. В войну это было узаконено на всех флотах, а для тихоокеанских подводников стало привычным еще в мирное время.

Вошло также в обычай, что лодки возвращались в базу с прибранными отсеками, с сухими трюмами - «чище, чем уходили», как любили у нас говорить. Делалось это не для парада. Не загрязнялась бухта, моряки привыкали в любых условиях содержать технику в чистоте. К уважительному, «на вы» обращению с техникой приучали обязательные ежедневные осмотры механизмов, впервые тогда введенный планово-предупредительный (профилактический) ремонт.

В конце 1935 года стало известно, что тихоокеанцы вышли на первое место в Морских силах по основным показателям боевой и политической подготовки. В декабре в Москву выехала делегация младших командиров: тридцать три лучших старшины и сержанта, большинство - сверхсрочники. Возглавлял делегацию М. В. Викторов.

После рапорта наркому К. Е. Ворошилову и беседы с ним тихоокеанцы встретились в Кремле с И. В. Сталиным и другими руководителями страны. Моряки выступали на московских заводах, выезжали на строительство канала Москва - Волга. Обо всем этом мы слушали сообщения по радио, читали в газетах. [86] А затем узнали, что все члены делегации награждены орденами. И не только они. Советское правительство одновременно наградило большую группу командиров, политработников и краснофлотцев со всех флотов, в том числе свыше ста - с Тихоокеанского.

Орденом Ленина награждались М. В. Викторов, Г. С. Окунев, заместитель командующего Г. П. Киреев, начальник штаба флота О. С. Солонников, командиры бригад и дивизионов К. О. Осипов, А. И. Зельтинг, А. Т. Заостровцев, М. П. Скриганов, флагмех Е. А. Веселовский, ряд командиров и комиссаров подводных лодок и среди них Д. Г. Чернов, И. И, Байков, Н. П. Египко, П. И, Скоринов, многие старшины и краснофлотцы. Из экипажа первой «щуки» были удостоены ордена Ленина радист А. И. Драченин, бывший старшина электриков, а к тому времени уже командир электромеханической боевой части В. К. Дорин. В списке моряков, отмеченных этой высокой наградой, нашел себя и я.

О том, что мы представлены к правительственным наградам, никто в базе не знал. В те годы ордена были большой редкостью. Среди военных их мало кто имел, кроме командиров, отличившихся еще в гражданскую войну. Сперва мне просто не верилось, что я стал орденоносцем. Хотелось кому-то объяснить: если этот орден заслужен, то не мною одним, а всей бригадой!

Смысл награждения военных моряков, состоявшегося в конце 1935 года, хорошо объяснил М. И. Калинин, выступая перед первой группой командиров, которым он вручал награды.

- Ваше награждение, - сказал Михаил Иванович, - является констатацией известных успехов нашего флота. Но оно вместе с тем является толчком вперед. Этим награждением правительство и партия как бы хотят сказать морякам: пришло время флоту принять большее участие в обороне страны.

Стахановский поход

Кто из советских людей, успевших к середине тридцатых годов вступить в сознательную жизнь, не помнит, как всколыхнуло страну могучее движение за новые производственные успехи, связанное с именем шахтера Алексея Стаханова! Повсюду знали и других героев этого [87] движения - кузнеца Александра Бусыгина, железнодорожника Петра Кривоноса, ткачих Евдокию и Марию Виноградовых...

Стахановцы были новаторами в использовании техники. Зачастую они опровергали сложившиеся представления о ее возможностях, опрокидывали устаревшие понятия и нормы.

Военные моряки тоже имели дело с техникой и тоже стремились взять от нее максимум возможного. Если на производстве это позволяло увеличить выпуск продукции, то нашим выигрышем стала бы более высокая боеспособность. Словом, на флоте появились свои стахановцы, убежденные, что и наши корабли таят в себе не выявленные еще резервы.

Подводники задумывались над таким, например, вопросом: не пора ли доказать, что наши лодки способны действовать в отрыве от базы дольше, чем это считалось возможным до сих пор. Расчеты, которыми занялась группа энтузиастов (там были и командиры лодок, и инженер-механики, и штабные специалисты), показывали, что «щука» в состоянии принять на борт топливо, воду, продовольствие для плавания в течение сорока суток. Это означало бы «двойную автономность».

Однако не все можно предусмотреть. Расчеты надо было проверить на практике. А для этого требовались не просто опытный командир и умелый экипаж. Сделать это могли лишь люди, способные загореться необычной задачей. В штабе бригады сошлись на том, что пойти в такой поход могла бы подводная лодка «Щ-117» Николая Павловича Египко.

Имя Н. П. Египко, вице-адмирала, Героя Советского Союза, удостоенного Золотой Звезды за боевые подвиги, совершенные в республиканской Испании, стало потом широко известно. А тогда это был молодой командир лодки, успевший, однако, отлично себя зарекомендовать.

Комиссаром на «Щ-117» назначили Сергея Ивановича Пастухова из политотдела бригады. Среди наших политработников он был, пожалуй, самым опытным подводником, начинавшим службу на лодках краснофлотцем-мотористом.

Когда я сообщил Пастухову, что есть намерение перевести его комиссаром к Египко, Сергей Иванович ответил коротко:

- Назначение сочту почетным, ответственность сознаю.

О том, что ему уже не удастся поступить в том году в Военно-политическую академию, как он собирался, Пастухов не стал и упоминать.

Успех в огромной мере зависел от электромеханической боевой части корабля. Собственно говоря, именно ее люди, обслуживающие основные механизмы лодки, управляющие ее энергетикой, и должны были доказать, что они вправе считать себя стахановцами. Возглавлял это подразделение инженер-механик Г. Е. Горский. Много дней он почти не сходил с лодки, проверяя со своими подчиненными всю материальную часть.

Самым молодым среди командного состава «Щ-117» был двадцатилетний штурман Михаил Котухов. Он числился еще корабельным курсантом, проходя предвыпускную стажировку. Однако Египко считал его достаточно подготовленным для самостоятельной работы в море.

Знакомясь в свое время с Котуховым, я услышал интересный рассказ о том, как он попал на флот.

Рос он в малоизвестном тогда городке Набережные Челны на Каме. Там останавливались пассажирские пароходы. Во время школьных каникул Миша Котухов подрабатывал, продавая пассажирам газеты и журналы. Взбежав как-то на подошедший пароход, он увидел на палубе двух пожилых женщин, в одной из которых сразу узнал Надежду Константиновну Крупскую. А другая была Марией Ильиничной Ульяновой. Крупская подозвала мальчика, завела разговор. Когда спросила, кем он хочет стать, Миша признался, что мечтает быть капитаном речного парохода. «А может быть, тебе пойти в военно-морское училище? - спросила Надежда Константиновна. - Тогда станешь командиром-моряком». Мальчик ответил, что это, конечно, еще лучше, но он не знает, как в такое училище попасть. Крупская обещала навести справки, а Мария Ильинична, уже под отвальный гудок парохода, записала на купленном у Миши журнале его адрес.

Вскоре секретарь Крупской по поручению Надежды Константиновны сообщила Михаилу, какие есть военно-морские училища и каковы условия приема. Поступать ему было еще рано, но переписка с секретарем Крупской продолжалась. Когда Котухов заканчивал восьмой класс, пришло письмо, извещавшее, что он может в том же году [89] поступить на подготовительный курс училища имени Фрунзе. К письму прилагалась бумага в военкомат с просьбой выдать предъявителю литер до Ленинграда.

Так и стал паренек с Камы штурманом-подводником...

В середине зимы в Японском море нередки и штормы и сильные морозы. Но для стахановского похода погоду не выбирали. Опасались подводники, кажется, лишь одного - как бы кого-то не оставили на берегу врачи. А с каким рвением готовились люди к плаванию, просто не передать. Заглянешь на лодку вечером, когда на борту обычно остаются лишь вахтенные, и застаешь там всю команду - копаются в механизмах, забыв и про новый фильм, который показывают на плавбазе.

Когда лодка была окончательно готова, команде дали отдохнуть. 11 января 1936 года «Щ-117» вышла в море. Все, кто не посвящался в замысел эксперимента, считали, что лодка просто идет в дозор. Намеченные сроки плавания были известны немногим.

«Щ-117» несла обычную позиционную службу: днем - под водой, ночью - на поверхности. Только распорядок жизни экипажа был сдвинут на двенадцать часов.

Ночью, в надводном положении, требуется наибольшая готовность к разным неожиданностям. В это же время производится зарядка батарей, подкачка воздуха в баллоны, приборка в отсеках, а нередко и скалывание льда с палубы. Словом, дела хватает для всех, а днем практически занята лишь ходовая вахта. Поэтому Египко с Пастуховым и решили поменять местами день и ночь: в 19 часов - побудка, в полночь обед, а рано утром - ужин. Днем, после погружения, когда в отсеках наступала тишина и прекращалась качка, свободные от службы ложились спать.

Такой распорядок обеспечивал и боевую готовность лодки, и отдых экипажа, и люди быстро к нему привыкли.

Об обстановке плавания Египко доносил кратко, и многие подробности стали известны уже потом. А январь стоял холодный, иные дни напоминали зиму, выдавшуюся два года назад. Разыгрывались и штормы.

Однажды волны оторвали в надстройке край стального листа, который, ударяя по корпусу, мог вызвать новые повреждения. Командир поручил навести там порядок боцману [90] Шаронову и краснофлотцу Пекарскому, и они долго проработали в окатываемой ледяными волнами надстройке. А там не то что работать, а и дышать было не легко - приходилось выбирать момент для каждого вдоха... Через несколько дней двое других краснофлотцев в таких же примерно условиях отремонтировали рулевой привод.

Необходимость производить работы подобного рода возникала, как известно, и в боевых условиях. Если весь стахановский поход явился своего рода репетицией длительных плаваний подводников в военное время, то и практика устранения повреждений показала, к чему следует быть готовым, чтобы не пришлось раньше времени возвращаться в базу.

В одних случаях успех обеспечивали отвага и выносливость, в других - смекалка и мастерство. Понадобилось, например, заменить в электродвигателе деталь, которая вообще-то изготовляется на токарном станке. Станка на лодке не было, однако сделать эту деталь сумели.

Истекли первые двадцать суток похода. Еще ни одна «щука», ни одна наша лодка среднего тоннажа не бывала непрерывно в море, без пополнения запасов, дольше этого срока. Я решил, не полагаясь на одни доклады, посмотреть, что делается на борту «Щ-117». Приказав Египко быть к определенному часу в такой-то точке, в 60 милях от базы, вылетел туда на нашей «стрекозе» - связном гидросамолете.

На море было тихо, и «стрекоза» села недалеко от лодки. На палубе, у рубки, меня встретили Египко и Пастухов, немного похудевшие, но бодрые, чисто выбритые.

Так выглядели и все остальные. А механизмы в отсеках сверкали, словно перед смотром в базе. Потом выяснилось: образцовый порядок все-таки наводили специально. Но не по случаю моего прибытия (о нем узнали незадолго), а в честь того, что «старая автономность осталась за кормой». На лодке уже состоялся праздничный обед, и все хвалили кока Романовского за торт и глинтвейн, который он сварил, добавив в компот немного спирта.

Состояние техники ни у кого в экипаже сомнений не вызывало. Остававшиеся на борту запасы обеспечивали возможность продолжать плавание. А как люди, выдержат ли они? Выяснить это было главной моей задачей.

Больных в экипаже не оказалось, никаких жалоб я не [91] услышал. Когда собрал в дизельном отсеке свободных от вахты поговорить по душам, никто не пытался разведать каким-нибудь косвенным вопросом (матросы это умеют), не собирается ли комбриг вернуть лодку в базу. О походных происшествиях, вроде тех, которые повлекли трудные работы в надстройке, рассказывали весело, словно о пустяках. Комсомольцы показали целую пачку ежедневных выпусков походного боевого листка «Стахановский дозор», таблицу шахматного турнира, план обсуждения прочитанных в море книг...

Египко и Пастухов единодушно заверяли: лодка вполне может пробыть в море еще столько же. У командира и комиссара была единственная просьба - разрешить довести опыт с «двойной автономностью» до конца. Мне оставалось лишь пожелать им и всему экипажу дальнейшего счастливого плавания.

Но на то, чтобы поход продолжался, требовалось еще «добро» командующего флотом. М. В. Викторов дал это «добро» не сразу. Он приказал, чтобы состояние лодки проверили специалисты из штаба флота. «Щ-117» была вызвана к одному из островов, куда подошел сторожевой корабль с комиссией, возглавляемой флагманским инженер-механиком флота. Комиссия вынесла благоприятное заключение, и продолжать поход разрешили.

Через месяц после выхода из базы Египко получил радиограмму:

«Отважным подводникам-стахановцам ура! Викторов».

В тот день на лодке, подсчитав, сколько остается пресной воды (мыла, растворяющегося в соленой, у нас еще не было), устроили в самом теплом отсеке баню. Заходили туда по двое, получая горячую воду по строгой норме. «Усталость как рукой сняло!» - рассказывал потом комиссар Пастухов.

Когда обусловленный срок плавания истек, от Египко и Пастухова поступила радиограмма с просьбой продлить поход еще на пять суток. Но об этом я не стал и докладывать командующему. В штабе бригады не сомневались, что резервы увеличения автономности «щук» не исчерпаны, однако гнаться за рекордами было незачем. Все, чего удалось достигнуть, требовало обстоятельного критического анализа.

Все-таки чаще, чем мы ожидали, возникала необходимость устранять разного рода неисправности, хотя в основном [92] и мелкие. Как ни объясняй это силой зимних штормов, следовало подумать, все ли возможное делается для предупреждения технических неполадок.

Требовалось позаботиться на будущее и о более широкой взаимозаменяемости членов экипажа: в длительном плавании трудно обойтись без того, чтобы кому-то не пришлось выполнять обязанности товарища.

Под конец похода заболел один из трех командиров, правивших ходовой вахтой. Хорошо, что его смену смог взять на себя комиссар Пастухов. Сперва Египко сам подстраховывал Сергея Ивановича на мостике, но скоро убедился, что на Пастухова и тут можно положиться. А ведь в то время еще никто из политработников подплава вахтенным офицером не стоял и их к этому не готовили.

Уроки уроками, но основным итогом похода было, конечно, то, что флотские стахановцы сумели открыть в серийной «щуке» новые большие возможности.

Командующий флотом приказал «Щ-117» возвращаться с моря в главную базу - во Владивосток. Лодке устроили там торжественную встречу. Я еще не знал, что по инициативе М. В. Викторова весь ее личный состав представляется к правительственным наградам.

Экипажу «щуки» было дано право выделить своего представителя в делегацию, которая выезжала с Тихоокеанского флота приветствовать X съезд ВЛКСМ. На собрании, состоявшемся на 30-метровой глубине, комсомольцы решили послать в Москву своего секретаря - моториста А. В. Панкратова.

Рапорт комсомолу

Оказалось, что на комсомольский съезд еду и я.

- Поручаем, как старому комсомольцу, рапортовать шефу флота об успехах тихоокеанцев! - объявил мне начальник политуправления Г. С. Окунев. - Кстати, пору тебе получить свой орден.

Такое поручение, что и говорить, обрадовало. Семнадцать лет назад я был на II съезде РКСМ с гостевым билетом, полученным при выписке из фронтового госпиталя. О флоте тогда еще и не мечтал. Мог ли представить, что доведется когда-нибудь докладывать комсомолу, как охраняют моряки далекие океанские рубежи страны? [93] И как хорошо, что в кармане по-прежнему лежит комсомольский билет! Годы вышли давным-давно, но меня постоянно выбирали в комсомольские органы, и я продолжал состоять в ВЛКСМ, чувствуя себя от этого как-то моложе.

Со мной поехали двенадцать краснофлотцев и младших командиров. В подарок ЦК ВЛКСМ мы везли письменные приборы и шахматы, выточенные из дубовой обшивки фрегата «Паллада» - того самого, на котором некогда плыл от Кронштадта до Охотского моря И. А. Гончаров. Фрегат уже восемьдесят лет лежал на дне бухты Постовой, откуда и подняли водолазы несколько кусков дерева. Из них была сделана также обложка флотского рапорта съезду.

Первая новость, которую мы узнали в Москве, еще на вокзале, касалась лодки Египко.

4 апреля 1936 года на первых страницах центральных газет было опубликовано постановление Президиума ЦИК СССР «О награждении моряков-подводников Тихоокеанского флота». В нем стояло тридцать шесть фамилий - весь личный состав «Щ-117»! Командир и комиссар награждались орденом Красной Звезды, остальные участники стахановского похода - орденом «Знак Почета».

Московские журналисты, уже знавшие, что в нашей делегации есть комсорг отличившейся лодки Панкратов, немедленно разыскали его в гостинице. Взяли в оборот и меня. Все тихоокеанцы, оказавшиеся в столице, выступали на предприятиях, в клубах. Встречали дальневосточных моряков восторженно. Заглядывались и на улицах на бескозырки с золотой надписью «Тихоокеанский флот».

Комсомольский съезд открылся в Большом Кремлевском дворце. В отчетном докладе ЦК ВЛКСМ, с которым выступил А. В. Косарев, отводилось много места задачам комсомола в обороне Родины. Прямо говорилось - избежать войны вряд ли удастся. И весь зал аплодировал словам о том, что тысячи комсомольцев освоили в аэроклубах летное дело, а сотни студентов гражданских вузов добровольно переходят в военные училища.

Нарастающая военная опасность ощущалась остро. Гитлеровцы, захватившие три года назад власть в Германии, вели себя все более нагло. На востоке не прекращались провокации японских милитаристов. И на съезде нельзя было не почувствовать общей внимательности к [94] делегатам и гостям из Вооруженных Сил. В перерывах между заседаниями командиры и красноармейцы, военные моряки, девушки в гимнастерках с голубыми петлицами и значками парашютистов оказывались в тесном дружеском кольце «штатских» комсомольцев,

На вечер 15 апреля было назначено торжественное заседание съезда, посвященное шефству комсомола над военно-морским и военно-воздушным флотами страны.

Накануне меня вызвали к начальнику ПУРа армейскому комиссару 1 ранга Я. Б. Гамарнику.

- Текст завтрашнего выступления у вас с собой? - спросил он после того, как я представился.

Текста при мне не было, но я доложил, что рапортовать съезду готов. Содержание нашего рапорта отлично помнил, хотя и не заучивал его слово в слово. Когда перечитывал рапорт в долгом пути из Владивостока, за каждой фразой вставали дела и события, забыть о которых я просто не мог.

- Так не пойдет, - сказал Гамарник. - Еще собьетесь...

Он приказал кому-то принести копию рапорта и велел мне читать вслух, очевидно желая посмотреть, как это у меня получится.

Чтение мое Яну Борисовичу не понравилось. Не дослушав до конца, он сказал, что надо потренироваться. Читал я действительно скверно, невыразительно. Меня как-то сковывало то, что надо смотреть на текст.

«Шефское» заседание X съезда ВЛКСМ проходило в Большом театре. Кроме делегатов присутствовал комсомольский актив Москвы. Прибыли Я. Б. Гамарник, маршалы С. М. Буденный, А. И. Егоров, группа высшего комсостава в морской и авиационной форме.

Начальник Военно-Морских Сил флагман флота 4 ранга В. М. Орлов и начальник Военно-Воздушных Сил командарм 2 ранга Я. И. Алкснис рассказали, как выросли и окрепли за годы комсомольского шефства флот и авиация Советского государства.

И вот А. В. Косарев объявил, что приветствовать съезд прибыли моряки-тихоокеанцы. На авансцену вышли строевым шагом двенадцать дальневосточников. Со всех ярусов театра грянули аплодисменты.

Сидя в президиуме, в нескольких шагах от массивной трибуны, на которую мне нужно было сейчас подняться, [95] я никак не мог представить себя на ней. И когда встал, держа в руках тяжеловесную книжищу из мореного дуба с «Паллады», понял с беспощадной ясностью: если раскрою ее на трибуне и начну читать по бумаге, получится еще хуже, чем у Гамарника в кабинете...

Дальнейшее произошло как-то неожиданно для меня самого. Почти машинально положив папку с рапортом на край трибуны, я прошел туда, где построились краснофлотцы. Став на правом фланге шеренги, сразу почувствовал себя уверенно.

Зал, только что гремевший овацией, уже притих, и я начал:

- Тихоокеанский флот рапортует шефу военных моряков - Ленинскому комсомолу о своих успехах в боевой и политической подготовке...

Рапорт есть рапорт, его слушают стоя. И зал встал гак-то удивительно дружно: одно движение - и все замерло.

Разумеется, я очень волновался - выступать в такой обстановке, перед подобной аудиторией никогда не приходилось. Но это было совсем не то волнение, когда забываешь, что надо сказать. Я видел множество обращенных ко мне внимательных лиц, и слова лились сами... Говорил о том, как мы плаваем и как обживаем дальневосточные берега страны, о флотских стахановцах, об орденоносном экипаже Николая Египко, которого, как и многих из нас, послал на море комсомол, о наших замечательных сверхсрочниках - младших командирах, ставших гордостью флота, о тяге моряков к учебе, к культуре... И, конечно, о том, что тихоокеанцы сознают, какой ответственный участок обороны доверен им партией и Родиной, что мы живем в постоянной готовности к отпору врагу.

Кончив, вручил рапорт А. В. Косареву. А в зале уже раздались звуки фанфар. В проходах партера появились пехотинцы в касках, танкисты в кожаных шлемах, летчики в пилотках - пришли приветствовать съезд бойцы Московского военного округа.

Проходя на свое место, встретился взглядом с Я. Б. Гамарником. Понять, осуждает ли он меня за самовольничанье, было трудно - выражение лица скрадывали порода и усы. Ждал, что потом меня кто-то отчитает, и не знал, как буду оправдываться. Однако никто меня не упрекнул. [96]

... Памятен и следующий день. 16 апреля тихоокеанцев пригласил к себе Николай Островский, автор вышедшей совсем недавно, но уже каждым из нас прочитанной книги «Как закалялась сталь».

Краснофлотцы входили в его квартиру на улице Горького на цыпочках, почти бесшумно - все знали, как тяжело Островский болен.

Он лежал в постели лицом к окну, очень худой и бледный, в военной гимнастерке с орденом Ленина и ромбами бригадного комиссара в петлицах. В комнате были мать и жена писателя. Кто-то из них начал разговор.

Я присел на стул у постели Николая Алексеевича, краснофлотцы стали вокруг. Знакомясь, Островский ощупывал тонкими чуткими пальцами мою руку. Дойдя до жесткой широкой нашивки на рукаве и будто увидев ее, сказал, что, наверное, у нас одинаковые звания (я не стал объяснять, что звания еще не имею, а «одну широкую» ношу по должности). Потом спросил, сколько мне лет, и мы вспомнили гражданскую войну.

- Отстал я тут, отстал! - вздохнул Островский. - А иногда представляю себя тоже на Дальнем Востоке. Где-нибудь на границе. Комиссаром батальона, например...

Краснофлотцы рассказывали писателю, как читают у нас на флоте его книгу. Панкратов сообщил, что подводники брали с собой Павла Корчагина и в поход, за который сейчас награжден весь экипаж лодки. Островский знал про это награждение и заинтересовался Панкратовым:

- Где же ты там, товарищ? Ты подойди поближе, расскажи!..

Каждое слово он произносил четко, внятно, поворачивая к собеседнику голову и стараясь коснуться его рукой - вероятно, это помогало ему запомнить человека.

Когда заговорили о комсомольском съезде, Островский снова оживился. Показав на радионаушники, висевшие на спинке кровати, он сказал:

- А я тоже присутствовал на вчерашнем заседании. И вас слушал! - он повернул лицо ко мне. - Сегодня сразу узнал по голосу...

Мать писателя сделала нам знак, что пора уходить. Островский как-то это почувствовал и пожаловался.

- Вот уже прогоняют вас, а я совсем не устал!.. На прощание мы спросили, что передать Тихоокеанскому флоту. [97]

- Крепкое рукопожатие! - энергично ответил он. - И самый родной привет подводникам. Передайте, что честно тружусь по двенадцать часов в день. Скоро кончу новый роман - «Рожденные бурей». Первые же экземпляры пришлю вам на подводные лодки. Когда прочтете, очень прошу покритиковать, взять меня в переплет по-настоящему. А еще передайте вашим товарищам, что Островский - парень веселый!..

Мы уходили с ощущением, что побывали в доме, где живет само Мужество. Живет и борется, несмотря ни на что.

Скоро из этого дома вышла в мир новая боевая книга. Только прислать ее подводникам сам Островский не успел. Когда роман «Рожденные бурей» напечатали, его уже не было в живых.

Перед отъездом из Москвы довелось еще раз побывать в Кремле. В Свердловском зале М. И. Калинин вручал награды. Четыре месяца привыкал я к мысли, что награжден орденом Ленина, но здесь переживал все заново.

Получающих награды немного. Обстановка непринужденная, сердечная. Каждый имел возможность что-то сказать Михаилу Ивановичу, и он тоже что-то говорил каждому.

Вручив орден мне, Калинин заговорил о Тихоокеанском флоте, о том, что значит он для страны и как надеются на тихоокеанцев правительство, народ. Не могу себе простить, что не записал эти слова, пока помнил их точно.

На Красную площадь я вышел, охваченный одним желанием: скорее домой, на флот - сколько там дел!

Покоренные просторы

Успех «Щ-117» (она не только пробыла в море вдвое дольше проектного срока автономности, но и прошла без пополнения запасов рекордное для того времени расстояние - свыше трех тысяч миль) открывал новые перспективы в боевой подготовке подводных лодок. В приказе, посвященном итогам ее похода, командующий флотом призвал тихоокеанцев шире развернуть стахановское движение. [98] В порядок дня вставало освоение «двойной автономности» другими экипажами.

Но, как уже говорилось, мы не считали этот срок пребывания в море пределом возможного. А потому нужны были и новые экспериментальные походы. Подготовка к ним началась в бригаде еще до возвращения лодки Египко.

Одна «щука», которую готовили во второй стахановский, подвела: уже после того как на борт были приняты все запасы, на лодке, в результате оплошности при контрольном погружении, залили аккумуляторную батарею... Стали думать, какую лодку послать вместо нее. Просились чуть ли не все командиры. Но флагманские специалисты и начальник штаба, став придирчивыми вдвойне, отставляли одну кандидатуру за другой.

Среди немногих, кто в этот поход не просился, был командир «Щ-122» Александр Васильевич Бук. Между тем постепенно складывалось мнение, что как раз его лодка могла бы, не посрамив бригады, выполнить ответственную задачу.

Бук, в прошлом черноморец, был старше большинства наших командиров, участвовал в гражданской войне.

Когда он привел свою лодку из Владивостока, я спросил его, как спрашивал и других, с охотой ли он сюда шел. Конечно, не каждый ответит на такой вопрос чистосердечно, но всегда хотелось знать, как настроены люди, которых ждет в нашей базе много трудностей, и приятно было «открывать» завзятых моряков, кому важнее всего море, походы.

- Шел с большим удовольствием! - ответил Бук и так улыбнулся, что сомневаться в его искренности не приходилось.

Не потребовалось много времени, чтобы убедиться: плавать он действительно очень любил. Экипаж лодки вскоре стал одним из передовых в бригаде. Но у Бука произошел разлад в семье, очевидно давно уже назревавший, и это повлекло за собой «персональное дело». Сгоряча Бука исключили из партии.

Можно было надеяться, что парткомиссия флота такую крайнюю меру не утвердит. А Бук старался доказать всей своей работой, что достоин звания коммуниста. Но просить, чтобы почетное задание дали ему, не смел.

В этого командира хотелось верить. Еще раз посоветовавшись с начальниками штаба и политотдела, [99] я решил спросить его самого, как бы он отнесся к возможности пойти в такой поход. Александр Васильевич весь просиял...

Командующий флотом с нашим выбором согласился, и мы проводили «Щ-122» в море. Лодке предстояло нести позиционную службу пятьдесят суток, отрабатывая в то же время плановые учебные задачи.

Первые две недели плавания прошли спокойно, не было даже штормов. Бук доносил, что экипаж освоил сдвинутый на полсуток - по опыту Египко - распорядок походной жизни и все обстоит нормально.

А на шестнадцатые сутки мотористы услышали подозрительный стук в одном из цилиндров левого двигателя. И вскоре выяснилось: поврежден поршневой подшипник. Обнаружилось это на исходе ночи, незадолго до погружения. Под водой, когда лодка ходила на электромоторах, неисправный цилиндр сняли и сделали на подшипнике баббитовую напайку. Повреждение, как таковое, было устранено. Но характер его указывал на неполадки в системе смазки. Возникала необходимость проверить остальные семь цилиндров, пока не «застучало» в каком-нибудь из них.

Командир лодки А. В. Бук и комиссар И. А. Станкевич радировали, что просят разрешения произвести эту работу в море, не прерывая выполнения поставленной задачи.

Потом Бук рассказывал:

- Мы отдавали себе отчет, насколько это трудно. Но я постарался представить, как поступил бы, случись такое в военное время, на боевой позиции. Пошел бы ремонтироваться в базу? Да конечно же нет!

В радиограмме указывалось, что переборка всех цилиндров займет до трех суток. Иными словами, лодке надо было в течение трех ночей обойтись одним дизелем. На это можно было пойти. Начальник штаба бригады и флагманский инженер-механик, с которыми я обсудил положение, тоже не видели пока оснований возвращать лодку в базу. И Бук получил «добро» продолжать плавание.

Что и говорить, лучше всего, когда с техникой в море ничего не случается. Но если нечто непредвиденное все же произошло, много значит не растеряться.

Силами одних мотористов в данном случае было, конечно, не обойтись. На лодке сформировали три рабочие [100] смены из всех, кто имел когда-либо отношение к слесарному делу. Цилиндры левого дизеля были один за другим вскрыты, система смазки отрегулирована, а затем все снова собрано. И не на якорной стоянке, не на грунте, где работать было бы легче, а на ходу. Лодка маневрировала на своей позиции, в положенное время погружалась и всплывала.

С подробностями «дизельного аврала», организованного с характерной для Бука обстоятельностью, я познакомился, когда, получив донесение о завершении работ, побывал на борту «Щ-122» вместе с флагмехом бригады. На катер, встретившийся с лодкой в условленной точке, прихватили сынишку Александра Васильевича Вовку - после отъезда матери он остался с отцом и временно жил на «Саратове».

На борту лодки было решено, что поход ее может продолжаться. Вторая его половина проходила в условиях частых штормов. Волнами сорвало несколько стальных листов ограждения рубки. Но существенных неполадок в материальной части больше не возникало. Что касается произведенной в море переборки дизеля, то качество работы еще раз было оценено, когда потом, в базе, проверяли двигатели в связи с приближением очередного ремонта: оказалось, что этот дизель в нем не нуждался.

На пятидесятые сутки похода, перед тем как лодка должна была взять курс в базу, на «Щ-122» приняли радиограмму от командующего флотом. М. В. Викторов поздравлял командира и экипаж с выдающимся достижением в боевой подготовке, каким бесспорно являлось это длительное и трудное плавание.

Пришла на лодку и другая радиограмма - лично Буку от начальника политуправления Г. С. Окунева. Из нее Александр Васильевич узнал, что оставлен в рядах партии.

Встречали «Щ-122» торжественно. Почти два месяца не видели моряки земли, а небо - только по ночам. Зато теперь все было для них - солнце, весенняя зелень, музыка, орудийный салют, улыбки родных и друзей. Наши женщины убрали кубрик «щуки» на плавбазе, напекли для команды тортов...

Но от правил, соблюдавшихся при возвращении лодок из обычных походов, не отступили. После рапорта командира была, как всегда, подана [101] команда «Корабль - к осмотру!» А когда флагманские специалисты, проверив лодку, доложили, что существенных замечаний по ее состоянию нет, последовало приказание: «Корабль к походу приготовить». И только сделав все, что для этого требовалось, экипаж сошел на желанную землю.

Заведенный порядок соблюли не проформы ради. Пусть лодка нуждалась в кое-каком ремонте, а люди в отдыхе. Но корабль оставался боеспособным, и ему надлежало быть готовым к выходу в море.

Все моряки «Щ-122» были приглашены на обед в кают-компанию «Саратова» вместе с командирами и комиссарами других лодок. Подали даже вино - сэкономленное подводниками из походной нормы (иного у нас не водилось). Вина хватило на один тост - за партию, за Сталина. В этой здравице воплощалась общая готовность выполнить любое задание Родины.

А в другом районе Японского моря уже не первую неделю несла дозор и выполняла учебные задачи, включая и торпедные стрельбы, подводная лодка «Щ-123». Командовал ею И. М. Зайдулин, комиссаром был В. П. Ясыров.

Этот экипаж провел в отрыве от базы два с половиной месяца - в полтора раза больше, чем Бук, и почти в два раза больше, чем Египко.

Третье экспериментальное плавание проходило в общем спокойнее первых двух. Устойчивая погода середины лета обеспечила подводникам много штилевых дней. Не подводила и техника. Но семьдесят пять дней - это все-таки семьдесят пять! Корабль и люди выдержали: большое испытание. И в прежние представления о том, на что способны «щуки», удалось внести новую солидную поправку.

Увеличение сроков автономного плавания лодок было высоко оценено Советским правительством. Президиум ЦИК СССР наградил командиров и комиссаров «Щ-122» и «Щ-123» орденом Красной Звезды, а остальных моряков обеих «щук» орденом «Знак Почета». Так на Тихоокеанском флоте стало три экипажа орденоносцев. Все они были из 5-й морской бригады.

Из длительных плаваний - опыт их тщательно изучался - делали практические выводы и конструкторы лодок, и штабы, и флотские хозяйственники. [102] Понадобилось, например, мыло, растворяющееся в морской воде: эта «мелочь» позволяла обеспечить экипажу регулярную баню. Нельзя было больше считать добровольным освоение подводниками второй и даже третьей специальности (конечно, в определенном объеме). Мы стали требовать, чтобы каждый мог выполнять в своем отсеке обязанности электрика и трюмного, ввели соответствующие зачеты.

В больших походах возрастала роль «кормильца» команды - лодочного кока. Если на камбузе орудует такой мастер своего дела, как Романовский на «Щ-117», это помогает поддерживать у всего экипажа бодрость духа. Но еще не каждый кок умел разнообразить пищу, радовать товарищей кулинарными выдумками, перестраивать меню при изменении погоды. Иные сами «скисали» в шторм А ведь кок на лодке один.

По совету начальника политотдела Шевцова я подробно остановился на работе коков на очередном собрании лично состава бригады. Напомнил старую флотскую поговорку, гласящую, что кок - «второе лицо на корабле», отметил лучших лодочных коков, призвал учиться у них. И объявил: по вопросам питания команды кокам разрешается обращаться непосредственно к комбригу.

Расчет был на то, чтобы поднять у краснофлотцев этой специальности профессиональную гордость, чувство ответственности, а командиров лодок побудить больше интересоваться камбузом. Так это и поняли. Предоставленным им правом коки не злоупотребляли, с пустяками не приходили.

Опытные походы на продление автономности потребовали большого внимания в течение ряда месяцев, но бригада, понятно, жила не только этим.

За лето 1936 года подводники существенно расширили свое знакомство с дальневосточными морями, в том числе с суровым Охотским. Туда, на север, отправилась в августе группа «щук» вместе с «Саратовом».

Шли между материком и Сахалином - Татарским проливом. Любуясь его обрывистыми берегами, вспоминали, как выручил этот пролив в прошлом веке русскую эскадру, отходившую после боев с интервентами у Петропавловска-Камчатского, и как попали тогда впросак англичане [103] из-за того, что на их картах пролив значился заливом, а Сахалин - полуостровом...

Почти по курсу нашего отряда лежал пустынный островок Удд, где за несколько недель до того опустились на своем АНТ-25 В. П. Чкалов, Г. Ф. Байдуков и А. В. Беляков, перемахнув без посадок через всю страну. Такой перелет представлял огромнейшее достижение советской авиации, им гордился весь народ.

Мы решили подойти к острову и, пока этого еще не сделал никто другой, поставить там памятный знак. А так как все участвовавшие в походе лодки соревновались между собой, было объявлено, что знак установят моряки той лодки, которая будет на первом месте. Завоевал это право орденоносный экипаж «Щ-117».

Недавнею командира этой лодки Николая Павловича Египко мы уже проводили в Военно-морскую академию, откуда он вскоре уехал добровольцем в Испанию. Лодкой командовал Магомед Имадутдинович Гаджиев - уроженец Дагестана, человек чрезвычайно энергичный, восприимчивый и, как истинный горец, очень горячий. Море, походы он любил самозабвенно. Нельзя было также не заметить его особого пристрастия к артиллерии.

Подводная лодка - отнюдь не артиллерийский корабль. Две небольшие пушки, стоявшие на «щуках», предназначались главным образом для самообороны, прежде всего - от воздушного противника. Но для Гаджиева каждая артиллерийская стрельба становилась праздником, и огнем он управлял с увлечением, вдохновенно.

Когда началась война, капитан 2 ранга М. И. Гаджиев командовал уже дивизионом на Севере. Лодки этого дивизиона несколько раз вступали в артиллерийский бой с вражескими надводными кораблями. Два или три фашистских корабля были потоплены огнем из лодочных орудий. А потом один такой бой стал для Магомеда Гаджиева последним.

Имя этого бесстрашного, самобытного человека известно сейчас всем, кто интересовался действиями советских подводников в Великую Отечественную войну. Многим знаком он по поэме Александра Жарова «Керим». После войны я служил на Каспии и не раз бывал в Махачкале - столице его родного Дагестана, проходил там по улице Героя Советского Союза Гаджиева. И вспоминал его таким, каким знал на Дальнем Востоке - молодым еще [104] командиром лодки, самолюбивым и одухотворенным, постоянно рвущимся в море, где, казалось, ему всегда было лучше, чем на берегу...

У острова Удд Гаджиев руководил артиллерийским салютом, под который моряки установили стальную мачту с моделью АНТ-25, изготовленной в мастерской плавбазы. Это было 22 августа 1936 года, ровно через месяц после посадки чкаловского самолета.

Мы пересекли Охотское море, зашли в старинный Охотск и в еще только строившийся Магадан. На его рейде - в бухте Нагаево, глубоко врезающейся в материк, где еще никогда не видели подводных лодок, был устроен маленький подводный парад: две «щуки» одновременно погрузились и, подняв перископы, выполнили ряд эволюции.

Экипажи лодок получили тут неожиданное в таких широтах угощение - парниковые огурцы, свежую капусту и другие овощи, редкие тогда и в более южных районах Дальнего Востока.

А во время одной из стоянок отряда еще в начале похода местные жители подарили подводникам медвежонка. Он был красавец - серый, с белой полоской на брюхе, расходившейся по шее широким галстуком, и выглядел особенно нарядно, когда вставал на задние лапы. Поселили медвежонка на «Саратове», и краснофлотцы начали придумывать ему имя. Предлагалось много мужских имен, пока не выяснилось, что зверек женского пола. В это время наш отряд, миновав бухту Ольги (Св. Ольги - значилось на старой карте, которой мы пользовались), приближался к бухте Св. Владимира. Карта и подсказала понравившееся всем имя - Ольга Владимировна...

Новый «член экипажа» оказался общительным и смышленым: по сигналам на обед и ужин мгновенно являлся к камбузу, ходил с машинной вахтой в душ, охотно купался с командой и в море. На ходу корабля «Ольга Владимировна» любила быть на мостике. Только гудка очень боялась и, уже зная, как он производится, иногда пыталась не подпустить вахтенного командира к рычагу. Эта медведица долго жила на плавбазе, развлекая моряков своими проделками.

Поход занял и значительную часть сентября. Мы заглянули еще во многие интересные места побережья, подходили к Камчатке, побывали на рыбных промыслах, на [105] островах, облюбованных миллионами птиц под гнездовья и тысячами нерп под лежбища...

Лодки фактически были на режиме автономного плавания - запасов не пополняли (свежие овощи, полученные в Магадане, не в счет). Особый смысл имело это для «Щ-119»: она не вернулась с остальными в базу, а прямо из дальнего похода отправилась нести позиционную службу.

Мы называли этот опыт комбинированной, или крейсерско-позиционной, автономностью: длительное пребывание в определенном районе моря плюс довольно значительный переход. Мили, пройденные по маршруту, проложенному через Татарский пролив и дальше на север, лодка могла при необходимости пройти и в ином направлении. Общее число этих миль позволяло условно считать, что наша «Щ-119» выведена на позицию у берегов вероятного противника. И не только выведена, но и способна пробыть там еще немало дней.

Такой опыт требовал разместить на лодке гораздо больше дизельного топлива, чем брали Египко, Бук и Зайдулин. Решить эту задачу в какой-то мере помог случай, приключившийся несколько раньше со «щукой» из другой бригады. Та лодка вышла из Владивостока в плавание вдоль побережья и ушла уже довольно далеко, когда вдруг обнаружилось, что соляр... на исходе (как выяснилось, перед походом не полностью откачали из топливной цистерны водяное замещение и потому приняли горючего меньше, чем думали). От нас лодка была ближе, чем от главной базы, и штаб флота запросил, не может ли доставить ей топливо «Саратов». Отпускать плавбазу было в тот момент не с руки, и мы, подумав, предложили другой вариант: выручать «щуку» пошла такая же «щука», на которой заполнили соляром одну из цистерн главного балласта.

Чтобы понаблюдать за поведением необычно загруженной лодки, я пошел на ней сам. И невольно задумался над тем, какие возможности таит в себе такое использование балластных емкостей. Как говорится, и чужая беда чему-то научит!

Превращение части балластных цистерн в дополнительные топливные емкости и позволило иметь на борту «Щ-119» столько соляра, что лодка после длительного группового плавания смогла, не заходя в базу, отправиться [106] еще на целый месяц на позицию. Конечно, это было сопряжено с определенными неудобствами. В первые недели нашего большого похода лодка должна была находиться вместо нормального надводного в «полупозиционном» положении и не смогла бы развить максимальную скорость хода. Управление такой лодкой требовало особой бдительности. Но в крайнем случае всегда оставалась возможность быстро продуть цистерны, занятые добавочным топливом.

Подводной лодкой «Щ-119» командовал В. В. Киселев. В базе он мог показаться человеком вялым, несобранным, порой теряющим представление о времени. В кают-компании товарищи подтрунивали над тем, что Василий Васильевич постоянно опаздывал к обеду. Быть может, способность «отключаться» помогала Киселеву отдыхать, восстанавливать силы. Но в море он преображался и управлял лодкой отлично. А комиссаром на «Щ-119» был П. И. Скоринов - очень опытный политработник из армейцев, успевший уже основательно «оморячиться». Личные качества командира и военкома играли немаловажную роль при выборе корабля для такого задания.

Экипаж Киселева справился с ним успешно. «Комбинированное автономное плавание» продолжалось - считая от выхода из базы группы лодок и «Саратова» до возвращения «Щ-119» с позиции - почти три месяца, причем «щука» удалялась от побережья на полторы тысячи миль, а всего прошла, не пополняя запасов, свыше пяти тысяч миль. Тогда это были результаты беспримерные.

В том же году подводная лодка «Щ-113» (командир - М. С. Клевенский) из 2-й морбригады, используя опыт Киселева, пробыла в море еще дольше - 103 суток. Оба экипажа внесли немаловажный вклад в освоение скрытых возможностей «щук».

Осенью 1936 года проходили совместные тактические учения частей Особой Краснознаменной Дальневосточной армии и Тихоокеанского флота. Учений такого масштаба за мою службу в тех краях еще не бывало, да и не могло раньше быть. Сам факт их проведения говорил о том, как много уже сделано для укрепления обороны Приморья. В заливах и бухтах, еще недавно почти не защищенных, армия и флот общими силами отражали «высадку [107] десанта». А подводные лодки перехватывали «противника» далеко в море.

Запомнился Владивосток в день окончания учений. На улицах - красные флаги, как в большой праздник. Тысячи горожан встречают возвращающиеся с моря корабли. Приехали и делегации из окрестных колхозов.

Идя на разбор учений, я знал, что руководить им будет Маршал Советского Союза В. К. Блюхер, слушать которого мне еще не приходилось. Было интересно, что скажет он об общей обстановке на Дальнем Востоке и в мире, о состоянии армии. Хотя Тихоокеанский флот подчинялся командующему ОКДВА в оперативном отношении, я не ожидал, что Блюхер будет особенно вдаваться в военно-морские вопросы, детально говорить о которых оп мог предоставить М. В. Викторову.

Однако Блюхер говорил о флоте много. Остановился и на действиях надводных кораблей, высаживавших десант, и на использовании береговой артиллерии, морской авиации, и на том, как проявили себя подводники. Он отметил, что уровень боевой подготовки лодок в основном соответствует требованиям жизни и работаем мы в правильном направлении, но в то же время решительно подчеркивал - надо добиваться большего!

Сразу стало ясно насколько хорошо представляет Блюхер сильные и слабые стороны флота, насколько глубоко знает и наши возможности, и наши нужды. О степени знакомства его с современным состоянием военно-морского дела свидетельствовала также обстоятельная характеристика, данная маршалом флоту Японии.

- Мы с вами работаем в сложной обстановке, на границе, над которой неизменно висит угроза войны, - сказал Василий Константинович в самом начале.

И потом все время чувствовалось: чего бы ни касался Блюхер, он исходит в своих суждениях, оценках, выводах и необходимости быть готовыми к отпору врагу не «вообще», а сейчас, сегодня.

Разбор он вел очень живо и непринужденно. Выступая, надолго уходил с трибуны к карте, словно вовсе не нуждался в оставленном там конспекте. Говорил Блюхер четко, громко, но всех тянуло быть к нему поближе. Командиры в невысоких званиях, сидевшие сперва в задних рядах, стали перебираться в передние. А кому не хватило там места - становились сбоку, у стены. [108] С разбора я ушел влюбленным в Блюхера - никаким другим словом не выразить охватившего тогда меня чувства. Кажется, то же самое испытывали и многие мои товарищи, впервые встретившиеся с этим большим военачальником.

Из Москвы на учения приезжал начальник ПУРа Я. Б. Гамарник. Обходя на сторожевом корабле гарнизоны и базы, он побывал и у нас.

Уж кто-кто, а Гамарник, возглавлявший в свое время Дальревком, работавший потом в Приморье председателем крайисполкома и секретарем крайкома партии, хорошо знал эти места и мог оценить происшедшие тут перемены. При нашей встрече в Москве в дни комсомольского съезда я, чувствуя себя несколько скованно, как-то забыл, что он - старый дальневосточник. А ему тогда, наверно, просто некогда было расспрашивать меня. Зато теперь его интересовало буквально все.

Осмотрев находившиеся в базе лодки, построенные и строившиеся казармы, мастерские, жилые дома, клуб и стадион, Ян Борисович объявил, что после обеда отправится дальше. А наш Докшицер уже мобилизовал свой актив и готовил концерт. Стало обидно, что Гамарник его не увидит, и я сказал:

- Товарищ армейский комиссар! Если вы не останетесь еще на несколько часов, чтобы посмотрев самодеятельность подводников, то может оказаться, что вы не усидели в нашей базе самого интересного для начальника ПУРа...

Изменять свой план Гамарнику, понятно, не хотелось, но, кажется, он был задет за живое.

- Хорошо, остаюсь на вечер, - решил он, немного подумав.

Концерт как будто удался. Часть лодок, правда, находилась в море и на них ушли некоторые наши «артисты». Но Докшицеру, имевшему не одну готовую программу, было что показать.

Гамарник не спешил высказывать свое мнение, однако смотрел и слушал с явным интересом и пробыл на концерте до конца.

Из клуба мы с начальником политотдела Шевцовым провожали его прямо на готовый к отходу сторожевик. Уже стемнело, пошел дождь. За строениями глухо шумела осенняя тайга. Ян Борисович, задумчиво шагавший к [109] причалу, вдруг остановился и, обернувшись к нам, сказал:

- Знаете, товарищи, просто удивительный у вас коллектив самодеятельности. Подумать только - такой концерт в этих местах!..

Живые глаза Гамарника так и засияли на темном бородатом лине.

Помня, о чем мечтает Докшицер, я решился спросить, не поможет ли ПУР нашему клубу получить инструменты для эстрадного оркестра.

- Что ж, попробуем прислать! - весело пообещал Ян Борисович. Кажется, он даже обрадовался этой просьбе.

И пришло из Москвы двенадцать ящиков... В отделе культуры политуправления флота, принимавшем груз во Владивостоке, решили было, что нам этого многовато. Но раз комплект предназначался для нашего клуба, мы не успокоились, пока не получили его целиком. А уж Докшицер и его музыканты сумели эти инструменты использовать.

Дальневосточная школа

В наши края начали прокладывать железную дорогу.

Те, кто прибыл сюда зимой 1934/35 года, теперь обижались, если при них называли эти места глушью.

Для «ветеранов» короткая пока история обживания нашей бухты и ее берегов была полна памятных вех. «Это произошло, - говорили они, - когда вон там стояли наши палатки». Или: «Как раз тогда провели к причалам паропровод... »

Никто больше не жил ни в палатках, ни на лодках. В казармах и других домах горел электрический свет. Каждый вечер гостеприимно распахивались двери просторного клуба. Достраивались школа, госпиталь.

Но только ли это было примечательно в нашей базе? Люди, обосновавшиеся тут, не хотели для себя никаких скидок на отдаленность в самом главном - в исполнении того дела, которое поручила им страна.

На празднование XIX годовщины Октября в столицу были приглашены тихоокеанцы, отличившиеся на осенних тактических учениях. Возглавлял эту группу политработник нашей бригады П. И. Петров - тот, что попал [110] «в плен» к пограничникам, когда служил в 1-м дивизионе «щук».

Немного позже мы провожали в Москву участниц Всеармейского совещания жен начсостава. В делегацию Тихоокеанского флота политуправление включило и Прасковью Ивановну Холостякову.

В таких базах, как наша, женщины становились как бы частицей гарнизона, жили его жизнью, принимая на себя немалую долю общих забот. У меня сохранилась вырезанная из флотской газеты заметка, посвященная приезду в 1935 году первой группы командирских семей:

«... Была глубокая осень. Бухту окутывал густой туман. К небольшой, наспех сколоченной пристани подошел пароход. Жены командиров и сверхсрочников прибыли сюда вслед за своими мужьями. В маленьких комнатках поместилось по нескольку семей. Было тесно, но никто не отчаивался. Люди знали железную необходимость, видели перспективу, верили в свои силы. На следующий же день все взялись за благоустройство. Достраивали и ремонтировали дома и комнаты, штукатурили и белили их, мыли коридоры, делали столы, кровати и стулья. Веселой улыбкой встречали женщины по утрам друг друга. Никто не хотел отставать... »

Оборудовав собственное жилье, они увлеченно брались за общественные дела. Все их касалось - уют в береговых казармах и занятия с моряками, готовящимися в училища, строительство клуба и закладка парка, спартакиада и художественная самодеятельность... А дома каждая жена держала наготове походный чемоданчик мужа, чтоб уж на это он не тратил ни минуты - схватил и беги на лодку.

На совещании женского актива армии и флота, проходившем в Большом Кремлевском дворце, с участием руководителей партии и правительства, было уделено очень много внимания боевым подругам командиров из приграничных гарнизонов Приамурья и Приморья. Далъневосточницы вернулись из столицы с наградами. Прасковья Ивановна - с орденом Трудового Красного Знамени. Она и гордилась им, и смущалась. Как и я год назад...

Казалось, с переездом в городок семей женатые командиры уже не будут засиживаться в кают-компании «Саратова». Но если и стало так, то ненадолго; без обсуждения [111] в товарищеском кругу злободневных вопросов нашей жизни и службы никто обойтись не мог.

В кают-компании спорили, как бороться с обледенением лодок в зимних походах, ломали голову над тем, как лучше размещать на борту добавочные грузы, чтобы предельно увеличить автономность «щук». Тут возникали импровизированные, без докладчика и регламента, разборы различных случаев из последних плаваний. Командиры обменивались мыслями также о том, как действовать при обстоятельствах, в нашей практике еще не встречавшихся, но возможных. Не беда, если иной раз высказывались и неверные суждения, - всегда было кому поправить ошибающеюся и подытожить спор.

Вечера в кают-компании как бы дополняли командирскую учебу, помогая вырабатывать единый взгляд на вопросы нашей службы, морского боя. Здесь получали моральную поддержку интересные начинания, поиски новых тактических приемов и вообще смелые действия командира-подводника. Такая атмосфера в командирском кругу, мне кажется, насущно необходима для того, чтобы военные люди относились б своему делу творчески.

Командир боевого корабля должен уметь дерзать - поступать отважно и решительно, не утрачивая, разумеется, способности трезво оценивать обстановку. И у нас не было принято говорить командиру, уходящему в море: «будьте осторожны», «не рискуйте». Это не значит, что вообще поощрялся риск. Без надобности, не оправданный особыми обстоятельствами, он отнюдь не доблесть. Но есть вещи, о которых просто незачем лишний раз напоминать военному моряку, допущенному к самостоятельному управлению кораблем, если не хочешь сковать его инициативу.

Многое можно простить командиру подводной лодки, только не нерешительность. А коль окажется, что у кого-то она - непреодолимое свойство характера, то нужно избавлять от такого командира корабль.

С одним командиром так и пришлось поступить.

Этот капитан-лейтенант прибыл в бригаду уже командиром «щуки». Ему нельзя было отказать ни в знаниях, ни в организаторских способностях. Как будто и тактически подготовлен, и любую задачу понимает правильно, а в море - теряется... Когда дошло до торпедных стрельб, получился просто конфуз. [112] Целью служил присланный из главной базы миноносец. Я находился на его борту. На море свежело, волнение превысило уже пять баллов, но все стрелявшие в тот день лодки успешно выходили в атаку. А эта «щука» даже не погрузилась.

Запросили семафором, в чем дело, и получили неожиданный ответ: «Погрузиться не могу, большая волна». Надеясь, что командир возьмет себя в руки, я приказал кораблю-цели развернуться и начать маневр заново. Однако лодка опять не погрузилась. Последовал еще один запрос, ответ на который был просто недостойным: «Погружение считаю опасным».

Не оставалось ничего иного, как вернуть эту «щуку» в базу. Вечером я вызвал капитан-лейтенанта и объявил ему:

- Назначается командирская учеба. Тема: «Почему подводная лодка типа «Щ» не может погрузиться при волнении 6 - 7 баллов». Докладчик - вы. Доклад должен быть доказательным. Сколько времени нужно вам на подготовку?

Выступать с докладом капитан-лейтенант, понятно, не взялся. Но специальное командирское занятие, посвященное теории и практике погружения лодок нашего типа при таком состоянии моря, состоялось. Вопрос был разобран всесторонне, полная возможность погружения в этих условиях доказана как расчетами, так и анализом опыта.

После занятия у нас с капитан-лейтенантом произошел откровенный разговор наедине.

- Вы - хороший организатор, - сказал я. - Но командовать лодкой - это не для вас. Нам нужен энергичный командир береговой базы. Надеюсь, командующий разрешит перевести вас для пользы службы на эту должность. Подумайте как следует и, если согласны, подавайте рапорт.

Добавлю, что он стал хорошим командиром береговой базы и сумел организовать снабжение лодок так, что подводники совсем не тратили времени на хождение по складам. Сам встречал каждую лодку, возвращавшуюся с моря, и все довольствие без задержки доставлялось на причал, к трапу. Так что от перевода капитан-лейтенанта на берег выгода получилась двойная.

Случай, как говорится, нетипичный. Может быть, не [113] стоило и вспоминать о нем? Но ведь командовать кораблем, тем более подводным, способен не каждый. И если на мостике оказался человек, который когда-то ошибся в самом себе и в котором потом ошиблись другие, ошибку приходится исправлять.

Тихоокеанский флот, комплектовавшийся и балтийцами, и черноморцами, унаследовал их традиции, освященные славой моряков многих поколений. Но к этому наследию прибавлялось то, что было рождено уже на Дальнем Востоке. А собственные традиции складывались здесь быстро.

Одним из самых характерных для Тихоокеанского флота явлений стало смелое командирское новаторство - в боевой подготовке, в тактике, в освоении скрытых возможностей оружия и техники.

Примечательно, что именно тихоокеанские подводники сделались пионерами плавания подо льдом. На Тихий океан привело бы историка исследование того, как зарождались и некоторые другие новшества в военно-морском деле.

Как известно, дизельные подводные лодки давно уже не обходятся без устройства, позволяющего на определенной глубине получать с поверхности воздух для работы двигателей внутреннего сгорания. Но многие ли знают, что дальневосточные подводники экспериментировали в этом направлении еще в тридцатых годах?

Делалось это, в частности, на лодке А. Т. Заостровцева. А затем - в дивизионе, которым он командовал. Мы с Алексеем Тимофеевичем служили уже в разных бригадах, но когда встречались, он рассказывал об этих опытах.

Начались они скромно: с лодки, лежащей на грунте, выпускали на поверхность поплавок со шлангом. Поступавший сверху воздух разгонялся по отсекам, и лодка могла не всплывать значительно дольше, чем обычно. А потом дело дошло и до запуска в подводном положении дизелей.

Осуществил это инициативнейший командир М. С. Клевенский - тот самый, чья «щука» провела в отрыве от базы более ста суток. Он закрепил у головки зенитного [114] перископа один конец гофрированного шланга, а другой подвел к клапану наружной вентиляции уравнительной цистерны. Цистерна имела также внутренний вентиляционный клапан, через который воздух пропускался в лодку. Если бы верхний конец шланга оказался вдруг под водой, весь «канал» можно было мгновенно перекрыть.

Вот такая нехитрая система при первом же ее опробовании позволила подводной лодке «Щ-113» в течение часа ходить под дизелями на перископной глубине. Это было, между прочим, за несколько лет до того, как немецкие конструкторы придумали свой «шноркель».

Клевенский надеялся заменить примитивное устройство для всасывания воздуха, изготовленное своими силами, более надежным. Командир дивизиона А. Т. Заостровцев поддерживал его. Однако командир 2-й морбригады счел тогда продолжение опытов рискованным. Плавать под водой на дизельном ходу наши лодки стали лишь в сороковых годах.

Но речь сейчас не о том, почему это начинание не оценили по достоинству сразу. Нового рождалось много, и многое быстро получало признание. Достаточно сказать, что еще в 1936 году наркомвоенмор, основываясь на опыте наших походов, официально утвердил новые сроки автономности «щук», вдвое увеличенные по сравнению с прежними. В развитии флота наступал такой этап, когда достижения передовых экипажей уже могли становиться нормой для других.

После назначения М. В. Викторова начальником Морских сил страны в командование Тихоокеанским флотом вступил флагман 1 ранга Г. П. Киреев. Начальником штаба оставался капитан 1 ранга О. С. Солонников.

Об этом своеобразном человеке, старом холостяке, на флоте сочинялись и полулегенды, и анекдоты, причем последние были тоже данью его популярности. Уверяли, будто настроение Солонникова можно определить по тому, как он гладит свою знаменитую бороду: если сверху вниз, смело ставь любой вопрос - сразу решит, а вот если взбивает ее снизу, то лучше, мол, ему и же показываться...

Быть может, начальник штаба и имел некоторые причуды, дававшие пищу острословам. Но службе он отдавался всецело и безраздельно. Кто-то хорошо сказал, что лично Солонникову ничего не нужно, кроме стакана крепкого чая. Пристрастие его к этому напитку было известно [115] всему флоту, и как только начштаба появлялся на каком-нибудь корабле, там немедленно заваривали крепчайший, как деготь, чай специально для него.

Солонникова отличала независимость суждений. Если он находил что-то полезным, то твердо это отстаивал. И не в правилах начальника штаба было ограничивать самостоятельность командиров соединений - в частности, в планировании боевой подготовки.

А в наших планах от года к году менялось многое. Утвердившийся в командирском коллективе дух новаторства помогал быстрее двигаться вперед. Прежде, например, приступали к торпедным стрельбам лишь во второй половине лета, как бывало и на Балтике. Но там уйма времени тратилась на восстановление навыков, утраченных за время зимней стоянки. Здесь же первичные учебные задачи могли отрабатываться гораздо быстрее. В 1937 году наша бригада смогла начать торпедные стрельбы уже ранней весной. А это давало немало: чем раньше заканчивалась подготовка одиночной лодки, тем больше времени оставалось на более сложные задачи, на отработку взаимодействия с другими силами флота.

Слов нет, зимние плавания давались нелегко, начиная с того, что при выходе из базы лодки преодолевали от одной до двух «ледовых» миль. Приходилось строго следить за соблюдением специальных мер по защите ото льда корпуса и цистерн. Но зато обеспечивались и непрерывность учебы в море, и несение дозорной службы. Всю бригаду можно было в любое время года развернуть на тех позициях, где потребуется.

Осенью 1937 года, когда мы готовились к тактическим учениям, на Тихоокеанский флот прибыл назначенный первым заместителем командующего флагман 2 ранга Николай Герасимович Кузнецов. Было известно, что он недавно вернулся из Испании, где второй год шла война с фашистами.

Вскоре Н. Г. Кузнецов посетил нашу базу. Он подробно знакомился с бригадой, стремясь, как видно, получить представление не только о соединении в целом, но и об отдельных кораблях, об их командирах. В его подходе к делу чувствовался очень опытный моряк.

Помню, как Николай Герасимович наблюдал с мостика «Саратова» за выходом в море двух дивизионов «щук». У нас по-прежнему часто практиковались тревоги с рассредоточением [116] кораблей, и как только на фалах плавбазы взвился соответствующий сигнал с позывными этих дивизионов, лодки начали сниматься со швартовов. Из бухты они быстро вышли двумя кильватерными колоннами. Такой картиной моряку трудно не залюбоваться. Кажется, Кузнецов был удовлетворен организацией группового выхода. А вопросы, которые он тут же задавал о командире той или иной лодки, свидетельствовали, что не остались незамеченными никакие детали маневрирования. Командиров, хорошо показавших себя хотя бы при выполнении какого-то одного маневра, Николай Герасимович обычно уже не упускал из виду, постоянно интересовался ими.

Через несколько месяцев Н. Г. Кузнецов прибыл в нашу бригаду уже в качестве командующего флотом. Оп провел тогда у нас почти две недели и вникал в боевую учебу подводников еще доскональнее. Состояние бригады было признано «вполне удовлетворительным». Такая оценка всех обрадовала. Тихоокеанцы уже знали: новый командующий скуп на похвалу.

5-й морской бригадой я командовал до мая 1938 года. Потом, уже в пятидесятые годы, довелось снова служить на Тихом океане, командовать одним из двух флотов, существовавших тогда на этом театре. К тому времени дела тридцатых годов успели стать далеким прошлым. Но не таким прошлым, которое забывается!

Мощный военно-морской флот, возникший на Дальнем Востоке волею Коммунистической партии и всего советского народа, флот, созданный в кратчайшие сроки, в полном смысле слова - ударно, занял важное место в системе обороны Родины. Сознавать, что для этого что-то сделал и ты, - большое счастье.

Как и многим тихоокеанцам воевать мне пришлось на другом море. И конечно, не один я оценил там как бы заново школу службы, пройденную на Дальнем Востоке. Наверное, всем, кто провел тридцатые годы на неспокойных восточных рубежах страны - сухопутных или морских, - потом уже никакая степень боевой готовности не казалась слишком трудной: привычка к ней вошла в плоть и кровь

На Дальнем Востоке прочно усваивалось то, что нужно [117] на войне. Недаром Тихоокеанский флот заслужил репутацию хорошей кузницы военных кадров. Когда понадобилось, он смог послать на запад - как бы возвращая свой «долг» старым флотам, которые помогали ему окрепнуть, - готовые к бою части, корабли с умелыми и закаленными экипажами, опытных командиров.

Читатель уже знает, как сложилась дальнейшая судьба многих тихоокеанских подводников, с которыми он познакомился в этой книге. Не могу не сказать и о некоторых других своих сослуживцах.

Бывший старшина из 1-го дивизиона подводных лодок МСДВ А. Л. Расскин - боевой партийный вожак, ставший затем офицером-политработником, в разгар войны возглавил политическое управление Черноморского флота. Он погиб на этом посту в 1943 году, но в строю остался и после смерти: там же, на Черном море, воевал с врагом до победы Краснознаменный тральщик «Арсений Расскин».

В. А. Касатонов, командовавший в тридцатые годы одной из лодок 5-й морской бригады, стал адмиралом флота, первым заместителем главнокомандующего ВМФ. Командир другой нашей «щуки» Н. И. Виноградов руководил боевыми действиями подводников Северного флота и закончил службу адмиралом, как и И. И. Банков - командир «малютки», которая первой ходила в зимний дозор. Контр-адмиралами ушли в запас мои товарищи по 1-му дивизиону А. Т. Заостровцев и Н. С. Ивановский, инженер-контр-адмиралом - Г. В. Дробышев.

Я говорю лишь о тех, с кем служил вместе, кого близко знал в те годы. Большой путь прошли на флоте и многие другие тихоокеанские ветераны. Их можно было встретить на всех морских театрах Великой Отечественной войны. Имена некоторых из них стали известны всей стране.

Дальше