Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Гуревич Анатолий Маркович Разведка - это не игра. Мемуары советского резидента Кента.

Об издании

Научный редактор доктор исторических наук, профессор, член-корреспондент РАЕН С. И. Полторак

Помощник научного редактора В. В. Рубан

Литературный редактор Е.В. Денисенко

Корректоры Н.К. Фокина, И.М. Киселева

Компьютерная верстка О. В. Гордеева

Дизайнер обложки С. И. Мультановская

Издание осуществлено при поддержке холдинговой компании 'СЗНК'

ПОСЛЕДНИЙ ГЕРОЙ 'КРАСНОЙ КАПЕЛЛЫ'



Читателю этой книги несказанно повезло. Эти воспоминания написаны человеком, судьба которого вызывает восхищение и удивление. Подвиг, который совершил резидент советской военной разведки в Бельгии и во Франции Кент, ярче любой самой талантливой фантастической или приключенческой истории.

Сейчас, когда эта книга вышла из печати, выдающемуся советскому разведчику Кенту - петербуржцу Анатолию Марковичу Гуревичу - уже 93 года. Он не вымышленный телевизионный, а настоящий последний герой! Он последний герой знаменитой антифашистской организации, вошедшей в историю под названием 'Красная капелла'.

Возглавляя советскую военную резидентуру в самом сердце Западной Европы, он внес неоценимый вклад в борьбу с фашизмом, в победу Советского Союза в Великой Отечественной войне.

Даже краткое перечисление его подвигов не перестает поражать. В марте 1940 г. первым из советских разведчиков он доложил в Москву о готовящемся нападении гитлеровской Германии на СССР. Он сумел наладить разведывательную связь с выдающимся немецким антифашистом Шульце-Бойзеном - высокопоставленным германским офицером, в результате чего советская военная разведка стала получать сведения чрезвычайной важности. Именно резидент Кент осенью 1941 г. сообщил на родину о готовящемся ударе вермахта на Кавказском и Сталинградском направлениях. Это позволило в дальнейшем не только переломить ход военных событий, но и сохранить жизни многим тысячам советских людей.

Осенью 1942 г. резидент Кент был арестован гестапо, но не выдал своих боевых товарищей. Он провел долгое время в застенках Бельгии, Франции и Германии. Содержался даже в камере смертников, находясь постоянно в наручниках и ножных кандалах.

В неимоверно трудных условиях Кенту удалось совершить подвиг, который прежде не совершал ни один разведчик в мире. Будучи арестованным, он сумел настолько профессионально действовать против германских контрразведчиков, что завербовал нескольких из них, в том числе и криминального советника Хейнца Паннвица, который возглавлял деятельность нацистов по пресечению антифашистской работы 'Красной капеллы' в Европе.

Даже находясь в застенках, Кент сумел принять меры к тому, чтобы сохранить жизнь советскому резиденту Озолсу и другим советским разведчикам.

В июне 1945 г. Кент доставил в Москву завербованных им германских контрразведчиков и архив гестапо, ценность которого до сих пор никто не оценил.

Из-за межведомственного соперничества между советской военной разведкой и внешней разведкой НКВД резидент Кент был обвинен в несовершенных преступлениях, в результате чего пробыл в советских лагерях почти 13 лет. Только в июле 1991 г. он был полностью реабилитирован, хотя совершенные им беспрецедентные подвиги до сих пор не оценены по заслугам. Ему не вручены награды за героическую деятельность во время войны в Испании, во время войны с гитлеровской Германией.

A.M. Гуревич, являясь резидентом советской военной разведки в Бельгии, сумел создать и развить деятельность акционерного общества 'Симекско', о чем официально сообщалось в бельгийском 'Королевском вестнике'. Главным клиентом его фирмы стал вермахт. Заработанные фирмой Кента деньги позволяли полностью содержать на протяжении долгого времени всю советскую военную резидентуру. Таким образом, сложилась уникальная ситуация: по существу, фашисты полностью оплачивали работу советских разведчиков против них.

Являясь советским офицером на протяжении долгого времени, A.M. Гуревич до сих пор не получил ни одной копейки из тех средств, что но советским законам должен был получать в качестве зарплаты. И сейчас об исправлении той ошибки российские власти не помышляют.

Жизненный путь Анатолия Гуревича - это результат редкого человеческого дарования, главное в котором - умение честно и преданно любить Россию. По не зря говорят, что нет пророка в своем Отечестве. О нем в разных странах сняты многочисленные документальные и художественные фильмы, написаны книги и статьи. Его подвиг давно уже стал признанным миллионами людей в нашей стране и далеко за ее пределами. В Бельгии, например, его чтят как национального героя, в чем я имел возможность убедиться лично. Однако в России официальные власти его подвиг признавать не желают. Многочисленные обращения в различные, в том числе и самые высокие, инстанции до сих пор не дают никаких результатов. Истинный Герой России по-прежнему остается незамеченным сильными мира сего, хотя в глазах обычных людей он уже давно герой не только российского, но и планетарного масштаба. Не случайно Национальный комитет общественных наград вручил A.M. Гуревичу орден Святого князя Александра Невского I степени за заслуги и большой личный вклад в развитие и укрепление Государства Российского, а также орден Великая Победа за мужество и героизм, проявленный в годы Великой Отечественной войны.

Мемуары резидента Кента - это своеобразный ответ на мемуары Леопольда Треппера 'Большая игра', автор которых приписал себе немало чужих подвигов, в том числе и руководство всей антифашистской сетью 'Красная капелла'. Специалисты могут оценить абсурдность его заявления: 'Красная капелла' была поистине международным антифашистским движением, настоящей народной стихией, а стихией, как известно, управлять может только Господь Бог.

Кент никогда не страдал манией величия. Его человеческая скромность - результат воспитания и умения честно оценивать собственные заслуги. Он и сейчас не считает себя героем. Он просто любил и любит свою страну, своих родных и близких, он ненавидел и ненавидит фашизм и любые другие античеловеческие взгляды и поступки.

Эти мемуары будут интересны не только широкому кругу читателей, не только профессиональным разведчикам, но и многим другим специалистам, в том числе историкам, психологам и филологам. В частности, филологи, несомненно, обратят внимание на самобытный язык автора. Вероятно, эта самобытность - результат долгого пребывания A.M. Гуревича в других странах, вынужденная необходимость годами разговаривать и даже мыслить на чужих языках. Как следствие - несколько тяжеловесный язык повествования, который, как редактор этого издания, я постарался сохранить без исправлений. Его непередаваемый колорит - это дух времени, это следствие прожитой жизни, это тоже история.

Сейчас Анатолий Маркович - военный пенсионер, майор в отставке. Формально он признан ветераном Великой Отечественной войны и даже награжден орденом Великой Отечественной войны II степени, как и многие из тех, кто хотя бы день числился в рядах Красной армии до победы над врагом.

Бывший резидент советской военной разведки нынче прикован к инвалидному креслу, и только любовь его жены Лидии Васильевны и нескольких близких людей позволяет ему жить дальше.

Среди людей, уже не первый год заботящихся о нем, есть два удивительных человека - Ю.Е. Рафальский и М.Х. Экзеков. Это не родственники Анатолия Марковича, а просто совестливые люди, которые не могут жить без сердечного отношения к герою. Если бы не они, вряд ли Кент был сегодня с нами. Если бы не Ю.Е. Рафальский, то и этим воспоминаниям суждено было бы выйти в свет очень не скоро. А может быть, они бы никогда не вышли из печати. Как жаль, что совестливые люди не достигают тех государственных высот, на которых могла бы вершиться государственная справедливость. Но справедливость человеческая, к счастью, существует. Резидент Кент уже давно стал Героем России фактически, а не на бумаге.

Последний из героев 'Красной капеллы' петербуржец A.M. Гуревич и сейчас продолжает строить планы на будущее[1], думает о продолжении, расширении своих мемуаров. Это ли не геройство?!

Доктор исторических наук, профессор, член-корреспондент РАЕН полковник запаса С. Н. Полторак

ГЛАВА I. Мое раннее детство и юность.

Многие люди, достигнув среднего возраста или уже став пожилыми, утверждают, что их воспоминания о детстве и юности полностью изгладились из памяти. Они, возможно, даже никогда не задумывались над тем, какое значение в их судьбе имели пережитые в этот период жизни события.

Прожив уже почти девяносто лет, я хорошо узнал, что представляет собой настоящая жизнь. Теперь я четко понимаю, что именно детство и последовавшая за ним юность зародили во мне любовь к Родине, к родителям и семье, заложили основу доброжелательного отношения к людям.

Сейчас мне очень хочется еще раз вспомнить все то, что сбылось после того, как календарный листок, отметивший дату 6 ноября 1913 г., был перевернут и начались новые сутки. Тогда, 7 ноября, закричав, я появился на свет в ставшем мне навсегда очень близком городе Харькове. Отец и мать были счастливы тем, что в их семье произошло прибавление.

В те, ставшие уже далекими, годы никто: ни мои родители, ни их друзья и близкие родственники - не мог представить себе, какую сложную жизнь суждено пройти новорожденному мальчику. Кто мог подумать, что, едва достигнув 25 лет, еще не окончив университет, в годы борьбы против гитлеровского фашизма он станет заниматься сложной разведывательной деятельностью за рубежом в роли нелегала. Никто, конечно, не мог тогда предположить того влияния, какое окажут годы моего детства и юности, воспитание, полученное от родителей, школы, института, а также общественная деятельность, начатая с ранних лет на подготовку к этой сложной, ответственной работе.

Мои родители обосновались в Харькове еще до Октябрьской революции 1917 г. Оба они получили высшее образование: отец освоил профессию провизора, а мать - фармацевта. Поженились они довольно поздно, примерно в 1902 г., когда отцу уже исполнилось 32 года. Мать была моложе его на девять лет. Они прожили весьма дружно полвека и всегда очень любили друг друга. Именно в Харькове у них родилась дочка и через несколько лет после этого я, их сын. Надо ли пояснять, как они любили и заботились о своих детях.

Являясь весьма квалифицированным провизором, отец получил еще одну важную специальность. Он стал специалистом-химиком, что всегда помогало ему в работе.

В центре города, на углу Сумской и Ветеринарной улиц мои родители открыли большую аптеку, которая занимала в двухэтажном доме весь первый этаж. Мы жили на втором этаже. Рядом была еще одна квартира, в которой проживала небольшая семья. Над аптекой был большой балкон, к которому крепилась вывеска с указанием фамилии, имени и отчества владельца.

Отец и мать работали не покладая рук, в аптеке всегда было много посетителей.

Основную роль здесь играл отец. Он создавал высококачественные лекарства, часто консультировал посетителей, давал им необходимые рекомендации по подбору и применению различных медикаментов. Иногда сам изготавливал некоторые виды косметики. Мать тоже работала в аптеке как фармацевт.


Родители Анатолия Гуревича Юлия Львовна и Марк Осипович


Аптека была открыта с раннего утра и допоздна. Все знали, что каждому обратившемуся туда в любое время дня и ночи помогут лекарствами. Достаточно было позвонить и вызвать отца. Больше того, нуждающимся, малоимущим людям мои родители выдавали лекарственные средства по сниженной цене или даже совершенно бесплатно.

Внимание, забота и дружелюбие, постоянно проявляемые к людям, завоевывали не только уважение, но и теплое дружеское отношение к моим родителям. Многие из горожан и жителей окрестных сел относились к нашей семье с явно выраженной заботой.

Отец и мать очень полюбили Харьков и его население, в свободное время они стремились лучше узнать историю города. Помимо того, что библиотека у нас дома постоянно пополнялась историческими книгами, отец пользовался томами городских библиотек. Едва начав читать, по рекомендации моих родителей я тоже с увлечением стал знакомиться с литературой, связанной с историей не только Харькова, по и всей России.

Должен признаться, что и нашей семье, и всем жителям города пришлось пережить довольно тяжелые периоды, которые остались в моей памяти навечно. Я не исключаю возможности, что именно эти переживания заложили основу моего воспитания и послужили моей подготовке к нелегкой жизни.

В 1915-1916 гг. в Харькове произошло 120 забастовок, в которых приняло участие более 100 тысяч рабочих. 15 марта 1917 г. (по новому стилю) в Харькове был создан Совет рабочих и солдатских депутатов, а в ночь на 16 марта избран Комитет РСДРП города. Советская власть установлена 23 ноября 1917 г. (по новому стилю). Вскоре Харьков был захвачен контрреволюционными частями Центральной рады Украины, которая 22 декабря 1917 г. была выбита из города. 11 - 12 декабря 1917 г. (по старому стилю) в Харькове состоялся I Всеукраинский съезд Советов, объявивший о создании Украинской Советской Республики со столицей в городе Харькове. 30 января 1918 г. правительство переехало в Киев.

Особенно тяжелыми переживаниями для всех харьковчан явились следующие события.

С апреля 1918 г. по 3 января 1919 г. Харьков был оккупирован германскими войсками. 23 июня 1919 г. он был захвачен деникинцами. 23 декабря 1919 г. части Красной армии вновь освободили город. Это позволило вновь превратить Харьков в столицу Украины (УССР). Можно отметить, что до 1934 г. он ей и оставался.

Это были годы, омраченные многими скорбными событиями: массовыми забастовками, восстаниями и, безусловно, немецкой оккупацией. Следует еще добавить, что в городе действовали подпольные революционные организации. Я уже тогда знал, что мой отец к этим организациям не имел прямого отношения, но многим подпольщикам оказывал существенную помощь.

Нормализовалась жизнь в городе только после окончательного установления советской власти.

Никогда не смогу забыть сделанную для меня отцом обувь. Он мастерил ее из хорошо подготовленной с помощью рубанка доски. Подошву вырезал из этой доски по размеру моей ноги, затем разрезал ее на ступню и обе ее части соединял кусочком брезента, из которого делались еще и ремешки, с помощью которых подошва крепилась к ногам.

Плохо бывало и с питанием, но нам помогали крестьяне из ближайших деревень. Расположение к нашей семье проявлялось со стороны не только крестьян, но и горожан. Остановлюсь на одном достаточно показательном примере.

В Харькове все знали, что мои родители, а, следовательно, и их дети по национальности евреи, что можно было легко узнать по вывеске, помещенной над аптекой. Многие понимали и то, что мои отец и мать были неверующими. Кроме того, они не знали иврита. Иногда, получая письма от своих родителей, отец был вынужден обращаться к кому-либо из знакомых, с тем, чтобы они помогли их прочесть. Больше того, ему приходилось просить их написать ответ. Конечно, эти просьбы они выполняли, но не скрывали своего удивления и даже враждебности.

Недовольство других евреев вызывал еще один факт. Моя мать слишком много работала и не могла в достаточной степени уделять внимания своему маленькому сыну. Поэтому тщательным уходом за мной занималась специально нанятая старенькая няня. Она была очень милым и внимательным человеком, любила детей и к нашей семье относилась очень хорошо. Была глубоко верующей и очень часто посещала православную церковь. Это сказалось в определенной степени на моем воспитании.

Во время прогулок по городу няня часто водила меня на службу в церковь. Иногда, когда мы проходили мимо церкви, она заставляла меня стать на колени и, поцеловав землю, перекреститься. Крестился я и во время богослужения.

Знакомые и друзья нашей семьи в большинстве положительно относились к такому моему воспитанию. В то же время многие верующие евреи были возмущены тем влиянием, которое оказывала на меня православная няня. Должен сразу же отметить, что мой отец всегда очень тепло относился к православной вере. Правда, он никогда не стремился показывать это окружающим. В то же время в Ленинграде у него были дружеские отношения со священником Сергиевской церкви, находившейся рядом с нашим домом. Он даже тяжело переживал, когда эту церковь на углу улицы Чайковского и Литейного проспекта сносили.

Может возникнуть вопрос: что хорошего могло принести мне воспитание, полученное от моей няни в отношении религии? Какую роль оно могло сыграть в моей дальнейшей жизни? Отвечу - немалую. Я был пионером, комсомольцем, но и тогда часто задумывался, что значит для человека религия, его вера в Бога.

Правда, как будет видно из описания моей дальнейшей жизни, мне пришлось тщательно изучать различные вероисповедания, в самые тяжелые для меня годы в большей степени усвоить особенности католического вероисповедания. Во время разведывательной деятельности за рубежом мне приходилось открыто демонстрировать свою принадлежность к католикам. Я регулярно посещал соборы, церкви, присутствовал на службах, придерживался религиозных обрядов. Вновь оказавшись на родине, я принял крещение в православной церкви.

ГЛАВА II. Петроград-Ленинград

Вскоре после переезда в Петроград, впоследствии Ленинград, отец устроился на работу ведущим провизором в большую аптеку на улице Пестеля, а затем перешел на фабрику, выпускавшую различные фармацевтические препараты и парфюмерию, на должность старшего мастера.

Мать в Ленинграде длительное время работала помощником мастера на фабрике, выпускавшей мыло, зубную пасту, различные кремы и другую продукцию.

Сестра продолжала учебу параллельно на курсах бухгалтеров и по изучению иностранных языков. Проработав недолго бухгалтером, перешла на работу в гостиницу 'Астория', подчиненную 'Интуристу', на должность руководителя паспортной группы для иностранцев. Она вышла замуж. Муж сестры - строитель, начал свою работу на заводе им. Ворошилова на строительстве цехов. Во время Великой Отечественной войны был эвакуирован из Ленинграда вместе с заводом. После войны долгие годы работал в системе Главленинградстроя, в том числе главным инженером строительного участка, возводившего промышленные предприятия.

В годы Великой Отечественной войны, во время блокады Ленинграда, мои отец, мать и сестра с дочкой были эвакуированы в Омск. В их эвакуации, возможно по моей просьбе, направленной из-за рубежа, оказало помощь Главное разведывательное управление Наркомата обороны СССР.

По прибытии в Ленинград я поступил в 13-ю среднюю школу, бывшую 3-ю Санкт-Петербургскую гимназию (в настоящее время это 181 я средняя школа). Мы жили на улице Чайковского, дом 40/12. Школа, в которую меня определили, находилась в Соляном переулке, хотя была возможность учиться недалеко от дома.

Мои родители не ошиблись. Школа действительно была очень хорошей. Ее оканчивали многие министры и государственные деятели царской России. Заниматься было очень интересно. Кроме того, учились в помещениях, равным которым почти ни в одной школе не было. Были прекрасные кабинеты для специальных предметов: физики, химии, рисования. Уроки пения проводились в переоборудованной церкви гимназии. Был очень хороший спортивный зал. Все классы были большими, с очень высокими потолками и огромными окнами, коридоры - с широкими и светлыми окнами.

В школе я быстро освоился, учился неплохо, подружился со многими школьниками, как и в Харькове.

Любимыми моими предметами были обществоведение, русская литература, физика, география и немецкий язык. Несколько опережая дальнейшее описание моих школьных лет, хочу отметить, что преподавательница обществоведения, заметив мое увлечение этой дисциплиной, начала даже привлекать меня к подготовке бесед на различные темы. Никогда не забуду, как мне в одном из старших классов было поручено подготовить и прочесть лекцию с диапозитивами о революционной борьбе китайского народа в 1924-1927 гг., о вмешательстве во внутренние дела Китая империалистических государств, в том числе США, Англии, Франции, Японии и Италии, а также о том, как в 1927 г. военные корабли США, Англии, Японии и Франции подвергли бомбардировке территорию Китая. Это была одна из первых моих лекций, и она понравилась не только школьникам, но и тем учителям, которые пришли на нее со своими классами. Я думаю, что именно это помогло мне много лет спустя, когда я стал членом общества 'Знание', с успехом проводить лекции в самых разных аудиториях.

Одно время я, увлекаясь географией, также проводил беседы. В те годы мне помогали в подборе материалов многие члены Ленинградского отделения Географического общества. Несомненную помощь в этом оказывал и очень полюбившийся мне преподаватель географии Николай Федорович Арепьев. Только благодаря его учительскому и научному таланту я много времени уделял этому предмету. Он организовал при Русском музее на базе его этнографического отдела (в 1934 г. был выделен в самостоятельный Государственный музей этнографии пародов СССР) курсы для школьников по изучению экспонатов и подготовке экскурсоводов. Он направил меня на эти курсы.

Мне довелось бывать у одного известного академика. Он знал, что я ученик Н.Ф. Арепьева, которого он очень уважал. Этот академик принимал непосредственное участие в подготовке моих лекций, в том числе об Антарктике. Эта лекция была одной из самых удачных, и мне пришлось ее даже повторить.

Трудно сейчас вспомнить всех преподавателей, но некоторых, несмотря на долгие годы, забыть не смог. Я имею в виду учительницу немецкого языка Веру Михайловну Севастьянову. Как часто в период моей работы за рубежом я с чувством глубокой благодарности возвращался мысленно к ее урокам. Она была нашим классным руководителем, жила поблизости от моего дома, в переулочке, соединявшем улицы Чайковского и Петра Лаврова. Совсем рядом с моим домом жила учительница математики. Очень часто мы после уроков и занятий в кружках вместе с ними возвращались домой.

С теплотой вспоминаются имена еще некоторых учителей, в том числе Николая Алексеевича Соколова, преподавателя литературы, директора школы. С ним я встречался много лет спустя, когда он уже получил ученую степень и занимался наукой. Его заместителем по руководству школой был учитель пения Илья Николаевич Седых, который еще в гимназии руководил, кроме всего прочего, школьным церковным хором. Помню учителя химии Евгения Владимировича Александрова, Леонида Александровича Рубца, учителя физики, школьного врача Николая Афанасьевича Тимофеева, который вел у нас уроки анатомии, а также Евгения Константиновича Товстика.

Почти сразу после поступления в школу меня стали привлекать к общественной деятельности. Я избирался старостой класса, председателем учкома школы, членом ШУСа, председателем которого в то время был М. Равич, членом районного делегатского собрания школьников (было тогда и такое), председателем школьного совета общества 'Осоавиахим'.

Если раньше, еще в Харькове, я увлекался различными военными играми, стрельбой из пистолета, малокалиберной винтовки, то сейчас занялся этим всерьез и скоро щеголял в школе и на улице значками 'Ворошиловский стрелок' I и II степеней, значками 'ГТО' I и II степеней. Должен признаться, носил я их с гордостью долгое время, хотя это и не нравилось моему отцу. Он видел в этом нарушение его завета - 'всегда быть скромным'. Однако и этого мне казалось мало.

Еще школьником я был направлен на курсы адмотдела Ленсовета РКиКД по подготовке населения к противовоздушной и химической обороне. Казалось бы, что могли значить для меня эти курсы, но и они предопределили в значительной степени направленность моей будущей деятельности, так как большую часть моей жизни я отдал работе, связанной с укреплением обороноспособности нашей Родины.

После окончания этих курсов я совершил поступок, который оказался настоящим ударом для моей матери, к сожалению не последним. Я решил, не окончив школу, поступить на работу на какой нибудь завод. Мне казалось, что только там я смогу себя подготовить как следует к буду щей жизни. Только получив трудовую закалку, я хотел продолжить учебу и получить высшее образование. Не лишал себя надежды, что получу возможность окончить Военную академию. Мама этим решением была очень недовольна, но отец, узнав, что я намереваюсь продолжить занятия на вечернем рабфаке, поддержал меня.

Вскоре после поступления на учебу в школу я начал заниматься в кружке театральной самодеятельности. Занимался успешно и с удовольствием участвовал в различных спектаклях. Это были не только постановки произведений русских классиков, но и некоторые, очень интересующие школьников, в особенности мальчиков, популярные в то время детективы. Сейчас мне кажется уже смешным, но тогда я старательно готовился к исполнению главной роли в спектакле, точное название которого уже не помню. Помню только, что должен был выступать в роли шпиона в квадратной кепке. Сыграл успешно.

Я также помогал руководителю кружка в постановке спектаклей. Мне надо было обеспечить подготовку декорации, подбор костюмов, а для этого иногда приходилось не только обращаться к родителям участников, но и брать напрокат в специальном ателье все необходимое. Часто на школьных афишах стояла и моя фамилия - помощника режиссера.

Трудно представить, как часто я впоследствии смеялся про себя над той разницей, которая существовала между сыгранным мною 'шпионом в кепке' и настоящим советским разведчиком, роль которого я много лет 'играл' в жизни.

Учась в школе, я иногда организовывал благотворительные концерты с выступлением артистов ленинградских театров, предназначенные для отдыха малоимущих детей. Это помогло мне в 14-15 лет познакомиться со многими видными артистами. Назову только несколько из них, запомнившихся мне на всю жизнь.

Тиме Елизавета Ивановна, артистка Государственного академического театра драмы имени А.С. Пушкина, у которой я бывал и дома; тогда она жила на улице Восстания. Я очень полюбил ее как человека. Сразу хочу пояснить, что легло в основу этого моего отношения. Тогда мне было лет 15. Нас, школьников, которым было поручено организовать очередной благотворительный вечер, было трое: два мальчика и одна девочка. Вечер намечали провести в большом актовом зале школы, размещавшемся на самом последнем этаже. Еще до того, как начать продажу билетов, мы должны были объехать, или обойти тех артистов, которых хотели попросить принять участие в этом концерте. Мы позвонили Елизавете Ивановне, она очень любезно попросила приехать к ней. Она очень внимательно выслушала нас и согласилась принять участие в концерте, даже не заикнувшись о какой-либо плате. Единственное, что она попросила, два билета для своих близких.

Мы побывали у Владимира Ивановича Касторского, артиста Мариинского театра, известного певца (бас). Он согласился немедленно принять участие в концерте, но... спросил, есть ли у нас возможность достать автомашину или нанять извозчика, ибо он с большим удовольствием приедет, у него есть очень хорошая аккомпаниаторша, но уже очень старая женщина. Он подчеркнул, что желательно прихватить пару подушек, чтобы усадить эту женщину поудобнее. Мы обещали узнать и позвонить. Этот вопрос был решен положительно. Отец одного из учеников пообещал предоставить нам на весь вечер машину, которой он сам управляет.

Решили пригласить и писателя-юмориста Михаила Михайловича Зощенко. Это было несложно, так как он проживал в то время на улице Чайковского, буквально через несколько домов от моего. Меня встретил хозяин квартиры в теплой домашней курточке и отказал, не став даже уточнять, из какой я школы и какой цели должен служить концерт.

Уже был составлен список согласившихся выступить многих артистов, хорошо известных в нашем городе. И тут пришелся первый удар по нашей тройке. Буквально за день до начала продажи билетов выяснилось, что пожарная охрана запрещает использовать для массовых мероприятий актовый зал. Мы буквально растерялись, казалось, что вся проделанная нами работа была напрасной. Выручил шеф. Директор позвонил председателю городского суда на Фонтанку и попросил его помочь. Нам разрешили воспользоваться самым большим из имеющихся в суде залов. Мы мгновенно составили план зала и приступили к изготовлению новых билетов. Их количество было значительно меньшим, но другого выхода не было. Билеты быстро распродали. Об изменении адреса известили всех артистов. Настроение у ребят и организаторов вечера приподнялось. И вот следующее потрясение, постигшее нас совершенно неожиданно. Только я пришел из школы и собирался бежать в здание суда для подготовки концерта, раздался телефонный звонок. Дома никого не было, я схватил трубку, и услышат голос Елизаветы Ивановны Тиме, которой накануне принесли два билета для ее родственников. Она говорила, что не сможет принять участие в концерте, так как ей совершенно неожиданно предстоит выступление в другом концерте. Нет, я не боюсь сказать правду: я не мог выдавить из себя ни одного слова, громко заплакал и повесил трубку.

Вечер начался успешно, а я прятался, потому что боялся посмотреть кому-нибудь в глаза. Ведь указанная в афишах знаменитость Е.И. Тиме не будет выступать. И вдруг меня разыскивают за кулисами и просят срочно пройти к входу, где стоял не только наш школьный контроль, но и дежурный по охране суда. Я побежал и... вдруг вижу - Елизавета Ивановна, а вместе с ней несколько артистов, в том числе и тех, которые, как выяснилось потом, принимали участие в совместном с ней неожиданном концерте. Наш концерт закончился поздно ночью, публика рукоплескала. На следующий день 'Красная вечерняя газета' опубликовала рецензию, написанную отцом одного из школьников, восхвалявшую наш благотворительный концерт.

Коль скоро я остановился на именах артистов, ставших мне знакомыми, то назову еще несколько: Николай Константинович Печковский, Ольга Григорьевна Казико и Николай Федорович Монахов. Два последних - артисты Большого драматического театра, часто выступали вместе на различных концертах. Николай Федорович жил вблизи от моего дома на улице Чайковского, и мы часто встречались. Назову еще несколько имен, особо нравившихся мне не только по их артистической деятельности, но и по доброте и любви к детям. Евгения Михайловна Вольф-Израэль, с которой я встречался, уже став взрослым, и казавшаяся мне всегда очень молодой; Елена Маврикиевна Грановская (тогда мне говорили, что ее муж Н. Н. Надеждин, знаменитый артист и режиссер) и многие другие.

Я очень полюбил театр и даже одно время изменил своей мечте детства - стать учителем, а решил, что сцена сделает меня более счастливым. Однако и этой мечте не удалось сбыться...

Руководителем самодеятельного театрального кружка в школе и одновременно художественным руководителем организованного на Ленинградском радиоцентре 'Часа пионера и школьника' был Туберовский. Мне предложили стать секретарем редакции этой передачи.

Признаюсь, предложение Туберовского в определенном смысле удивило меня, и особенно то, что оно было одобрено известным в Ленинграде редактором 'Часа пионера и школьника' Афанасьевой.

Наша редакция находилась на улице Герцена. Там когда-то начинал работать Ленинградский радиоцентр. Центр был очень маленьким, и только спустя некоторое время он переместился в специально отведенное ему помещение, расположенное на набережной реки Мойки в доме 61. Это здание было прекрасным и но своим размерам, и по самой конструкции здания. Там были помещения, отведенные специально для студий радиопередач, различных репетиций, для работы отдельных редакций.

Значительно позднее, уже став взрослым человеком, я узнал, что Радиоцентр был вновь пере веден в другое помещение, а на набережной реки Мойки в этом большом доме разместился Институт электротехнической связи им. профессора М.А. Бонч-Бруевича. В этом институте я был только в шестидесятые годы, то есть после того, как вновь началась моя вольная жизнь и я включился в общественную деятельность в Ленинграде. В институте я побывал несколько раз и даже выступал на встрече студентов с советскими добровольцами - участниками национально-революционной войны в Испании. При каждом посещении института меня всегда потрясала мысль, что я здесь, в этом здании, когда-то работал, что вызывало множество приятных воспоминаний.

В Радиоцентре меня зачислили, как я уже говорил, секретарем редакции 'Часа пионера и школьника'. Я был предельно поражен тем, что для меня - школьника - был установлен гонорар. За каждую передачу, в подготовке которой я принимал участие, а они выходили один раз в неделю, я получал пять рублей (немногим меньше, чем потом, работая учеником разметчика по металлу на заводе).

Это была первая в моей жизни заработная плата, которая, однако, не была самоцелью моего участия в работе на радио. Получаемый гонорар, с разрешения родителей, я тратил на приобретение различных книг. Очень любил читать, в особенности классиков.

При 'Часе пионера и школьника' было организовано делегатское собрание. Школьники, члены этого собрания, собирались регулярно в большом зале Радиоцентра и активно решали многие вопросы, касающиеся работы пионерских и школьных общественных организаций и, конечно, непосредственной работы радиопередачи. Мы были очень увлечены.

На одном из делегатских собраний я познакомился с Матвеем Львовичем Фроловым, которого все называли запросто - Мотя. Если не ошибаюсь, он был избран секретарем делегатского собрания. Впоследствии М.Л. Фролов стал общеизвестным специальным корреспондентом Ленинградского Центрального радиовещания.

В 60-70 с гг. я снова с ним встречался. В то время он был уже не только корреспондентом, но и секретарем Союза журналистов Ленинграда. Однажды нас даже показывали по телевидению. Тогда во Дворце труда состоялось торжественное чествование юбилея нашего общего друга журналиста, хорошо известного не только в Ленинграде, Аренина Эдуарда Мироновича. М.Л. Фролов от имени ленинградских журналистов вел это собрание, а я выступал.

Встречался я с Матвеем Львовичем и в другой обстановке, в частности при менее благоприятных обстоятельствах - на похоронах наших друзей и знакомых.

Несмотря на нашу былую дружбу, я старался избегать встреч с ним, как и со многими моими друзьями детства и юности. Тот, кто прочтет мои воспоминания, легко поймет, почему я принял такое решение. Обстоятельства сложились так, что я никому не мог объяснить многое из своей жизни, в том числе и то, почему я не являюсь участником Великой Отечественной войны 1941 - 1945 гг., где я находился во время войны и в послевоенные годы. Я мог только вспоминать с друзьями нашу молодость и рассказывать о моем участии в национально-революционной войне в Испании. Это скрыть я не мог, так как слишком много было друзей и боевых соратников по Испании.

В 1929 г., 15 августа, едва закончив семь классов, я через существовавшую тогда Биржу труда был направлен учеником разметчика по металлу на завод 'Знамя труда' ? 2 (позднее этому заводу было присвоено имя В.М. Молотова, а затем он был переименован в завод 'Знамя Октября').

Так как при поступлении на завод мне еще не исполнилось 16 лет, пользуясь временным свидетельством о рождении, я указывал в анкетах год рождения - 1912-й. Только позднее, получив из Харькова подлинное свидетельство о рождении, я стал правильно указывать год рождения - 1913-й.

Явившись в отдел кадров завода с направлением Биржи труда, я узнал, что имевшееся место ученика разметчика по металлу было уже занято. Мне пришлось согласиться временно работать в одном из механических цехов.

В цехе первое время было очень тяжело. Я был, по существу, чернорабочим. Мне приходилось подвозить и подносить тяжелые детали. Часто болела спина, ноги и руки. Руки были почти всегда изрезаны еще не обработанными деталями, поступавшими непосредственно из литейных цехов. В образующиеся порезы попадали масло, графит и различные остатки земли из литейных форм. Даже мылом, смешанным с песком, всю грязь отмыть не мог.

Я не терял надежды на то, что мне удастся перейти на работу учеником разметчика по металлу. Несколько раз заходил в чугунолитейный цех, в то помещение, где размещались разметочные плиты. Там работал высококвалифицированный мастер Богданов, он сам выполнял сложнейшие разметочные работы и обучал учеников.

Однажды, увидев меня, он предложил мне попытаться разметить под его руководством отливку. Эти отливки выполнялись в литейном цехе по заказу Путиловского завода, изготавливающего в то время тракторы 'Фордзон'. Видимо, я ему приглянулся, и моя мечта сбылась, я был зачислен учеником разметчика по металлу.

Именно в этот период я научился скрывать от близких и окружающих меня друзей, да и просто от людей, свои чувства. Никогда и никто, даже мои домашние, не знал, насколько мне было физически и морально тяжело первое время работать на заводе. Однако я втянулся в эту жизнь, а став учеником разметчика по металлу, был просто счастлив.

Мастера я запомнил на всю жизнь. Он был очень требовательным, но справедливым и хороню относился к людям. Это был специалист высокой квалификации, и многие утверждали, что равного ему в Ленинграде не было.

Большое внимание уделялось дисциплине и честности. Все работающие должны были соблюдать строжайшую дисциплину. О прогулах почти не было и речи. К числу нарушений, главным образом, относились опоздания.

Заработную плату два раза в месяц рабочим разносили в конвертах непосредственно но цехам. В том случае, если было замечено какое то нарушение дисциплины со стороны рабочего, то на пустом конверте стоял штамп 'Получать в "черной кассе"'. 'Черная касса' помещалась вблизи от проходной, и на каждого, получающего в этой кассе, смотрели укоризненно все входившие и выходившие с завода. Стыдно было каждому, получившему подобный конверт.

Очень большое внимание уделялось воспитанию у всех рабочих чувства порядочности и честности. Каждый на своем рабочем месте старался экономно относиться к материалам. Более того, если кто либо находил на территории завода то, что могло быть использовано в литейном производстве, он немедленно относил в соответствующий цех. Мне не известен ни один случай, чтобы в те годы кто-либо вынес с завода самую незначительную мелочь. Сейчас и это звучит парадоксально, у многих вошло в привычку таскать домой все, что может представить ту или иную ценность. Появилась новая специальность - 'несуны'.

Вставать приходилось очень рано, так как завод размещался за Нарвскими воротами, далеко от улицы Чайковского, где мы жили. Трамваи ходили плохо. То не было тока, то снежные заносы, то туманы нарушали график их движения. Поэтому трудно было заранее предвидеть, сколько времени понадобится, чтобы доехать до работы. В часы сильных туманов трамваи двигались очень медленно. Именно с тех пор над вагонами трамваев были предусмотрены фонарики с электролампами, оснащенные стеклами разного цвета, чтобы при приближении очередного трамвая пассажиры, не имея возможности прочесть номер маршрута, могли определить его по цвету зажженных фонариков.

Зимой часто выпадал очень сильный снег. Толщина снежного покрова на трамвайных путях была настолько велика, что без предварительной очистки путей трамваи практически не могли передвигаться. Местами образовывались пробки, и городской транспорт простаивал. Конечно, в те годы не было еще маршрутных автобусов, а тем более троллейбусов.

Иной раз я прибывал на завод настолько рано, что приступать к работе еще не мог. Напомню, что помещения, в которых производили разметку отливок, помещались на территории чугунолитейного цеха. В одном из расположенных вблизи от нас помещении изготавливались шишки для литья. Там были теплые груды, напоминающие размолотую землю. Все рабочие, приходившие на завод слишком рано, часто направлялись в эти помещения, чтобы, предварительно надев спецовки и кепки, немного поспать или просто отдохнуть. Обычно в этом помещении работали шишильницы, молодые и пожилые женщины. Все они относились к нам с пониманием и не препятствовали отдыху.

Мне казалось, что я сделал правильно, поступив на завод, но надо было задуматься над тем, хватит ли мне на всю жизнь полученного в школе образования. Я все больше и больше убеждался в том, что нельзя ограничивать мою дальнейшую жизнь полученной на заводе специальностью рабочего.

Я шел к казавшемуся мне единственно правильному выводу, что надо продолжить образование. Надо стать в полном смысле этого слова грамотным человеком, с высшим образованием.

Для того чтобы получить возможность поступить в высшее учебное заведение, надо было, прежде всего, получить законченное среднее образование. Поэтому я начал подыскивать учебное заведение, в которое мне хотелось бы поступить. Принятие решения затягивалось.

Как я уже указывал, еще школьником, почти перед самым переходом на работу на завод, как активист добровольного общества 'Осоавиахим' я учился в то время на мало афишируемых городских курсах ПВО.

Среди слушателей курсов, направленных для учебы предприятиями и учреждениями, я был единственным юношей. Все остальные были взрослыми разных лет. Были мужчины и женщины. Несмотря на разницу в возрасте курсантов, да будет позволительно так называть слушателей, со многими из них я сблизился. С одним из них, если я не ошибаюсь, по фамилии Кожевников, и его невестой я особенно подружился. В последний раз я видел его в 1939 г. в Москве. Тогда он был одним из руководителей спецслужбы Наркомата авиационной промышленности.

Я мало кому говорил о том, что учусь на этих курсах, а затем, что их окончил. Не только потому, что это было не принято, но и потому, что в моем возрасте это могло выглядеть как хвастовство.

Все, чему нас учили на курсах, меня очень интересовало. Это было оправдано еще и тем, что у нас в школе существовал специальный отряд связи городской организации ПВО. Вспоминаю, как однажды мы, если память не изменяет, школьники 6-8 классов, участвовали в проводимых учениях ПВО. Мы были связистами и не только протягивали провода от полевых, переносных телефонных аппаратов, но и дежурили на крышах. Мне пришлось дежурить на крыше дома 41/ 43 на Невском проспекте, где долгое время помещался Куйбышевский райком партии.

Вскоре после поступления на работу на завод я узнал о формировании отрядов ПВО из числа его рабочих и служащих. Решил явиться к начальнику штаба ПВО завода тов. Михайлову и предъявить ему удостоверение об окончании городских курсов ПВО. Узнав это, начальник штаба рекомендовал меня для назначения руководителем одного из отрядов. Занятия в этом отряде проводились по графику на общественных началах вне рабочего времени. Я был назначен на должность руководителя отряда. В связи с этим пришлось временно забыть о поступлении на рабфак. Не оставалось времени. Очень хотелось добросовестно, грамотно работать у разметочной плиты, а в свободное от работы время готовить хороших дружинников.

Кроме участия в работе штаба противовоздушной обороны завода я уделял много времени и другим видам общественной деятельности, как по линии комитета ВЛКСМ, так и по линии 'Осоавиахима'. Однажды на стадионе комбината 'Красный треугольник' проводились показательные игры противовоздушной и противохимической защиты. В этих играх приняли участие активисты ряда предприятий района. Мне было поручено подать сигнал перед очередной 'операцией' с помощью ракеты. Когда я дернул за шнурок, он оборвался, и ракета не сработала. Больше ракет у меня не было, а отсутствие своевременного сигнала могло отрицательно отразиться на дальнейшем ходе предусмотренных программой игр. Я не растерялся и, выхватив из кармана коробок спичек, сложил несколько спичек и зажег ракету. Игры с успехом продолжались. Никто из присутствующих на стадионе не заметил имевшей место незначительной задержки. Никто не заметил и того, что зажженными спичками и сработавшей ракетой мне сильно обожгло четыре пальца на правой руке. Ночью я не спал от мучившей меня боли. Утром, в положенное время, я был на заводе, надел спецовку. На правой руке была надета перчатка, покрывавшая наложенные на обожженные пальцы самодельные повязки.

Мастер Богданов был возмущен тем, что я начал работать рукой в перчатке, полагая, что я надел ее, чтобы не пачкать руку. Не реагируя на его издевательства, я, преодолевая боль, проработал весь день. Вечером был у врача. Когда мне снимали повязки, приросшие к местам ожогов, я буквально упал в обморок. Мне выдали бюллетень, но я не счел возможным им воспользоваться, так как у нас к тому времени было очень много работы.

О случившемся со мной на стадионе дома и на заводе узнали только тогда, когда рука уже зажила полностью и были видны только незначительные рубцы. Дома я говорил, что ношу перчатку, так как ударил руку на работе. На заводе я говорил, что перчатку ношу, так как порезал руку дома. И так две недели я скрывал мучившую меня боль и совершенно незаметно для всех страдал. Я был рад тому, что мне удалось проверить себя. Позднее я часто вспоминал о случившемся и старался всегда сохранить родившиеся уже в те годы сдержанность и силу воли.

Работа на заводе вообще и в частности в системе противовоздушной обороны продолжалась недолго. Она оборвалась совершенно неожиданно для меня. Я был доволен работой разметчика по металлу. Мне очень нравилось то, что я успел сделать по линии штаба ПВО. Я не только проводил занятия с дружинниками, но и обеспечивал надлежащий надзор за имевшимся имуществом отряда. Я вновь подумывал о поступлении на учебу в рабфак. Все это составляло мои мечты на будущее.

Однажды на завод для проверки его готовности к противовоздушной обороне прибыли секретарь райкома ВКП(б) Иван Иванович Газа и председатель районного совета РКиКД И.Ф. Козлов, а также начальник штаба ПВО района.

Они проверяли все, очень внимательно наблюдали за тем, как были готовы к тревоге команды, дружины, санчасть и т.д. Им особенно понравилась дружина, руководителем которой был я. Они поинтересовались у директора, кто руководит и занимается подготовкой этой дружины. Меня позвали, немного поговорили, и на этом дело закончилось. Несколько удивило то, что проверка на этот раз проводилась днем, в первую смену работы. Обычно они проводились в ночное время. Может быть, мне просто повезло.

Был конец 1930 года. Совершенно неожиданно меня вызвали в Нарвский райсовет РКиКД. Принял меня начальник штаба ПВО района, и мы вместе прошли в райком партии. Прикрепленный к штабу района инструктор райкома ждал нас. Мы вместе прошли в кабинет Ивана Ивановича Газа. Кроме хозяина там находился еще и председатель райсовета Козлов. Как оказалось позднее, в этот день должны были явиться еще несколько человек. Формировался штаб ПВО района, куда я и был принят на работу.

ГЛАВА III. Новый решающий период моей юности

Вскоре, когда закончилось разделение Московско-Нарвского района на два самостоятельных: Московский и Нарвский, вместо Поддубного начальником штаба Нарвского района был назначен Николай Федорович Нионов. Это был исключительно порядочный человек. Сельский житель, он был призван для несения службы на Балтийский флот. Проявил себя положительно и был зачислен на учебу в военное училище. Был женат, имел, если не ошибаюсь, уже двоих детей и слыл очень хорошим семьянином. Это проявлялось во всем. Мы всегда удивлялись тому, что наш начальник в свободное от работы время отказывался с нами принимать участие в культурных мероприятиях, когда мы направлялись в ресторан отметить личный или государственный праздник, потанцевать. Только позднее узнали, чем все это объяснялось. Жена Николая Федоровича была тоже из числа сельских жительниц. Сам Николай Федорович был более развитым человеком и образованным, чем его жена. И все свое свободное время он посвящал ее образованию. Когда мы познакомились с женой нашего начальника, были поражены не только красотой, но и достижениями в ее развитии, которых вместе с ней сумел добиться ее муж.


Будущему разведчику 18 лет, 1932 г.


Н.Ф. Нионов очень добросовестно относился к работе и с большим вниманием и заботой - к своим подчиненным. Ему я лично, как и все его подчиненные, обязан очень многим. Нет, это заключается не только в том, что благодаря ему я в первую очередь продвигался по службе. Он научил меня многому, что очень пригодилось в моей далеко не легкой жизни.

Когда я уже продвинулся по должности, он заставил меня задуматься над вопросом, что является одним из основных элементов дисциплинированности подчиненных - обязанность строго соблюдать все указания своего руководителя, начальника. Однажды один из моих подчиненных не выполнил моего распоряжения. Мне очень захотелось его покрепче наказать, чтобы это служило примером и для других. Полнотой власти располагал начальник штаба. Я направил ему свой подробный рапорт с просьбой принять дисциплинарные меры по отношению к моему подчиненному. Мы были вольнонаемными, но старались руководствоваться и уставом, применяемым в армии.

Получив мой рапорт, Николай Федорович вызвал меня к себе. На службе мы привыкли обращаться, даже если у нас существовали близкие, дружеские отношения, все же на 'Вы'. Я подчеркнул это для того, чтобы вы, дорогие читатели, могли лучше меня понять. Когда я вошел в кабинет начальника штаба, он вдруг спросил: 'Допустим, что мы находимся в кадрах армии, за что мог бы ТЫ наказать своего подчиненного?'

Признаюсь, подобное обращение и сам вопрос меня крайне удивили, но я попытался дать на них казавшийся мне единственно правомерным ответ:

-  Я думаю, что не только в армии, но и в наших условиях, поскольку мы придерживаемся военной дисциплины, отклонения от армейского устава, невыполнение подчиненным распоряжения своего непосредственного руководителя служат, безусловно, основанием для его наказания.

Выслушав меня, начальник штаба уточнил свой вопрос:

-   А как ТЫ думаешь, почему подчиненный может не выполнить приказ или распоряжение своего начальника?

Я задумался и не знал, чего ждет от меня Николай Федорович, и ответил:

- Подчиненный не выполняет распоряжение или приказ, поручение своего начальника только в результате своей недисциплинированности.

Николай Федорович заулыбался и даже немного посмеялся, прежде чем мне сказать:

-   Толя (именно так, совершенно неожиданно для меня, он обратился ко мне), учти, что в армии действительно есть случаи нарушения устава, и людей, нарушивших его, надо наказывать. Но этот случай, о котором ТЫ пишешь в работе, не является нарушением устава. Это невыполнение распоряжения начальника, руководителя его подчиненным. Подумай, почему это может случиться?.. Я заверяю ТЕБЯ, что это может произойти только в том случае, если руководитель, начальник не заслужил у своего подчиненного ни авторитета, ни уважения... Что из этого следует? Из этого можно сделать только один вывод: наказывая своего подчиненного за невыполнение ТВОЕГО указания, ТВОЕГО распоряжения, приказа, ТЫ, прежде всего, наносишь самому себе глубокую травму, ибо именно ТЫ не смог завоевать своим поведением, своим отношением к работе и к людям уважения, авторитета. Думаю, если ТЫ это поймешь, ТЕБЕ будет легче жить и работать, где бы то ни было.

Что я могу добавить к этому? Могу сказать только одно: я все делал для того, чтобы мне не приходилось наказывать своих подчиненных. Наоборот, я стремился, как мне советовал Николай Федорович, своим отношением к людям, к доверенной мне работе заслужить уважение и авторитет. Не боюсь утверждать, что мне это удалось во всех жизненных условиях.

От Николая Федоровича я научился многому, в том числе и честности, недопущению злоупотреблений, трудолюбию и стремлению помогать всем нуждающимся, а также исключительной любви к детям.

Еще один пример, чему меня научил Николай Федорович. Однажды он спросил меня, чем я буду заниматься в воскресенье. Выслушав мой ответ, предложил мне проехать с ним в одно место. Какое именно, он мне не указал. Я согласился, и мы поехали по одному частному адресу. Позвонили в квартиру, вошли. Это было около 12 часов дня. Нас встретит небритый и неопрятный мужчина и тоже весьма неопрятная его жена, дети были неухоженными, а квартира просто очень грязная. Николай Федорович и я поздоровались, и он почти сразу сказал:

-   Вас направляли к нам в штаб па работу, но, к сожалению, у нас нет свободного места. Поэтому прошу вас попросить новое назначение.

После этого, выслушав сожаление встретившего нас мужчины, мы вышли, и, медленно прохаживаясь, я выслушал своего начальника, который сказал:

- Ты понял, почему я отказал ему в приеме на работу к нам? Ведь если он и вся семья в такое время дня еще такие неопрятные, а квартира просто грязная, есть основания убедиться в том, что так же небрежно он будет относиться и к работе!

Я подумал, что, возможно, мой начальник, а может быть, и воспитатель прав. Этот урок я усвоил тоже на всю жизнь. К чему это привело, я постараюсь рассказать. Только уже на старости лет я сам стал нарушать это правило, этот урок. Не хватало времени следить за всем, что накопи лось в моем небольшом кабинете.

Еще с 1 марта 1931 г. в соответствии с письмом начальника штаба района, на основании Постановления Совета Народных Комиссаров РСФСР от 30 ноября 1930 г. за ? 256 и директивы Леноблисполкома от 11 февраля 1931 г. я был зачислен в списочный состав 14-го отделения Ленинградской городской милиции на должность участкового инспектора с прикомандированием к штабу ПВО Нарвского района. Я получил право носить форму. Признаюсь, мне было страшновато надевать длинную черную шинель, высокую папаху, а в особенности иметь на петлицах знаки различия. Я даже старался носить только гимнастерку с петлицами, галифе, сапоги, а когда погода позволяла, надевал штатский плащ или куртку. Мне было тогда еще неполных 18 лет. Мои опасения были не напрасными. Один раз рядовой милиционер, ехавший со мной на передней площадке трамвайного вагона, заподозрил меня в непозволительном присвоении себе формы участкового милиционера. Хорошо, что мы вышли почти около моего дома и прошли в отделение милиции на улице Петра Лаврова. В отделении проверили мои документы и, видимо, будучи в курсе правил оформления работников штабов ПВО, извинились передо мной.

Мне было неприятно носить форму еще и потому, что ко мне могли как к милиционеру обратиться прохожие, желая найти поддержку в борьбе с пьяницами. Это лишало меня возможности прогуливаться в форме с друзьями, в особенности если в пашей компании были девушки.

Числясь на этой должности в милиции, я был назначен в штабе ПВО района командиром отделения химической роты, а вскоре заведующим имуществом этой роты. В химической роте я задержался недолго. С 10 февраля 1932 г. меня перевели на должность заведующего имуществом и учетом штаба ПВО района и вскоре на должность начальника учетно-хозяйственной части штаба района. Уже 25 июня 1932 г., когда мне не было еще и 19-ти, перевели на должность инспектора ПВО района, а 11 ноября - на должность начальника сектора боевой подготовки и начальника химической службы штаба ПВО района. Работал я очень много, участвовал в проверке готовности предприятий района к противовоздушной и противохимической защите на время войны. Мне приходилось проверять готовность к переводу всех больниц во время возможной войны на положение госпиталей для приема не только гражданских лиц, но и военных, а также бани, так как они во время войны должны были стать обмывочными пунктами со стерилизацией одежды. Очень много времени у меня занимала проверка личных противогазов - сначала по их внешнему виду, а затем их владельцев, проходивших через специальные камеры, в которые подавался слезоточивый газ. Эта проверка вызвала у меня не только тревогу, но и возмущение. Были такие совершенно неожиданные явления, когда проверяющие противогазы бойцы химроты докладывали об обнаруженных дефектах. Почти сразу я установил, что владельцы противогазов пропускали через короб ку денатурат для его очистки. Чувствовалось, что противогазовая коробка сделалась тяжелее. Я вытащил вдыхательный клапан и заметил на поверхности его сетки синеву, а кроме того, сохранился запах спирта. Не было сомнения, для чего это делалось, поэтому мы регистрировали каждый случай и доводили до сведения по месту работы или месту жительства. Сам противогаз упаковывали, опечатывали и направляли одновременно с нашим сообщением. Были случаи, когда приходилось их просто списывать.

Да, трудно себе представить, что мне еще не было 20 лет, а 4 мая 1933 г. я стал заместителем начальника штаба, а иногда и исполнял обязанности начальника ПВО района. Это бывало, когда Николай Федорович Нионов находился на сборах или на отдыхе.

Должен отметить, что в те годы многие молодые люди получат и назначения на весьма ответственные руководящие должности. Поэтому я не являлся исключением. Меня особенно тронуло при столь быстром продвижении по службе то, что Н.Ф. Нионов в штабе ПВО города сказал, что я его никогда не подводил, а потому он хочет и в дальнейшем в своей нелегкой работе опираться именно на меня.

Работая в штабе ПВО района, я был допущен к совершенно секретным документам и составлению мобплана. По этому плану предусматривалось и то, что я отвечаю за своевременное приведение в действие 'зеленого пакета', то есть плана оповещения по району на случай внезапной войны или при проведении неожиданных учений всех предусмотренных мобилизационным планом должностных лиц и объектов.

Город уже тогда был большим, и если объекты и учреждения находились непосредственно на территории самого района, то многие сотрудники, подлежащие вызову, проживали в самых разных концах города. Для грамотного составления плана мне приходилось объезжать все установленные адреса и только после этого отрабатывать четкие маршруты оповещения, а также передать в распоряжение района автомашины, которые должны прибыть к райсовету незамедлительно. Эти машины должны были направляться по самым удаленным адресам.

Помимо того, предусматривалось оповещение и по телефону. Для этого мною было получено задание от председателя райсовета РКиКД - создать в здании райсовета (к этому времени мы уже переехали в новое помещение на улице Стачек) специальный пункт оповещения. По моему указанию в зале заседания президиума райсовета были организованы точки связи. Для этого была создана возможность перевода ряда номеров телефонов из отделов в этот зал и установки в нем нескольких телефонных розеток для подключения аппаратов. Я составил список живущих вблизи сотрудниц, которых должны были вызвать дежурные милиционеры 31-го отделения ЛГМ, находившегося на первом этаже здания.

С тех пор как я стал инспектором района, я уже не числился в 14-м отделении милиции, а был в штате штаба ПВО района. Не являясь кадровым командиром, тем не менее был занесен в списочный состав в/ч 1173. Мне разрешили носить военную форму, что было очень приятно.

Так моя жизнь продолжалась довольно долго. Потом руководством было принято решение улучшить организацию противовоздушной обороны Нарвского района, в особенности в обучении населения и работающих в районе пользованию противогазами и другими средствами защиты, разделить территорию района на два участка, расположенных в границах имевшихся в районе отделений милиции.

На меня, как начальника участка, вместе с моими подчиненными было возложено не только проведение занятий с населением, но и осуществление постоянного контроля за содержанием в надлежащем состоянии бомбо- и газоубежищ, складов с неприкосновенным запасом средств противохимической защиты и другого снаряжения, размещавшихся на территории вверенного мне участка.

В штабе района мы запланировали нашу работу таким образом, чтобы почти каждый объект проверялся по графику, известному только начальнику штаба ПВО. Часто Н.Ф. Нионова сопровождали на эти проверки я и другие сотрудники штаба, а также инструктор райкома ВКП(б), прикрепленный к нашему штабу, Смолячков. Иногда на проверку крупных объектов, таких как 'Красный путиловец', 'Красный треугольник', Торговый порт, 'Северная верфь' и некоторых других. Вместе с нами выезжали секретари райкома ВКП(б), председатели райсовета РКиКД.

Хочу отметить, что ряд предприятий, непосредственно входивших в систему оборонной промышленности, уже тогда вместо ранее применявшихся названий обозначались специально установленными номерами.

Мне и по сей день часто вспоминаются выезды на объекты в целях их проверки, в которых принимали непосредственное участие И.И. Газа и И.Ф. Козлов. Оба районных руководителя очень внимательно относились ко всем возникавшим при проверках вопросам, к тем или иным проводимым учебным операциям. Я, конечно, не хочу преуменьшить роль в этом товарищей Алексеева, Д.Ф.Кирьянова и других. С ними мне пришлось работать позднее, то есть когда я уже подрос и свыкся со своим положением на работе.

Кроме того, что мы проводили проверки всех объектов района, были всегда готовы и к проводимым проверкам работы нашего штаба и объектов, подчиненных нам, со стороны представителей Ленинградского военного округа, в том числе Космачева, руководителя службы ПВО района, а также представителями разных уровней горкома ВКП(б) и Ленсовета РКиКД.

Наш город мог неожиданно подвергнуться проверке высшим начальством из Москвы. Иногда они присутствовали на учениях. Мне запомнились двое таких проверяющих. Это были начальник Управления ПВО РККА Медведев, а с 1934 г. Сергей Сергеевич Каменев.

Они не только проверяли в/ч ПВО города и батальоны, крупные предприятия, штабы ПВО города и районов, но и останавливали свое внимание и на бомбоубежищах, обмывочных пунктах, больницах, мобилизационных пунктах и т.д. Так, например, несколько в стороне от улицы Стачек была выстроена большая баня. Во время войны она должна была быть обмывочным пунктом. И вот как-то при очередном посещении Ленинграда и нашего района, посетив уже ряд объектов, начальник ПВО страны Медведев остановил свое внимание и на ней. Казалось, что все было нормально, но, тем не менее, он остался проверкой недоволен.

Я задумался, чем оно могло быть вызвано? Спросить об этом у столь высокопоставленного начальника мне казалось непозволительным. Когда кончилась проверка и начался обеденный перерыв, я присоединился к части проверявших, прибывших вместе с Медведевым из Москвы. Я спросил их, в чем причина недовольства Медведева. Мне ответили, что важно обеспечить организованность в действиях на объекте, предусмотренных утвержденным планом. Для этого на бане надо было предусмотреть четкие указатели. Например, обмывочный пункт, вход, стрелкой указать раздевалку, место сдачи белья и одежды для дезинфекции, дальнейшее продвижение к обмывочному пункту, выход и проход к месту выдачи продезинфицированных белья и одежды, комната отдыха, туалеты и, наконец, выход на улицу.

Это я усвоил тут же и по каждому объекту районного подчинения, в том числе для школ, превращенных в мобилизационные пункты, бомбоубежищ и т.н. разработал четкий список необходимых указателей и обеспечил их изготовление в достаточном количестве. В этом мне помогли учащиеся старших классов школ на уроках графики, черчения.

Правильность данного мне совета полностью оправдалась. При очередном приезде в Ленинград и посещении нашего района Медведева очень обрадовали размещенные на нужных местах указатели.

Сейчас мне хочется несколько отступить от деловой части воспоминаний, остановиться на личных переживаниях юности, которые тоже оказали определенное влияние, вернее, определенную помощь в моей работе разведчика, в моей тяжелой жизни.

Может показаться смешным то, что испытывала моя мать в годы моей работы в штабе ПВО Нарвского, а после убийства С.М. Кирова - Кировского района. Она была предельно недовольна моей загруженностью на работе, потому что дети, сыновья наших друзей, мои сверстники и друзья, все имели девушек, с которыми ходили в театр, на танцы, веселились, пели, а я не следовал их примеру. Я не имел для этого никакой возможности. Рабочий день мой начинался, как правило, в 8 часов, заканчивался часов в 18 с таким расчетом, чтобы, немного отдохнув дома, даже, возможно, немного поспав, я должен был собираться, готовиться к ночной работе и несколько позднее выезжать на проверки объекта.

Возвращался иной раз в 4 и даже в 5 часов утра. Оставалось немного времени для сна и отдыха, и надо было отправляться на работу. Когда же было ухаживать за девушками, танцевать, плясать, петь? Некогда было. Часто приходилось работать и в выходные дни. Так складывалась моя юность.

Не могу не указать на то, что и в штате райсовета РКиКД, и даже в нашем штабе были очень симпатичные девушки, которые, скорее всего, не отказали бы мне в возможности ухаживать за ними. И вот в этом случае на мое воспитание повлиял Николай Федорович Нионов. Он мне сказал: 'Учти на всю жизнь мой совет. Никогда не позволяй себе влюбляться, ухаживать за девушкой, находящейся в твоем подчинении, и даже той, которая работает с тобой в одном учреждении, на одном предприятии. Это может нехорошо отразиться на твоей работе!'

Я остановился на этом вопросе, может быть, несколько слишком подробно, но все это - привычка со времени моей юности, желание следовать советам моего, по существу, первого начальника - продолжалось и позднее в течение многих лет, да проще сказать, на протяжении всей моей жизни. Так было во время моей службы в штабе ПВО, в спецчасти РЖС, во время учебы в институте, а в особенности во время моего участия в национально-революционной войне в Испании, где я находился большую часть времени на подводной лодке, на флоте или на фронте, на полигоне пристрелки торпед. В особенности этот навык мне пригодился во время моей зарубежной разведывательной работы. Это нашло продолжение и уже в послевоенные годы.

Нет, я не собираюсь осуждать тех советских добровольцев в Испании, которые влюблялись в действительно очень привлекательных испанок, тем более что большинство из них очень дружелюбно относились к нам, прибывшим издалека для защиты их народа от мятежников и итало- германских интервентов. Но мне казалось, что во время военных действий надо думать о будущем, о судьбе той, которая оказалась в центре твоей любви. Это должно было сдерживать чувства в отношении испанок.

В особенности легкость проявления чувства влюбленности или любви должна была быть совершенно недопустимой в условиях многолетней нелегальной разведывательной деятельности за рубежом, во вражеском тылу. Нельзя было отдаваться чувству любви по отношению к женщинам легкого поведения, официанткам, горничным и прочим, которые могли находиться одновременно на службе в полиции, являясь, как у нас было принято говорить, 'стукачами'. Любовные связи с женщинами из хорошего общества были совершенно недопустимы, ибо не было уверенности, чем они могут закончиться для полюбившейся вам женщины, которая не могла и предполагать, что вы разведчик.

Обо всем этом я расскажу дальше.

В моей юности было столько замечательных дней, столько замечательных впечатлений, столько интересных встреч с людьми, которые мне помогли, даже не задумываясь сами, укрепить мое воспитание, что это осталось надолго, смело могу сказать, до моей старости.

К вопросам противовоздушной обороны в то время с большим вниманием относились все, в том числе, безусловно, видные руководящие работники. Я имею в виду Сергея Мироновича Кирова, Ивана Ивановича Газа, председателя Ленсовета РКиКД Кадацкого, Бориса Павловича Позер- на. Вспоминаются также Александр Иванович Угаров, Клюсек и видные военачальники, командующие Ленинградским военным округом, - Михаил Николаевич Тухачевский, Белов Иван Панфилович и многие другие. Я не могу забыть, как мне приходилось присутствовать во время учений, при посещении крупных объектов Климентом Ефремовичем Ворошиловым, Сергеем Сергеевичем Каменевым. Трудно сейчас перечислить всех, столько лет прошло...

Вспоминаются учения, проводившиеся в Ленинграде и его районах, на которых мне приходилось бывать. Я помню, как однажды, во время районного учения около больницы им. Свердлова (там, где она раньше находилась), я встретился с Борисом Павловичем Позерном. Этот высокопоставленный по тому времени человек обратился почему то именно ко мне с просьбой, чтобы я дал пояснения по всем пунктам проводившегося учения. Я был этому очень рад. Ведь Борис Павлович даже среди молодежи Ленинграда был высокочтимым человеком, коммунистом ранних лет. В возрасте 21 года, в 1903 г., он вступил в большевистскую партию. Мы особо уважали его за участие в Гражданской войне, он являлся одним из активных участников организации частей Красной армии в Петрограде, был комиссаром Петроградского военного округа, затем уже весной 1919 г. был назначен членом Реввоенсовета 7-й армии, оборонявшей Петроград от войск Юденича.

Учитывая все, что я слышал о Б.П. Позерне, меня крайне удивило, что этот человек держался так просто и мило. Меня удивило и то, что он был одет в простое демисезонное пальто, карманы которого были переполнены газетами, был без головного убора и часто улыбался, здороваясь с людьми. Позднее я присутствовал и на его выступлениях.

Вскоре я убедился, что все, что меня удивляло в облике Б. П. Позерна, было присуще не только ему. Раньше, когда я очень часто встречался с Иваном Ивановичем Газа, его манере общаться с людьми, его скромности и вниманию, уделяемому всем, с кем его сводила судьба, я как- то не удивлялся. Видимо, потому, что мне он был очень близок. Приведу только один пример. До перехода на работу секретарем Ленинградского горкома ВКБ(б) Иван Иванович, как я уже указы вал раньше, был секретарем Нарвского райкома. Работая в штабе ПВО района, я заболел, у меня был экссудативный плеврит, меня положили в больницу, где пробыл немногим меньше месяца, а затем провел с родителями на отдыхе в Стругах Красных, в деревне, положенный мне отпуск. После выздоровления меня не допустили к работе, и Николай Федорович сообщил мне, что меня хотел видеть Иван Иванович. Признаюсь, это вызвало у меня некоторое чувство тревоги. Я поднялся этажом выше и прошел в кабинет И.И. Газа. Каково же было мое удивление, когда Иван Иванович стал меня расспрашивать о моем самочувствии и в заключение предложил мне посетить врача в 'Свердловке'. После этого посещения, безусловно, благодаря проявленной Иваном Ивановичем заботе, меня направили в военный санаторий в Ялту, и только после моего возвращения в Ленинград с согласия Ивана Ивановича, получившего заключение врача, осматривавшего меня до направления в санаторий, я был допущен к работе.

Как просто держался Иван Иванович, как просто он был одет - синяя гимнастерка, синие галифе и сапоги. Не знаю, правда ли, но тогда поговаривали, что его жена работала в кинотеатре на Старо-Петергофском проспекте, переименованном после смерти И.И. Газа в проспект Газа.

Эта простота Ивана Ивановича проявлялась буквально во всем. Мне приходилось часто бывать на совещаниях, которые проводил или просто на них присутствовал И.И. Газа. Тогда районные организации размещались в здании в Советском переулке, и вот одно из совещаний закончилось, мы выходим. У подъезда стоит машина, находившаяся в распоряжении райкома партии. Иван Иванович озирается, усаживает в машину наиболее пожилых людей. На их взволнованный вопрос: 'А как же вы, Иван Иванович?' - следует спокойный ответ: 'Я хочу подышать свежим воздухом, немного похожу и присяду в скверике, дождусь машину и поеду домой. Езжайте спокойно!'

Шофер уже знал, что дальше последует. Едва заметно Иван Иванович подмигивает ему, а это означает - отвезешь и будешь свободен, а я доберусь до дома трамваем.

Казалось бы, что особенного в этом примере. Я же запомнил его па всю жизнь, и мне было очень горько смотреть, как некоторые руководящие работники поступали иначе. Я вспоминал пример Ивана Ивановича часто, но особенно больно мне было в тот вечер, когда председатель Ленинградской секции СКВВ Герой Советского Союза генерал-полковник Константинов Михаил Петрович, недавно по возрасту освобожденный от должности заместителя командующего ЛВО, вместе с нами, организаторами вечера в Доме дружбы на Фонтанке, вышел на улицу. Мы все стали прощаться. К подъезду подъехала автомашина, в нее сел только один пассажир - секретарь обкома ВЛКСМ, за ним последовал в 'своей' машине и секретарь горкома ВЛКСМ, подъезжали другие машины, и в них рассаживались по два-три человека работники обкома, горкома ВЛКСМ.

Старый, заслуженный человек, проводив всех 'начальников', вместе с нами направился к городскому транспорту. В то время он жил на Кировском проспекте. Это был примерно 1970-й год, точно уже не помню, но, во всяком случае, около 40 лет спустя после первого приведенного примера с участием И.И. Газа. К сожалению, подобные поступки и в настоящее время не являются редкостью.

В 1933 г. смерть 39-летнего Ивана Ивановича с большим горем восприняли все ленинградцы, но, конечно, более тяжело потерю переносили рабочие 'Красного путиловца'. На 'Путиловце' сначала работал слесарем отец Ивана Ивановича, затем и он сам. Иван Иванович являлся участником забастовки 1916 года, за что был отправлен в штрафные казармы. Вел революционную работу среди солдат и матросов Ораниенбаума и поднял их на борьбу в дни Февральской революции 1917 года. Принимал активное участие в формировании отрядов Красной гвардии на своем родном заводе и в разгроме корниловского мятежа. Мы особенно любили слушать рассказы Ивана Ивановича о том времени, когда он, начиная с 1918 года, был комиссаром Путиловского бронепоезда ?6, о его участии в боевых действиях против войск Краснова, Корнилова, Юденича и белополяков. Одно время он являлся военкомом Красной армии. С 1925 года вновь вернулся на Путиловский завод и несколько лет избирался секретарем заводской партийной организации, а затем секретарем Нарвского райкома ВКП(б). Признаюсь, я гордился тем, что не только работал под его руководством, но и весьма часто общался, и вне служебных дел.

Да, были интересные встречи и приятные воспоминания, но, как я уже указывал, в ранней молодости были у меня и тяжелые переживания, и первым из них были похороны Ивана Ивановича Газа. Было многолюдно. До этого доводилось участвовать только в праздничных демонстрациях. На похоронах Ивана Ивановича я впервые вел подколонны в траурной обстановке, и видеть тяжелые переживания всех участников этого шествия, поверьте, мне было очень нелегко.

Вполне заслуженно Ивана Ивановича похоронили на Марсовом поле. Я до сих пор каждый раз, когда бываю в этом районе, захожу поклониться дорогому мне человеку.

Но переживания на этом не кончились. К числу наиболее тяжелых воспоминаний относится и 1934-й год.

Я был комсомольцем, но занимал уже солидное место в районе, и меня решили отметить по-особому. Мне выдали пригласительный билет на партийно-хозяйственный актив Нарвского района, который состоялся тогда в Доме культуры у Нарвских ворот. Совершенно неожиданно для многих, и, конечно, для меня, на вечернем заседании выступал Сергей Миронович Киров. Не буду останавливаться на вопросах, входивших в его выступление, - все они были весьма актуальными и интересными.

Никто из присутствовавших не мог предположить, что это было последнее столь массовое выступление дорогого Мироныча.

Прошло сравнительно немного времени, и я был очень доволен тем, что к 1 декабря 1934 г. полностью закончил составление доверенной мне части районного мобплана и ее увязку с другими частями. Я спокойно закурил, и вдруг раздался звонок в дверь спецчасти. Открываю дверь и вижу входящих председателя райсовета РКиКД Дмитрия Федотовича Кирьянова и секретаря райкома партии Ивана Ивановича Алексеева. Они поинтересовались, каковы мои успехи в отработке мобплана. После моего короткого ответа, что работу я закончил полностью, Дмитрий Федотович сказал:

- Ты живешь на улице Чайковского, а мы едем сейчас на партийный городской актив, который состоится в Таврическом дворце на улице Воинова. Ты ведь, наверное, едва стоишь на ногах и хотел бы поспать спокойно у себя дома. Столько дней работал, почти круглосуточно. Вот мы с секретарем райкома решили довезти тебя до дома. Поехали, быстро собирайся, нам уже некогда!

Все помнят, что в то время автомашин в городе было мало. У нас было две таких: одна у секретаря райкома, а вторая - у председателя райсовета. Я с чувством благодарности принял предложение, быстро собрался, и мы поехали. Наша четверка в машине была в хорошем настроении, мы смеялись и шутили.

Приехав домой, я нашел время посмотреть в зеркало и убедился, что мне необходимо пойти в парикмахерскую. Даже самому было очень неприятно видеть обросшего молодого человека. При работе над мобпланом у меня не было времени заниматься собой. Я пошел в находившуюся неподалеку парикмахерскую. Примерно через час-полтора вернулся домой. Дома были уже отец, мать и сестра. Я очень удивился: на листочке бумаги из блокнота было записано: 'Звонил Кирьянов, немедленно явиться в райсовет'. И это повторялось несколько раз. Не мог понять, в чем дело. Я был в полной растерянности и решил позвонить в райсовет. Звоню в кабинет Кирьянова, звоню управделами, секретарю райсовета... звоню, звоню... Все эти телефоны заняты, а другие попросту не отвечают, рабочий день закончился. Повторяю свои попытки дозвониться, и наконец получилось. Я узнаю голос управделами Полины Антоновой. Она встревоженным голосом спрашивает, кто звонит. Меня удивило не только то, что ее телефон был долго занят, но и то, что она находится в это время на работе, а главное - не узнает меня. Я называю себя и спрашиваю: 'Меня вызывает Кирьянов в райсовет?' Слышу ответ: 'Да, да, быстрей, быстрей приезжайте'. Теперь и я уже не узнаю ее голос, она нервничает, я уже тоже нахожусь в нервозном состоянии, спрашиваю, что случилось, выслали ли за мной автомашину? Слышу в ответ: 'Никакой машины, быстрей, быстрей добирайтесь любым путем!'

Управделами повесила трубку. Я ничего не мог понять, что случилось. Началась бы война, меня вызвали бы одним из первых через военного коменданта города. Было бы неожиданное учение в городе или в районе, меня тем более в числе первых оповестил бы тот же военный комендант. Нет, произошло нечто неожиданное и серьезное.

Волнуясь, я быстро оделся, надел кожаное пальто, опоясался, не забыл про полевую сумку и кобуру с пистолетом. Спустился бегом по лестнице, побежал но улице Чайковского мимо здания Дзержинского райсовета РКиКД. У этого дома стояло много автомашин. Я решил войти в райсовет, многие из сотрудников меня знали, и я надеялся, что мне окажут помощь, предоставив возможность на одной из служебных автомашин быстрее добраться до нашего райсовета. У входа стояли милиционеры, пришлось показать удостоверение личности и пропуск для круглосуточного прохода в здание Нарвского райсовета. Я вбегаю в здание, обращаюсь к работникам штаба ПВО, на месте оказались только двое - заместитель начальника штаба и дежурный. Они нервничают, а мне отказывают в помощи, так как машины находятся не в их распоряжении. Бегу в приемную, прошу дежурного оказать содействие быстрее добраться до улицы Стачек, предъявляю свое удостоверение... И в данном случае последовал возбужденный отказ. Не могу понять, что произошло. Стремительно покидаю это здание и бегу дальше в направлении Литейного проспекта. Еще боль шее недоумение вызывает то, что и у 'Большого дома' тоже стоит уйма машин. Естественно, в этот дом я не заходил, да у меня и не было пропуска в здание Управления НКВД по Ленинграду.

Совершенно растерявшийся, с нетерпением жду рейсовый автобус. Добравшись до цели, выскакиваю из автобуса и устремляюсь к старенькому лимузину - автомашине, где дежурит диспетчер такси. Вбегаю в диспетчерскую, прошу у диспетчера предоставить мне автомашину. Она мне довольно резко отказала, громко сказав, что не может ничего понять, происходит нечто совсем невероятное. Я уже не первый, кто просит, вернее, резко требует предоставления автомашины, уже многие подходили с подобным требованием. Она поясняет, что одна из стоящих машин такси дежурная, а вторая - техпомощь. Предъявляю свое удостоверение и пропуск с красной полосой. Диспетчер, несколько растерявшись, вызвала шофера и велела следовать со мной по указанному адресу.

Шофер, тоже волнуясь, спрашивает, что случилось. Я сам не могу понять, что происходит. Я попросил шофера как можно быстрее доставить меня к дому Нарвского райсовета РКиКД на улице Стачек. При этом вынул из полевой сумки мой служебный блокнот, на листках которого было отпечатано в типографии (как было принято в то время) место моей работы и занимаемая должность, адрес и номера служебных телефонов. Надписываю на листке свою фамилию и предупреждаю, что если милиция предъявит к нему претензии за превышение скорости при езде, чтобы оп немедленно позвонил мне, а я смогу своим вмешательством обеспечить разрешение возникшего вопроса в его пользу. Шофер - молодец, действительно быстро довез меня.

У входа в здание райсовета стояли два милиционера. Хочу еще раз подчеркнуть, что в это время на первом этаже, слева от входа, помещалось 31-е отделение ЛГМ. Безусловно, эти два милиционера меня знали, я бывал часто у них в отделении, и тем не менее, несколько смутившись, они потребовали у меня пропуск. В то время у меня был пропуск на право прохода в здание в любое время суток. Меня сразу же пропустили.

Когда я поднялся на второй этаж и вошел в приемную председателя райсовета, наша всеми уважаемая управделами Полина Антонова, к моему удивлению, хотя она сама мне подтвердила вызов Д.Ф. Кирьянова, в его кабинет не пустила. Она как-то совершенно непривычно сказала:

-  Пройдите в зал заседания президиума и ждите там. В зале уже находятся все вызванные.

Я пошел в зал заседаний президиума и там тоже ничего не смог понять. Также в растерянном состоянии сидели многие руководители отделов, ответственные работники ряда подразделений района. Среди присутствующих я увидел и Цветкова, ветерана партии, а в райсовете он в то время заведовал районным финансовым отделом. С ним, несмотря на значительную разницу в возрасте, у нас уже давно сложились дружеские, хорошие отношения. Я подсел к нему и спросил:

-  Что случилось, почему нас всех собрали? Никто не объясняет, что случилось? Что, назначенный городской партхозактив отменили?

Он пожимает плечами, тоже заметно неспокоен, но ничего не может мне разъяснить. Меня удивило и то, что в зале не было ни Николая Федоровича Нионова, ни других работников штаба, командира батальона ПВО, прикомандированного к району. Только значительно позднее я смог найти этому объяснение. Меня вызвали одним из первых, потому что я отвечал за введение в действие 'зеленого пакета', плана оповещения в экстренных случаях и, конечно, в случае непредвиденного начала войны или учения противовоздушной обороны.

Буквально через несколько минут нас, Цветкова и меня, Полина вызывает в кабинет председателя райсовета. Когда мы вошли в кабинет, не могли понять, чем вызвано то, что всеми уважаемый, ставший нам даже близким человек стал буквально неузнаваем. Он коротко сказал: 'Садитесь'. Мы сели, а он продолжал еще несколько минут молчать. Неожиданно заговорил:

- То, что я вам скажу сейчас, должно остаться между нами, больше никому об этом не говорите... Сегодня убили Сергея Мироновича Кирова. Об этом будет объявлено ближе к полуночи непосредственно по радио из Москвы. До сообщения об этом не следует разговаривать ни с кем...

После этого краткого взволнованного сообщения, потрясшего Цветкова и меня, опять наступило непродолжительное молчание. Кирьянов как бы исподлобья посмотрел на нас... Затем он обратился ко мне, к моему удивлению на 'Вы', что было совершенно необычно для меня, и тихо сказал:

- Вы должны немедленно ввести в действие 'зеленый пакет'. Для этого переведите всех собравшихся в зале заседания президиума в другое помещение, а в зале организуйте предусмотренную планом телефонную связь.

Да, действительно предусматривалась необходимость перевода из различных отделов телефонов и около них разместить связисток. Для этого мне было необходимо, прежде всего, через дежурного 31-го отделения милиции направить но указанным адресам милиционеров, для того чтобы срочно вызвать работающих в райсовете и проживающих поблизости от него молодых девушек, что предусматривалось составленными мною списками, хранившимися у дежурного. Это являлось одним из разделов мобплана. Каждая из явившихся девушек получала по пакету из хранившихся у нас в сейфе и приступала к введению плана оповещения в действие.

Я перевел все необходимые телефоны, дал указание дежурному милиционеру о выполнении предусмотренного для него задания. Вскоре обрадовался тому, что девушки прибыли очень быстро. Приступили к выполнению операции, предусмотренной 'зеленым пакетом'. Затем я направился в кабинет Д.Ф. Кирьянова, с тем чтобы доложить ему, что план оповещения введен в действие. Выслушав меня, он тут же поручил новое задание, сказав:

- Возьмите автомашину и поезжайте немедленно в Ленжилсоюз. Вы знаете Левина, председателя этой организации. Вот вы и обратитесь к нему. Он нам должен выдать наряд на получение черного и красного материала, с этим нарядом я утром пошлю людей на склад Ленжилсоюза.

Если мне память не изменяет, я должен был получить наряд на выдачу району по 600 метров того и другого материала. Я вскочил в стоящую у подъезда машину, на которой обычно ездил шофер по фамилии Сенькин, и помчался в Ленжилсоюз, размещавшийся на площади Ломоносова (ранее эта площадь называлась Чернышевой площадью). На улице было темно, казалось, что уже наступила ночь, не было заметно какого-либо возбуждения, нарушения обычного жизненного ритма города. Почти еще на ходу, едва подъехав к подъезду, я выскочил из машины, взбежал по лестнице и вошел в кабинет Левина. В приемной меня никто не остановил, там никого не было. Левин в то время, кроме того что занимал свою должность, был еще и членом бюро горкома партии. В кабинете, неподалеку от письменного стола Левина, сидел его заместитель, тоже ветеран партии, Филиппов. Я буквально не узнал ни того, ни другого, Филиппова было особенно трудно узнать. Он сидел склонившись и громко рыдал.

Мы поздоровались, и Левин, не дожидаясь вопроса, обратившись ко мне, сказал:

- Вы можете себе представить, что случилось? Это в наше-то время могло произойти в Смольном! Убили Кирова!

Мы недолго разговаривали, и я, получив необходимые документы, помчался обратно в райсовет. Как мне стало известно позднее, утром в Ленжилсоюзе на траурном митинге, на который собрались все встревоженные и взволнованные сотрудники, выступал глубоко опечаленный, хорошо знавший С.М. Кирова Левин. Мне говорили, что слушавшие его были буквально потрясены этим выступлением, несмотря на то что случившееся уже не являлось ни для кого секретом, так как многие слышали сообщение Центрального радио непосредственно или в пересказе.

Когда гроб с Сергеем Мироновичем был установлен для прощания в Таврическом дворце, в почетном карауле наряду с другими руководящими советскими и партийными работниками также стоял Левин. К не успевшему еще прийти в себя, едва отошедшему от гроба Левину подошли двое одетых в штатское и спросили: 'Имеете ли вы оружие?' Левин очень удивился и растерялся, оглядываясь по сторонам, ответил отрицательно. Последовали следующие слова незнакомцев: 'Вы арестованы, гражданин Левин!'

Тогда утверждалось, что Левин вдруг оказался членом так называемого 'Центра', или 'Пятерки', как тогда утверждали, организовавшей убийство Мироныча.

После выполнения порученного мне задания на необходимые району ткани я прибыл в райсовет и вручил их Д.Ф. Кирьянову. Выполняя его следующее задание, я поехал на Путиловский завод. Там я встретил Карла Марковича Отса, директора этого прекрасного завода. Сергей Миронович часто там бывал, его хорошо знали, а с К.М. Отсом они были искренними друзьями. На заводе мы немного поговорили о том, что он, видимо, уже знал по линии райкома партии. Невольно вспомнили о наших встречах с С.М. Кировым. Естественно, я видел Сергея Мироновича лишь несколько раз, а мой собеседник намного больше. Тяжело переживая случившееся, К.М. Отс рассказал мне о многом, но особо подчеркнул простоту, с которой видный партийный деятель, более восьми лет работавший в Ленинграде во главе партийной организации, общался с людьми, с каким вниманием он относился к каждому человеку. Хочу привести один эпизод.

- Был такой незабываемый случай, - рассказывал К.М. Отс, - Сергей Миронович, как всегда без особой охраны, направлялся к нам па завод. Проезжая по одной из небольших улиц в направлении нашего завода, он увидел домик в очень плохом состоянии. Во дворе стояла старушка. Сергей Миронович остановил машину, вышел и подошел к ней. Они поздоровались. С.М. Киров обратился с вопросом: 'Кто здесь живет, в этом доме?' Между ними состоялся небольшой разговор:

- Я живу с мужем и детьми, - ответила старушка.

- А где работает муж?

- На Путиловце!

- А дети большие уже, работают или учатся?

- Нет, уже работают на Путиловце. Двое сыновей в цехах, а дочка в лаборатории.

- Дом-то ваш давно уже не ремонтировался?

- Да я уж и не припомню, когда это было, а сейчас все рушится.

После этого Сергей Миронович попрощался и вскоре был уже на заводе. Войдя в кабинет директора, он поинтересовался, чем занимается К.М. Отс, не согласится ли он вместе проехаться. Они отправились в путь на автомашине Сергея Мироновича. Вскоре подъехали к дому, у которого состоялся разговор, и С.М. Киров поинтересовался, знает ли директор завода, кто в этом доме живет, и тут же пояснил, что в нем живет семья потомственных путиловцев, а сейчас из семьи в пять человек четверо работают на этом заводе. Рассказав об этом, он спросил, не стыдно ли директору, что его рабочие живут в таких условиях, и спросил, не сможет ли завод в течение двух недель отремонтировать полностью этот дом. Директору ничего не оставалось делать, как пообещать выполнить это указание. Дом был приведен в отличное состояние.

Естественно, я не мог привести такого количества примеров. И я поведал Карлу Марковичу пару историй о случайных встречах с Кировым.

Несколько раз я видел его на учениях, но тогда не было возможности поближе понаблюдать за ним. А вот два случая из моей жизни запомнились.

Руководство района совершенно случайно узнало, что к новому зданию райсовета на улице Стачек направляется С.М. Киров. Мы готовились к окончательной подготовке дома и прилегающей территории. К его заселению велась посадка деревьев. И вот мы увидели, что С.М. Киров вышел из машины, подошел к одному молодому работяге и, посмотрев, как он собирается сажать дерево, спросил, знает ли он, как это надо делать. Услышав отрицательный ответ, Сергей Миронович попросил у пего лопату и показал. Простота обращения с любым ленинградцем дает возможность попять, почему почти все ленинградцы с уважением и любовью называли его всегда Миронычем.

Второй случай был в доме райсовета. Мы готовили все к переезду. Мы были в пустом еще доме. Полотеры натирали паркет. Сергей Миронович спросил, не стыдно ли будет всем ходить по полу, натертому потом людей. В районе много опытных инженеров и изобретателей, неужели никто не мог придумать машины для натирания полов? На вопрос С.М. Кирова откликнулись. В кратчайший срок машина была изготовлена. Правда, должен признаться, ее я никогда не видел в работе.

На заводе я задержался немного больше, чем полагал. В одном из цехов мы услышали передачу из Центрального радиовещательного центра об убийстве Сергея Мироновича. Я видел, без преувеличения, рыдающих молодых и пожилых рабочих, совсем уже стариков. Мне было понятно, потому что буквально каждый работающий на Путиловце знал и очень любил своего Мироныча.

Настало время отъезда. С тяжестью на сердце я вернулся в райсовет и обо всем услышанном и пережитом на заводе подробно поведал Д.Ф. Кирьянову и находившимся в сто кабинете секретарю райкома партии, а также Цветкову и приехавшему к этому времени Николаю Федоровичу Нионову.

Мне рассказывали о том, как произошло убийство, как С.М. Киров оказался в Смольном, хотя вскоре должен был выступать на партактиве. Как раздался выстрел, как обнаружили его тело и как об этом убийстве сообщили в Москву. Рассказывали, кто первым прибыл из Москвы в Ленинград на самолете. Объясняли, что И. В. Сталин прибыл в Ленинград поездом только утром следующего за убийством дня. Якобы в целях безопасности ему было запрещено пользоваться самолетом. Когда же он прибыл в Ленинград и горожане выразили желание похоронить своего Мироныча на Марсовом поле, Сталин якобы ответил: 'Не умели хранить живым, не будете хоронить и мертвым'. Нам пришлось провожать его гроб до Московского вокзала. За гробом шла масса ленинградцев.

Мне рассказывали о том, как произошло убийство, как С.М. Киров оказался в Смольном, хотя вскоре должен был выступать на партактиве. Как раздался выстрел, как обнаружили его тело и как об этом убийстве сообщили в Москву. Рассказывали, кто первым прибыл из Москвы в Ленинград на самолете. Объясняли, что И. В. Сталин прибыл в Ленинград поездом только утром следующего за убийством дня. Якобы в целях безопасности ему было запрещено пользоваться самолетом. Когда же он прибыл в Ленинград и горожане выразили желание похоронить своего Мироныча на Марсовом поле, Сталин якобы ответил: 'Не умели хранить живым, не будете хоронить и мертвым'. Нам пришлось провожать его гроб до Московского вокзала. За гробом шла масса ленинградцев.

Вот что мне пришлось слышать о том, почему С.М. Киров оказался в Смольном, перед тем как выступить в Таврическом дворце. Сергей Миронович побывал на некоторых предприятиях. Перед выступлением на партактиве ему надо было взять материалы своего доклада у себя в кабинете. Когда подъехали к Смольному, находившийся в машине охранник (я полагаю, что мне приходилось его видеть ранее, этот охранник заикался, был седым) предложил ему подняться к нему в кабинет и взять папку с докладом, но услышал в ответ отказ - Киров решил подняться сам. Уже подходя к кабинету, он внезапно был сражен пулей, выпущенной Николаевым. Этот рассказ у некоторых из нас вызывал сомнения. Мы не могли поверить, что Николаев, зная о партактиве, мог в нише толстой стены Смольного, вблизи от кабинета, выжидать свою жертву. Ответы на многие вопросы мы не могли получить ни тогда, да, пожалуй, и сейчас существует множество противоречивых толкований.

После моего вызова в райсовет, в связи с убийством Кирова, я не покидал его более трех недель. Естественно, мои родители знали, что происходит в городе. Они понимали, что в это время моя загруженность по работе вполне объяснима и оправданна. Мать привезла мне подушку, чтобы я мог хоть немного отдыхать.

Многое было поручено мне председателем райсовета РКиКД Д.Ф. Кирьяновым и секретарем райкома партии Алексеевым. Я стремился к точному и безусловному выполнению этих заданий. Приходилось проверять работу художников, по существу, начиная с первой ночи. Тогда я уже под утро поехал в бывшую церковь, которая в это время пустовала. Туда приехали художники, которым было поручено продумать и выполнить ряд работ. Я должен был выяснить, что им необходимо для этого. Я побывал там уже днем и, признаюсь, был поражен тем, что на полу лежал почти готовый огромный портрет Сергея Мироновича, который должны были установить как можно скорее на Нарвских воротах. Меня поразило и то, чем художникам пришлось работать. В черную краску, разведенную в бидоне, они опускали не кисточки, а самые настоящие малярные кисти, которые в работе до этого я видел только при побелке потолков или стен. Этими кистями они заканчивали свою работу над портретом.

Одним из наиболее сложных по тому времени мероприятий являлась организация прощания ленинградцев и специально прибывших в наш город из области и других городов людей, очень любивших Кирова и потрясенных его убийством. Часть приехавших оказалась и в нашем районе.

Мы должны были обеспечить прощание с С.М. Кировым непосредственно в Таврическом дворце. Второй раз нам приходилось участвовать в столь печальном мероприятии. Первый раз это было, когда мы провожали в последний путь на Марсово поле Ивана Ивановича Газа, и вот теперь районной колонне предстояло пройти через Таврический дворец, а затем проводить гроб с телом Сергея Мироновича Кирова до Московского вокзала, так как руководством страны было принято решение о захоронении этого крупного политического и государственного деятеля в Москве на Кремлевской площади, у Мавзолея В.И. Ленина.

В самом конце 1934 г., в связи с тем, что от должности был отстранен начальник спецсектора и группы ПВО Нарвского РЖС, меня назначили на эту должность. Как разъяснили, мое назначение было необходимо для укрепления проводимой работы. Я должен был вести секретную переписку со многими инстанциями. Однако самым тяжелым в этой должности была совместная работа со штабом ПВО района. С председателем РЖС Дроздовым я следил за подготовкой всего жилищного фонда района и контролировал ее на случай возникновения войны и необходимости обеспечения безопасности населения при воздушных бомбовых ударах и применении боевых отравляющих веществ.

Наиболее сложным участком моей новой работы являлось обеспечение строительства бомбо- и газоубежищ для населения. В те годы работнику, занимавшему любую должность, оказывали, если, конечно, он этого заслуживал, полное доверие. Нам были отпущены довольно значительные средства на строительство, вернее, на оборудование убежищ. Распорядителем этих фондов являлся я. Па чеках и банковских поручениях достаточно было моей подписи для получения денег или на перевод определенных сумм различным организациям, снабжавшим нас материалами или принимавшим непосредственное участие в строительных работах. Бухгалтерскую отчетность я тоже вел лично. Эта работа находилась под грифом 'секретно', к ней был допущен весьма ограниченный состав работников.

Не следует думать, что на начальника спецчасти было возложено только обеспечение финансирования проводившихся работ. Он отвечал также и за качество. Многие убежища оборудовались в подвалах жилых домов. Иногда приходилось помимо всех предусмотренных проектами работ особое внимание уделять обеспечению водонепроницаемости стен этих подвальных помещений. По отзывам председателя РЖС тов. Дроздова и районного руководства, я с возложенными обязанностями справлялся полностью.

Многолетняя дружба с Николаем Федоровичем Нионовым и очень хорошие отношения с командованием в/ч 1173 оставались несокрушимыми еще много лет. Фактически я продолжал работать в тесном контакте со штабом ПВО района. Мне сейчас даже трудно сказать, где я работал с большей нагрузкой.

Нельзя забывать события, связанные с убийством Сергея Мироновича Кирова. Мне, как начальнику спецчасти, было поручено, кроме всего, осуществлять правильность и наличие необходимой документации на всех занимавших в районе должности дворников и управдомов. Надо было точно установить, откуда они прибыли в Ленинград, где проживали до этого, на каких работах находились.

Должности по обслуживанию жилищного хозяйства занимали самые разные люди. Вспоминаю одного управдома с улицы Стачек. Это был очень добросовестный и трудолюбивый управляющий. На него от жильцов и даже из отделения милиции поступали хорошие отзывы и характеристики. И вот, когда мы запросили стандартным письмом ту деревню, где он родился и откуда прибыл в Ленинград, получили ошеломляющий ответ. Все были потрясены. В нем говорилось, что управдом уже несколько лет скрывается и никто не может установить его новый адрес, а разыскивается он за убийство председателя сельсовета. Это заставило нас более внимательно проверять документы каждого.

Многие помнят, что в это время начались работы и по подготовке к выдаче населению паспортов. На РЖС, а следовательно, и на меня выпала тяжелая нагрузка.

Должен признаться, что работа меня крайне утомляла. Я не появлялся дома - надо было усиленно работать. Ночью чаще всего спал на кушетке.

День сменялся новым. Не только ленинградцы, но и все советские люди с каждым днем узнавали все больше и больше очень тревожных новостей.

Именно тогда мне пришлось не только услышать, а признать и понять, во что трудно было поверить.

Я приводил уже рассказ очевидца ареста Левина, подробно описавшего, как все происходило непосредственно после того, как он отстоял в почетном карауле у гроба С.М. Кирова в Таврическом дворце.

Немного я уже рассказывал и о том, как на убийство С.М. Кирова реагировала Москва, вернее, руководство нашего государства. Начался разгул репрессий. Но об этом более открыто стали говорить сравнительно недавно.

Простым гражданам очень тяжело было узнавать о массовых арестах тех, кто пользовался уважением и доверием, а нам их представляли как якобы принимавших участие в убийстве С.М. Кирова или вообще являвшихся врагами народа. Вскоре были арестованы и Д.Ф. Кирьянов, И.И. Алексеев, военный комендант города Федоров, а за ними следовали и другие, которых я хорошо знал и кому очень верил. Многие из моих друзей и я лично, узнавая о каком-либо очередном аресте, высказывали единую мысль: 'Оказался врагом народа, как хитрил, а мы ему верили!' Это была широко распространенная оценка событий того времени. Должен признаться, никто не подозревал, во всяком случае те, с кем мне приходилось общаться, что идет лавина незаслуженных арестов, ничем не обоснованных репрессий.

Эта тема очень болезненна и по сей день, и хочется уже сейчас с ней покончить навсегда. Поэтому остановлюсь только на одном судебном процессе, который имел место уже несколько позднее - тогда, когда я в районе не работал. Однако он косвенно связан невидимой нитью именно с теми годами, на описании которых я уже останавливался.

Шел 1937-й год. Аресты продолжались и охватывали все больший круг известных людей, в особенности военных.

Ведь только подумать, в июне 1937 г. Специальное судебное Присутствие Верховного Суда СССР приговорило на основании своего решения от 11 июня к высшей мере наказания - расстрелу - таких видных военачальников, как М.Н. Тухачевского, Н.Э. Якира, И.П. Уборевича, А.И. Корка, Р.П. Эйдемана, Б.М. Фельдмана, В.М.Примакова и В.К. Путна.

Могли ли мы сомневаться в правомерности вынесенного судом приговора, если в Специальном Присутствии Верховного Суда Союза ССР перечислялись: председательствующий - председатель Военной коллегии Верховного Суда, армвоенюрист В.В. Ульрих; члены Присутствия: зам. народного комиссара обороны СССР, начальник Воздушных сил РККА командарм 2-го ранга Я.И. Алкснис; маршал Советского Союза В.К. Блюхер; начальник Генерального штаба РККА командарм 1-го ранга Б.М. Шапошников, командующий войсками Белорусского военного округа командарм 1-го ранга И.П. Белов, командующий войсками Ленинградского военного округа командарм 2-го ранга П.Е. Дыбенко, командующий Северо-Кавказским военным округом командарм 2-го ранга Н.Д. Каширин, командир б-го Кавалерийского казачьего корпуса им. Сталина комдив Горячев.

Прошло более 50 лет, а я не мог согласиться с этим приговором ни тогда, ни теперь. Тогда мы все буквально с ужасом восприняли известие об 'имевшем место преступлении' столь видных военных деятелей. Многие из них мне были лично известны. В состав суда входили столь же видные военные деятели, и это было особенно тяжело, потому что мы верили этим судьям, как людям выдающимся и авторитетным.

Остановлюсь только на некоторых, кого лично знал или контактировал по службе, а чаще просто присутствовал на их выступлениях или на проводимых ими совещаниях. Итак, начну с осужденных.

Тухачевский Михаил Николаевич. Еще совсем юношей я присутствовал в выборгском Доме культуры на лекциях командующего ЛВО для комсомольского актива, посвященных боям периода Гражданской войны. Лекции были содержательными, вызывали огромный интерес у слушателей.

Мне пришлось быть в группе, посетившей один из полигонов Ленинграда. Впереди нас, комсомольцев, шли руководители, командиры РККА. Вдруг мы заметили, что они подтягиваются и шепотом подсказывают нам подтянуться. Около пушки стоял человек в спецовке, только что поднявшийся с земли. Проходя мимо него, наши командиры взяли под козырек. Он помахал рукой, широко улыбаясь. Позже мы узнали, что это командующий ЛВО знакомится с новой моделью оружия.

Эйдеман Роберт Петрович. После занимаемого поста начальника и комиссара Военной академии им. М.В. Фрунзе в 1932 г. был назначен председателем Центрального совета 'Осоавиахима'. Боевой путь Р.П. Эйдемана тоже всем был хорошо известен. Мне лично посчастливилось познакомиться с ним в ЦС 'Осоавиахима' в Москве при очередном посещении Б. Трама, который занимался вопросами ПВО и ПВХО в добровольном обществе. Все сотрудники Центрального совета, с которыми мне приходилось разговаривать, общественные деятели, которые были в той или иной степени связаны с Центральным советом, были буквально покорены председателем. Мне он тоже очень понравился своим вниманием и умелым решением вопросов. И вдруг - 'враг народа'!..

Примаков Виталий Маркович с 1935 г. был заместителем командующего ЛВО. Несколько раз мне посчастливилось видеть его на совещаниях и даже один раз слышать его выступление, которое всем присутствующим понравилось, и после, в кулуарах, мы обсуждали правильность его суждений. И он был... 'врагом народа'! Этот прославленный воин и военачальник был очень интересным человеком. Тогда я не знал о нем многого. Не знал, что в 1925-1926 гг. он находился в командировке в Китае. Могу только предположить, что уже в те годы он познакомился, а может быть, подружился с Валентином Константиновичем Блюхером, который находился в Китае в 1924-1927 гг. и являлся главным военным советником революционного правительства. После возвращения из Китая Примаков стал военным дипломатом, он был военным атташе (1927-1930) в Афганистане и Японии. Когда я вернулся из Испании и вскоре узнал, что и Блюхер пал жертвой репрессий 9 ноября 1938 г., не мог понять, как можно объяснить, что 'враг народа' Блюхер был участником вынесения приговора 'за измену Родине' за полтора года до своей гибели Примакову и другим крупным военачальникам, репрессированным 11 июня 1937 г.

Мы уже тогда, в 1938 г., в кулуарах Главразведупра слышали, что в составе 'Специального Присутствия Верховного Суда СССР', осудившего маршала Советского Союза М.Н. Тухачевского и других, были и те, которые находились позднее в числе осужденных Особым Совещанием за измену Родине: Акснис, Белов, Дыбенко, Егоров и другие. Не верилось тогда, что Блюхер был застрелен непосредственно в кабинете Ежова. Многому не хотелось верить, но надо было. Уже находясь на разведывательной работе за рубежом, были и такие обстоятельства, при которых я должен был искать возможность объяснить моим соратникам случившееся. Я не мог найти вразумительный ответ. Мне было очень нелегко.

К великому моему сожалению, к вопросу репрессий я должен буду еще вернуться. Вернусь я и к тому, что такое следствие в НКВД, МВД, МГБ СССР, Особое Совещание. Все это еще впереди.

Я невольно отвлекся и заговорил о том, что долгие годы многих из нас мучило.

Итак, вскоре после того, как Д.Ф. Кирьянов был арестован, председателем райсовета стал 'направленный' на эту 'избираемую' должность один из 'аппаратчиков' Ленсовета Матвеев. Я мало его знал, но он проявил к нашему штабу, да, пожалуй, и ко мне лично внимание. Вместе с ним в наш райсовет прибыла автомашина с соответствующим номером. Сейчас уже точно не могу вспомнить - то ли 0055, то ли 0035. Я останавливаюсь на этом факте только потому, что, став председателем райсовета, Матвеев не счел возможным ездить на этой маленькой и открытой машине. Ему полагалась другая машина, а этой могли распоряжаться в первую очередь Николай Федорович Нионов и его заместитель, то есть я. Она сыграла тоже некоторую роль в моей жизни. Нам по служебным делам надо было поехать в Сестрорецк. На лето я арендовал в Сестрорецком горисполкоме дачу для моих родителей, вернее, половину двухэтажной дачи. Там жили мои родители во время отпусков, моя сестра с недавно родившейся дочкой жила там все лето, и во время отпуска приезжал ее муж. Я там бывал очень редко. Вторая часть дома была арендована известным архитектором, выполнявшим многие заказы А.И. Микояна.

Вот в чем роль машины Матвеева. Мы съездили в Сестрорецк в служебных целях, один из руководителей райсовета остался у себя на даче в Дюнах. Там негде было поставить машину, и было принято решение, что она останется около арендуемой мною дачи. Шофер хотел побыть у своих родственников и жены с ребенком в Тарховке. Мы подъехали к даче, остановили машину, шофер ушел, а я вместе с мамой и папой сел на скамеечке в садике. Вдруг к нам подошли две женщины с маленькими хорошенькими девочками. Одна из них была женой архитектора, вместе с ней была жена брата архитектора, приехавшая с Украины. У каждой из них было по маленькой девочке. Маруся Р. (или Мурочка, гак ее называло большинство) была очень привлекательной, хорошо одетой, с прекрасной фигурой. Я буквально с первого взгляда в нее влюбился. Конечно, я понимал, что у нас не может быть и речи о настоящей любви. Она была старше меня, замужем. Тем не менее мы часто потом 'прогуливались' с ней по Невскому проспекту, если это можно назвать прогулками, ибо это были чаще совместные посещения конторы ее мужа. Во всяком случае, многие из моих друзей и знакомых, видя нас с Мурочкой вместе, поздравляли, что у меня появилась такая красивая и элегантная любовница.

Действительность была совершенно другой. Подошедшие к нам, к маме, папе и ко мне, две женщины уже были в хороших отношениях с моими родителями, и вдруг они обвинили их, что те скрывали 'такого сына', разъезжающего на машине. Я пояснил, что на машине мы ездим по служебным делам и, освободившись, решили на денек остановиться в Сестрорецке. На этом разговор закончился. Вечером приехал муж Марии... С ним у меня действительно сложились дружеские отношения. Осенью он и его жена устраивали по средам на улице Герцена вечеринки. И вот, пожалуй впервые в моей жизни, я почувствовал себя опозоренным. Дело в том, что на приеме у них собрались культурные, грамотные люди, вели очень интересные разговоры о литературе, об искусстве. А я молчал, ибо для меня все обсуждаемые вопросы были весьма далекими, неизвестными.

Вот именно поэтому я и остановился на семье Р. в моих воспоминаниях. Знакомство с ними сыграло значительную роль в моей жизни - весьма положительную.

Убедившись в том, что не дорос в культурном отношении, и пожалев об этом, я с помощью друзей устроился в Ленинградский лекторий, который помещался на Литейном проспекте напротив улицы Белинского, с целью повышения моих знаний и культуры. Тогда там помещался Университет выходного дня. Я прослушал два курса - философию и историю литературы и несколько лекций по истории искусства.

Знакомство с семьей Р., а в особенности дружеские отношения с Марией мне очень помогли в моей жизни. В то время я вошел в комиссию Ленсовета по культуре (точно не помню ее название). Это дало мне возможность получать билеты в любой театр, что было не всегда легко сделать другим. Мы с Марией иногда ходили вместе в театр. Она была очень образованной и культурной женщиной и хорошо владела французским языком. Мне хотелось бывать в обществе ее семьи и ничем не показывать свое невежество. Думаю, что большое влияние в развитии моей культуры оказал муж Марии. Он, видимо, хорошо меня понял, как и то, что к его семье, к его жене я отношусь с огромным уважением. Поэтому, будучи весьма запятым по работе в частых командировках, он предпочитал, чтобы Мария проводила время именно со мной.

Мария не только подготавливала для меня интересную литературу, но и заложила основу для изучения мною французского языка. Надо ли пояснять, что для меня впоследствии это значило.

Я дополнил мое образование только в одной сфере. Мне же надо было задумываться о будущем. В этой части опять-таки помог в значительной степени Николай Федорович, уговорив поступить на рабфак Ленинградского института железнодорожного транспорта, который я окончил в 1933 г. Признаюсь, учился я посредственно. У меня в связи с занятостью на работе оставалось мало времени на учебу. Только по трем предметам, как это отмечено в свидетельстве об окончании рабфака, были самые высокие по тому времени отметки: политэкономия, экономполитика и немецкий язык. По остальным я заслужил лишь тройки.

Казалось бы, что вопрос моего будущего решен. Я мог без экзамена быть принятым в Институт железнодорожного транспорта им. академика В.И. Образцова, что рекомендовали и два профессора, преподававших на последнем курсе рабфака и в то же время заведовавших кафедрами физики и химии в институте. Однако вопрос решился не в мою пользу, меня не отпустили с работы, а поступление на вечерний факультет было абсолютно невозможно: я не мог его регулярно посещать. Вопрос о продолжении учебы был отложен.

Уже работая начальником спецчасти и группы ПВО Кировского райжилсоюза, я познакомился с сестрой моего приятеля, очень миловидной девушкой. Она уже готовилась стать женой довольно известного киноактера. До знакомства со своим будущим мужем она не возражала бы стать моей женой. Я честно признался, что она мне нравится, но хотелось бы навсегда остаться друзьями, а жениться я не имею права, ибо у меня под ногами еще нет твердой почвы для семейной жизни.

Людмилу видел и председатель РЖС Дроздов. Она ему понравилась, и он тоже подумал, что это моя любовь, а быть может, уже и невеста. Однажды он завел на эту тему разговор и неожиданно услышал мое отрицательное высказывание относительно брака с кем-либо. Я поведал ему и о том, что она уже является невестой киноактера.

Дроздов на некоторое время задумался и потом совершенно неожиданно для меня сказал:

- Я прожил уже большую часть моей жизни. У меня взрослые дети. Я обязан правильно оценить ваше положение. До сего времени я не мог понять, почему вы себя полностью отдаете работе. Нет, пора как следует поразмыслить... Вы правы, прежде чем создавать семью, надо серьезно обдумать и взвесить все, касающееся не только вас лично, но и вашей будущей семьи, ваших будущих детей. Я хорошо отношусь к вам... Выбирайте свой путь, институт, в который вы хотели бы поступить. Я пойду на крайние меры. Наберусь смелости и издам приказ о вашем увольнении с работы в связи с поступлением в высшее учебное заведение. Об этом узнают только после того, как вы уже будете студентом, и никто не будет иметь права отменить приказ. Но перед вами стоит задача. Вы должны подобрать себе замену. Мы должны представить дело так, что я принял решение усилить работу и установил дополнительную должность, должность вашего заместителя. Определенное время займет оформление его доступа к секретным документам. Пока о нашем разговоре не надо никому рассказывать.

Дроздов держал в руках развернутую газету, а руки его дрожали. Я покинул его кабинет уже поздно. Я был взволнован и не знал, что делать дальше.

Совершенно неожиданно меня навестил один из моих знакомых - Якубовский. Он рассказал, что в этом 1935 году организуется специализированный институт, в задачу которого будет входить подготовка кадров для зарубежной работы и переводчиков, гидов акционерного общества 'Интурист'. Институт будет осуществлять специальный отбор студентов. При этом лица, имеющие высшее специализированное гуманитарное образование, смогут поступить на второй курс. Институт помещался на Фонтанке в одном из корпусов бывшего Центрального училища технического рисования Штиглица. Спросив разрешения у Дроздова, я с моим знакомым направился после обеда в этот институт.

Мы ознакомились с программой института, с перечисленными предметами, конечно в кратком изложении, с программой экзаменов, и решили попытать счастья и попробовать поступить в институт.

Наутро я обо всем рассказал Дроздову. Он одобрил мой выбор. Больше того, он согласился с моими переживаниями, которые были связаны с мыслью, имею ли я право скрывать принятое решение от человека, так много сделавшего для меня, от Николая Федоровича Нионова. Мы решили, что в том случае, если я выдержу экзамены и поступлю в институт, я буду обязан о своих планах ему рассказать.

Начались экзамены... Признаюсь, я их боялся, усиленно готовился. Первый экзамен - по истории нашего государства - я выдерживаю с успехом... Удачно прошли и другие экзамены... Меня зачислили на первый курс института, и через несколько месяцев, 1 сентября 1935 г., я должен был приступить к занятиям. Несмотря на то что я уже имел основы знания немецкого языка, я решил поступить на французский факультет.

Иду к Николаю Федоровичу и обо всем докладываю ему. К моему удивлению, внимательно выслушав, он поднялся с кресла, вышел из-за стола и направился ко мне. Обнял, поздравил и сказал, что очень за меня рад и давно считал необходимым, чтобы я поступил в высшее учебное заведение, сожалея, что меня не отпустили в институт после окончания рабфака.

Наш разговор затянулся. Мой бывший начальник напомнил, как вскоре после убийства С.М. Кирова меня, комсомольца, вызвали в горком партии, где меня хорошо знали, и сообщили, что идет комплектование молочного комбината, где работает очень много молодежи, комсомольцев. Поэтому горком ВЛКСМ предложил мою кандидатуру на должность заместителя директора комбината. Тогда я отказался, так как считал, что в моем возрасте согласиться с подобным назначением было бы просто недопустимо. Я порекомендовал на эту должность моего приятеля, старше меня по возрасту и уже члена партии. Со мной согласились, и я остался на занимаемой должности.

Однако этим дело не закончилось. Мне предложили должность оперуполномоченного в органах государственной безопасности. Уверовав, что это является реальным предложением, я в волнении заявил, что готов служить своей родине, но если смогу справиться с доверенной мне работой... Нет, до этого также я еще не дорос. Я рекомендовал моего помощника, которого переманил к себе на работу из райвоенкомата Емельянова незадолго до этого. Он согласился с этим предложением и стал оперуполномоченным. Потом часто навещал меня и очень посмеивался над моим поступком, над тем, что я решился на такой шаг: вместо себя решил рекомендовать его. Во-первых, его зарплата была в несколько раз выше, чем моя. Смеясь, он объяснил, что в органах зарплата выше, потому что 'хотят исключить возможность, чтобы нас, работников органов, кто-либо мог купить'. Мы понимали, что это шутка, но он старался, чтобы я поверил в это. Нет, Емельянов был очень порядочным человеком и прекрасным, добросовестным работником. Ему повезло в жизни. Находясь в доме отдыха, он познакомился с очень хорошенькой девушкой. Они влюбились друг в друга и создали семью. Они часто, не смеясь, говорили, что счастливыми сделал их я. Дело не только в том, что они жили материально намного лучше других, но и в том, что мое хорошее отношение к ним определяло в значительной степени их счастье.

Во-вторых, Емельянов 'издевался' надо мной еще и потому, что я ходил в скромной военной гимнастерке и приобретенном мною кожаном пальто, а он получил 'шикарное обмундирование'. Ему выдали очень красивое коверкотовое пальто, длинное и удобное, с теплой подкладкой и меховым воротником.

Я был доволен тем, что содействовал во всех отношениях благополучию их семьи. Полюбил я и их ребенка.

Итак, я стал студентом. Николай Федорович, приветствуя мое решение, обратился ко мне с просьбой, чтобы я находил время и помогал ему в работе в штабе ПВО. Я ответил на его просьбу полнейшим согласием. Опережая ход дальнейших событий, укажу только, что мое согласие не всегда сулило спокойствие, но об этом расскажу позднее. Во всяком случае, я очень часто бывал в штабе. Иногда к институту за мной приезжала машина и отвозила в штаб. Многие мои товарищи по институту, да и преподаватели не могли понять, кем же я являюсь на самом деле. Эти их сомнения, как будет видно из дальнейших моих воспоминаний, были вполне оправданны. Отношение ко мне Николая Федоровича и после ухода с работы в районе сыграло немалую роль и в дальнейшей моей жизни. Я еще в большей степени понял, как я должен относиться к своим обязанностям, а в особенности к своим подчиненным, товарищам по работе, к людям.

Сейчас я постараюсь подробно остановиться на моих студенческих годах и на том, какую роль, какое значение они имели в моей дальнейшей жизни.

ГЛАВА IV. Институт 'Интурист' - подготовка к дальнейшему жизненному пути.

Занятия в институте начались 1 сентября 1935 г. Число студентов было весьма ограниченным. Были девушки и молодые мужчины. Девушки должны были стать впоследствии переводчицами, гидами для системы 'Интурист' в целях обслуживания приезжающих в Советский Союз туристических групп из самых различных государств мира. Я не случайно указал на то, что в институте были молодые мужчины. Да, в большинстве это были молодые парни (правда, были и достигшие почти 25-30 лет), уже прошедшие военную службу, работавшие на разных должностях и даже получившие высшее гуманитарное образование. Большую часть из них готовили для работы за рубежом или на руководящие должности в системе иностранного туризма у нас в стране. Я убедился, что к ним отношусь и я. Программой института предусматривалось в основном изучение немецкого, французского и английского языков.

Как правило, лекции профессоров по различным темам, в том числе по истории, литературе, искусству, международным отношениям, проводились одновременно для всех студентов в общем зале. Языки преподавались малочисленным группам по соответствующим факультетам несколькими преподавателями. В их числе были специалисты, которые стремились обучить нас грамматике, фонетике, разговору на языке, живой речи. Я подчеркну - живой речи. Один из преподавателей, обучавший разговорному языку, долгое время живший за границей, объяснял, что язык - это 'живое существо'. Язык не замирает на достигнутом, а развивается, изменяется. Насколько справедливо было это утверждение, я убедился лично, пребывая за рубежом. Больше того, тогда я узнал и о том, что нельзя определять тот или иной язык однозначно, скажем, французский, немецкий, испанский, как принадлежащий той или иной стране. В каждом языке действительно существует множество видов. Общей является только их основа. В Швейцарии, Бельгии и даже в отдельных провинциях (департаменты) Франции существуют разновидности французского языка. А в Германии всюду ли господствует единый немецкий язык? Об Испании я уже не говорю, так как Испанию населяют отдельные, самостоятельные народы, имеющие свой собственный язык.

Не только языковые различия, но и многие другие вопросы заставили нас уделять особое внимание изучению географии, истории, культуры разных стран мира. Преподавание всего этого было, естественно, необходимо всем нам, готовящимся к дальнейшему общению с иностранными туристами, а быть может, и для работы непосредственно за границей. Для меня все это сыграло особую роль - все, что я изучал в институте, в значительной степени мною использовалось в моей жизни и работе.

Мне сейчас уже очень трудно вспомнить фамилии всех руководителей дирекции и наших преподавателей, которые прививали мне и другим товарищам знания в самых различных областях, однако они, безусловно, во многом содействовали заложению в нас основ культуры.

Тем не менее, я очень хорошо запомнил директора института Владимира Владимировича Покровского. В прошлом он был, если я не ошибаюсь, председателем Ленинградского отделения БОКС (Всесоюзного общества культурной связи с заграницей) и имел ученую степень кандидата наук. Несмотря на то, что он был весьма своеобразным человеком, между нами сложились с самого начала неплохие отношения.

После того как Дроздов решил отпустить меня с работы, полностью разделяя мое стремление получить высшее образование, в районе предупредили, что их согласие я могу получить только в том случае, если пообещаю при необходимости выполнять ряд обязанностей, которые на меня возложили еще тогда, когда я занимал должность заместителя начальника штаба ПВО района. Мне представлялось, что это касается в первую очередь тех обязанностей, которые предусматривались на военное время и на время проводимых учений. Не размышляя ни минуты, я дал согласие.

Счел обязанным посетить в/ч 1173, бригаду ПВО и встретиться с комбригом. Прием был очень дружеский. Мне пожелали успехов в учебе и в жизни, повторив в то же время высказывание районного руководства в части моего дальнейшего участия в работе штаба ПВО района и в первую очередь в районных и городских учениях. Меня удивило, что комбриг уже знал о моем поступлении в институт. Узнать об этом он мог, по моему предположению, только от Николая Федоровича Нионова.

Прощаясь, комбриг совершенно неожиданно для меня сказал, что меня хотел бы видеть в Ленинградском военном округе Виницкий.

В штабе ЛВО некоторые меня знали, особенно часто я встречался с Космачевым и работниками его отдела. С Виницким я лично не был знаком, иногда, и то довольно редко, видел его на различных мероприятиях. Не помню уже от кого, но слышал, что он имел прямое отношение к организации военной подготовки в высших учебных заведениях. Мне было трудно себе представить, по какому вопросу я должен был посетить Виницкого и кто вообще является инициатором моего визита в ЛВО.

Естественно, я не представлял себе, о чем будет идти речь. Немного поговорив о моей работе в штабе района, уже прощаясь, Виницкий пожелал успехов в учебе и в личной жизни. И вдруг он попросил, в том случае если руководство института предложит мне одновременно с учебой принять участие в работе 'военной кафедры' и читать студентам лекции, касающиеся возможности повой мировой войны, подготовки к этой войне на Западе, ее возможного характера, необходимости противовоздушной обороны, особенно на случай применения отравляющих веществ, дать на это согласие.

Уже вздохнув полной грудью на площади им. Урицкого (Дворцовой площади), на которой находилось красивое здание Главного штаба с замечательной аркой, я вновь задумался над тем, кто распустил слухи о моем поступлении в институт и, очевидно, даже точно указал его название. Кто являлся инициатором моего возможного использования в институте на преподавательской работе? Я мог только предположить, что начальству кто-то докладывал, что я, работая в штабе ПВО района, неплохо читал лекции и вел подготовку по противовоздушной обороне. В самом институте, конечно, никто этого не знал. У меня появилась мысль, что, возможно, руководство вновь создаваемого института обратилось в ЛВО с просьбой выделить необходимых преподавателей военного дела для студентов. Размышляя над всем этим, я решил, со своей стороны, молчать и никому не говорить о моем разговоре с Виницким.

Мне пришлось ждать недолго. Этот вопрос вновь возник вскоре после начала занятий, когда меня пригласили, подчеркиваю - не вызвали, а пригласили, через секретаршу к директору института В.В. Покровскому. Его предложение принять мне непосредственное участие в военной подготовке студентов, естественно после моей беседы с Виницким, не застало врасплох. Не задумываясь, я дал согласие.

Вскоре после того, как я познакомился с преподавателем военного дела, стал понятен смысл этого предложения. В то время преподавателем был старший лейтенант, не обладавший ни педагогическими, ни лекционными навыками. Мы сработались с ним. Потом был принят на работу отставной командир более высокого ранга. Не помню, была ли в это время создана военная кафедра, но мы точно определили стоящие перед каждым из нас задачи и продолжали работать слаженно.

Поскольку я был студентом и посещал занятия, расписание было составлено таким образом, чтобы я их не пропускал.

Вскоре мне доверили еще несколько студенческих групп. При институте были организованы курсы усовершенствования переводчиков, гидов Ленинградского отделения ЗАО 'Интурист'. В программу занятий этих курсов были внесены и мои лекции.

Когда я давал согласие на проведение занятий, был убежден, что это будет происходить на общественных началах. Хочу сразу же подчеркнуть, что получаемая нами, студентами, стипендия была очень высокой и ни в коей мере не была сравнима со стипендиями в обычных высших учебных заведениях. Видимо, ЗАО 'Интурист', подготавливая себе кадры, решило отпустить и на стипендии большой фонд. Готовились кадры для работы с иностранцами в Советском Союзе и за границей. Достаточно сказать, что на первом курсе института я получал стипендию в размере 225 рублей, что было выше зарплаты среднего служащего. Каково же было мое изумление, когда я узнал, что не только числюсь студентом института, но вхожу и в список преподавателей и за мои 'уроки' должен получать почасовую оплату. Оплата, естественно, проходила по отдельным ведомостям, не связанным ничем с ведомостями, по которым мы получали стипендию. Следовательно, я уже отличался в этом отношении от других студентов. Могу также указать на то, что я был вполне материально обеспеченным человеком. Правда, мои доходы этим не ограничивались, но об этом я расскажу далее. Я должен подчеркнуть, что никогда не гнался за высоким заработком, а полученные деньги всегда приносил домой в общую кассу. На себя я тратил немного, поскольку на всякие 'веселья' у меня не было времени.

Самое главное, с моей точки зрения, заключалось в том, что я получил право непосредственно го общения в свободное время с преподавателями. Это право проявилось, в первую очередь, в том, что меня стали приглашать на приемы, которые регулярно проводились на частной квартире директора института на улице Плеханова. Там я познакомился ближе с женой директора Люсией Лазаревной, которая тоже преподавала в институте. Познакомился и с их дочкой Таней, которой в то время было, если не ошибаюсь, уже восемь лет.

Па этих приемах шли интересные разговоры, мы шутили, иногда пели, часто и танцевали, исполняя модные в то время танго, быстрый фокстрот, вальс, английский вальс (вальс-бостон) и т.п. Очень часто танцевали с Люсией Лазаревной и Ольгой Вячеславовной Арнольд.

С Люсией Лазаревной мы часто в обеденный перерыв бегали с Фонтанки - из института в Дом Красной армии (ныне Дом офицеров), где обедали вместе.

Я останавливаюсь на моих хороших отношениях с женой директора, потому что они тоже имели немаловажное значение в моей будущей работе. Я уже не говорю, что они мне помогли в укреплении языковых знаний. Но главным было то, что, бывая на приемах у директора, а также знакомясь с друзьями Люсии Лазаревны, я получил возможность общаться с людьми, принадлежащими к весьма культурному обществу. Именно это помогло мне во время работы за рубежом, при моем общении с людьми из аристократического общества.

Конечно, в годы моей учебы в институте я не мог предположить, что жизнь Люсии Лазаревны и Семена Михайловича, как и других, имеющих отношение к институту и курсам усовершенствования при нем, переплетется с дальнейшей моей жизнью. Мы не могли тогда думать, что нас на многие годы свяжет участие в национально-революционной войне в Испании.

Сейчас мне хотелось бы вспомнить некоторых преподавателей, которые мне особенно запомнились по тому вкладу, который внесли в мою достаточно необычную деятельность.

У нас преподавал профессор из Института живописи, скульптуры и архитектуры (в 1944 г. институту было присвоено имя И.Е. Репина) Исаков. Очень интересный во всех отношениях человек. Его предмет увлекал многих исключительной манерой преподавания. Я очень обязан многим ему, и не только тем, что был ознакомлен с творчеством многих отечественных и зарубежных деятелей искусства, но и тем, что это помогло мне в дальнейшем не чувствовать себя чужаком, находясь в обществе зарубежных аристократов. Посещая музеи, отдельные выставки вместе с некоторыми из них, я мог быть скромным, по все же знакомым с искусством человеком.

Исаков, посещая приемы у Покровских, а иногда даже среди увлекающихся его лекциями студентов, приносил с собой в портфеле разноцветную тонкую бумагу и быстро обеими руками умело мастерил лошадок с всадниками, рыцарей, верблюдов и т.д. Помню, как однажды, придя на прием к директору, он прихватил с собой несколько апельсинов, неожиданно вынув из портфеля острый тонкий ножик, он стал водить им по кожуре апельсина. Мы, все собравшиеся, с любопытством наблюдали за движением его рук. Вдруг, повертев в руках апельсин, искусствовед показал нам копию Менекен Пис, знаменитой статуи на площади Гран-Плас в Брюсселе. Тогда это 'произведение искусства' всем понравилось, и мы долго смеялись.

Мог ли я тогда предположить, что через пару лет я смогу вырезать и продемонстрировать в Испании в обществе моих друзей такого Менекен Пис - очень смешную фигурку.

Более того, несколько лет спустя, будучи уже не советским гражданином, а 'уругвайским подданным', да к тому же молодым коммерсантом, я повторил 'подвиг' Исакова, проживая в Брюсселе: вырезал Менекен Пис в обществе аристократов и деловых людей, к которому я, благодаря моим бельгийским 'друзьям', был допущен. Не боюсь сказать, что это произвело настоящий фурор, и меня часто просили повторить. Я был рад, что информация об этом произведении искусства скоро распространилась среди моих новых знакомых.

Посещая в обществе моих 'друзей' музеи в Бельгии, Франции и Швейцарии, я мог держаться более или менее грамотным человеком. Для меня многие произведения Делакруа, Гогена, Ван Гога, Мемлинга, Рубенса, Гойи, Веласкеса, Эль Греко, Рафаэля, Тициана, Родена и многих других всемирно известных художников не были новинкой. Я мог спокойно держаться и даже выражать свое мнение, а вернее, то, что мне поведали, как и всем студентам, наши преподаватели.

Значительную роль в моем совершенствовании сыграли преподавательница французского языка Ольга Вячеславовна Арнольд и ее муж Леонид Владимирович. Ольга Вячеславовна была очень привлекательной женщиной, которой легко было увлечься. На приемах у Покровских мы и с ней часто танцевали. Не стеснялись это делать и на вечерах в институте. Она оказала мне существенную помощь в совершенствовании моих познаний во французском. Во внеурочное время мы часто разговаривали на этом языке. Паши отношения окрепли еще и в результате того, что она увлеклась стрельбой, а я был организатором стрелкового кружка в институте. В результате Ольга Вячеславовна стала 'Ворошиловским стрелком'. Она в свою очередь обучила меня игре в теннис. Мог ли я уже тогда предположить, что теннис так облегчит мою 'аристократическую жизнь' на Западе. Пет, я даже и не задумывался над этим.

В 'усовершенствовании' моих познаний немецкого языка сыграла большую роль преподавательница по фамилии Юновская.

Я мог бы еще много назвать преподавателей из института, которые тоже внесли свой вклад в мое образование, но, к сожалению, память мне не позволила запомнить их фамилии.

Единственная фамилия, которую я еще помню, - фамилия заместителя директора института по учебной части Андреев. Я ему, видимо, очень не понравился, потому что не только среди студентов приобрел много друзей, но был дружелюбно принят в среду педагогов.

Я уже говорил о том, что мое согласие принимать участие в работе штаба ПВО Кировского района, данное Николаю Федоровичу Нионову, принесло и неприятности. В этом отношении свою отрицательную роль сыграл именно Андреев. Не исключаю, что ему очень хотелось за что-то мне отомстить и добиться моего исключения из института. Случайно у него появился повод для исполнения своего желания.

Осенью 1936 г. военно-воздушные силы Ленинградского военного округа приняли участие в больших воздушных маневрах РККА. Для непосредственного руководства маневрами в Ленинград прибыли нарком обороны СССР К.Е. Ворошилов, начальник Генерального штаба РККА А.И. Егоров, инспектор кавалерии РККА Буденный, начальник ПВО РККА С.С. Каменев. Перед учениями была поставлена очень серьезная и ответственная задача, но осуществлению проверки состояния местной противовоздушной обороны. Главное внимание было уделено повышению четкой работы органов управления и команд местного ПВО, совершенствованию их действий в условиях внезапных массированных налетов вражеской авиации.

Совершенно неожиданно меня по боевой тревоге вызвали в штаб ПВО Кировского района. Начались учения. В соответствии с районным мобпланом я исполнял обязанности заместителя начальника штаба района. Учения на этот раз были весьма сложными. Хорошо помню, как перед зданием райсовета на улице Стачек я заметил, признаюсь, случайно посмотрев в окно, БХМ, которая 'заражала' боевым химическим веществом значительную территорию. По плану одновременно должны были появиться самолеты. Видимо, в результате допущенной организационной ошибки их не было. Прикрепленный к штабу проверяющий внимательно следил за мной. Обращаясь к нему, я заявил, что объявляю боевую тревогу и ввожу в действие химическую роту. Он не смог мне противоречить и даже при разборе после окончания учений отметил оперативность в принятом мною решении.

В Доме Красной армии проводился разбор учений по всему ЛВО и городу. Была отмечена слаженность и оперативность функционирования районных штабов ПВО, хорошая подготовка к противовоздушной обороне многих промышленных объектов, высокая дисциплинированность и организованность населения Ленинграда. В числе передовых районов был назван и Кировский район. Я получил благодарность от районного руководства. Николай Федорович Нионов, обнимая меня, произнес: 'Вновь очень помог мне'. Учения продолжались на этот раз, если память мне не изменяет, пять дней.

Не имея возможности отдохнуть после круглосуточных дежурств, я по окончании учений направился, естественно, утром в институт. Приятели подвели меня к доске, на которой вывешивали приказы по институту. Я не мог понять, что должен читать. Оказывается, за допущенный мною 'прогул' я был отчислен из института... Несколько растерявшись, зашел в кабинет В. В. Покровского. Мне показалось, что директор института куда то спешит. Он даже не смотрел в мою сторону. Я, признаюсь, в довольно резкой форме задал вопрос: 'За какой прогул вы отчислили меня из института как студента и имеет ли это отношение и к исключению меня из списка преподавателей? '

В. В. Покровский не смотрел в мою сторону, что-то искал у себя на столе и только произнес: 'Приказ есть приказ!'

Я вышел из кабинета. Ко мне подошли некоторые мои товарищи, в том числе Зарецкий и Глузман, студенты второго курса, и спросили, что это все значит. Естественно, я не мог ответить. Покинув здание института, я позвонил Николаю Федоровичу Нионову и поведал ему о случившемся. Конечно, он был возмущен, посоветовал мне не волноваться и направиться домой отдохнуть. Каково же было мое изумление, когда на следующий день во второй половине дня позвонил директор института и просил меня, если я смогу, немедленно посетить его.

От В.В. Покровского я узнал, что он был вызван в военную прокуратуру ЛВО, где его, издавшего приказ, обвинили в незаконности действий и незаслуженном обвинении студента института в прогуле, так как он в соответствии с действующим законодательством был призван для участия в учениях. Ему предложили незамедлительно восстановить меня в институте.

После этого я перестал считать В.В. Покровского порядочным человеком. Но он, подписавший приказ о моем отчислении, отказавшийся отменить его после предъявления мною соответствующего документа, подтверждающего мое участие по вызову в учениях, проводимых высшим командованием в Ленинграде, вдруг заговорил со мной как обычно. Директор пояснил, что виновен в моем отчислении не он, а подсунувший ему приказ его заместитель Андреев. Прошло более пятидесяти лет, и я не могу решить, где господствует правда. Во всяком случае, и Покровский, и Андреев демонстративно стали относиться ко мне еще лучше, чем прежде, а я уже не мог верить и уважать их. Это был первый, но не последний случай, когда военная прокуратура заступилась за меня.

Я с успехом продолжал занятия в институте, а также проводил активную работу в президиуме Леноблгорсовета 'Осоавиахима', председателем которого был. После образования городского совета я принял активное участие и в его работе.

После создания собственной газеты 'Осоавиахима' в Ленинграде, названной 'За оборону', меня привлекли к работе в этом печатном органе. Будучи нештатным работником, я вел в газете раздел ПВО и ПВХО. Часто печатался и с другими темами. Наиболее успешным из опубликованных мною материалов, как мне кажется, был весьма объемный, посвященный состоянию воспитательной работы и боевой подготовки в молодежном лагере под Вырицей. Во всяком случае, как мне говорили, он помог в некоторой степени улучшить работу в лагере. Печатались мои статьи о различных учениях и походах членов добровольного общества и другие материалы. Мне хочется остановиться на одном особо обрадовавшем и поразившем меня поручении. Даже столько лет спустя все связанное с этим остается для меня очень приятным и значимым.

Однажды, когда в Ленинград прибыл командарм 2-го ранга Александр Игнатьевич Седякин, заместитель начальника штаба РККА и начальник Управления ПВО РККА, Понеделин меня вызвал к себе. У него в кабинете находились Волков и редактор газеты 'За оборону'. Им очень хотелось организовать встречу с А.И. Седякиным, что, по их мнению, было нелегким делом. Именно это побудило их обратиться ко мне. Они знали, что я работал до поступления в институт на разных должностях в штабе ПВО Кировского района и хорошо знаком с начальником ПВО ЛВО Космачевым. Связавшись с ним, я с его помощью смогу встретиться с начальником Управления ПВО РККА и получить у него интервью.

Действительно, тов. Космачев оказал мне необходимую помощь в организации встречи с А.И. Седякиным. Правда, меня несколько удивило, что встреча была назначена на вечер (это меня весьма устраивало, я мог избежать каких либо неприятностей в институте) в номере гостиницы 'Астория'.

Он был относительно молод, мне уже казался по тому времени стариком. Ему было немногим более 40 лет. В Коммунистическую партию он вступил примерно в 24 года, принимал участие в Первой мировой войне, был штабс-капитаном и дивизионным инженером. Во время Гражданской войны стал уже известным человеком в соответствующих кругах. Он занимал различные посты. Был и комиссаром дивизии, командиром бронепоезда, стрелкового полка и бригады, даже комиссаром штаба Южного фронта. Я знал, что для ленинградцев он представляет особый интерес, так как принимал непосредственное участие в подавлении Кронштадтского мятежа, а с 1921 г. был комендантом Кронштадтской крепости. Для меня он после всего того, что я о нем узнал, стал особо привлекательным человеком.

Я с большим удовольствием и нетерпением направился к нему в гостиницу. С первой минуты встречи меня все поражало в этом человеке. Едва войдя в номер гостиницы, Александр Игнатьевич познакомил меня со своим тестем, тоже очень приятным человеком. Оба они были в приподнятом настроении и сразу же решили поделиться своей радостью. Им удалось в Ленинграде довольно дешево купить прекрасную хрустальную люстру. Они мне её продемонстрировали.

Очень скоро удалось получить ответы на все предварительно согласованные с Понеделиным и Волковым вопросы. Мне не хотелось задерживать своим присутствием столь доброжелательно встретивших меня людей. Я узнал, что на следующий день они уже уезжают в Москву.

В то время мое интервью с Александром Игнатьевичем должно было быть оформлено начисто и завизировано самим А.И. Седякиным. Встреча была назначена на следующий день. Я еще не успел предупредить о желании перенести ее на вечер, как сам А.И. Седякин сказал мне, что он занят, и назначил встречу в поезде на Московском вокзале. Быстро просмотрев подготовленный текст составленного мною интервью, начальник Управления ПВО РККА одобрил его и завизировал. Интервью опубликовали в газете за моей подписью. Понеделин и Волков были довольны. В то время я, конечно, не мог и предположить, что этот весьма заслуженный человек тоже станет вскоре, в 1938 г., жертвой не оправданных ничем репрессий.

За публикуемые в газете материалы я получал соответствующий гонорар, а также гонорар я получал и за передаваемые по ленинградскому радио мои беседы по противовоздушной и противохимической обороне населения. Это тоже увеличивало мой вклад в семейный бюджет.

Хочу упомянуть еще об одном материале, появившемся в газете уже в конце 1937 г. Тогда в Доме обороны на улице Декабристов было организовано собрание актива 'Осоавиахима' района. Я был членом президиума районного совета этого добровольного общества. Зная о том, что с юных лет я поддерживал знакомство с видными артистами города, меня попросили организовать хороший концерт. Не могу теперь уже перечислить всех приглашенных мною артистов, но один из них мне хорошо запомнился. Это был Владимир Иванович Касторский, известный и любимый артист Академического театра оперы и балета им. С.М. Кирова.

Пользуясь тем, что у меня уже был хороший фотоаппарат, я заснял Владимира Ивановича и некоторых других артистов. Особенно удался большой снимок самого В.И. Касторского. Отчет об этом собрании был опубликован в газете 'За оборону'. Уже несколько позднее я узнал, что Владимир Иванович обратился в газету с благодарностью и просьбой выслать ему его фотографии. Меня уже в это время в Ленинграде не было, я находился по пути в Испанию. Редакция газеты просьбу артиста выполнила и выслала ему несколько экземпляров газеты и несколько специально отпечатанных фотографий.

До Второй мировой войны я был связан довольно прочно с печатью. В числе органов печати, с которыми я поддерживал связь, была и газета Центрального совета 'Осоавиахима' 'На страже'. Редакция помещалась недалеко от Красной площади в Москве. Я там бывал довольно часто еще до моего участия в национально-революционной войне в Испании, и уже в конце 1938 г., вернувшись в Советский Союз, я снова побывал в редакции этой газеты. И вот однажды я встретился там с незнакомым мне еще журналистом, вернувшимся из Японии. Это был Кирилл Симонов, тогда только начинающий журналист. Он еще не был известен общественности как Константин Симонов. Знакомство было приятным... Однако наши отношения несколько омрачали, что стало мне позднее известно, его связи с артисткой Серовой. Артистка эта была женой Героя Советского Союза Анатолия Константиновича Серова. Его я знал как участника национально- революционной войны в Испании, соратника. Не знаю, был ли его брак счастливым. Не уточняя все имеющиеся слухи, я к Симонову как человеку стал относиться недружелюбно.

Продолжительное время мне приходилось часто встречаться и совместно работать с Ленинградским журналистом Юрием Зеньковским. Очень порядочный человек и хороший профессионал. Мы с ним встречались и после моего возвращения из Испании. Он очень интересовался событиями, происходящими в этой географически далекой, но по духу близкой нам стране. Там работала в качестве переводчицы и его жена, которую я много лет знал. Сам Юрий погиб на фронте во время Великой Отечественной войны. Все, знавшие его, очень переживали эту утрату.

Являясь студентом института, я продолжал работать в комиссии военной секции Ленсовета РКиКД по проверке готовности Ленинграда к противовоздушной обороне. В состав этой комиссии я был введен по рекомендации штаба ПВО города. Председателем был начальник 1-й артиллерийской школы комбриг Николай Николаевич Воронов. Мы с ним очень подружились, я был его ближайшим помощником.

Приведу только один пример наших дружеских отношений. Однажды увидев меня в плохонькой шинели, он предложил мне воспользоваться имевшейся при школе и перешить буденовку, которую я тогда носил. Я с большим удовольствием принял его предложение. Правда, оно мне могло дорого стоить. Как-то, прогуливаясь по Невскому проспекту в этой шинели, я был остановлен дежурным военной комендатуры, предъявившим мне свое удостоверение и потребовавшим объяснение, почему на моей длинной 'артиллерийской шинели' имеются общевойсковые петлицы и на голове перешитая буденовка. Меня направили в военную комендатуру на углу Садовой и Инженерной улиц. Придя в комендатуру я не растерялся, попросился на прием к комдиву Федорову. Он меня хорошо знал. Я рассказал ему все, что случилось, и объяснил причину нарушения. Федоров рассмеялся и сказал: 'Если вас еще остановят, скажите, что я разрешил вам носить эту форму'.

С Николаем Николаевичем мы проработали примерно до сентября 1936 г. И вот совершенно неожиданно меня вызывают в Смольный. Неожиданно, потому что совсем недавно у нас состоялось очередное заседание комиссии. Секретарь военной секции абсолютно спокойно пояснил, что в связи с отсутствием Николая Николаевича мне придется, пока не подберут нового председателя комиссии, замещать его.

На мой вопрос, где же Николай Николаевич, последовал ответ, что место его пребывания в настоящее время неизвестно! Что это могло означать? Я невольно подумал, что и этот человек, казавшийся мне не только умным, но и весьма грамотным, добрым и внимательным к людям, очень скромный, который был для нас уже несколько лет примером преданности Родине, отличавшийся высоким патриотизмом, неужели и он так умело скрывал от всех, в том числе и от курсантов артиллерийского училища, так уважавших и любивших его, что он 'враг народа'? С такими тяжелыми мыслями я покинул Смольный.

Хочу подчеркнуть, что в беседе с секретарем я высказывал сомнение, что я, юноша, смогу заменить председателя. В нашей комиссии были люди гораздо старше меня, которые занимали достаточно высокие и ответственные должности. Только после довольно продолжительного собеседования я согласился.

И вот наступил день, когда я, студент института, комсомолец, общественник, много лег пользовавшийся доверием не только моих товарищей, но и ряда видных руководящих партийных и советских работников Ленинграда, внезапно, без всяких объяснений с моей стороны, исчез тоже. Во всяком случае, мое 'исчезновение' могло у многих вызвать подобное неприятное чувство. В те годы никто не мог в достаточной степени понять, что происходило вокруг, сколько нас окружало 'врагов народа'. Это сейчас можно эти два слова поставить в кавычки, а тогда многие, пожалуй, даже большинство, верили в правильность действий органов государственной безопасности.

Никто из моих друзей и вообще из ленинградцев не знал, что в Испанию отбывают в очень небольшом количестве советские добровольцы для оказания помощи испанскому народу борьбе с фашизмом.

В конце 1937 г. я оказался в Испании. О том, что до меня там уже побывал и успел завоевать заслуженный авторитет и уважение, любовь испанцев, интербригадовцев и наших добровольцев комбриг Н.Н. Воронов, в Испании я не слышал ни от кого, ведь многие из нас, а особенно кадровые военные, находились там под другими фамилиями. Николай Николаевич Воронов, как я потом узнал, был известен как Вольтер.

Об участии Н.Н. Воронова в национально-революционной войне в Испании я смог узнать уже значительно позже.

После моего 'исчезновения' и возвращения из Испании на Родину я остался в Москве. Естественно, я носил гражданскую одежду и мягкую шляпу, приобретенные за границей. Время от времени приезжал в Ленинград, чтобы навестить моих уже стариков родителей.

В один из подобных приездов, собираясь вернуться в Москву, я направился в здание бывшей Думы, для того чтобы по выданному мне военному литеру получить железнодорожный билет. Перед окошком военной кассы стоял какой-то военный. Голос его был знаком, но я не мог точно предположить, кто же это. Он, оформив билет, повернулся, чтобы удалиться, и я узнал в нем Николая Николаевича Воронова. В военной форме с тремя ромбами вместо одного, который он имел до своего 'исчезновения'. На груди у него красовались и другие боевые ордена, их, как выяснилось позже, он заслужил за боевые действия в Испании. После возвращения в Москву Н.Н. Воронов вскоре был назначен начальником артиллерии Красной армии.

При нашей первой встрече в Ленинграде в 1938 г. я был, как указывалось, в штатском, к чему Николай Николаевич не привык. Молча сняв с моей головы мягкую шляпу, посмотрев на имеющуюся на ее подкладке этикетку, товарищ комкор все понял и крепко обнял меня. Фирменная этикетка сыграла роль визитной карточки.

Мы прошли в модное в то время заведение на углу Невского и канала Грибоедова и провели в нем несколько часов за кружкой пива 'Вена'. Мы вспоминали о нашем участии, правда, в разное время, в национально революционной войне в Испании, о боях. Николая Николаевича очень интересовало многое: последние новости из полюбившейся нам Испании, о тех, с кем мне пришлось встречаться из наших добровольцев. Конечно, он подробно интересовался моим непосредственным участием. Услышав, что в Испании я был на подводной лодке адъютантом командира, имел звание лейтенанта республиканского флота, мой собеседник удивился, зная, что я служил в частях ПВО в Ленинграде. Он поинтересовался и тем, какую правительственную награду я получил за те операции, в которых участвовал. Я честно признался, что пока еще никаких наград у меня нет, но мне объявили, что я к ним представлен. В то время ни Николай Николаевич, а тем более я не знали, что вскоре И.В. Сталин примет решение о прекращении награждения участников испанских событий, которые вернулись в Советский Союз в конце 1938 г. и позднее, в связи с поражением Испанской республики! К великому сожалению, как мне известно, до сего времени никто из числа тех, кто был представлен, не получил наград.

К сожалению, с Николаем Николаевичем Вороновым я виделся еще только один раз в Москве до войны.

Боюсь показаться непоследовательным, однако вернусь к моему преподавательству. Мне часто вспоминаются мои просчеты во время лекций. Например, мое выступление перед учителями школ Нарвского района. Это был примерно 1933-й год. На улице Стачек, 5, находилась средняя школа, если не ошибаюсь, ? 6 (сейчас это школа ? 384). Меня направили в эту школу, чтобы я прочел лекцию на тему об опасности новых войн, их характере и задачах укрепления обороноспособности нашей страны. Я должен был на нескольких занятиях коснуться и вопроса, как избежать будущей мировой войны, а если и Советскому Союзу не удастся это, то как наряду с укреплением обороноспособности страны подготовить наш город и его население к возможной противовоздушной и противохимической обороне.

В новом прекрасном здании школы, в уютном зале собрались учителя и работники школ района. Здесь были молоденькие учительницы, только что окончившие пединститут, их сверстники, молодые парни, и седые преподаватели. Я немного нервничал - не думал, что будет так много народа.

Когда я подошел к кафедре и приготовился к чтению лекций, зал, совершенно неожиданно для меня, замер. Молодой еще, в форме командира Красной армии, я заметил, что являюсь центром внимания собравшихся. Лекция была посвящена теме 'Угроза новой войны и ее характер'.

В те времена докладчики и лекторы имели возможность пользоваться довольно обильной литературой, посвященной 'Подготовке второго тура революции и войн'. Сейчас эта трактовка звучит, возможно, необычно, но тогда это было вполне допустимо.

Я уже тогда любил свои лекции, выступления, добросовестно готовился, приводил в них соответствующие цитаты, цифры, ссылки на источники и т.д. Так и на этот раз: я дал марксистско-ленинское определение войны, рассказал достаточно подробно об империалистическом лагере, о Версальском мирном договоре и его современном восприятии, о нашей армии и проводимой политике мира, остановился на доктрине Джулио Дуэ, касающейся 'молниеносной войны'. Пользуясь последними новинками литературы, пытался доказать реальную подготовку повой, второй мировой войны, определение фашизма как высшей формы воинственного империализма. Я делал попытку описать сам характер возможной войны.

Признаюсь, я верил в то, что добросовестно относился к моим обязанностям лектора, и именно поэтому меня любили слушать. Однако должен признаться, что, участвуя впоследствии в двух войнах, я понял, насколько в те годы сам знал о них еще довольно мало.

Окончив лекцию, я попросил ответственную за ее организацию молодую учительницу Ольгу И. подписать мой наряд. Своим внимательным отношением она обратила на себя внимание еще во время моей лекции. Не только потому, что она была молода и очень хороша собой, но именно потому, что была сосредоточенна и, как мне казалось, не хотела пропустить ни одного сказанного мною слова.

Олечка И., так звали мою новую знакомую, написала очень хороший отзыв. Весело улыбаясь, она попросила меня прочитать для их коллектива еще несколько лекций, более подробных. Ее просьбу поддержали и другие оказавшиеся рядом: я принял ее предложение.

Мы попрощались со слушателями и вдвоем медленно направились к Нарвским воротам. Совершенно неожиданно моя попутчица вдруг обратилась с вопросом:

- Вы не обидитесь, если я сделаю вам замечание?

Мне пришлось выслушать оказавшееся для меня очень ценным замечание. Моя собеседница сказала, что даже учителя, проводя занятия, могут в отдельных случаях употребить неправильно то или иное слово. У меня тоже был этот недостаток... Я неоднократно употреблял слово 'средства'. 'Нет, - успокоила меня моя доброжелательница. - Вы его употребляли всегда к месту. Недостаток заключался в неправильно поставленном при произношении ударении'. Не замечая, оказывается, я ставил ударение на окончании этого слова, например 'средства', 'средствам', 'средствами'. Это не только безграмотно, но очень плохо воспринимается слушателями. Надо говорить: 'средство', 'средства', 'средствами' и 'средствам'. Я вежливо поблагодарил за сделанное мне замечание, но сам сильно переживал.

Через несколько дней состоялось совещание в части ? 1173. Вел совещание комбриг, если не ошибаюсь, его фамилия была Фрейлих. Он тоже в своих выступлениях употреблял слово 'средства'. Поскольку он ко мне очень хорошо относился, после окончания совещания я выждал, когда все разошлись, и рассказал ему о случившемся со мной во время лекции. Он посмеялся и сказал, возможно несколько несдержанно:

- И ты не нашелся, что ответить этой дуре?! Она сама неграмотная, тоже мне, учительница. Пора бы ей знать, что в военной терминологии употребляется именно слово 'средства'.

Выслушав, я несколько растерялся и не знал, что ответить. Выходит, виноват я: не зная военной терминологии, не сумел опровергнуть ее замечание.

Задумавшись над этим, постарался достать себе словарь с применяемыми ударениями для правильного произношения слов. Я убедился, что права была учительница, а не комбриг!

Этот случай я запомнил на всю жизнь. Нет, я не утверждаю, что всегда правильно произношу слова, и сейчас иногда делаю ошибки, но стараюсь избежать их. Теперь я внимательно слежу за правильностью речи по словарю-справочнику 'Русское литературное произношение и ударение' (Государственное издательство иностранных и национальных словарей Академии наук СССР. Москва, 1960).

Я остановился на этом не случайно. Урок, который преподнесла мне молодая и привлекательная учительница, тоже сыграл немаловажную роль в моей жизни. Работая за рубежом на нелегальном положении, я был обязан следить за правильностью произношения при разговоре на моем 'родном' языке - испанском и на других, в частности на французском и немецком. Я также решил заниматься в специализированной школе иностранных языков.

Моя настойчивость в этом вопросе была вполне обоснованной. Например, при разговоре по телефону в моей речи был заметен русский акцент, а поэтому надлежало все время совершенствовать свои знания.

Я пополнял не только языковые знания. Интересуясь вопросами политики вообще, а особенно историей Первой мировой и Гражданской войн, их последствиями, современным международным положением, возникновением фашизма в Италии и национал-социализма в Германии, в годы учебы, пользуясь имеющейся литературой, я полностью изучить это не мог. В последующие годы пришлось усиленно работать над всеми этими вопросами.

Даже из неполного курса изучения истории я уже знал, что США, Великобритания и Франция относятся к нам в значительной степени враждебно. Они прилагали все свои силы в борьбе против 'коммунистического государства'. Это подтверждалось не только их политикой, но и прямыми военными действиями против нашего государства в период Гражданской войны. Уже в начале 1918 г. президент США В. Вилсон обратился с посланием к конгрессу, известным как '14 пунктов', где также говорилось о необходимости проведения политики 'невмешательства' в русские дела.

Не могу точно вспомнить автора лекции, которую мне довелось слушать, но уже давно я записал краткое содержание, проверив правдивость утверждения лектора различными литературными источниками. Да, лектор правильно считал, что наряду с обращением В. Вилсона к конгрессу существовало обращение стран Антанты, в котором говорилось о необходимости разделения России. Это объяснялось единственной целью - воспрепятствовать 'распространению большевизма' в различные страны мира.

Нужно ли упоминать хорошо известные факты враждебности по отношению к нашему государству со стороны США. Однако хочется все же напомнить: в марте 1918 г. интервенционистский корпус Антанты оккупировал Мурманск, в августе - Архангельск. В состав этого корпуса входили американские войска. Уже в августе 1918 г. США предприняли военную интервенцию на Дальнем Востоке. Во Владивостоке высадились две американские дивизии и оккупировали этот город до весны 1920 г. Только 16 ноября 1933 г. между США и СССР было достигнуто соглашение об установлении дипломатических отношений.

Из печати мы могли почти безошибочно понять, что США, Великобритания, Франция вскоре после прихода к власти в Германии Гитлера видели в нем противника 'большевистской опасности', способного оградить Европу от нашествия и захватнической политики Советского Союза.

В те годы у нас, как и во многих странах, было принято называть партию, во главе которой стоял Гитлер, фашистской. Сам Гитлер был против такого названия. Это объяснялось многими причинами. Основными, по моему мнению, являлись: во-первых, фашистская партия Германии приняла название 'Национал-социалистическая рабочая партия Германии' (НСДАП), стремясь использовать в интересах крайней реакции влияние социализма среди германских трудящихся; во- вторых, и это, очевидно, было не последней причиной, Гитлер стремился отмежеваться от итальянского фашизма. Ведь само название 'фашистская партия' произошло именно в Италии от слов, означавших 'пучок', 'связка', 'объединение'. Точнее можно сказать, что в этой стране первые фашистские организации появились весной 1919 г. Они были сформированы в форме полувоенных дружин из бывших фронтовиков, настроенных националистически. Отсюда и появилось впервые название этих дружин - 'фаши ди комбаттименто', что дало в дальнейшем наименование всему фашистскому движению.

Можно с уверенностью утверждать, что Гитлер базировался именно на итальянском фашистском движении, делая вид, что именно он является вдохновителем и организатором новой партии во всем мире. Историки подчеркивают, что Муссолини умело, с целью привлечения наибольшего количества приверженцев, широко использовал существовавшую в то время социалистическую терминологию. Как это было впоследствии и в Германии, учитывая создавшееся тяжелое экономическое положение в стране, итальянские фашисты широко провозглашали республиканские принципы, экспроприацию земли, рудников, транспорта, сокращения рабочего дня до 8 часов, обеспеченное социальное страхование и т.п. Эта программа соответствовала все возрастающим революционным выступлениям рабочих и крестьян. Она привлекала путем обмана и мелкую буржуазию. Сразу отмечу, что с первых дней фашисты в Италии действовали в интересах правящих в стране крупных предпринимателей и финансистов, которые оказывали Муссолини и его сподвижникам значительную финансовую и политическую поддержку, что позднее и в Германии наблюдалось при выдвижении Гитлера к власти.

Я остановился на этом только потому, что и в настоящее время в Германии и дружественных ей странах умышленно по отношению к Гитлеру и фашистскому движению продолжают употреблять термин 'национал-социалистический'. Странным является и то, что к этой терминологии прибегают не только непосредственные участники движения, но и те, кто считает себя учеными, историками, и, безусловно, заинтересованные в этом смысле представители крупного капитала, офицерство. Сегодня, когда говорят о движении Сопротивления в Германии в период Второй мировой войны, часто можно услышать имена известных генералов, чиновников, промышленников, то есть бывших сторонников Гитлера, которых выдают за руководителей активного движения против фюрера. В частности, это видно из недавно проведенной в Москве и Ленинграде информационно-документационной выставки Федеративной Республики Германии 'Немецкое Сопротивление в 1933-1945 гг.'. Там были представлены материалы из фондов Института международных исследований Рутгарта.

О подлинном движении Сопротивления немецкого народа говорилось очень мало. Если и назывались имена тех руководителей, которые действительно боролись во благо немецкого народа против фашизма и отдали в этой борьбе свою жизнь, то это делаюсь вскользь.

В те предвоенные годы, предшествовавшие открытой агрессии, интервенции гитлеровской Германии, Франция, Великобритания и даже США, как я уже говорил, видели в Гитлере основного 'защитника' Европы от коммунистической опасности. Разве можно было иначе расценить согласие этих стран пойти на нарушение договора, подписанного еще 28 июня 1919 г. потерпевшей поражение Германией. Не буду касаться всех статей этого договора, укажу только на то, что он строго ограничивал численность германских вооруженных сил, не допуская превышения 100 тысяч человек. Нам уже в институте говорили, что немецкий генерал Ханс фон Сект, командовавший в 1920- 1926 гг. рейхсвером, усиленно готовился к созданию мощной многочисленной армии. Одновременно формировались различные союзы и землячества - 'Стальной шлем', 'Викинги' и др. Эти нарушения со стороны Германии не были ни для кого секретом.

11 декабря 1932 г., когда Германия еще являлась членом Лиги Наций, государства, также входившие в Лигу, подтвердили равноправие Германии в военных делах. 14 октября 1933 г. Германия вышла из Лиги Наций, и после этого она уже не скрывала свои планы по значительному увеличению численности армии и максимальному росту военной промышленности. 16 марта 1935 г. эта страна, аннулировав соответствующие статьи Версальского мирного договора, ввела всеобщую воинскую повинность, благодаря чему развернулся многомиллионный вермахт, располагавший уже подготовленными, высококвалифицированными кадрами.

Можно было наблюдать со стороны Франции, Великобритании и США вполне открыто оказываемую не только политическую, но и финансовую помощь, в том числе для восстановления и развития в Германии промышленности, занятой изготовлением оружия. Это предопределяло не только развитие экономики побежденной в Первой мировой войне страны, но и ее военную мощь. Стремясь любым путем использовать Германию в целях возможной вооруженной борьбы с Советским Союзом, эти державы не ограничивали себя ничем. Это было ощутимо, начиная еще с 1933 г., когда Великобритания и Франция подписали с Германией и Италией 'Пакт четырех'. Правда, этот пакт, как указывалось в исторической литературе, не был ратифицирован из-за империалистических противоречий между его участниками. В то же время нельзя забывать, что пакт этот, подписанный в Риме 15 июля 1933 г. (30 января 1933 г. Гитлер стал рейхсканцлером) представителями четырех держав, означал сговор англо-французских правящих кругов с германским и итальянским фашизмом, направленный против СССР. Известно, что уже тогда предусматривалось предоставление Германии равных прав на вооружение и многое другое.

У нас в Советском Союзе хорошо понимали тот факт, что Германия могла в любой день направить всю свою агрессию против советского народа.

Мы помнили, что Версальский мирный договор запрещал Германии вводить свои войска на территорию, расположенную по левому берегу реки Рейн. В то время эта зона была, кроме всего, официально признана как демилитаризованная в соответствии с Локарнским соглашением.

7 марта 1936 г. Гитлер ввел туда свои войска. Вместо того чтобы заставить фюрера вывести свои войска из Рейнской области, западные державы, в первую очередь Франция, заняли совершенно непонятную позицию. Франция дала Германии возможность без единого выстрела оккупировать эту зону, что позволило фашистам приблизиться к Франции и Бельгии, заняв позиции непосредственно у их границ. Это было уже явной подготовкой ко Второй мировой войне. В первую очередь, стала явной опасность нападения Германии на Запад, но на это, видимо, не обращали никакого внимания, пытаясь всеми силами привлечь фюрера на свою сторону в борьбе против 'коммунистической опасности'.

В дальнейшем я получил возможность более тщательно изучить многие вопросы, связанные с историей. Если вначале я знакомился с ними, как уже указывалось, слушая лекции, посещая Ленинградскую Публичную библиотеку, читая отдельные публикации в прессе, то впоследствии смог пользоваться в этих целях опубликованными за рубежом материалами и исторической литературой, находившимися в библиотеках Франции и Бельгии или приобретенными мною в магазинах. С большой тревогой и вниманием я несколько раз прочитал и нашумевшую на Западе книгу 'Майн кампф' ('Моя борьба'), авторство которой принадлежало Гитлеру.

Вот такова, коротко говоря, была моя подготовка к будущим событиям, свидетелем и непосредственным участником которых мне довелось быть уже в скором времени.

***

Шел 1936-й год. Время летних отпусков... И вдруг всех нас потрясло сообщение в газетах... 17 июля в испанском Марокко вспыхнул фашистский мятеж против республики. Вначале можно было только строить предположения о том, что послужило причиной восстания против законного правительства страны. Постепенно становилось понятным, что в стране нашлись силы, восставшие против образовавшегося в результате всеобщего голосования 16 февраля 1936 г. правительства Народного фронта. Тогда на парламентских выборах одержали победу поддерживающие друг друга антифашистские партии и народные организации, большая часть испанского народа. Достаточно сказать, что из 473 кортесов (парламента) 268 были избраны от этих демократических партий и организаций. Мы понимали, что было вполне естественным и то, что в Испании сохранились еще и после парламентских выборов реакционные силы, выступавшие против Народного фронта, в том числе и монархические организации и часть старого офицерского состава. Их поддерживали за пределами страны те силы, которые опасались победы коммунизма и нового государственного демократического строя, проведения общедемократических преобразований в Евро не и, может быть, в мире. Монархические силы в Испании продолжали поддерживать связь с низвергнутым с престола королем Альфонсом XIII, изгнанным из страны и проживавшим в то время в Италии.

Вскоре уже не было сомнений, что в подготовке мятежа активное участие приняли прежде всего фашистские Германия и Италия. Из сообщений печати можно было понять, что именно эти страны поддерживали с первых же дней мятежников, не только оказывая им помощь поставкой оружия и боеприпасов, но и предоставляя свои авиационные, танковые и другие соединения. Это способствовало тому, что гражданская война, успевшая только начаться, стремительно переросла в национально-революционную.

Возмущала запятая по отношению к законному правительству Испании, члену Лиги Наций, позиция Великобритании, Франции и США. Поддерживая всячески тех, кто боролся против республиканцев, эти 'миролюбивые' страны делали все для того, чтобы лишить Испанскую республику любых возможностей в ее борьбе против фашизма.

Ведь эти страны должны были хорошо понимать, что представляет собой война в Испании и чем конкретно она вызвана. Ни для кого не секрет, что это была первая значительная вооруженная схватка с фашизмом. Ведь, по существу, до того фашизм приходил к власти в Италии и Германии без серьезных вооруженных столкновений.

Большинство студентов внимательно следили за событиями в Испании, у некоторых появились географические карты. Становилось все более понятным, что Германия и Италия, поддерживая мятежников, фактически стремились только к одному - к претворению в жизнь их империалистических целей. Навязав в ходе войны испанскому народу фашистское правительство, они стремились добиться в дальнейшем установления своего мирового господства. Ни для кого не было секретом, что, обеспечив свой контроль над Средиземным морем и Атлантическим океаном, а также в других зонах, Италия и Германия стремились создать для себя плацдарм для дальнейшего развития агрессии, в том числе для захвата колоний, принадлежавших Англии и Франции в Африке и Азии.

Создав в Испании мощное фашистское государство, Германия хотела получить возможность в дальнейшем проникнуть в испаноязычную Латинскую Америку. Нельзя упускать из виду и возможное стремление Германии в первую очередь к захвату имеющихся на территории Испании источников стратегического сырья, столь необходимого на случай возникновения войны против СССР.

Как могли спокойно наблюдать за ходом итало-германской интервенции в Испании Франция и Великобритания? Ведь для этих двух стран возникала серьезная опасность вытеснения из экономики Испании довольно мощных принадлежащих им монополий. Больше того, Франция не могла не задуматься и над другим вопросом. В Первую мировую войну имевшиеся между ней и Испанией дружеские отношения создали возможность для отвода всех войск с франко-испанской границы в целях их использования для обороны против кайзеровской Германии. В случае создания вблизи ее границ фашистского государства и возможности возникновения войны с Германией для обеспечения тыла Франция должна снова использовать часть своих войск для прикрытия этой границы.

В Советском Союзе все следили за событиями в Испании. Сейчас часто говорят, что мятеж был поднят в Испании 18 июля 1936 г. Фактически он начался в испанском Марокко 17 июля и на следующий день перекинулся на значительную часть всей Испании.

Во главе мятежа первоначально стоял генерал Санхуро, ранее осужденный за попытку свержения испанского правительства, но амнистированный и высланный в Португалию. Однако он погиб при перелете из Португалии в Испанию при обстоятельствах, о которых нам в то время ничего не было известно. После его гибели мятеж возглавил генерал Франко, сосланный ранее за свои противоправительственные действия в Африку. Было ли это случайным событием? Значительно позднее, а в особенности после окончания Второй мировой войны в печать начали проникать уточненные и вполне доказанные сведения о том, что Франко был ставленником фашистской Германии. Доказано, что его карьера была связана с германским империализмом и его аппаратом секретных служб. Это подтверждается и вышедшей в 1984 г. в 'Политиздате' книгой известного писателя-исследователя Юриуса Мадера 'Империализм: шпионаж в Европе вчера и сегодня' (с. 123).

Франко был завербован, как это достоверно теперь известно, еще во время Первой мировой войны и задействован против Англии и Франции лично Канарисом, ставшим известным всем как гитлеровский адмирал и долгое время являвшимся главой фашистского абвера.

Советские люди, еще не полностью отдавая себе отчет в том, что происходит в далекой Испании, всеми своими действиями, мыслями проявляли любовь к этой стране, к ее народу.

Любви к Испании, ее культуре способствовало изучение в средних и высших учебных заведениях истории страны, испанской литературы, в том числе широко известной 'Песни о моем Сиде', ряда произведений полюбившегося всем Мигеля де Сервантеса, в том числе патриотической трагедии 'Нумансия', незабываемого романа 'Дон Кихот', 'Назидательных новелл', произведений драматурга Лопе де Веги, его исторических и бытовых драм, комедий, проникнутых духом гуманизма, комедий и народных драм Педро Кальдерона и других.

Многие знакомились на лекциях, в музеях, по красочным альбомам и отдельным репродукциям с блестящими произведениями изобразительного искусства таких выдающихся художников, как Эль Греко, Веласкес, Мурильо, Гойя и других.

Не скажу, что все, но во всяком случае, многие задумывались, чем они могут помочь испанскому народу.

В Советском Союзе не многие знали, что в борьбе республиканцев будут принимать участие наши добровольцы: военные специалисты, инженеры, врачи, переводчики и специалисты сферы оборонной промышленности. В то же время с первых дней гражданской войны, а тем более после того, как она превратилась в национально-революционную, советские люди от всего сердца помогали испанскому народу продуктами питания, одеждой и медикаментами. В Советский Союз прибывают дети из воюющей Испании, с тем чтобы исключить возможность их гибели от военных действий.

Уже 3 августа 1936 г. на предприятиях Москвы и Ленинграда, а затем и в других городах Советского Союза состоялись митинги солидарности с испанским народом.

Участники митинга в Москве обратились к трудящимся, ко всем гражданам Советского Союза с призывом организовать сбор средств в фонд помощи бойцам республиканской Испании, ее народу.

Все от мала до велика широко откликнулись на призыв москвичей. Были пущены подписные листы для сбора пожертвований, устраивались концерты, на сценах театров шли спектакли.

23 октября 1936 г. с большим трудом, несмотря на высокую стоимость билетов, мне посчастливилось присутствовать на ни с чем не сравнимым ночном представлении в Ленинградском цирке. Никто, даже люди старшего поколения, не могли вспомнить подобного.

Через некоторое время после окончания обычного вечернего представления, далеко за полночь, на манеже цирка шла опера Леонкавалло 'Паяцы'. Зал был переполнен зрителями, сидели даже на неудобных ступеньках в проходах. Мое присутствие на этом мероприятии обусловливалось тем, что я был внесен в список актива Ленсовета РКиКД от Кировского района на приобретение билетов. Мы с моими товарищами по прежней работе приехали на автомашине, так как шоферу тоже удалось приобрести билет. В те времена еще не надо было опасаться воровства и угона машин. Меня крайне удивило, что не только рядом с цирком, но даже и вдалеке от него скопилось большое количество автомобилей. Ведь тогда было не принято пользоваться ими для частных поездок во внеслужебное время.

Необычным был состав исполнителей: вместе с артистами Театра оперы и балета им. С.М. Кирова в спектакле участвовали и видные артисты цирка.

То, что в опере принимали участие лучшие, известные и любимые пародом артисты, было доказательством того, с каким рвением все ленинградцы откликнулись на призыв оказания помощи испанскому народу.

В числе солистов театра были Н. Печковский в роли Канио. Недду пела А. Висленева, Сильвио - Вительс, Тони - А. Ульянов, Арлекино - А. Кабанов. В спектакле приняли участие хор, балет и оркестр оперного театра (дирижер Д. Похитонов).

Художественное оформление оперы было очень хорошо продумано. Артисты миманса создали живописное оформление, разместившись на барьере циркового манежа. По ходу действия совершенно неожиданно запели сидящие в обычных костюмах в первых рядах партера артисты оперного хора, которых мы принимали за зрителей.

Трудно себе представить, с каким энтузиазмом и восторгом был встречен спускавшийся по лестнице, ведущей от оркестровой ложи к манежу, исполнитель пролога оперы, любимец публики бас баритон Павел Захарович Андреев. Несмотря на то, что ему было более шестидесяти лет, держался он прекрасно, а об исполнении им партии говорить не приходится. Для меня его появление в цирке было совершенно неожиданным. Я его знал до этого и, встретившись через некоторое время уже за кулисами оперного театра им. С.М. Кирова, поздравил с великолепным выступлением. Он ответил мне скромно: 'Я хотел внести небольшой вклад в фонд помощи любимой нами Испании'.

Руководил постановкой Николай Константинович Печковский. С ним мне тоже приходилось встречаться ранее, когда я был еще школьником и обратился с просьбой принять участие в благо творительном концерте. Тогда он мне несколько холодно отказал. Уже став взрослым, я встречался с ним у нашего общего знакомого врача, с которым у меня с давних пор установились хорошие отношения.

Во втором отделении принимали участие артисты цирка. Назову несколько наиболее известных имен: широко известный укротитель хищников Борис Эдер, эквилибристы на першах Пирай, труппа партерных акробатов Инго под руководством С. Кожевникова, дрессировщик М. Анисимов со своими лошадьми, коверные Франц и Фриц (Ф. Томашевский и В. Артамонов) и другие.

Увиденное зрелище осталось у меня в памяти на всю жизнь, и сейчас я делюсь с друзьями своими впечатлениями о том великолепном представлении. В 1978 г. я случайно встретился с Анастасией Григорьевной Лебедевой, занимающейся вопросами истории советской эстрады и цирка. Узнав о ее интересе, я рассказал о своем давнем впечатлении. Мой рассказ заинтересовал ее, уточнив кос что, она опубликовала в ?6 журнала 'Советская эстрада и цирк' в 1978 г. статью под заголовком 'Необыкновенный спектакль' и подарила с надписью: 'Уважаемому Анатолию Марковичу Гуревичу, зрителю этого чудесного представления, поделившемуся своими впечатлениями. На память от автора'.

Работая в шестидесятые годы на специализированном комбинате холодильного оборудования, я случайно узнал, что двое из моих сослуживцев были участниками оперной студии при клубе им. Цюрупы, художественным руководителем которой был U.K. Печковский. Как-то я поведал им о роли Печковского на благотворительном вечере в цирке в пользу испанского народа в 1936 г. На следующий день вечером у них в студии была назначена генеральная репетиция оперы 'Кармен'.

Потом мне описали реакцию Николая Константиновича, когда ему напомнили, как в 1936 г. он поставил оперу 'Паяцы' в цирке. Печковский тут же поинтересовался, откуда им стало об этом известно. Ему рассказали, что здесь работает участник национально революционной войны в Испании, который лично присутствовал на этом спектакле в цирке. Тогда художественный руководитель студии сорвал генеральную репетицию: он весь вечер рассказывал подробности представления.

Говорил Николай Константинович и о том, как все советские люди внимательно следили за событиями в Испании. Он процитировал произведение Михаила Аркадьевича Светлова, написанное еще в 1926 г., за десять лет до начала гражданской войны в Испании. Эти слова многие помнят, не забыл и я:

...Красивое имя,
Высокая честь -
Гренадская волость
В Испании есть!
Я хату покинул,
Пошел воевать,
Чтоб землю в Гренаде
Крестьянам отдать,
Прощайте родные,
Прощайте у семья!
Гренада, Гренада,
Гренада моя!

Эти строки вполне выражали отношение советских людей к борьбе испанского народа против фашизма. Приведу и другие примеры.

10 октября 1936 г. в 'Литературной газете' были опубликованы стихи Семена Кирсанова, звучавшие на посвященном испанской литературе вечере. Цитирую:

Но сегодня газету глазами скребя,
я забыл другие искания.
Все мечты о тебе,
Все слова - для тебя, Испания!

Наш поэт Николай Семенович Тихонов писал в то время: 'Каждый день начинается с мысли - что нового в Испании? В эти трудные дни мы следим с великой любовью за борьбой героев, сражавшихся за новое человечество, и желаем им полной и скорой победы'.

Были и официальные сообщения, опубликованные в печати. Так, например, 16 октября 1936 г. в газете 'Правда' была опубликована телеграмма И.В. Сталина. В ней, в частности, говорилось: 'Трудящиеся Советского Союза выполняют лишь свой долг, оказывая носильную помощь революционным массам Испании. Они отдают себе отчет, что освобождение Испании от фашистских реакционеров не есть частное дело испанцев, а общее дело всего передового и прогрессивного человечества. Братский привет!'

Эту же мысль привел в своем выступлении по случаю годовщины Великой Октябрьской социалистической революции, которую мы все торжественно отмечали 6 ноября 1936 года, М.И. Калинин. Он сказал: 'Народы Советского Союза протянули братскую руку трудящимся Испании. Значение борьбы испанского народа выходит далеко за пределы Испании'.

Мало кто знал тогда, что к моменту выступления М.И. Калинина в рядах республиканской армии уже были наши военные советники, летчики, танкисты, врачи, инженеры, вносившие свой вклад в защиту республики и, в частности, в оборону Мадрида, который Франко намеревался завоевать именно в годовщину революции.

Мы не знали, что даже среди наших друзей некоторые направились в Испанию военными переводчиками.

Было неудобно спрашивать у директора института В.В. Покровского, почему мы перестали видеть его жену, Люсию Лазаревну, почему прекратились приемы работников института у них дома. Мог ли кто-либо из нас предположить, что любящая свою, если не ошибаюсь, десятилетнюю дочь Танечку мать оставит мужа, ребенка и направится одной из первых в Испанию в качестве переводчицы?

Потом она рассказывала нам, что, читая в газетах о борьбе испанского народа против фашизма, не могла спокойно оставаться дома, занимаясь только работой и своей семьей, ей хотелось помочь испанскому народу.

Она уехала по вызову в Москву, чтобы затем отправиться в Испанию. Вскоре она действительно попала на войну вместе с переводчицами 'Интуриста' Региной Исааковной Евниной (в Испании была переводчицей у Павла Ивановича Батова, ставшего после Великой Отечественной войны генералом армии), Евгенией Оливер, Еленой Евсеевной Константиновской (переводчицей известного у нас впоследствии генерала армии Владимира Яковлевича Колпакчи). Всех этих молодых девушек я хорошо знал, так как они проходили занятия на курсах усовершенствования переводчиков, где я преподавал.

В числе первых ленинградцев был и художник Юрий Николаевич Петров, сражавшийся в Испании в интернациональных бригадах. После возвращения в Советский Союз он создал серию рисунков 'Испанский дневник', включавший рисунки, выполненные во время национально-революционной войны в Испании (1936-1939).

В конце 1936 г. в Испанию уехал в качестве переводчика хорошо мне известный преподаватель испанского языка Семен Михайлович Шамсонов (работая в штабе авиации у советников Якова Владимировича Смушкевича, дважды Героя Советского Союза, в 1940 г. ему было присвоено звание генерал-лейтенанта. Прославился он не только в Испании, но и в боях с японскими милитаристами на р. Халкин-Гол в 1939 г., был на высоких должностях в РККА, незаслуженно репрессирован в 1941 г.).

Люсия Лазаревна Покровская начала свой боевой путь именно в Испании. С кем только не пришлось ей работать! Там она познакомилась с военно-морским атташе, затем главным военно-морским советником, в то время капитаном 1-го ранга, Николаем Герасимовичем Кузнецовым и помогала ему в работе в качестве переводчицы. Речь идет о том самом Н.Г. Кузнецове, который в Советском Союзе впоследствии стал наркомом ВМФ, военно-морским министром, адмиралом флота Советского Союза.

Л.Л. Покровская работала в радиоразведке в группе связистов, во главе которой стоял Александр Александрович Юриан. Через полгода ее назначили переводчицей к комдиву Василию Петровичу Бутырскому, который в то время был заместителем главного военного советника Григория Михайловича Штерна. Это тот самый В.П. Бутырский, который был направлен в Испанию из Киева, где был начальником штаба военного округа. После он вновь вернулся в Киев. Жизнь его сложилась трагично. Высоко ценимый командармом Н.Э. Якиром, Василий Петрович вскоре после процесса над высокими военачальниками, в том числе и над самим Якиром, 19 декабря 1937 г. был вызван из Киева в Москву, в дороге был арестован, а в начале 1938 г. погиб в результате репрессий.

Вернувшись в Советский Союз, Л.Л. Покровская не прерывала связь с Испанией. Она не только внимательно следила за событиями на фронтах, но и стремилась и дальше помогать полюбившемуся ей испанскому народу. В это время в Кировобаде в летном училище наряду с подготовкой наших военных летчиков готовили и боевых для испанской республиканской авиации. Для обучения молодых испанцев надо было иметь опытного переводчика. Им стала Люсия Лазаревна.

С началом Великой Отечественной войны Л.Л. Покровская пошла добровольцем в Красную армию. Служила на Балтийском флоте в разведке. В 1942 г. она была переведена в штаб ВМФ Советского Союза в Москву.

Из армии Люсия Лазаревна была уволена только в 1960 г. в звании подполковника. Я счастлив тем, что дружба между ней, моей женой и мною продолжается почти шестьдесят лет. Мы много лет активно работали в ленинградской группе советских добровольцев - участников национально-революционной войны в Испании. Организовываем встречи с испанскими делегациями. Среди них нередко встречались испанские дети, которые с 1937 г. находились в Ленинграде, и многих из них мы хорошо знали. Некоторые в послевоенные годы, а в особенности после смерти Франко вернулись к своим родителям на родину. Были и ветераны, воины-республиканцы, встречи с которыми становились для нас праздниками. В 1967 г. в Ленинграде в Смольном, а затем в Таврическом дворце состоялось торжественное заседание Всемирного совета мира, посвященное 50-летию ленинского Декрета о мире. Там мы вновь встретились с легендарным генералом республиканской армии Энрике Листером, которого знали еще по Испании. Часто рассматривая сделанную в Таврическом дворце фотографию, невольно вспоминаем те далекие, ставшие историческими дни. На снимке вместе с нами заснят и известный латвийский писатель Жан Грива, тоже участник национально революционной войны в Испании.

Хочу особо отметить моего друга Мишу (Михаила Илларионовича Иванова).

Когда мы были студентами, не могли и предположить, что одновременно окажемся в Испании и, мало того, будем вместе служить в республиканском военно-морском флоте. Назначение Михаила Иванова на флот было объяснимо - он уже служил в военно-морском флоте. Мое назначение было совершенно неожиданным.

Время шло. Потихоньку мы пытались лучше освоить испанский язык, изучить эту страну, ее народ. Вырисовывались некоторые особенности исторического развития Испании и ее связи с Россией. Ведь именно реконкисты в Испании в VIII-XV вв. заслонили Европу от нашествия мавров, а борьба России с монголо-татарским игом в XIII-XV вв. защитила ее с другой стороны. История русского и испанского пародов во многом предопределила отношения между ними во время национально революционной войны в Испании и даже сегодня, в мирные годы.

Как одним, так и другим пришлось утверждать свою гражданственность в жесточайшей борьбе с захватчиками, агрессорами, покушавшимися на землю и независимость каждого из двух народов.

В свое время Наполеон сказал, что когда дрожит Испания, то содрогается вся Европа. Видимо, он имел в виду героическое сопротивление испанцев против вторжения его полчищ. Не мне судить о том, какое значение сейчас имеет это предостережение Наполеона. Однако в свое время, безусловно, он был абсолютно прав. Война испанского народа за независимость своей страны в период экспансии Наполеона (1808-1811) оказала заметное влияние на рост патриотических и оппозиционных настроений во многих европейских странах.

Исторические материалы сообщают, что уже в ночь на 24 июня 1812 г., не сумев подавить сопротивление испанцев, Наполеон направил свою 'великую армию' через границу России.

Некоторое время назад я нашел в нашей литературе то, что вполне уместно было бы кое каким государственным деятелям вспомнить и 1936-1939 гг.

Так, например, в ней прямо указывается, что штабс-капитан Семеновского полка Н.С. Кайсаров в феврале 1811 г. в своей записке 'Политические и военные соображения о необходимых мерах предосторожности против событий, которые могут нарушить спокойствие наших границ' подробно останавливался на событиях в Испании и их последствиях.

Он осуждал политику Англии, ее корыстное участие в военных действиях на Пиренейском полуострове. По его словам, Англия не воспользовалась 'диверсией Австрии' в 1809 г. и не оказала своевременной помощи испанскому народу, потому что 'война в Испании во многих отношениях была выгодна' для британской торговли. Кайсаров осуждал 'эту малодушную политику', не сумевшую правильно оценить ресурсы народа, который восстал 'в защиту своих очагов'. Он высоко отзывался о действиях 'недисциплинированных ополчений' испанских повстанцев (см. журнал 'Вопросы истории'. 1972. ? 11).

Анализируя дальше исторические события, в журнале приводится еще одно ценное высказывание. Швейцарский республиканец, воспитатель Александра I, Ф.Ц. Ла Гарп писал 22 февраля 1813 г. царю и призывал его 'противостоять надвигающейся грозе', а также заручиться поддержкой народа. В частности, он писал: 'Взгляните, Государь, на Испанию и Португалию! Эти великие и недавние примеры убедительно доказывают, что может сделать мужество, настойчивость и энергия против большой силы'.

Трудно остановиться на этом экскурсе в историю, которая сыграла большую роль не только в период национально революционной войны в Испании, но, безусловно, и в период Второй миро вой войны в ряде стран, народы которых боролись против фашизма за мир и свое счастье, создавая героические движения сопротивления.

Стоит напомнить, как почти сразу после нападения Наполеона на Россию появилась идея 'народной войны'. В изданной у нас в 1967 г. книге А.Г. Тартаковского 'Военная публицистика 1812 года' автор приводит фразу, высказанную после начала войны с Наполеоном самим Александром Первым 27 июня 1812 г. военному министру Барклаю де Толли о своем решении создать ополчение: 'Я возбуждаю народ истреблять врага всеми доступными ему средствами, если он проник в его жилище, и видеть в этом подвиг веры!.. Я надеюсь, что у нас в этом случае выразится не менее энергии, нежели в Испании'.

А.Г. Тартаковский, со своей стороны, комментирует эти слова и уточняет: 'Ссылка на повстанческое движение в Испании весьма характерна. В те годы оно завоевало многочисленных сторонников даже среди аристократических и консервативных кругов европейского общества. Пример Испании как бы указывал абсолютистским правительствам на тот способ, при помощи которого можно было успешно бороться с Наполеоном'.

16 июля 1812 г. будущий декабрист Ф. Глинка записал: 'Кажется, в России, равно как и в Испании', Наполеон 'будет покорять только землю, а не людей' (Вопросы истории. 1972. ? 11).

Как бы продолжая эти мысли, 20 июля 1912 г. в своем письме надворный советник Кристина указывал: 'Я надеюсь, что Россия станет повой Испанией'.

Они, как и многие другие передовые люди нашей страны, полагали, вполне обоснованно, что русский народ повторит подвиг испанского народа в защите своей родины от неприятельского нашествия.

Все то, что мы слышали, читали об Испании в годы ее национально революционной войны, позволяло лучше понять то, что происходит в этой стране, почему мятежникам генерала Франко и итало-германским интервентам не удалось провести 'молниеносную войну', на которую они так рассчитывали.


* * *

На календаре 1937-й год. Ленинградцы, как и все население Советского Союза, внимательно следили и обсуждали события в Испании. Каждый день газеты приносили все новые и новые детали фашистского вероломства. Мы радовались каждому успеху республиканцев - героических защитников Мадрида и других городов и сел. Никто не мог оставаться спокойным, когда стало известно о зверской многочасовой бомбардировке германской авиацией центра баскской культуры - города Герника. Этот древний город был почти полностью уничтожен, погибла масса мирных жителей: женщин, детей, стариков. Этот акт германского фашистского вандализма вызвал возмущение во всех странах мира. Вскоре блестящий испанский художник П. Пикассо выразил протест против подобного варварства прославившейся на весь мир картиной 'Герника', созданной в 1937 г.

Жалость и беспокойство за миллионы детей, женщин и стариков, за трудящихся Испании увеличили стремление школьников, пионеров, молодежи, рабочих, коммунистов и комсомольцев к активизации сбора средств в фонд помощи Испании. Многие отчисляли в этот фонд свои сбережения.

Студенты нашего института также горели желанием помочь. Совершенно неожиданно для нас В.В. Покровский вызвал к себе несколько учащихся и обязал срочно явиться в один из номеров гостиницы 'Европейская'. Нам показалось, что он сам не знал причину нашего вызова.

В числе немногочисленных студентов в гостиницу прибыли и мы с Мишей Ивановым.

В нервозном ожидании мы сидели в коридоре. Первый из тех, кого вызвали, молча вышел из номера и удалился. Очередь дошла и до меня. В номере оказалось три человека в штатском, как потом выяснилось, прибывших из Москвы. Они поинтересовались моей биографией и, увидев меня в гимнастерке военного образца, спросили, в каких войсках я служил. Услышав ответ о моей продолжительной работе в штабе ПВО, один из сидящих за столом снял трубку и куда-то позвонил. Я не понял, куда он звонил и с какой целью. Вскоре в номер вошла переводчица 'Интуриста' М.К. Скавронская. Ее спросили, может ли она побеседовать со мной на французском и на испанском языках. Мария Скавронская ответила, что она меня хорошо знает, так как я преподавал военное дело на курсах усовершенствования переводчиков при институте 'Интурист'. По ее словам, мы с ней часто разговаривали, и она может подтвердить, что французским я владею вполне достаточно, а испанский изучал самостоятельно, но с определенным успехом. Тут же она заговорила со мной и на том, и на другом языках.

Выслушав Марию Скавронскую, её отпустили, а наша беседа закончилась вопросом: 'У вас есть фотография для паспорта?'

Понял, что вопрос о моем направлении в Испанию в принципе решен. Сказал, что у меня есть фотографии для удостоверений, но я на них заснят в полной военной форме.

После этого мне сообщили адрес, по которому я должен был явиться и сфотографироваться в штатском. Мне повезло. Еще работая в штабе ПВО, меня наградили ордером на пошивку штатского костюма. Надев его, я прямо из дома направился по указанному адресу.

На следующий день мы, сгруппировавшись в коридоре института, все, кто был вызван в гостиницу, радовались в надежде, что обещанный нам в гостинице вызов из Москвы скоро прибудет. Мы верили в то, что, наконец, в нашей жизни начнется боевой путь.

О принятом мною решении никто из моих родных, близких и друзей не знал. Мучительно долго тянулись дни, и я полагал уже, что мне, как и моим товарищам, не придется претворить в жизнь то, к чему мы готовились и чего так жаждали. Между собой уже старались на эту тему не разговаривать.

Я продолжал заниматься в институте, как и раньше, читать лекции на курсах, участвовал по-прежнему в общественной деятельности.

Неожиданно мне пришла срочная телеграмма от какой-то женщины с указанием точного адреса встречи и срочным вызовом. Это значило, что моя кандидатура утверждена, и я буду в числе советских добровольцев направлен в Испанию.

Сообщив домашним о возможной 'длительной командировке', я готовился к отъезду. Взял все, что мне показалось необходимым для поездки: полевую сумку, кожаное пальто, зубную щетку, бритву... Штатское с собой не брал, запас белья мне тоже был не нужен. Все это несколько удивило моих родителей, но объяснить им я ничего не мог.

Подобный вызов получили еще несколько студентов и, к моему счастью, Миша Иванов.

В строгом соответствии с полученной еще в гостинице инструкцией мы направились на следующий день из своих домов в институт. Затем в городской железнодорожной кассе получили билет на 'Красную стрелу'.

Нормальная цепь налаженной мирной жизни и учебы оказалась оборванной. Так же, как раньше 'исчез' Н.Н. Воронов, 'исчез' и я. Никто долго не знал, где я на самом деле нахожусь. Только в 1938 г. я вернулся в Москву.

ГЛАВА V. Непосредственное участие в активной борьбе против фашизма. Национально-революционная война 1936-1939 гг. в Испании.

Ленинград-Москва-Ленинград.

Радостные волнения, вызванные предстоящей поездкой в Москву, сменились неожиданными переживаниями и нервным напряжением. Еду на войну! Чем она закончится для меня? Дома делаю вид, что никаких страхов нет, только радость, основанная на том, что где то на территории Советского Союза мне будет поручена интересная работа. Только этим объясняется возможность длительной командировки.

Последние прощания, крепкие объятия, я мчусь на Московский вокзал. Ищу платформу, к которой должен быть подан поезд 'Красная стрела'. Миша Иванов меня уже ждет. Состав подан, и посадка идет уже давно. Не знаю почему, но у меня сложилась привычка приходить на вокзал почти к самому отходу поезда. Миша высказывает свое волнение, но вскоре мы уже занимаем места, отведенные нам. Последнее прощание с любимым городом, ведь неизвестно, когда мы его увидим вновь.

В вагоне на всем пути спал плохо, это случалось со мной весьма редко. Но в этот раз хотелось подвести итоги уже прожитой жизни и подготовить себя к новой, которая скоро должна начаться. Воображение ярко рисовало картины того, что мне казалось, ждет впереди.

Война... Как стало понятно нам содержание этого короткого слова. Сегодня на многие народы мира это слово действует отпугивающе. Особенно стремление людей избежать войны и добиться вечного мира возросло после того, как в конце Второй мировой войны появилась атомная бомба, которая и сегодня находится на вооружении ряда стран.

Разрывы бомб и воздушных торпед, сопровождаемые гулом сотен самолетов, парящих высоко в безоблачном или, наоборот, покрытом облаками небе. Им предшествовал особенно неприятный завывающий звук падения, последствием были разрушения городов и сел, пожары и тысячи человеческих жертв. Пикирующие истребители, 'падающие' с высоты на дороги, переполненные вынужденными покинуть свои родные места беженцами и вздымающиеся в воздух после того, как пулеметный огонь летящих на расстоянии всего только в нескольких метрах от земли самолетов вносил панику и ужас в ряды обезумевших и без того людей. Они стремились, бросив все приобретенное за многие годы, бежать, брали с собой только жизненно необходимый жалкий скарб, с тем, чтобы спасти свою жизнь, а при необходимости бросить по пути и то, что еще находилось при них, или заснуть на нем, или погибнуть.

Паника в городах, селах и деревнях, мучения в очередях за продуктами перед закрытыми магазинами в полуразрушенных домах. Бесцветные и пустые неподвижные глаза, взгляд обращен на пламя, уничтожающее склады с продовольственными товарами и собственное жилье - с такой любовью и заботой созданный домашний очаг. Завывания сирен санитарных и пожарных машин; стремящихся в неизвестном направлении провожают взгляды печальных людей, задающих себе мысленно один и тот же вопрос: куда они мчатся и кто следующий? На улицах матери, прижимающие к груди убитых детей, отцы, жены, сестры и братья, оплакивающие потерю близких, любимых и дорогих им людей, трупы людей разного возраста валяются на тротуарах и проезжих дорогах городов и сел.

Проволока, окопы, движущиеся танки, автомашины с орудиями, летящие в воздухе боевые самолеты, артиллерийский огонь, пулеметная и оружейная трескотня, прожекторы, пронизывающие нависшую тьму, беспросветное небо, сигнальные ракеты, пускаемые с земли в воздух и с воздуха на землю, - эти рождественские деревья, как их иногда называли в Западной Европе. Фронтовая жизнь, жизнь тыла.

Война. Как понятно мне это слово теперь, как мало об этом я знал, живя в нашем чудесном городе Ленинграде с моими любимыми родителями, много работая и все же иногда выбирая время, чтобы повеселиться, потанцевать с красивыми, милыми девушками. Нет, детство и юность у меня были тоже непростыми. Приходилось много работать, и времени на отдых и веселье оставалось действительно мало. Я привык, прежде всего, думать о моей работе и общественной деятельности. Эта закалка впоследствии мне очень помогла.

В моих частых выступлениях и лекциях я подробно рассказывал о будущей войне, но как это мало соответствовало тем войнам, которые самому пришлось пережить, непосредственным участником которых был лично.

Обо всем этом я пока не думал, лежа в поезде. Размышлял больше о том, что мне предстоит в ближайшем будущем.

Мы с Мишей рано встали и внимательно смотрели в окно мчащегося поезда. Почти не говорили между собой, нас полностью поглощали мысли. Мы были еще слишком молоды, чтобы точно представлять все, что нас ждет в Москве, а затем в воюющей против фашизма Испании. Мы постепенно приблизились к столице нашей родины. Поезд, наконец, замедлил ход и подошел к Ленинградскому вокзалу.

К этому времени в Москве уже действовало метро. Мы воспользовались им и доехали до станции, расположенной у Гоголевского бульвара. Вышли на поверхность и там немного прошли пешком. Вблизи, параллельно этому красивому бульвару, находилась небольшая малоизвестная улица. В домике, адрес которого был указан в полученной нами телеграмме, в одном из подъездов помещалось бюро пропусков. Не успели мы предъявить полученные телеграммы, как дежурный в окошке сообщил, что пропуска уже готовы, и незамедлительно выдал их. Мы поняли, что вопрос о включении нас в список советских добровольцев, направляемых в Испанию, решен положительно. С полученными пропусками мы вошли в здание и поднялись на второй этаж. В небольшом кабинете нас приняли очень любезно, как уже давно знакомых. Нам не пришлось даже себя называть. Перед встретившим нас командиром РККА лежали наши анкеты с фотографиями.

После короткой беседы, где разъяснили порядок пребывания в Москве, нас направили в Хамовнические казармы. Прибыв по указанному адресу, мы были пропущены в основной корпус по имеющемуся у часового на входе списку. Здесь были в основном военные в полной военной форме, а также немного гражданских, мужчин и женщин. Среди них нескольких я знал по Ленинграду. Я понял, что они будут в Испании переводчиками. Кем станут остальные, я, конечно, не мог тогда предположить. Только потом узнал, что среди них были инженеры, врачи и другие специалисты, в том числе и квалифицированные рабочие оборонных предприятий, мастерских.

Я тоже был в военной гимнастерке, правда без петлиц, в бриджах и сапогах, то есть в том, в чем ходил, находясь на службе в штабе ПВО Кировского района до поступления в институт, но сохранил эту одежду, являясь уже студентом.

Мы с Мишей быстро освоились, завязали знакомства с военными и гражданскими лицами, которых ранее не знали. К нам постепенно стали присоединяться прибывающие в казарму будущие соратники. Время от времени приезжало начальство. Проводились беседы, нам отвечали на возникающие вопросы.

Первой поставленной перед нами задачей являлось получение гражданской одежды, с тем, чтобы все, что находилось при нас, могло быть отправлено домой, в наши семьи. Пришлось на автобусах группами выезжать на склады военного ведомства.

Вскоре нас было уже не узнать. Мы получили гражданские костюмы, рубашки с галстуками, белье, демисезонные драповые пальто, носки, туфли и... мягкие фетровые шляпы. Трудно было привыкнуть к этой одежде, особенно к этим шляпам, которые мы даже не знали, как надо надевать и носить, в то время в Советском Союзе они были редкостью.

По своей неопытности мы не смогли тогда заметить некоторые ошибки, допущенные теми, кто выдавал нам новую одежду. Это особенно касалось подбора выдаваемых пальто и шляп. Нас даже не удивило, что все мы были почти одинаково одеты. Именно в этом, как вскоре выяснилось, и состояли упущения. Это мы четко ощутили, уже находясь в Париже, проходя инструктаж по ряду вопросов, к разъяснению которых мы относились с особым вниманием. Нас предупреждали, что во Франции, в ожидании отправления в Испанию, не следует ходить по одному, а надо держаться во время прогулок по городу группами в пять-шесть человек. Необходимо быть очень осторожными и бдительными, так как за нами может быть установлена слежка, не столько со стороны французских властей, сколько со стороны специально засланных во Францию агентов мятежников и итало-германских интервентов. Нас предупреждали, не следует забывать и о том, что при неосторожности с нашей стороны можно 'заработать' и некоторые неприятные заболевания. В этой части приводились многие примеры. Однако о каких заболеваниях шла речь, мы не могли точно себе представить.

Специальные лекторы нам рассказывали о последних событиях в Испании, вновь предупреждая, что и там следует быть весьма осторожными и бдительными, стараясь избегать возможных провокаций. Это объяснялось тем, что в ряды республиканской армии, в интернациональные бригады, воюющие на стороне республиканцев, в некоторые слои населения могли проникнуть агенты мятежников и итало-германских фашистских спецслужб, а также и 'троцкисты'. Если мы легко могли понять существование вражеской агентуры, то понятие 'троцкисты' звучало для нас, по крайней мере, довольно странно.

Несколько в напряженном и, я бы даже сказал, тревожном состоянии проходили дни проживания в казарме и ожидания приближающегося дня нашего отъезда из Москвы. Однако они затягивались из-за дооформления всех необходимых документов - паспортов с транзитными визами для проезда через Францию. Хочу особо подчеркнуть, что если у нас почти никто не знал, что Советский Союз в ответ на просьбу правительства Испании направляет советских добровольцев, то на Западе это уже не было секретом.

Для нас с Мишей явилось совершенно неожиданным и то, что маршрут следования в Испанию пролегал через наш дорогой Ленинград, где жили наши родители, близкие, друзья. В Ленинграде мы должны были пересесть на теплоход.

Почти перед самым отъездом из Москвы к нам прибыло начальство для прощания. В напутствие прибывшие к нам подчеркнули, что советский народ очень активно откликнулся на события в Испании, все выражали сочувствие и желание помочь испанскому народу в его борьбе против фашизма. Советский Союз знает, что в Испанию стекаются антифашисты из многих стран. Их число измеряется буквально тысячами. Паше правительство приняло решение оказывать помощь добровольцами только в рамках получаемых просьб законного правительства Испанской Республики. Подчеркивалось и то, что мы, отбывающие сейчас на войну, должны постоянно помнить о необходимости соблюдения максимальной тактичности, вежливости и братской солидарности при общении с испанцами.

В то время мы впервые услышали, что уже 7 октября 1936 г. перед Комитетом по невмешательству, созданным в Лондоне, правительство СССР заявило, что если не будут немедленно прекращены нарушения соглашения о невмешательстве, оно будет считать себя свободным от обязательств, вытекающих из соглашения'. Мы услышали и то, что почти все антифашисты из многих стран мира, для того чтобы прибыть в Испанию, были вынуждены уже в пути рисковать своей свободой, а иногда и жизнью. Если память мне не изменяет, то впервые мы услышали, что только две страны, Мексика и СССР, официально разрешают выехать в Испанию своим гражданам. Все те, кто вступает в интербригады, должны были тайно бежать из своей страны и нелегально переходить через границу.

Незадолго до нашего отъезда из Москвы было объявлено, что старшим нашей группы назначается летчик, фамилию которого не могу уже припомнить. Его помощником, старшим по группе гражданских лиц, стал я. Тогда я еще не знал, что на теплоходе мне придется быть связующим между советскими добровольцами и испанцами, которые должны были следовать одновременно на этом же теплоходе.

Отдельными группами мы покидали Москву и направлялись в Ленинград. Не буду сейчас говорить о том, как мы добрались до Ленинграда, как оказались в Ленинградском торговом порту на теплоходе 'Андрей Жданов', как мы прощались с нашим городом, а мысленно и с нашими семьями.

И вот я в моем родном Ленинграде. Мы оказались именно в том порту, в котором я много раз бывал, работая в штабе тогда еще Нарвского района. Тогда я появлялся там в целях проверки его готовности к противовоздушной обороне. В порту многие меня знали, особенно руководящие работники.

Прибыв туда, на этот раз я старался ни с кем из моих знакомых не встречаться. Могли начаться расспросы, куда я еду, с какой целью. Не хотел говорить на эту тему ни с кем, да и права на подобные разговоры не имел.

Никогда в жизни мне не приходилось выезжать за пределы Советского Союза, а тем более пускаться в дальнее плавание на столь крупном теплоходе. Оно должно было стать моим первым продолжительным зарубежным путешествием.

Началась посадка на большой теплоход 'Андрей Жданов'. Нас размещают по каютам. На этот раз мы с Мишей Ивановым - в одной каюте. Пользуясь свободным временем, знакомимся с теплоходом. Моряки нам поясняют, что теплоход имеет вместительные трюмы, весьма устойчив в плавании. Заглядываем осторожно в машинное отделение: все блестит чистотой. На теплоходе много комфортабельных кают, отличающихся друг от друга, видимо, стоимостью билета. Нам очень понравились музыкальный и курительный салоны, читальный зал, используемый и для отдыха, рестораны, которые тоже, как и каюты, разного класса.

Наступает время обеда. Идем в ресторан. Странным показалось то, что на этом первоклассном теплоходе с очень вкусным и обильным питанием дополнительные блюда, напитки, фрукты и папиросы отпускались только за валюту. Это мы заметили только после того, как теплоход отчалил из Ленинградского порта. С этого момента мы считались уже за рубежом. Доллары нам выдали еще в Москве, но мы были осторожны в расходах, так как не знали, что ждет нас впереди.

Я заметил, что постоянно прижимаю к груди правый карман пиджака. Время от времени проверяю, лежит ли в нем красная книжечка, большая, довольно длинная, с тисненым гербом Советского Союза. Это переплет, в который вложен подлинный паспорт, отпечатанный в два столбика на бумаге обычного формата на двух языках, русском и французском. В паспорте стоят выездная виза нашего государства, транзитная виза Французской Республики и въездная виза Испанской Республики. Итак, впервые я владею заграничным паспортом и этим горжусь, чем и объясняется то, что я все время слежу, чтобы он не потерялся, не выскользнул из кармана.

Мой паспорт был выдан на мою настоящую фамилию. Позднее узнал, что в ряде случаев в паспортах у некоторых советских добровольцев ставилась вымышленная фамилия. Это было необходимо для того, чтобы не столько наши враги, а в основном враги Испанской Республики не могли уточнить, кто именно из воинов РККА направляется для непосредственного участия в боевых действиях. Фамилии многих наших военных были известны за рубежом, в первую очередь в различных спецслужбах.

Через некоторое время по радио к нам, 'пассажирам дальнего плавания', обратились с просьбой сдать паспорта специально выделенному для работы с паспортами пассажиров сотруднику экипажа. Мы направились в указанную каюту для сдачи паспортов.

Прогуливаясь по палубе, заметили, что по трапу поднимаются какие-то молодые парни. Нас удивило, что к теплоходу подходят все новые и новые группы подобных молодых людей. Невольно возникал вопрос: они тоже являются пассажирами и куда направляются, не входят ли они в нашу группу советских добровольцев, отбывающих в Испанию? Почему нас об этом никто не предупреждал ни в Москве, ни на теплоходе?

Вскоре старшего группы, летчика, и меня вызвал к себе капитан теплохода. Мы познакомились, обсудили организационные вопросы и только тогда узнали, что 'молодые парни' - это испанцы, прошедшие летную подготовку в летных училищах в Советском Союзе, в том числе и в Кировобадском. Они возвращались к себе на родину, с тем, чтобы умело защищать ее воздушное пространство.

Покидая каюту капитана, мы направились к старшему нашей группы добровольцев. Обсуждая все затронутые в беседе вопросы, мы приняли решение об обеспечении дисциплины во время перехода, о налаживании контактов между военными и гражданскими лицами, в том числе и переводчиками, а также с испанскими летчиками.

У нас между собой наладились дружеские отношения, нашли контакт и с испанцами. Конечно, последнее не так просто, ибо большинство из советских добровольцев не владело испанским языком, а испанцы, проходя учебу в летном училище, не освоили даже элементарного русского языка, им помогали переводчицы, часть из которых успела уже побывать в Испании.

В нашей группе переводчиков выделялись те, кто хорошо знал испанский язык, постоянно совершенствуя его, работая гидами в 'Интуристе'. Однако были немногие будущие переводчики, студенты нашего института, которые в основном изучали французский язык и должны были уже в Испании на специальных курсах освоить испанский, на котором необходимо было в дальнейшем вести работу по переводу разговоров между нашими военными советниками и теми испанцами, к которым они были прикомандированы, а в некоторых случаях и переводить различные советы непосредственно на фронтах в боевой обстановке.

В моей группе переводчиков было несколько довольно интересных молодых женщин и даже совсем еще молоденьких девушек. Я замечал, что все они держатся, как это ни странно, совершенно спокойно, не волнуясь, хотя отдают себе отчет, что скоро придется заменить красивые туфельки на высоких каблуках на удобную простую, пригодную для фронта обувь, а модные платья и костюмы на спецовки.

Среди опытных переводчиц находилась и та, которая присутствовала в комиссии, отбиравшей меня для поездки в Испанию. Марию Скавронскую я знал, как уже указывал, еще по курсам усовершенствования переводчиков при нашем институте. На теплоходе у нас сложились дружеские отношения, и она мне во многом помогала.

В нашу группу входила женщина намного старше остальных. Это была, как потом я узнал, легендарная Мария Александровна Фортус. Именно ей в 1967 г. был посвящен двухсерийный фильм 'Салют, Мария!' Хейфица.

Мария Александровна также помогала мне во многом. Эта помощь заключалась не только в том, что она рассказывала об Испании, но и в значительной степени содействовала в установлении контакта с испанцами. Тогда я знал только о том, что Мария уже побывала в Испании и отправляется туда вновь. Когда и почему она была в Испании, я, конечно, не мог предположить, а она, видимо, не могла или не считала возможным мне обо всем этом рассказать. Наша дружба продолжалась и несколько лет спустя после окончания Великой Отечественной войны. Только тогда я узнал, что Мария Александровна была активной участницей Гражданской войны, чудом спаслась от расстрела по приговору Махно, что в период нахождения в Херсоне французских военных кораблей, крейсеров 'Мирабо' и 'Жюстин', выполняя партийное задание, она внедрилась в ряды моряков и подружилась с одним из них - испанцем Рамоном Касанельяса. Корабли ушли, и эта крепкая дружба на несколько лет прервалась. Случай свел вновь Марию с этим моряком, когда он, испанский коммунист-подпольщик из Каталонии, обучался в Советском Союзе на партийных курсах. Встреча их закончилась тем, что они стали мужем и женой. У них родился сын.

Первый раз Мария Александровна была в Испании, когда ее муж стал одним из руководителей компартии в Барселоне, где и погиб. Проводив в последний путь гроб с телом любимого мужа, она вернулась на Родину, в Советский Союз, где продолжала выполнять работу по партийной линии, но большое внимание уделяла воспитанию своего сына.

Когда в Испании началась национально революционная война, в числе первых советских добровольцев туда отправилась и Мария Александровна, работавшая продолжительное время переводчицей у военного советника Мерецкова.

После падения Севера она на французском грузовом судне сумела эвакуировать значительное число детей и взрослых испанцев во Францию. Из Парижа возвратилась в Москву. Только после этого она узнала, что ее сын, успев уже закончить летное училище, тоже воевал в Испании и погиб. Мария Александровна стала хлопотать о своей повторной поездке в воюющую Испанию, чтобы получить возможность не только помогать испанскому народу, но и посетить могилу своего сына. Вот именно тогда я и познакомился с ней, когда она с тяжелым сердцем вместе с нами должна была отбыть из Ленинграда.

Настал день окончания погрузки, теплоход вышел из порта. Мы отправились в далекий и нелегкий путь. Большинство из 'мирных пассажиров' теплохода сгруппировалось на палубах. Я грустно смотрел на берег, вспоминал прощание с родителями и думал, как бы они восприняли новость, что я еду воевать. Ведь я оставил им московский адрес, номер почтового ящика, для того чтобы они могли посылать мне письма. Они знали, что я вскоре должен был уехать на Дальний Восток в продолжительную командировку, и только, - никаких подробностей я им не сообщал...

Наше морское путешествие омрачилось двумя событиями: первое - ужасно штормило, море было очень неспокойным, сильно качало теплоход, и это затрудняло продвижение по заданному курсу, второе - очень густой туман. Моряки называли силу шторма в баллах. Признаюсь, я ничего не понимал: пять, шесть, семь баллов... Что это значило?

Сильную качку хорошо переносили немногие. Жалко было смотреть на желто-зелено-синие лица страдающих морской болезнью 'путешественников'. Среди них были даже и летчики, и почти все наши девушки. Приходилось ухаживать за теми, кто мучился. Покупали в ресторане, как я уже сказал, на валюту лимоны и угощали ими страдальцев. Внимательно следили, чтобы тем, кому необходимо, приносили и уносили вовремя тазы, споласкивали и приносили вновь...

Мы с Мишей переносили качку хорошо, выдержали ее Мария Скавронская и Мария Александровна Фортус. Особенно удивляло, как справлялись с качкой испанские ребята. Я бы даже сказал, они веселились. Веселье выливалось в смех, выкрики, шутки, а некоторые даже, пользуясь качкой, скользили на натертому полу. Одним словом, с ними не скучали и мы.

Когда туман окутывал теплоход и буквально в нескольких шагах нельзя было различить, кто идет навстречу, капитан отдавал приказ не только замедлить ход, но и полностью остановиться. Для того чтобы встречные или идущие в нашем направлении корабли не столкнулись с нами, равномерно и непрерывно продолжались удары в корабельный колокол. Иногда, когда затихали волны и ветер (который тоже имел место, правда, не очень сильный), удары колокола были слышны из самых разных сторон.

Как только обстановка на теплоходе наладилась, несмотря на то что к нам присоединились еще не все тяжело перенесшие качку, мы вновь стали задумываться, что же будет дальше...

Каждый из нас спешил рассказать, что он знал об Испании, об этой стране, куда мы уже стремились всеми нашими мыслями. Военные из числа пассажиров 'Андрея Жданова' обсуждали положение на фронтах, о котором они знали в основном только по газетным сообщениям или радиосводкам, но которые вскоре они надеялись дополнить своими собственными материалами из фронтовой жизни. Все больше и больше вопросов задавалось испанцам, возвращавшимся вместе с нами к себе на родину. Они с удовольствием рассказывали обо всем, что вскоре надлежало нам самим пережить. Касались они частично и истории своей страны, которая далеко не всем нам была известна в достаточной степени. Меня, да и не только меня, удивила грамотность, знание истории своей страны одного молодого испанца. Мы слушали его рассказы в переводе Марии Александровны или Марии Скавронской.

Не буду подробно останавливаться, что нам, в том числе и мне, пришлось очень много интересного услышать из истории Испании. Ведь в основном нам было известно лишь то, что предшествовало непосредственно 1936 году, и то очень коротко. Следя за газетными сообщениями, старались узнать как можно больше об этой чудесной стране. Пытались подобрать в библиотеках наиболее подробную историческую литературу, литературу, рассказывающую о культуре народа Испании. Мы начинали уже подозревать, что итало-германские агрессоры в значительной степени для достижения империалистических интересов только прикрываются своей марионеткой - генералом Франко. Мы знали, что рядом с поддавшимися на провокации мятежниками, марокканцами, некоторыми бойцами испанского иностранного легиона испанскую землю топчут чернорубашечники Муссолини, а летчики гитлеровского легиона 'Кондор', выполняя приказы фюрера, низвергают тонны бомб, уродующих землю, поля, леса, плантации, города и села, принося смерть детям и старикам.

Нам поведали о пережитых испанским пародом ужасах инквизиции, завоеваниях Римского рабовладельческого государства, Арабских Эмиратов, о превращении Испании в крупную колониальную державу (в том числе о захвате ею Мексики, Перу, Боливии, Чили, Кубы, части Аргентины и т.д.), периодической смене королей, Кадисских кортесах, Кадисской конституции, по меньшей мере, нескольких революционных подъемах и завоеваниях, о превращении Испании в империалистическое государство в начале XX в., об испано-американской войне, которая явилась первой империалистической войной за передел колониальных владений и о многом другом.

С особым интересом слушали мы о роли тех держав, которые провозгласили невмешательство во внутренние дела Испании, о поддержке фашистских мятежников и итало-германских интервентов. Нам было трудно поверить, что США, объявившие в начале января 1937 г. эмбарго на вывоз оружия в Испанию, планомерно предоставляли Франко кредиты, и, по существу, только они через свои монополии ('Стандарт-ойл' и др.) позволили продолжать войну против Испанской Республики, поставляя огромное количество горючего. Фирмы США снабжали Франко грузовиками. Самое страшное из услышанного было то, что США тайно, прикрываясь поставками в другие страны, доставляли мятежникам авиабомбы и многое другое.

Было интересно услышать подробности о роли в истории Испании последнего короля Альфонса XIII, о генерале Примо де Ривера, после его ухода в отставку было создано правительство Веренгера.

Впервые я услышал имя генерала Санхурхо, поднявшего уже 10 августа 1931 г. монархическое восстание. О нем нам пришлось слышать много раз и в дальнейшем.

Наши испанские друзья упоминали в своих рассказах и известных нам писателей, поэтов, художников, а также имена лучших сыновей и дочерей испанского народа: Хосе Диаса, Долорес Ибаррури, прозванную Пасионарией, Энрике Листера, Галлана и многих других, возглавивших вооруженный народ, защищающий свою свободу и независимость.

Мы невольно посмеивались, когда они пытались нас уговорить, что чудесная Испания, кроме всего, прославилась своими прекрасными, неотразимыми красавицами Андалусии, своими трудолюбивыми басками, рыбаками Бильбао и Сан-Себастьяна. Они нас уговаривали обязательно погулять не только в городах и по морским набережным, но и по мандариновым и апельсиновым рощам. Обязательно посетить бой быков, но никогда не забывать о том, что Испания - страна народной песни и пляски, которые там любят исполнять все, что испанцы вежливы и честны, но в свое время любили использовать нож для разрешения спора чести.


Теплоход 'Андрей Жданов' идет по маршруту Ленинград-Антверпен-Гавр

Нормальное плавание теплохода продолжалось. С самого начала все были довольны обслуживанием, питанием, развлечениями.

Лично у меня настроение несколько испортилось из за того, что старший нашей группы уже в Ленинграде неважно себя почувствовал: ему казалось, что он слегка простудился. И вот совершенно неожиданно для всех у него резко повысилась температура, и судовой врач определил ангину, как мне тогда пояснили, стрептококковую. Я не мог понять, что это за заболевание, так как в медицине ничего не понимал. Однако его переселили в изолятор и старались к нему никого не допускать. Это значило, что мои обязанности значительно расширяются.

Хочу искренне признаться, что, когда я оставался один даже ненадолго, думал больше всего о том, какая великая честь мне выпала быть направленным в числе немногих советских граждан в Испанию для участия в активной борьбе с фашизмом. Я уже об этом писал, но не могу остановить себя, хочу еще раз об этом сказать.

Многие утверждают, что героями рождаются. Я не родился героем, и, направляясь в страну, где шла настоящая война, я был немного испуган. Не скажу, что от рождения был боязлив. Нет, друзья часто говорили, что у меня крепкие нервы и я своим поведением доказал, что в определенной степени даже храбр. Несмотря на все это, на душе было отчасти грустно и тревожно. Грустно, повторяю, потому что впервые покидал Советский Союз, а тревожно, потому что фронт, где скоро суждено быть, рисовался чем-то очень страшным, что вызывало у меня мысль: сумею ли я справиться с той задачей, которая будет на меня возложена? В то же время я, как и все мои попутчики, был горд и счастлив оказанным доверием, мечтал о подвигах, о наилучшем выполнении своего долга.

Медленно продвигаемся вперед. Погода нас опять не балует. Из-за тумана, немного не достигнув Кильского канала, пришлось простоять около суток - значительно больше, чем в первый раз. И в этот раз отбивали склянки и подавали сигнал для предупреждения о месте нашей стоянки.

Естественно, направляясь в сторону Бельгии на теплоходе 'Андрей Жданов', идущем под нашим государственным флагом, мы приближались к Германии. Капитан теплохода просил предупредить всех пассажиров о необходимости соблюдения определенной осторожности и бдительности. Со стороны фашистского Третьего рейха можно было ожидать любой провокации.

Чтобы достигнуть Антверпена, одного из важнейших мировых морских портов, связанного почти со всеми странами мира, нам пришлось проследовать из Балтийского моря через Кильский канал - через территорию Германии в Северное море, а затем по реке Шельде.

Антверпен имел значение не только как мировой порт, но и как один из важнейших центров перевозок внутри Бельгии по рекам и железным дорогам.

Нам не было известно, чем объяснялась остановка в этом мощном порту. На берег мы не сходили, а заметили только погрузку на теплоход большой легковой машины. Потом слышали разные суждения по этому вопросу, но, будучи неуверенным в достоверности, останавливаться на них не буду. Хочу только особо подчеркнуть, что во время нашей стоянки в Антверпене шел сильный дождь и было темно. Порт показался плохо освещенным, что меня удивило, так как нам говорили, что это один из лучших портов Европы. С трудом разглядели форму бельгийских полицейских и таможенников. Невольно сравнивал увиденное с Ленинградским портом, что вновь усилило тоску но Родине. Невольно все мысли возвращались к Ленинграду, к моим старикам родителям, вспоминалось все прожитое: детство, юношество, работа и учеба, мои друзья.

Мы были рады, что в Антверпене задержались ненадолго и отправились дальше. Нам предстоял долгий путь к конечному пункту нашего морского путешествия - одному из наиболее значимых портов по грузообороту и пассажирским перевозкам - Гавру (французы часто называют его Ле Гавр). Порт расположен в бухте реки Сены. Благодаря развитой железной дороге он являлся и морским портом Парижа.

Мы все были очень возбуждены, чувствуя приближение Франции, где нам, возможно, придется провести несколько дней, прежде чем отправиться к конечной цели.

На теплоходе началась тщательная уборка, драили палубы, медь иллюминаторов, металлические ручки, трапы. На мостике появились капитан и старпом. Оба в полной парадной форме.

Сигнал, ответный сигнал, и теплоход замедляет ход. К нему приближается катер. Спускается трап, и наконец, с катера на теплоход поднимаются французский лоцман, французские полицейские, пограничники и таможенники. На теплоходе было все подготовлено для приема гостей. Прибывших на борт руководителей указанных служб приглашают в каюту капитана. В числе немногих находящихся на борту советских граждан, помимо нескольких представителей экипажа, нахожусь и я. Старший группы все еще не мог присутствовать при встрече из-за своей болезни.

Меня поразил стол - копчености, икра зернистая, другие закуски, коньяк 'три звездочки', вина и, конечно, наша русская водка, прославившаяся на весь мир.

Нас, советских участников застолья, мало, весь разговор ведет капитан, он владеет, к моему удивлению, английским и французским языками. Я сижу молча и наблюдаю за тем, что происходит. Французские гости с увлечением попивают в основном водку и закусывают всем, что находится па столе.

После непродолжительных разговоров в каюту вносят наши заграничные паспорта. Тут же, даже не просматривая, в них ставятся соответствующие печати. После оформления мы формально получили разрешение спокойно спускаться на берег. Дальше направляемся в помещение ресторана, приспособленного в данном случае для таможенного досмотра нашего багажа. Впрочем, его у нас было очень мало. Меня удивляет, что среди ожидающих проверки нет испанцев.

Никакого таможенного досмотра не потребовалось, так как французские руководители объявили, что вся проверка полностью закончена и, кроме лоцмана, который приступил к несению службы, все свободны и могут отдохнуть.

Приближаемся к Гавру и пришвартовываемся у одного из его причалов. У меня возникает вопрос: как удалось капитану так все быстро оформить? Естественно, дать ответ я был не способен.

Не знаю, верно ли было то, о чем позднее рассказывали. Мне пояснили, что часто во время застолья некоторые судоводители в опечатанных конвертах вручали проверяющим доллары и это определяло весь дальнейший ход проверки. Возникал и другой вопрос: не могло ли все то, что произошло, объясняться солидарностью представителей французских властей с борющимся испанским народом? Ведь они знали, что мы советские добровольцы и направляемся в Испанию. Эта моя мысль подтверждалась еще и тем, что, повторяю, у испанцев, находившихся на теплоходе, не было транзитных французских виз. Именно поэтому они не проходили проверки и первыми на поданных автобусах покинули теплоход и порт Гавр. Видимо, это было организовано испанским посольством.

В Гавре нас встретили представители советского посольства. В порт приехал военный атташе при посольстве комдив Николай Николаевич Васильченко с женой и его помощник Д. (точную фамилию уже не помню). Были и еще другие сотрудники. На одной из первых машин в Париж повезли еще не оправившегося от болезни старшего нашей группы. Все добровольцы не спеша заняли места в автобусах.

Комдив Н.Н. Васильченко, с которым я познакомился, сообщив, что я замещаю заболевшего старшего группы, представил меня товарищу Д. и своей жене, если не ошибаюсь, ее звали Оля. Он попросил меня присутствовать при посадке всех наших товарищей на автобусы, предупредив, что затем мы вместе отправимся в Париж на его машине.

Что собой представлял комдив Васильченко Николай Николаевич, я, естественно, не знал. Только значительно позже мне рассказывали, что он был опытным летчиком, получившим летное образование как офицер царской армии в Париже. После революции 1917 года он перешел на службу в РККА. Во Франции в качестве советского представителя находился уже давно и хорошо ориентировался в обстановке, в жизни населения, нравах и обычаях, а также хорошо знаком с французской литературой, искусством, часто посещал парижские театры. По внешнему виду - хорошо одетый, в отличном штатском костюме - трудно было представить, что он является кадровым командиром (во Франции наших командиров называли офицерами, а комбригов, комдивов и других высших командиров - генералами). Больше того, он ничем не выделялся среди французов - вежлив, приветлив, но по-военному деловит. Я и потом все больше убеждался, что он был типичным военным дипломатом. Одним словом, в результате дальнейшего общения с ним я убедился и в том, что он был примером человечности. Я еще вернусь к моим дальнейшим встречам с Николаем Николаевичем в Париже, Гавре и Москве в последующие пару лет. Но уже сейчас могу чистосердечно признаться, что мне вновь повезло со старшим товарищем. Я научился и от него многому, что мне очень помогло в дальнейшем во время моей нелегальной работы за рубежом в предвоенные и военные годы (1939-1945).

Дипломатам необходимо обладать многими качествами и прежде всего всесторонней подготовкой к зарубежной работе. В те годы это имело особое значение. Военному представителю страны, пожалуй, еще в большей степени важно быть всесторонне образованным человеком. Он должен быть не просто грамотным, дисциплинированным военным человеком, а человеком, умеющим внедряться в самые разные общественные круги, общаться с различными людьми. Он должен быть вдумчив, с тем, чтобы правильно оценивать факты, действия, обстановку. Он должен быть крайне усидчив и трудолюбив, так как ему приходится очень много работать над собой, над изучаемыми материалами и различными документами, над периодической печатью. Ему необходимо быть весьма оперативным в работе, предельно осмотрительным и внимательным ко всему, что попадает в поле его зрения, а быстрое и грамотное освоение всего этого может принести пользу его стране. Задержка в выполнении отдельных моментов работы, а в особенности в принятии и претворении в жизнь срочных решений, в своевременной информации по всем интересующим его страну вопросам делает абсолютно невозможным успех в порученном ему деле. Кроме того, он должен быть приятным в общении. Мне кажется, что комдив Н.Н. Васильченко в полной мере обладал всеми этими качествами.

Что мне еще очень поправилось в Николае Николаевиче, его жене и помощнике? Они хорошо говорили по-французски, грамотно и с великолепным произношением. Безусловно, это тоже было залогом их успешной деятельности.

Жена Н.Н. Васильченко была, по моему мнению, моложе его. Вскоре я заметил, что она во многом является его хорошей помощницей не только в жизни, но и в работе. Когда я увидел её в первый раз в порту Ле Гавра, был поражен ее внешностью. Она была прекрасна. До моего приезда во Францию мне встречались хорошенькие женщины, некоторые из них мне очень нравились, и, откровенно говоря, я даже влюблялся. По Ольгу я не мог сравнить ни с одной из них. Она была божественна: исключительно хорошая фигура, красивое лицо с большими, выразительными глаза ми. Несколько раз в ее сопровождении мы с Николаем Николаевичем посещали рестораны, один раз были в театре, и я замечал, что любуются Олей все встречающие нас не только мужчины, но и женщины. Действительно, помимо своей прекрасной внешности, она обладала еще одним очень важным для дамы общества качеством - умела с большим вкусом одеваться и носить модную прическу, у нее были очень красивые холеные руки.

Прошло много лет, и сейчас я вспоминаю об Оле с чувством большой благодарности не только за те приятно проведенные в ее обществе минуты, которые уже тогда так ценил и которыми так гордился, но и за нечто более важное для меня. В эти редкие встречи с Олей, внимательно следя за ней, я получал уроки умения держаться за столом, вести разговоры. Конечно, тогда я не мог и предположить, в какой степени все это сможет мне пригодиться в дальнейшей жизни. Тогда я был просто очарован женой комдива.

В Гавре, посадив всех на автобусы, я, комдив, его жена и его помощник уселись в машину и взяли направление на Париж. Мы ехали по незнакомой мне Франции. Я любовался ландшафтом. Внимательно слушал пояснения, которые мне давали по пути. Особенно меня увлекали рассказы Оли о светской жизни, о театрах, музеях. Глядя на мужа, моя собеседница обещала, что она и Николай Николаевич помогут мне поинтересней провести мое краткое пребывание в Париже. С чувством гордости должен отметить, что мне было очень приятно услышать от попутчиков похвалу в мой адрес как в части умения говорить на французском, так и моих знаний в области истории Франции, ее литературы и прославившихся художников.

В очень приятной беседе мы приближались к столице Франции, к Парижу. Наша машина продолжала скользить по прекрасной фиолетовой асфальтированной дороге, в зеркале которой отражался свет сотен ярких электрических ламп. Фары многочисленных автомашин разрезали спустившуюся на землю темноту и в то же время затухали при появлении встречных машин, в том числе и нашей. Покачивание автомашины на рессорах увеличивало мою усталость, ведь я еще никогда в жизни не ездил на такой скорости на значительное расстояние.

Париж. Замелькали его окраины, улицы постепенно расширялись, приближаясь к центру города. Они делались еще более освещенными, более парадными. Меня крайне удивляло большое количество красных фонарей на зданиях, мимо которых мы проезжали. Из рассказов и некоторых прочитанных книг я мог предположить, что помещается в этих зданиях. Спрашивать об этом у моих попутчиков было неудобно. Только на следующий день, прогуливаясь по Парижу, я узнал точно, что во Франции красными фонарями обозначали места, где размещались табачные магазины, где продавались сигареты, курительный табак, спички, зажигалки, как мне тогда казалось, составлявшие государственную монополию.

Все прибывшие с нами на теплоходе 'Андрей Жданов' были размещены по разным гостиницам отдельными группами.

Машина генерала, буду называть так, как его называли уже в то время за границей, Николая Николаевича Васильченко остановилась у гостиницы 'Сен-Жермен'. Небольшая уютная гостиница, расположенная вблизи улицы де Гринелль, где издавна размещалось посольство царской России, а после установления дипломатических отношений с Советским Союзом - посольство СССР. Возможно, выбор гостиницы объяснялся тем, что мне надлежало часто бывать во время моего пребывания в Париже в посольстве.

Молодая и очень привлекательная испанка Кармен проводила меня в отдельный большой, но уютный номер. Чувствовалось, что она знает, для чего мы едем в Испанию. Видимо, до нас в гостинице уже побывало немало добровольцев-интернационалистов, поэтому понятно, что не только Кармен, но и все остальные из обслуги гостиницы знали, кто мы такие. Абсолютно все относились к нам с подчеркнутым дружелюбием и вниманием. Вместе со мной в гостинице находилось еще несколько человек. В некоторых номерах было по два и даже три человека. Я был в номере один. Я начал осматривать отведенную мне комнату. Первоначально мое внимание привлекла кровать. Никогда в жизни я не видел кроватей подобной ширины. Я подошел к ней, потрогал и убедился, что она очень мягкая. Еще больше меня поразила лежащая на этой низкой кровати своеобразная подушка в виде круглого валика сравнительно небольшого диаметра, но длиной по ширине кровати. Не успел я еще оглядеть как следует номер, как в дверь постучали, и вошла улыбающаяся Кармен, в руках которой были две обычные для нас подушки. Она, похлопав по ним, уложила на кровать и, пожелав мне хорошего сна, вышла из комнаты.

Вынужден особо отметить, что мое воспитание, полученное на родине, и степень знания жизни за границей проявились в том страхе, который я испытал, оставшись один в номере. Закрыв дверь изнутри на замок и на задвижку, уже поужинав, но еще готовясь ко сну, я более тщательно осмотрел номер, не забыв заглянуть за портьеры у окон, в шкаф и под кровать. Я искал, не спрятался ли там кто-нибудь. Затем, взяв одну из принесенных Кармен подушек, я накрыл ею, тщательно укутав, телефон, стоящий на столике, - я понимал, что меня могут подслушивать. Кто мог подслушивать, что подслушивать? Ведь в номере я был один, значит, подслушивать могли мои тайные мысли, и только, ведь вслух думать я не привык, да и не умел.

Сейчас все это мне, прожившему много лет за границей, кажется смешным, а тогда... Тогда я полагал, что проявляю необходимую бдительность и осторожность.

Приняв душ, я улегся в кровать и спал довольно долго. Утром, в условленный мною с вечера час, хорошенькая и улыбающаяся француженка горничная принесла мне в номер завтрак. Я еще лежал в кровати, когда на стук в дверь мне пришлось вскочить и открыть ее. Пожелав мне доброго утра и приятного аппетита, поставив на стол принесенный завтрак, горничная удалилась.

После вкусного завтрака я стал быстро готовиться к встрече с Николаем Николаевичем. Я понимал, что впереди напряженные дни совместной работы. Частично мне повезло. Утром я узнал, что старший группы, летчик, уже выздоровел, а быть может, делал вид, что здоров, так как чувствовал, что должен включиться в работу.

Нам с подполковником Д. были даны некоторые задания. После их выполнения мы использовали оставшееся свободное время и прогулялись по городу, посещая некоторые достопримечательности. Я был удивлен, что почти на всех улицах сновали девушки и в открытую предлагали свои услуги. Это были обычные проститутки. Надо признаться, среди них было немало очень симпатичных, даже красивых. Я выразил моему попутчику удивление, как это может существовать в таком прекрасном городе, в цивилизованной стране. Он посмеялся и ответил, что если на улицах существует открытая проституция, то в еще большей степени распространены различные дома свиданий, публичные дома, притоны. Большую часть времени мы с подполковником Д. тратили на более интересные беседы и прогулки по красивым улицам и площадям.

В то время как часть живущих в гостинице 'Сен-Жермен' успевала ходить в кино и даже театры, мне лично уделяли внимание кроме подполковника Д. еще и сам Николай Николаевич Васильченко и его прекрасная жена Олечка. Мы ездили на машине по городу, его окрестностям, заезжали в Булонский лес и даже нашли время, чтобы посетить Лувр и Казино де Пари, побывать и в хороших ресторанах. Все было интересно и ново.

Прошло много лет, как я виделся с Николаем Николаевичем, его Олечкой и подполковником Д. С тех пор я никогда не забывал о них, вспоминая всегда с чувством уважения и благодарности. Конечно, они не могли знать, да и сам я тоже, что недалек тот час, когда все, что смог благодаря им усвоить, находясь за границей, мне так основательно пригодится.

Совершенно неожиданно город как будто стал вымирать. В Париже мы увидели первую в нашей жизни забастовку, которая началась на химических предприятиях Гудрича и вскоре была подхвачена рабочими коммунальных предприятий: метро, автобусных парков, газовой сети и т.д. Работа повсеместно возобновилась накануне нашего отъезда из Парижа, 30 декабря 1937 г. На нас произвело неприятное впечатление то, что повсюду: на больших бульварах, Елисейских полях, площадях и центральных улицах - были погашены огни обычно яркосветящихся реклам. Местами были даже потушены фонари.

Продолжая наши прогулки по городу небольшими группами, как уже указывалось, по пять-шесть человек, мы горячо обмениваемся впечатлениями. Несколько смешно было отмстить, что многие встречающиеся с нами французы по нашей однородной и своеобразной одежде догадывались, кто мы такие. Быть может, именно в этом однообразии и заключалась та допущенная в Москве ошибка при выдаче нам гражданских пальто, костюмов и шляп. Можно понять, что снабдить разнообразными вещами отъезжающих было просто невозможно. Во всяком случае, к подбору выдаваемой нам одежды надо было привлечь человека, который, побывав за границей, усвоил особенности ее подбора. У нас, мужчин, были демисезонные драповые пальто только двух цветов - коричневые и синие. Более впечатляющим было то, что неумело надетые мягкие шляпы часто сочетались - синяя или зеленая с коричневым пальто, а коричневая с синим. Это бросалось в глаза особенно потому, что мы прогуливались группами.

Видимо, догадываясь, кто мы такие, и проявляя сочувствие к испанскому народу, к нам относились хорошо. Правда, это резко контрастировало с политикой находящихся у власти дельцов. Часть их облачалась в тогу 'социалистов' и Народного фронта. Именно они всячески пытались официальными и неофициальными путями, хитря и обманывая французский народ, вопреки интересам государственной безопасности и суверенитету Франции нанести ущерб Испанской Республике, ослабить ее, сделав невозможным народное сопротивление испанцев реакционным силам и фашистским интервентам.

Французские властители того времени, повторяю, вопреки интересам и чувствам большинства французов, тормозили и добивались полного прекращения вывоза в Испанию оружия и боеприпасов, запасных частей к ранее поставленному оборудованию не только из собственной страны, но и всячески препятствовали транзиту через Францию закупленной законным республиканским правительством военной техники и даже товаров народного потребления.

Значительная часть французского народа всячески поддерживала, вопреки своему правительству, борющихся против фашизма испанцев и антифашистов из разных стран, направляющихся в Испанию. Многие из них сражались в интербригадах, а французские семьи приняли к себе испанских детей, часть из которых была сиротами. В Советском Союзе они видели страну, открыто и честно помогающую свободолюбивому испанскому народу.

Наконец очередь для отъезда из Парижа настала и для нашей последней группы. На вокзал провожали Николай Николаевич Васильченко, его жена Оля и подполковник Д. Они очень мило со всеми прощались, желали счастливого пути и благополучного возвращения к себе на родину. Все мы были весьма тронуты проявленным к нам вниманием, обменялись крепкими дружескими рукопожатиями. Я был несколько в ином положении. За время нашего пребывания в Париже я подружился с провожавшими нас, а в Олю я был просто влюблен. Впервые в жизни на прощание я поцеловал даме протянутую мне хорошенькую ручку.


Париж-Сербер-Порт-Боу-Барселона

Парижский экспресс после установления в Испании народной власти дальше маленькой пограничной станции Сербер не ходил. Мы заняли на Лионском вокзале места в спальном вагоне экспресса, зная, что нам следует выспаться до границы. В двухместном купе мы расположились вместе с Мишей Ивановым. В коридоре не замолкали разговоры, ведь вагон был полностью занят нашими товарищами. Постепенно стали расходиться по купе и готовиться ко сну. Не успели улечься и устроиться поудобнее, продолжая еще беседовать, как по неизвестным и непонятным причинам наш вагон стал медленно крениться и полностью свалился набок. Дверь из купе оказалась наверху, а ведь через нее мы должны были выбраться в коридор. Нам повезло по двум причинам: во-первых, вагон был цельнометаллическим, а во-вторых, как выяснилось позже, он свалился набок, немного не доехав до откоса. Серьезно никто не пострадал, отделались легким испугом, некоторым достались незначительные ушибы. Остаток ночи, то есть большую часть дороги по Франции, всем пришлось провести, сидя в вагоне, где и так было много народа.

Понятно, настроение было испорчено, было как-то тревожно, и разные мысли лезли в голову. Некоторые утверждали, что неудавшаяся авария была подстроена фашиствующими молодчиками, специально прибывшими из Испании во Францию. Говорили, что вагон якобы был плохо сцеплен, а некоторые высказывали мысль, что у него даже были подпилены какие-то части. Но нам определенно повезло: по расчету наших недругов вагон должен был упасть именно под откос, до которого мы не доехали.

При следующей встрече уже в 1938 г. с нашим военно-воздушным атташе Н.Н.Васильченко я рассказал о случившемся. Он уже слышал об этом и тоже был склонен видеть в неудавшейся аварии злой умысел.

Доехав до пограничного французского города, мы почувствовали некоторую настороженность, вызванную близостью воюющей страны. И вот даже на этом небольшом кусочке французской пограничной земли мы видели улыбающиеся глаза и сжатые кулаки, поднятые вверх, - жест, с которым уже в то время все связывали понятие пролетарского интернационализма и международной солидарности с борющимся против фашизма испанским народом.

* * *

30 декабря 1937 г. мы наконец прибыли в Порт-Боу, первый расположенный в полутора километрах от французской границы испанский городок, охваченный пламенем национально-революционной войны. Он встретил нас неприветливо. Повсюду были руины. За несколько дней перед этим, пытаясь, очевидно, разрушить узкий тоннель в горе, отделяющей Францию от Испании, его бомбили фашистские самолеты и артиллерия кораблей мятежников.

Видимо, до войны Порт-Боу был очень уютным и живописным городком. Расположение на берегу Лионского пролива Средиземного моря, врезавшаяся в берега бухта придавали ему особую красоту, которую усиливали скалистые Пиренеи, прижатые к городу. Все его, в основном небольшие, здания утопали в зелени садов и парков. К сожалению, многие и из этих уютных своеобразных строений были полностью или частично разрушены, в том числе здание вокзала. Под ногами хрустели обломки кирпичей и битые стекла. Кое-где на усеянных выбоинами от пуль, осколков авиабомб и артснарядов стенах висели обрывки красочных плакатов.

Еще недавно эти плакаты манили туристов, приглашая их посетить Испанию - страну с особой неевропейской экзотикой, с ее памятниками старины, воспетыми Сервантесом ветряными мельницами, живописными пляжами, боем быков - знаменитыми корридами, с не менее знаменитым, ярким и полным огня танцем - фламенко. Невольно нам казалось, что эти плакаты - нечто подобное некрологам или, точнее, эпитафиям. Они приводили нас в ужас. Значит, это и есть настоящая война - разрушение городов и сел, трупы стариков, детей, горожан и сельских жителей, погибших от авиабомб и артснарядов...

В это время дня солнце стояло уже высоко, озаряя уцелевшие домики каким-то особенно ярким светом. Это солнце и встретившие нас в Порт-Боу смеющиеся испанцы были, пожалуй, во всяком случае, так нам казалось, единственным, что осталось от довоенного городка. Было страшно, страшно не за себя, а за то общество, в котором мы оказались и теперь вынуждены видеть, как живут эти люди, и жить здесь самим.

Нашу группу советских добровольцев, состоящую в основном из летчиков и переводчиков, испанские друзья встретили очень радушно, со свойственными им гостеприимством и теплотой, в искренности которых каждый из нас в дальнейшем убеждался на протяжении всего пребывания в этой стране. Их быстрая речь на различных диалектах не всегда была понятна даже для хорошо владевших языком переводчиков. Почти каждое произносимое слово сопровождалось весьма выразительными жестами, в которых по разному, но всегда ярко проявлялись экспансивность, шумливость, веселость, присущие испанцам. Все это как-то особенно быстро располагало к испанцам бойцам и сближало нас с ними.

Бойцы пограничного отряда хором, перебивая друг друга, говорили о своей глубокой благодарности Советскому Союзу, оказывающему им щедрую помощь. Они по-братски проявляли свою любовь к нам, прибывшим из далекой России, чтобы совместно воевать. Временами слышались возгласы: 'Вива ла Унион Советика!' При этом поднимались вверх сжатые кулаки - символ братского единства.

Угощая нас комидой, первым обедом на испанской земле (омлет из яичного порошка с жареной картошкой, бобы, обильно политые оливковым маслом и томатным соусом, ослиное мясо), наши новые друзья провозглашали тосты, поднимая бокалы с испанским вином. Они усиленно объясняли нам, что их гостеприимство ограничено условиями военного времени.

- Вот если бы вы приехали к нам до войны! Мы бы вас угостили как следует, а сейчас даже здесь, в нескольких километрах от Франции, у нас нет ни хорошего вина, ни мяса, ни сигарет, - говорили они, как бы извиняясь.

Уже в Порт Боу мы щедро делились с новыми друзьями сигаретами и шоколадом, сожалея о том, что не взяли с собой из Франции никаких других продуктов. Нам становилось ясно, что в Испании купить что-либо из съестного уже нет никакой возможности.

До отхода поезда Порт-Боу-Барселона оставалось еще много времени, и мы в сопровождении наших испанских друзей совершили прогулку по городу.

Прогуливаясь, мы подошли к берегу моря, побывали у местных рыбаков, покурили вместе купленные во Франции американские сигареты. В то время я еще не знал, что моя служба в Испании будет так связана с военно-морским флотом, в том числе на Средиземном море. Южное солнце согревало нас, и мы наслаждались окружающей тишиной.

Подали состав, который должен был доставить нас в Барселону. Уже стемнело. Несколько маленьких вагончиков, обветшалая окраска, потрескавшиеся доски обшивки, маленькие грязные окна, в большинстве своем с выбитыми стеклами, придавали поезду жалкий вид. В вагонах свободно гулял ветер, было темно - светомаскировка. Ехать пришлось долго: расстояние между Порт-Боу и Барселоной, равное примерно 150 километрам, поезд преодолевал более суток. Один раз во время пути пришлось покинуть вагон и рассыпаться по полю - была воздушная тревога. Один вражеский самолет пролетел над нами. Летчик то ли не заметил стоящего в темноте поезда, то ли стремился выполнить другое, возможно более важное, задание. Едва пассажиры успели вновь занять свои места в вагонах, поезд двинулся дальше.

Мы прибыли в столицу Каталонии только около 23 часов 31 декабря.

Большой город был погружен во мрак, надо было соблюдать требования светомаскировки. С трудом нашли встречающих нас товарищей. Все заняли места в машинах. Вместе с двумя нашими летчиками и переводчицей Марией Скавронской в тесном маленьком 'опеле' мы направились по незнакомым улицам затемненного города. Кругом ничего не было видно, только по натужному шуму мотора догадывались, что, петляя по узким дорогам, мы взбираемся высоко в гору.

Здесь, в пригороде Барселоны Вальвидрере, на высокой горе, после переезда в Каталонию испанского правительства, размещался штаб нашего главного советника Григория Михайловича Штерна, известного всем как генерал Григорович.

Нас сразу же обступили товарищи. Всем хотелось услышать что либо о жизни на Родине. В шумных и оживленных разговорах нас буквально втолкнули в широко открытую дверь расположенного напротив штаба здания, а затем, сбросив по пути верхнюю одежду и оставив скромный багаж, мы оказались в большом зале, где были накрыты парадные новогодние столы. В спешке все уселись. Помимо советских добровольцев, было немного испанцев. Торжественно встретили новый, 1938 год. Много было высказано добрых слов, пожеланий успехов в боевых действиях против фашизма и, конечно, благополучного возвращения домой, к нашим семьям и родным.

Веселые, но основательно усталые, мы стали расходиться. Некоторые остановились в этом доме. Они тепло провожали тех, кто жил внизу, в городе. И опять, довольно долго петляя по спускавшейся на этот раз вниз дороге, а затем по пустынным улицам города, мы выехали на его окраину и остановились у одиноко стоящего, довольно высокого затемненного дома - гостиницы 'Диагональ', где были забронированы места и для нас. Когда то в этой гостинице весело проводи ли время богатые испанцы в обществе приглашенных ими дам. Теперь она была отведена для советских добровольцев, останавливающихся в Барселоне перед отправкой на фронт, а также прибывавших для доклада к главному советнику, его аппарату и на кратковременный отдых.

Глаза уже привыкли к темноте, а яркий свет просторного вестибюля поначалу ослепил нас. Только привыкнув к нему, стали различать нарядную мебель, ковры, зеркала. На диванах, в креслах, да и просто на полу сидели, лежали, тихо разговаривали и спали какие-то военные и гражданские.

Нам с Мишей Ивановым отвели большой, очень нарядный номер, стены которого были обиты шелком, кругом, даже на потолке, находились огромные зеркала, повсюду в номере стояла причудливая мебель, висели красивые люстры и канделябры с разноцветными лампочками. Паши ноги ступали по мягким коврам, полностью покрывавшим пол. Помимо большой низкой кровати, в номере стояло несколько столиков с изящными, тонкими ножками, мягкие кресла. На прикроватном столике находился щиток с большим количеством кнопок, позволявших включать разноцветные лампочки освещения. Не было только шкафа. Все говорило о том, для чего гостиница была предназначена в мирное время. Это был великолепный, дорогостоящий дом свиданий для людей высшего света.

На следующий день вновь прибывших советских добровольцев принял у себя в кабинете Г.М. Штерн. Летчики и другие военные специалисты сразу же получили назначения. Затем Григорий Михайлович сообщил, что переводчики вскоре будут назначены в действующую армию к нашим советникам, а пока порекомендовал совершенствоваться в испанском языке.

В ожидании отъезда на курсы мы решили познакомиться с городом, заказать себе военное обмундирование. Буквально через пару дней оно было готово. Купили себе береты, носить которые, оказалось, тоже надо было уметь, приходилось к ним привыкать.

Нам очень повезло. В качестве сопровождающего по незнакомому городу был выделен один польский интербригадовец Михаил Ч., свободно владеющий русским и испанским языками. Он нам рассказал многое из истории города. Здесь мы впервые узнали о том, что в Испании уже давно идет борьба за автономию отдельных провинций. Барселона - главный город Каталонии и второй город страны по численности населения, крупнейший портовый и промышленный центр. Город живописно расположен амфитеатром вдоль бухты между устьями рек Льобрегат и Басос. Многие утверждают, что название города произошло от основанного карфагенянами в 237 г. до н.э. поселка Барсино.

Нам стало известно и то, что с середины XIX в. Барселона стала крупнейшим центром испанского рабочего движения, где уже в 1842 г. возникли первые испанские профсоюзы, которые в 1854 г. объединились в 'Союз классов' с программой защиты интересов рабочих.

Каталония со столицей Барселона получила автономию в 1932 г., но это было только официальное признание, а фактически автономия была закреплена только при решении национального вопроса в период национально-революционной войны.

19 июля 1936 г. было намечено открыть в Барселоне народную олимпиаду, в которой должны были принять участие тысячи спортсменов не только из Испании, но и из различных стран мира.

После начала мятежа рядом с испанскими рабочими на защиту республики встали многие из приехавших в Барселону спортсменов, выразивших свою пролетарскую солидарность в борьбе против фашистов.

Во время прогулки по Барселоне мы побывали на горе Тибидабо, где размещалось наше полпредство. Сверху казалось, что широкие линии Пасео-де-Гарсиа, 'Параллели' и 'Диагонали', названия которых зависели от их расположения по отношению к морю, разрезают город как бы на четыре геометрические фигуры. Нам показали место, откуда виднелся знаменитый Барселонский университет, основанный еще в XV в., и многие другие достопримечательности. Мы посетили просторную Плаца-Каталунья (площадь, носящую имя провинции - Каталонии), луна-парк с многочисленными аттракционами, главные магистрали города: бульвар Пасео-дель-Колон, Лос- Рамблас, бульвар Прадо. Мы любовались остатками античных укреплений - городских стен, готическим собором Санта-Крус, строительство которого было начато еще в XIII в., и фантастическими формами храма Святого семейства (заложен в 1882 г.). По пути мы зашли в огромный центральный промтоварный универмаг 'Хобра'.

Повсюду в Барселоне развевались лилово-желто-красные флаги республики и полосатые каталонские, стены домов были увешаны различными патриотическими плакатами с призывами укрепить единство в рядах Народного фронта, отдать все силы защите республики. Часто повторялись слова Долорес Ибаррури 'но пасаран' - 'они не пройдут', 'лучше умереть стоя, чем жить на коленях', 'лучше быть вдовой генерала, чем женой труса'. Встречались и многие другие лозунги и призывы Коммунистической партии, партий Народного фронта, Национальной конфедерации труда - объединения анархо-синдикалистских профсоюзов, Федерации анархистов Иберии (ФАИ). Иногда попадались черно красные анархистские флаги. Анархисты имели тогда определенное влияние на народные массы Каталонии и некоторых районов юга Испании. На улицах и площадях можно было прочесть и такие лозунги, как: 'Да здравствует независимая Каталония!' Кое-где висели красочные плакаты, на одном из которых был изображен боец-доброволец, наступавший ногой на фашистскую свастику. Этот плакат был не только выражением воли испанских бойцов, но и отражал стремление всех свободолюбивых народов, видевших в фашизме злейшего врага, опасность новых больших войн.

Рядом с боевыми плакатами и лозунгами пестрели и красочные афиши: объявления о концертах симфонического оркестра, оперных спектаклях, кинокартинах, театральных и эстрадных представлениях и т.п. В Барселоне сохранилось много театров, концертных залов, кабаре. Город жил полнокровной жизнью, временами казалось, что здесь старались забыть, что идет война.

Для более подробного знакомства с городом и его достопримечательностями к нам прикомандировали еще одну попутчицу, хорошо владеющую испанским языком, переводчицу Шуру Бахмутскую, которую я хорошо знал по Ленинграду. Она отлично справилась с поставленной перед ней задачей.

Перед тем как приступить к описанию совместных прогулок, первых впечатлений о главном городе Каталонии, я должен почтить память Шуры Бахмутской, служившей во время пребывания в Испании переводчицей у одного советского инженера, занимавшегося вопросами, связанными с вооружением. События, о которых я сейчас расскажу, происходили уже во второй половине 1938 г., когда я находился на фронте под Барселоной. Приближался день отъезда Шуры домой, в Советский Союз. Мы, ее друзья, решили торжественно отпраздновать это событие. Я с этой целью приехал на несколько часов в Барселону. На следующий день после торжества, поздно вечером, инженер, с которым она работала, попросил ее в последний раз поехать с ним для перевода его ответственной беседы с испанскими коллегами. Конечно, Шура согласилась. Ночью они ехали вдвоем в машине. Инженер сидел рядом с шофером, а Шура на заднем сиденье. Они не заметили пост охраны, который подавал им сигнал для остановки. Проявляя бдительность, по машине открыли огонь. Пули попали в заднюю часть автомобиля. Шура была убита. Об этом я узнал несколько позднее, вновь находясь на фронте.

Все мы очень переживали смерть этой славной, хорошенькой молодой женщины, настоящей патриотки, интернационалиста. Шура запомнилась мне красивой, жизнерадостной, весьма подвижной и часто смеющейся, веселой женщиной. Сейчас её прах покоится в Мадриде. Узнав о смерти Шуры, ее муж добился разрешения выехать в Испанию в числе добровольцев, чтобы, сражаясь вместе с испанскими патриотами, советскими добровольцами и интербригадовцами, получить возможность в свободную минуту посетить могилу горячо любимой жены.

В Барселоне я побывал в оперном театре на опере Бизе 'Кармен'. Эту оперу мне уже приходилось слушать в Большом театре в Москве, в Театре оперы и балета им. С.М. Кирова в Ленинграде. В последующие годы я слушал ее в Париже и в Брюсселе. Однако никогда она не производила на меня такого сильного впечатления, как это было в 1938 г. в Барселоне. Я должен признаться, что артистические силы, состав оркестра и декорации не превосходили того, что я мог увидеть и услышать в других театрах. Что же на меня произвело такое неизгладимое впечатление? Свою роль сыграла общая атмосфера. Рядом со мной, в креслах партера, сидели те же Кармен и Хозе. Может быть, тут же были и настоящие контрабандисты и тореадоры. Придя в театр, я, должен признаться, еще очень мало знал об Испании. Я попал туда с улицы, на которой видел ту же толпу говорливых влюбленных парней, очаровательных девушек, слышал те же слова, произносимые на повышенных гонах, правда, среди них были и такие, которые я понять не мог, они произносились на каталанском языке. Сейчас все они заполнили балконы и галереи, партер. Они, это чувствовалось сразу, сохранили те же нравы, обычаи, а главное, характеры, которые были присущи испанцам всех времен. Они были поразительно похожи внешне на героев оперы.

Да, на сцепе были те же испанцы, с которыми я породнился на всю жизнь. Подобных прекрасной Кармен и впечатляющего Хозе я встречал на улицах, проспектах, площадях городов и даже поселковых дорогах, в селах и деревнях, в ресторанах, театрах и кабаре, на похоронных процессиях, у трупов их детей, родителей, близких.

Потом, еще находясь в Испании, я часто вспоминал эту оперу, вернее, один из самых впечатляющих ее моментов. Это смерть Кармен на фоне победы тореадора над быком. Вспоминал я этот эпизод, бывая на настоящих боях.

Покинув Барселону, мы прибыли на курсы, где под руководством Ольги Николаевны Филипповой улучшали наши познания в испанском языке.

Здесь, в небольшом тихом курортном местечке, находились на отдыхе и после ранений наши танкисты и летчики. Мы с Мишей Ивановым особенно подружились с танкистами. Среди них был молодой, малоразговорчивый, но довольно веселый Виктор Алексеевич Новиков. Нас поразила кожа на его лице и странные уши. О его трагедии мы узнали только из рассказов друзей. Оказывается, он был механиком-водителем танка. Во время боев под Фуэнтес-де-Эбро в октябре 1937 г. он получил тяжелые ожоги и пулевое ранение. Несмотря на это, Виктор вывел свой горящий танк из боя. Долго он находился на излечении в госпитале, перенес ряд операций, а в дни нашей встречи с ним находился на отдыхе в ожидании возвращения на Родину. Позднее я узнал, что за мужество, храбрость и находчивость ему вскоре после возвращения в Москву было присвоено звание Героя Советского Союза. Он был одним из 21 танкистов, удостоенных за боевые действия в Испании этой высокой награды.

Несколько усовершенствовав свои познания в испанском языке, мы вновь вернулись в Барселону. Здесь меня ждал сюрприз. Почти сразу же я был вызван к Григорию Михайловичу Штерну. Думаю, что не случайно в его кабинете присутствовал еще незнакомый мне человек, которого наш разговор с главным военным советником явно интересовал. Впоследствии я узнал, что это был подводник Николай Павлович Египко.

Григорий Михайлович спросил, куда бы я хотел получить назначение. Не задумываясь, я ответил, что поскольку в Ленинграде до поступления в институт служил в частях ПВО, то хотелось бы служить в системе противовоздушной обороны.

Выслушав меня, Г.М. Штерн поинтересовался, сумел ли я привыкнуть к испанцам и улучшил ли свои знания языка.

И вот здесь вмешался в разговор Николай Павлович. Он просил Г.М. Штерна направить меня в Картахену. Естественно, я еще не мог предположить, с чем могло быть связано подобное назначение. Поэтому высказанная просьба и брошенный после этого Григорием Михайловичем в мою сторону любопытный взгляд несколько удивили.

- А что, если вы попробуете свои силы в Картахене? Там очень нужны мужчины, владеющие испанским языком и умеющие обеспечить дружеский контакт с испанцами, - сказал Г.М. Штерн.

О Картахене я слышал только, что это база военно-морского флота республики, и потому, естественно, не знал, где я смогу там пригодиться. Однако в Испанию я приехал для того, чтобы воевать и помочь в меру своих сил республиканцам в борьбе против мятежников и интервентов. Поэтому то, что в Картахене очень нужны мужчины, знающие испанский язык, заставило меня немедленно выразить свое согласие. Я попросил более подробно рассказать о моей роли на военно-морской базе.

О Картахене я слышал только, что это база военно-морского флота республики, и потому, естественно, не знал, где я смогу там пригодиться. Однако в Испанию я приехал для того, чтобы воевать и помочь в меру своих сил республиканцам в борьбе против мятежников и интервентов. Поэтому то, что в Картахене очень нужны мужчины, знающие испанский язык, заставило меня немедленно выразить свое согласие. Я попросил более подробно рассказать о моей роли на военно- морской базе.

Григорий Михайлович сообщил, что у Испанской Республики осталось очень мало подводных лодок, большая часть уже погибла. Две из них после падения севера Испании укрылись во Франции и находятся там на ремонт.[2] Командиры этих лодок с частью команд покинули их и отказались продолжать службу. Поэтому лодки нуждались в командирах и пополнении экипажей. Учитывая, что к концу 1937 г. правительство Франции все с большей настойчивостью проводило политику 'невмешательства', не допускало транспортировку через франко испанскую границу оружия и боеприпасов для республики, реальной становилась угроза того, что Франция интернирует обе подводные лодки до окончания войны. Поэтому правительство республики приняло решение: несмотря на то, что ремонт еще не закончен, ускорить перевод лодок в Испанию. Не имея у себя достаточно опытных и верных республике офицеров-подводников, способных принять на себя командование кораблями и осуществление сложного перехода с прорывом через Гибралтарский пролив, правительство обратилось к советскому командованию с просьбой выделить двух добровольцев - опытных командиров подводных лодок.

Командиром одной из них был назначен капитан-лейтенант Иван Алексеевич Бурмистров, а второй - капитан 3-го ранга Николай Павлович Египко. Команды лодок должны были полностью состоять из испанских моряков.

К этому времени Иван Алексеевич, первый советский подводник, уже побывавший в Испании, вернулся на Родину, на Черное море. После нового вызова он должен был прибыть вновь в Картахену. Н.П. Египко после падения севера уже находился в Париже, ожидая отправки в Москву. Его отозвали вновь в Барселону.

Адъютант переводчиком к Николаю Павловичу Египко назначили Вальдеса - опытного офицера-подводника югославского военно-морского флота, коммуниста, скрывавшегося от преследований у себя на родине, добровольно приехавшего в Испанию. Он уже участвовал в боевых походах испанских подводных лодок под командованием И.А. Бурмистрова и Н.П. Египко.

К Ивану Алексеевичу Бурмистрову предполагалось назначить меня.

Предстоящее назначение взволновало меня. На флоте я никогда не служил. Кое-что я узнал о нем, когда побывал на Балтийском флотском экипаже у моряков 1-й роты и на кораблях в Кронштадте. Невольно возникал вопрос: какую же пользу я смогу принести моему будущему командиру, как он воспримет мое назначение к нему? Я высказал свои сомнения, но Г.М. Штерн заверил, что И. А. Бурмистров, находясь уже продолжительное время в Испании, хорошо освоил не только саму лодку, но и все необходимые команды на испанском языке. С его помощью я смогу быстрее освоиться, и мы сумеем вместе дружно нести службу.

В Картахену переводчиком был назначен и Миша Иванов. С моей точки зрения, его назначение на республиканский флот было более оправданным. Он ведь уже служил по призыву на военных кораблях Военно-морского флота СССР. Правда, точное место его работы в Картахене не было еще определено. Миша радовался, так как он не предвидел еще никаких трудностей.

Вскоре мы ближе познакомились с Николаем Павловичем Египко. Внешне он очень был похож на испанца. Высокий, хорошо сложенный, красивый брюнет со смуглым лицом. Николай Павлович сразу располагал к себе, был интересным собеседником, к нам с Мишей относился очень доброжелательно. Вместе с ним мы отправились на машине в Картахену, где формировались экипажи подводных лодок.

Путь наш лежал через очень живописные места. Мы должны были переночевать в Валенсии - главном городе одноименной исторической области, расположенном в устье реки Гуадалавьер, в центре обширного искусственно орошаемого садоводческого района 'Валенсийская Уэрта'. В трех километрах от города в Грао располагался второй по внешнеторговому обороту в стране порт.

В Валенсию мы приехали довольно поздно и поэтому не могли сразу познакомиться с городом. Нас поразило, что и здесь, несмотря на войну, жизнь начинается и заканчивается и поздно ночью. Даже при поверхностном осмотре города он производил очень хорошее впечатление. Много красивых зданий, гостиниц, магазинов, ресторанов и кафе, все очень хорошо озеленено.

Утром мы продолжили наш путь. По всей дороге от Барселоны до Мурсии были расположены обширные плантации цитрусовых - мандарины, апельсины, лимоны. Встречались также горький померанец, виноград, олива и миндаль. Такого обилия фруктовых плантаций мы с Мишей еще никогда не видели. Шел сбор апельсинов. Для отправки на экспорт и даже для продажи на внутреннем рынке отбирались только крупные плоды, прошедшие сортировку в специальных машинах типа центрифуг. Не хватало транспорта, поэтому много плодов, хотя и хороших, но меньшего размера, сваливались в кучи. Нам очень захотелось купить немного апельсинов. Мы остановились у одной из плантаций и попросили у ее хозяина продать несколько штук этих чудесных фруктов.

Он очень мило пообещал выполнить нашу просьбу. Буквально через несколько минут к нашей машине два испанца поднесли полный ящик прекрасных апельсинов. Убедившись окончательно, кто мы, громко крикнув: 'Вива ла Унион Советика!' - они отказались брать деньги. Мы поделились с ними добытыми в Барселоне нашими советскими папиросами 'Северная Пальмира'. Они были в восторге, крепко жали нам руки и долго махали, когда машина уже набирала скорость.

Навсегда запомнилась и приморская дорога с прекрасными набережными, с пальмами и пляжами, соединявшая Валенсию с Картахеной. На нашем пути на мысе Ифаш был расположен уютный ресторан, которым мы с удовольствием воспользовались, отдав должное его хорошей кухне.

Правда, иногда встречались почти опустевшие маленькие поселения. На их улицах попадались редкие прохожие. Рано утром и вечером, когда было уже прохладно, встречавшиеся нам испанки и испанцы были укутаны в какие-то одеяла или пледы. Шли они понуро, выражая искреннюю нескрываемую скорбь. Попадались нам и люди в глубоком трауре, оплакивающие своих близких, погибших в этой ужасной войне.

Проезжая по этим красивым, а иногда и печальным местам, могли ли думать, что по дороге, соединяющей Барселону с Валенсией, мы ехали в первый и последний раз, что через несколько месяцев, 15 апреля 1938 г., армия Франко выйдет к побережью Средиземного моря у Винареса и разделит территорию республики на две части? После этого южно-центральные области оказались оторванными от Каталонии, и связь между ними поддерживалась в основном только по воздуху и иногда по морю.

Перед Картахеной мы заехали в Мурсию, центральный город области на юго-востоке Испании, присоединенной к Кастилии в XIII в. Мы уже много слышали о Мурсии. Николай Павлович рассказывал нам, что это город-сад, торговый пункт, железнодорожный узел и очень привлекательное местечко. Действительно, город расположен в огромном оазисе, искусственно орошаемом каналами, выведенными из реки Сегуры и ее притоков. Своей зеленью город выгодно отличается от многих населенных пунктов, которые мы уже проехали, да и от тех, которые я посетил впоследствии. Широко раскинувшаяся листва создавала как бы зонтик, помогающий людям скрыться от зноя и горячего ветра. Деревья на своих листьях и даже плодах собирали пыль, очищая тем самым в некоторой степени воздух.

Наш шофер показал 'пласа де торрос' и тут же сказал, что сюда в дни корриды стягиваются тысячи испанцев - любителей боя быков. Многие из них скорее откажутся от обеда в течение целой недели, чем от покупки дорогостоящего билета на корриду, в особенности, если ожидается приезд знаменитости. Николай Павлович обещал нам устроить посещение боя быков.

Нередко приходилось слышать, что фашистские самолеты не заглядывали в Мурсию, хотя часто бомбили или делали попытки сбросить свои бомбы на соседний порт - Картахену и другие объекты, расположенные недалеко от этого зеленого города. Многие объясняли это тем, что в Мурсии находится много франкистов, скрывающихся под видом 'нейтральной' публики, но играющих свою предательскую роль по отношению к республике.

И вот мы в Картахене, одном из наиболее старых городов Испании. Возникновение Картахены соотносят обычно с карфагенским полководцем и политическим деятелем Гасдрубалом, стоявшим в 229 г. до н.э. во главе карфагенского войска в Испании. Утверждают, что именно Гасдрубал в 228 г. до н.э. основал Новый Карфаген, названный впоследствии Картахеной.

Узкие кривые улицы и старинные дома Картахены напоминали мне некоторые горные поселки нашего Крыма. На улицах всегда было много народа. Люди подолгу просиживали в маленьких кафе со столиками на улицах, посещали магазины. По большинству улиц невозможно было проехать на автомашинах, так они были узки. Казалось, что усовершенствования XX века, которые должны были коснуться города-крепости, прошли мимо, не задев Картахены.

Сразу же после прибытия в город нас разместили в 'Капитании', которая располагалась на набережной и на улице Калье-Майор. В этом огромном здании, резко выделявшемся среди остальных домов, находился адмирал, командир Картахенской военно-морской базы. Там в его распоряжении были личные апартаменты, домовая церковь, служебные помещения базы, большой тенистый сад. Из окон виднелась внешняя гавань, образованная искусственным молом. В ней стояли корабли разных классов.

В здании 'Капитании' с октября 1936 г. были отведены помещения первому советскому военно-морскому атташе в Испании - главному военно-морскому советнику капитану 1-го ранга Н.Г. Кузнецову. После отъезда Николая Герасимовича на Родину его место занял Владимир Антонович Алафузов. Рядом с жилыми комнатами Владимира Антоновича располагался его рабочий кабинет. Поблизости находились жилая комната и рабочий кабинет Арсентия Григорьевича Головко, советника при командире Картахенской военно-морской базы. Он сменил находившегося до него на этом посту С.С. Рамишвили, уехавшего после добросовестного выполнения своих обязанностей в Советский Союз.

Мише Иванову и мне отвели небольшую комнату напротив помещений, занимаемых В.Л. Алафузовым. Мы вначале удивились тому, что к потолку был прикреплен вентилятор значительного размера, но вскоре смогли понять, что жара в комнате была невыносимой. В особенности она ощущалась ночью, когда накалившиеся за день горы излучали накопленное тепло.

Близость свинцово-цинковых рудников, очевидно, сказалась на том, что в районе Картахены не было питьевой воды, ее доставляли, правда, с перебоями, морем. Нам приходилось для мытья лица и рук, а также для бритья часто пользоваться газированной водой, которую было легче достать, чем обычную пресную.

То, что я увидел в Картахене, не позволяло судить о городе как о действительной крепости. Казалось, что усовершенствования, вносимые после Первой мировой войны, не задели Картахену.

В день нашего приезда мы были приняты В.Д. Алафузовым и А.Г. Головко. Николай Павлович Египко представил нас, указав, что Михаил Иванов может быть использован в качестве переводчика у любого военно-морского советника, так как по призыву в армию служил на флоте. По решению Г.М. Штерна я предназначен для работы с Иваном Алексеевичем Бурмистровым на подводной лодке.

Владимир Антонович, коротко обрисовав обстановку на республиканском флоте, отметил, что, хотя большинство военных кораблей с экипажами остались верны республике, многие офицеры всех рангов отказались от несения службы и перешли на сторону Франко или отсиживались дома. Он не привел тогда точных цифр. Много лет спустя я вспомнил слова Владимира Антоновича. В публикациях Н.Г. Кузнецова и других авторов я встретил более точные данные, подтверждающие высказанную В.А. Алафузовым мысль. Действительно, из 19 адмиралов остались верны республике только 2, из 31 капитана 1-го ранга - только 2, из 65 капитанов 2-го ранга - только 7, из 128 капитанов 3-го ранга - только 13, из 256 лейтенантов - только 10 и из 171 мичмана - только 1. Иначе говоря, из 670 офицеров верными остались только 35, что составляло 5,2%.

В то же время благодаря решительным мерам, принятым экипажами кораблей, остались в распоряжении республики: из 5 легких крейсеров 4, из 9 лидеров (в том числе 5 находившихся в постройке) - все, из 3 эсминцев - 2, из 13 находящихся в строю подводных лодок ни одна не перешла на сторону мятежников. Это относится также к 11 миноносцам, 4 заградителям и большинству канлодок.

На следующий день я был принят А.Г. Головко, с которым мы обсудили организационные вопросы, связанные с моим назначением на подводную лодку. В отличие от большинства наших переводчиков, в связи с тем, что я зачислялся приказом в состав экипажа подлодки, состоящего исключительно из испанцев, Арсентий Григорьевич придумал для меня испанское имя - Антонио Гонсалес. Так я, переводчик, стал адъютантом командира подводной лодки 'С-4' испанского республиканского военно-морского флота и вскоре получил удостоверение, в котором значилось, что я являюсь 'теньенте де навио' (лейтенантом флота).

Сразу же после прибытия в Картахену мы стали знакомиться с нашими военно-морскими советниками. Нам было очень приятно узнать, что почти все они в той или иной степени были в свое время связаны с Ленинградом: служили на Балтике, учились в военно-морских училищах, в академии. Советских переводчиков ко времени нашего приезда в Картахене не было. Там работа ли выходцы из стран Латинской Америки, освоившие русский язык и проживавшие ранее в Советском Союзе, а один происходил из семьи белоэмигрантов - Хорхе.

В первый же день Миша Иванов и я познакомились с Валентином Лукичем Богденко, который только что сдал свои дела советника артиллериста в штабе Комфлота ленинградцу Ивану Амвросиевичу Яхненко и готовился к отъезду на Родину. Доброжелательный, веселый, хорошо освоивший обстановку на республиканском флоте, Валентин Лукич нам с Мишей очень помог в ознакомлении с положением на кораблях и на базе, с жизнью военных моряков.

Недалеко от 'Капитании' в обычном жилом доме находился клуб для советских добровольцев, где по вечерам собирались наши моряки, свободные от службы. Изредка к ним присоединялись и летчики. Летчики приезжали с расположенных поблизости от Картахены двух аэродромов - Лос-Алькасарес и Сан Хавьер. Это были в основном летчики истребители. Всем хотелось пообщаться, послушать хорошие пластинки наших артистов и полюбившуюся всем испанскую музыку, перекусить и попить черный кофе. Мы посещали в дальнейшем эти аэродромы, в первую очередь в Лос- Алькасарес, где могли воспользоваться настоящими ваннами, которых нам так не хватало в Картахене, и как следует помыться.

В клубе я встретился с Н.А. Питерским, Н.И. Ильиным, Н.О. Абрамовым, И.Д. Елисеевым, И.А. Яхненко и другими нашими добровольцами. Мы с ними быстро нашли общие темы для разговора, и я вскоре перестал чувствовать себя новичком, чужаком, случайно оказавшимся в этой морской семье. Этому содействовало и то, что по совместной общественной работе в Ленинграде в областном и городском советах 'Осоавиахима', и шефской комиссии над флотом и в редакции газеты 'За оборону' я был знаком со многими моряками. Поэтому в беседах с новыми друзьями в Картахене находились общие знакомые.

Знакомство с Вальдесом, адъютант-переводчиком Н.П. Египко, всколыхнуло во мне прежние сомнения. Вальдес, думал я, находится, безусловно, на своем месте, вполне подготовлен к выполнению новых заданий. А вот я как справлюсь с новой работой? В разговоре с ним я узнал, что к моменту мятежа подводный флот состоял из 6 лодок типа 'С' и 6 более старых лодок типа 'В'. К нашему приезду в составе республиканского флота осталось только 3 лодки типа 'С'. Они имели водоизмещение 915 тонн, 6 торпедных аппаратов, надводную скорость в 16 и подводную в 6 узлов и 40 человек экипажа каждая.

Очень милый и дружелюбный Вальдес, знавший лодку от киля до клотика, старался меня успокоить и обещал активно помогать в изучении подводной лодки, на которой мне предстояло служить. С этой целью он проводил меня на единственную базирующуюся в Картахене 'С-1', где он ранее служил вместе с Иваном Алексеевичем Бурмистровым. Узнав, что я являюсь адъютант-переводчиком Ивана Алексеевича, которого многие на лодке вспоминали с большой любовью, члены экипажа встретили меня очень дружелюбно, дали комплект чертежей лодки, предлагали почаще приходить. Естественно, они не знали, что я никогда не ходил на подводной лодке.

И вот с помощью Вальдеса я буквально сутками, по его словам успешно, изучал устройство лодки, испанскую терминологию и принятые на ней команды. Особенно трудно оказалось освоить схемы электрических кабелей и воздуховода, системы погружения и всплытия, систему продувания цистерн балласта. Мало было изучить это по чертежам, надо было все хорошо узнать непосредственно на месте, в отсеках корабля, центральном посту и боевой рубке. Часто посещая подлодку 'С-1', я с помощью Вальдеса, а в особенности членов экипажа, смог легче освоить все то, что мне казалось совершенно недосягаемым.

В Картахене, ближе знакомясь с Николаем Павловичем Египко, я узнал некоторые подробности о его службе на флоте. Еще до Испании он командовал подводной лодкой 'Щ-117' на Тихом океане и установит рекорд автономного плавания. Без захода на базу в январе феврале 1936 г. лодка пробыла в море 40 суток, в том числе под водой немногим более 340 часов. За этот поход всю команду наградили орденами 'Знак почета', а командира - орденом 'Красной Звезды'. 'Щ-117' стала первым в истории советского Военно-морского флота кораблем, экипаж которого состоял полностью из орденоносцев.

Вальдес рассказывал о том, что, после того как была принята от И.А. Бурмистрова подводная лодка, они совместно с H.П. Египко служили на севере Испании. Николай Павлович несколько раз тщетно пытался атаковать мятежные корабли, в том числе и фашистский крейсер 'Адмиранте Сервера', но, возможно, плохая материальная часть, в особенности состояние торпед, были основной причиной того, что все атаки не достигли поставленной цели.

Николай Павлович вместе с Вальдесом пережили тяжелые дни падения севера Испании. Все корабли республиканского флота, находившиеся на севере, после сдачи Бильбао сосредоточились в Сангандере. Лодка 'С-6', которой после Ивана Алексеевича Бурмистрова командовал H.П. Египко, оставалась в порту дольше всех. Ей поручили погрузить вывозимые правительством страны басков документы и ценности. Порт подвергался массированным налетам фашистской авиации. Командир не разрешил отдать швартовы, пока не прибудут на борт лодки те советские добровольцы, которых предстояло вывести из опасной зоны, а также пока лодка не будет полностью загружена. Из этого ада 'С-6' попала в не менее сложную обстановку - в Хихон.

В октябре 1937 г. около лодки разорвалась бомба крупного калибра, которая нанесла ей серьезные повреждения, и ее по решению командования флота пришлось затопить. Команду с большими трудностями отправили из Хихона на торговом корабле, Н.П. Египко с другим советским моряком-добровольцем А.В. Крученых на французском спортивном самолете вылетели во Францию. Вот тогда-то Николай Павлович и был вызван из Парижа вновь в Барселону к командованию и получил ответственное задание приступить к доукомплектованию экипажей подводных лодок 'С-2' и 'С-4', находившихся на ремонте во Франции, первая - в Сен-Назаре, а вторая - в Бордо.

Время шло быстро. Наконец настал день, когда я встретился со своим будущим командиром - капитан лейтенантом И.А. Бурмистровым, о котором я уже так много слышал. Иван Алексеевич встретил меня как старого знакомого, чем сразу расположил к себе. Я честно признался ему, что сильно обеспокоен, что я не моряк, назначен к нему на подводную лодку. Он усмехнулся и ободряюще сказал: 'Значит, со мной получите боевое крещение!'

И.А. Бурмистров был совершенно не похож на Николая Павловича. Типичное русское лицо, светлые волосы, плотный, среднего роста, очень подвижный, с ласковыми и добрыми глазами.

Иван Алексеевич начал свою трудовую деятельность в Ставрополе накануне Великой Октябрьской социалистической революции 14-летним юношей на кожевенном заводе, успев испытать на себе тяжести подневольного труда. В 1920 г. вступил в комсомол, был организатором первой комсомольской ячейки у себя на заводе. В 1920-1922 гг. в составе частей особого назначения (ЧОН) участвовал в борьбе с белогвардейскими бандами на Северном Кавказе. В 1923 г. в числе других юношей по путевке комсомола был направлен для несения службы на корабли Военно-морского флота. Молодой моряк оказался на Краснознаменном Балтийском флоте. Затем был переведен на Черное море. Стал кочегаром на крейсере 'Коминтерн'. Окончил школу машинистов на Черноморском флоте. Учитывая успехи в учебе, был оставлен в школе инструктором, а затем выдвинут командиром роты. В 1931 г. в Ленинграде окончил Военно-морское училище им. М.В. Фрунзе и вновь был направлен в Севастополь, где его назначили старпомом командира подводной лодки, а после окончания курсов усовершенствования - командиром. В 1923 г. вступил в ряды Коммунистической партии.

Из разговоров с Иваном Алексеевичем я понял, что для него незабываемыми были служба на флоте и учеба в Ленинграде в военно-морском училище. Он очень полюбил наш город. Меня удивляло, насколько мой командир хорошо знаком с городом, его музеями, достопримечательностями, улицами, площадями и окрестностями. Это, естественно, с первых же дней сблизило нас еще в большей степени.

Первый раз И.А. Бурмистров приехал добровольцем в Испанию в ноябре 1936 г. Он был первым советским подводником в Испании. Главный военно-морской советник Н.Г. Кузнецов поручил ему выяснить причины неудачных действий подводных лодок республиканского флота. В то время в Картахене находилось только две подводные лодки. С их изучения начал свою службу на республиканском флоте Иван Алексеевич. Чрезвычайно требовательный и, как некоторые хорошо знавшие его считали, даже при необходимости придирчивый, он был поражен плохим техническим состоянием лодок, слабой дисциплиной, отсутствием у моряков достаточной боевой подготовки.

Иван Алексеевич делал все возможное не только для тщательного изучения самих подводных лодок, их состояния, но и для выявления недостатков в технической и боевой подготовке моряков. Он стремился к достижению значительного подъема их боеспособности. О результатах своей работы он регулярно докладывал главному военно-морскому советнику Н.Г. Кузнецову.

Вскоре Николай Герасимович, ознакомившись с докладами Ивана Алексеевича, посоветовавшись с ним, договорился с командующим республиканским флотом о назначении И.А. Бурмистрова командиром подводной лодки 'С-1'. Это было первым назначением советского добровольца - военного моряка, командиром корабля. До этого они являлись только советниками при испанских офицерах, командирах кораблей и офицерах штабов флота и базы. Правда, позднее, к моменту моего прибытия в Картахену, наши моряки частично командовали и торпедными катерами.

Положение советских военных в Испании было очень ответственным и тяжелым. В особенности это касалось советников на флоте. По существу, они не имели никаких прав, но в то же время в определенной степени отвечали за состояние и действия кораблей, флота в целом, а также и военно-морской базы. Для успешной работы им было необходимо не только тщательно изучить часто менявшуюся обстановку, а для этого хорошо разбираться в морских картах, но и в достаточной степени освоить особенности конструкций кораблей, их боевого вооружения.

Всем советникам, а особенно тем, которые были направлены на республиканский флот, для успешной работы следовало хорошо узнать испанцев, с которыми в дальнейшем надлежало нести службу. Только благодаря своим профессиональным знаниям, умением держаться советник мог завоевать себе авторитет, должное почтение и дружелюбие.

Все это очень хорошо понимали, и ставший после отъезда на Родину Н.Г. Кузнецова главным военно-морским советником В.А. Алафузов постоянно чувствовал, какой огромный авторитет и нескрываемое уважение сумел завоевать Николас (так испанцы называли Николая Герасимовича), а поэтому испанские моряки и наши советники жалели, что он был отозван в Москву слишком рано.

Командирам-подводникам приходилось еще сложнее, чем советникам на кораблях. Каждый из них был один, в лучшем случае вдвоем с переводчиком на корабле. Его окружал испанский экипаж, а в преданности республике всех его членов, офицеров и матросов, старшин он не мог быть уверенным. Надо было в достаточной степени освоить сложную иностранную технику, во многом отличающуюся от отечественной. Недостаточное знание испанского языка затрудняло непосредственное общение с экипажем, а как следствие - возможность установить надлежащий личный контакт с офицерами и матросами. Кроме того, на подводной лодке, где от молниеносного исполнения получаемой команды зависит не только успех операции, но и сохранение самой подлодки и жизни экипажа, командовать с помощью переводчика было почти невозможно. Наши советские командиры-подводники должны были иметь минимальный запас испанских слов, достаточный для того, чтобы суметь отдать необходимую срочную команду.

Какова же роль в этих условиях принадлежала адъютант-переводчикам?

Из рассказов Николая Павловича Египко и Вальдеса, а после прибытия в Картахену и Ивана Алексеевича Бурмистрова мне становилось все более понятным, что круг обязанностей адъютант-переводчика на подводной лодке был очень широк. Прежде всего, не должен был забывать, что он не просто переводчик, а офицер республиканского флота. В его обязанности входил перевод морякам подчас очень сложных объяснений командира во время занятий по подготовке и разбору отдельных операций и боевых выходов. Он должен был помогать командиру во всех его начинаниях, направленных на укрепление дисциплины среди экипажа, наведение должного технического порядка на лодке. В дальнейшем моя работа с И.А. Бурмистровым шла по всем этим направлениям, а в период подготовки перехода подлодки 'С-4' и во время его осуществления мои обязанности еще больше расширились. Приходилось иногда непосредственно замещать командира на отдельных боевых постах.

Испанские моряки, знавшие Ивана Алексеевича по совместной службе на подлодках 'С-1' и 'С-6' во время его первого пребывания в Испании, рассказывали, что были всегда поражены неутомимостью, даже какой-то особой одержимостью своего командира, пытавшегося навести должный порядок на лодках. Он был для них загадкой, совершенно непохожим на тех офицеров флота, которых они знали до этого. Сосредоточенное внимание моряка-подводника отмечало малейшее упущение, самый незаметный дефект.

- Русский командир доставлял много 'неприятностей' не только матросам и старшинам, но и офицерам. Он поспевал повсюду, показывал, требовал, делал сам, не боясь ни грязи, ни тяжестей, учил и терпеливо пояснял. Из-за незнания испанского языка, проявляя нетерпеливость при работе с переводчиком, используя небольшой запас известных ему слов, в основном пояснения он делал жестами, мимикой, показывая непосредственно на детали, о которых шла речь. Нет, он совсем не был похож на наших испанских офицеров, - говорили мне испанские моряки, которые служили ранее под командованием И.А. Бурмистрова.

Эта оценка касалась не только Ивана Алексеевича, но и всех наших добровольцев-моряков. Помню, как-то я рассказал о нашем разговоре с испанцами Николаю Алексеевичу Питерскому. Он, смеясь, привел мне следующий факт: многие советские советники весьма тщательно осматривали материальную часть кораблей и требовали содержать ее в полном порядке. Это крайне удивляло многих испанских офицеров и моряков вообще. Однажды командующий флотом, внимательно следя за действиями Николая Ильина, озабоченного состоянием торпед, задал мне вопрос: 'Неужели это ваш офицер? Он лазает под торпедными аппаратами и сам тщательно осматривает все приборы, проверяет исправность самой торпеды!' - продолжил свою мысль Н.П. Питерский. Да, Николай Ильин, наш ленинградец, моряк с Балтики, мог служить примером грамотности и трудолюбия. Однако среди наших моряков-добровольцев он не был исключением. О каждом можно было сказать то же самое.

Большинство наших советников начинало службу на флоте с рядовых матросов. Их не связывали никакие предрассудки, а тем более существовавшая на испанском флоте резкая дистанция между офицерским корпусом и рядовыми моряками.

Вместе с Иваном Алексеевичем мы посетили внутреннюю гавань, где размещался судостроительный и судоремонтный заводы. Он показал три недостроенные подводные лодки типа 'Д' более совершенной конструкции. Их строительство было поручено до мятежа компании 'Конструктора Наваль', являвшейся собственностью англо-испанского акционерного общества. Она управлялась непосредственно из Лондона, который должен был обеспечивать все необходимые поставки как ряда материалов, прежде всего для брони, так и механизмов и артиллерийских орудий. С началом мятежа строительство подводных лодок было полностью прекращено. Мне рассказывали, что английские специалисты, покинув базу в Картахене, прихватили с собой 'на всякий случай' всю техническую документацию.

Еще хуже дело обстояло с судоремонтным заводом, находившимся в Картахене. Он также принадлежал не только испанцам, но и английским и французским компаниям. Управление этой фирмы было в Испании, находилось в Эль-Ферроле. Это создавало условия, при которых официальным путем управляющие получали ряд сведений о состоянии кораблей республиканского флота. Разумеется, ими могли пользоваться и мятежники, к которым фирма была благосклонна.

Дни моего пребывания в Картахене были очень напряженными. Хотелось как можно более полно изучить подводную лодку, понять принцип действия всех механизмов, запомнить испанские наименования и, услышав испанские команды, твердо заучить их. Разумеется, положение было не из легких. Мне не хотелось показать испанским морякам, что назначенный к командиру подводной лодки 'С-4' адъютантом человек вовсе не знаком с подводными кораблями. Приходилось скрывать это, прикрываясь якобы недостаточным знанием иностранной техники, испанской терминологии и т.д.

И вот настал день нашего отъезда во Францию. Мы должны были прибыть в Барселону для оформления всех документов. Там мы задержались на несколько дней.

На этот раз в Барселоне мне очень повезло. По предложению Ивана Алексеевича однажды вечером мы отправились в наше посольство на лекцию Ильи Григорьевича Эренбурга. Не помню ее точное название, но знаю, что она была посвящена творчеству Сервантеса и испанской литературе, поэзии, которые заинтересовали Илью Георгиевича еще в совсем юные годы. Я никак не мог предположить, что в воюющей Испании, где нашим советникам, летчикам, танкистам, переводчикам и др. было очень нелегко, на такую академическую лекцию соберется так много весьма внимательно слушающего народа.

Зал был переполнен. Некоторые наши товарищи приехали в Барселону специально на лекцию. Это было признаком того, что всем хотелось узнать побольше о стране, с которой нас связала судьба, о ее народе, который мы полюбили, о его истории и культуре. Во многом, безусловно, способствовало этому интересу и само имя лектора. Илью Григорьевича любили за храбрость, в которой многие лично убеждались во время его посещений передовой на фронтах действующей армии, за его знание Испании и испанцев.

Каково же было мое удивление, когда после лекции Иван Алексеевич и Илья Григорьевич встретились как давнишние - нет, не знакомые, а друзья. Мой командир познакомил меня с И.Г. Эренбургом и с Овадием Герцовичем Савичем, который был очень дружен с Ильей Григорьевичем. Мы провели остаток вечера в его номере в той же гостинице 'Диагональ', где мы и на этот раз остановились. Вернувшись из Испании, я изредка продолжал встречаться с новыми знакомыми. Позже, в 1961 г., когда Илье Григорьевичу исполнилось 70 лет, в своем поздравительном письме я еще раз выразил ему свою глубокую признательность за то, что своей лекцией и беседами со мной он во многом содействовал моему ознакомлению с Испанией.

В Барселоне И.Л. Бурмистров был принят Григорием Михайловичем Штерном, с которым уточнил порядок перехода лодок из Франции в Картахену. Вместе с Иваном Алексеевичем мы посетили и испанское министерство, где узнали, что нас во Франции ждет и специально прибывший дон Педро Прадо. Последнее очень обрадовало моего командира, так как он его хорошо знал.


Париж-Бордо - на подводной лодке через Гибралтар - Картахена

В Париже прежде всего мы встретились с нашим военным атташе Н.Н. Васильченко и его милой женой, которая всегда помогала своему мужу. С помощью Николая Николаевича срочно связались с военно-морским атташе в посольстве Испанской Республики во Франции и через него с Педро Прадо. Незамедлительно состоялась наша встреча.

Я видел его впервые. Мне было очень приятно наблюдать за встречей Педро Прадо с Иваном Алексеевичем. Казалось, что излиянию восторженных чувств дружбы, горячим приветствиям не будет конца. По всему было видно, что встретились два искренних, хорошо знающих многое из борьбы испанского народа против фашизма друга. Они называли друг друга только по имени - Педро и Луис.

Только после этой первой встречи я узнал от Ивана Алексеевича несколько очень интересных подробностей. Педро Прадо был кадровым морским офицером. С первых же дней встал на сторо ну республики и являлся активным организатором подавления мятежа на кораблях. Обладая большим авторитетом среди республиканских моряков, был избран членом Центрального комитета военно-морского флота, в руках которого фактически находилась вся власть на флоте, так как первое время управления флотом из Мадрида фактически не было. Одно время он командовал крейсером 'Мендес Нуньес', а затем много своих сил направил на поднятие боеспособности флота, а поэтому почти постоянно находился на боевых кораблях. Так как уделялось большое внимание переводу подводных лодок из Франции в Испанию, Педро Прадо направили в Париж.

Этот человек сразу расположил к себе. Высокий, стройный, в хорошо сидящем на нем штатс ком костюме, был типичным испанцем. Говорил очень быстро, подчас казалось, что он даже проглатывает отдельные звуки. Наше общение с ним облегчалось тем, что он хорошо владел французским языком, и мы могли легче изъясняться. Понимая, что я на республиканском флоте только начинаю свою службу и не успел еще многое о нем узнать, Прадо охотно рассказывал мне о том, как на флоте произошел мятеж, как боролись на кораблях с теми, кто хотел перейти на службу к мятежникам. От него я узнал, что на флоте шла активная борьба за влияние в основном между республиканцами и социалистами. Это в особенности проявилось после прихода в сентябре 1936 г. на пост морского министра социалиста М. Прието. Прадо не исключал возможности, что и на нашей подводной лодке нет единства во взглядах всех членов экипажа. Больше того, он предупреждал, что не исключена возможность наличия на лодке и представителей так называемой 'пятой колонны', а это требовало и с нашей стороны постоянной повышенной бдительности.

Мне казалось, что Педро Прадо постоянно находится в нервном состоянии: он беспрерывно курил, делая глубокие затяжки. Особенно его нервозность проявлялась, когда он оценивал роль итало-германских интервентов и позицию, запятую правительствами Франции, Великобритании и США, играющих на руку врагам республики. При этом он подчеркивал, что, если бы не было вмешательства извне в дела защитников Народного фронта, силы республики давно уже одержали бы победу над мятежниками. Впоследствии я узнал, что в руководстве флотом он являлся, скорее всего, единственным коммунистом.

Мы очень сожалели вместе с Педро Прадо, что не сбылась его мечта совершить на нашей лодке переход из Франции в Картахену. За несколько дней до выхода в море ему приказали срочно выехать в Барселону, так как он получил назначение на пост начальника штаба военно-морских сил. Он был произведен в адмиралы и до самого окончания национально-революционной войны делал все для того, чтобы флот выполнял поставленные перед ним задачи. К великому сожалению, новое назначение Педро Прадо было встречено доброжелательно не всеми офицерами флота. Некоторые наименее лояльные офицеры всячески пытались подорвать авторитет коммуниста и дискредитировать его. Паши советники оценивали это назначение положительно.

Забегая вперед, хочу указать, что по возвращении в Картахену мы с Иваном Алексеевичем выполнили просьбу Прадо и посетили жившую поблизости от базы его семью. Нас встретили в доме очень сердечно, расспросили о нашем друге, так как семья уже давно не видела его и редко получала письма, интересовались и Советским Союзом с большой теплотой и желанием побольше о нем узнать.

Успехи мятежников и интервентов на фронтах, тяготы жизни военного времени и частые воздушные налеты заставили многие испанские семьи отправить своих детей в безопасные места. Советский Союз первым раскрыл свои объятия и принял маленьких испанцев. В числе этих оторванных от семей и родины девочек и мальчиков находились и дети Педро Прадо. Это нас сближало еще сильнее. После окончания войны в Испании Педро Прадо с семьей сумели добраться до Москвы, а затем он присоединился к борцам за свободу на Кубе.

После нескольких встреч с Педро Прадо и военно-морским атташе испанского посольства в Париже мы выехали в Бордо. Чувствовалось, что Ивану Алексеевичу не терпелось попасть в родную стихию, на корабль.

Бордо, пятый по величине город Франции, играющий значительную роль как порт, фактически удален от Атлантического океана на 97 километров и расположен по обоим берегам реки Гаронны. Гаронна берет свое начало в высокогорной зоне Пиренеев, со склонов гранитного массива Маладетта, на высоте 1870 метров. У Бордо ширина Гаронны доходит до 500-600 метров. Река отличалась сильными приливами и отливами, доставлявшими нам во время стоянки подводной лодки немало хлопот.

Переночевав одну ночь в гостинице, мы поселились на подводной лодке и почти не покидали ее. Во всяком случае, старались делать так, чтобы кто-либо из нас двоих оставался на лодке в то время, когда второй был вынужден ненадолго ее покидать. Начались напряженные дни подготовки лодки к переходу. Обычная ремонтная работа в мирном французском порту превратилась в настоящее сражение за корабль.

Лодка стояла у стенки на Гаронне. Прежде всего, нужно было постоянно следить, чтобы сильные приливы и отливы не оборвали швартовы лодки. На это обратил особое внимание вахтенных вновь прибывший командир.

Сразу же по прибытии Иван Алексеевич со мной и в сопровождении находившихся испанских офицеров обошел лодку. В прочном корпусе имелось два люка. Внимательно осмотрели торпедные аппараты. Проходя из отсека в отсек, командир останавливался и проверял состояние герметичности каждого лаза. Мы прошли через все отсеки, проверили жилищные условия экипажа. Во втором отсеке Иван Алексеевич обратил мое внимание на то, что офицерский состав размещался, как, впрочем, на всех испанских кораблях, с большим комфортом. Здесь находилась офицерская кают-компания и койки для офицеров, оснащенные шторами, стоял столик со штурманской картой. За отдельной перегородкой находилась вполне уютная каюта командира, в которой мы вдвоем разместились. Под офицерской кают-компанией находилась герметичная яма, в которой были размещены аккумуляторные батареи. Иван Алексеевич обратил особое мое внимание на то, что в отличие от наших подводных лодок на 'С-4' запас электроэнергии в аккумуляторных секциях во много раз меньше, чем на аналогичных наших лодках, что в значительной степени сокращает время возможного ее пребывания под водой. Мы посетили центральный пост управления, где командир еще более тщательно ознакомился со всеми механизмами и магистралями. Особое внимание он обратил на состояние перископов, которое его очень тревожило. Надолго задержались мы и в том отсеке, где размещались два дизеля и электромоторы, обеспечивающие движение лодки.

Машинное отделение, электрическая часть, все ходовые механизмы, торпедные аппараты, зенитное орудие, аккумуляторные батареи и перископы находились в ремонте. Потом состоялось знакомство с экипажем. В осторожной форме Иван Алексеевич предупредил всех находившихся на лодке, что крайне нежелательно распространять слухи о том, что на лодку прибыли советские добровольцы: командир и его адъютант. Он просил всех продолжать нормально нести службу, пообещав со своей стороны делать все для тщательной подготовки к переходу.

Командир сразу же взял ремонт под жесткий контроль и установил строгую дисциплину. По его приказу адъютант и наиболее надежные моряки, в первую очередь несколько коммунистов, поочередно несли круглосуточные дежурства. Увольнение на берег было строго ограничено. Взяв под особый контроль работу камбуза, И.А. Бурмистров обеспечил хорошее питание экипажа, чем еще в большей степени завоевал к себе расположение.

Внимательно следя за ходом ремонта, Иван Алексеевич вскоре убедился, что французская фирма и представлявшие ее инженеры делали все как-то неторопливо, нехотя. Видимо, они относились к подписанному контракту недостаточно серьезно. Они видели, что в Испании, несмотря на всенародную борьбу республиканцев, мятежники и итало-фашистские интервенты удерживаются и даже одержали ряд побед. К этому времени север Испании уже был полностью в руках франкистов. Французы, очевидно, предполагали, что на прорыв через Гибралтар никто не рискнет. Кроме того, они видели, что и экипаж лодки слишком привык к мирной беззаботной жизни и, проявляя даже в некоторой степени признаки разложения, не настраивается на начало скорого перехода. Вскоре нам стало известно, что вражеские агенты пытаются склонить моряков к предательству, даже предлагая им деньги.

Приезжавший в Бордо из Парижа Педро Прадо всячески поддерживал командира во всех его начинаниях. Он полностью соглашался с его оценкой состояния самой лодки, настроения экипажа и отношения к ремонту, проявляемого французами.

Когда мы оставались втроем, Педро всегда подчеркивал свое расположение к Николаю Герасимовичу Кузнецову, подробно рассказывал нам о своих частых встречах с ним и о тех мероприятиях и новшествах, которые наш главный военно-морской советник, несмотря на трудности, внедрял и проводил на республиканском флоте. Это в связи с тем, что именно от флота зависело во многом обеспечение безопасного прибытия в Картахену транспорта с оружием и боеприпасами, с продуктами питания и медикаментами.

Иван Алексеевич ежедневно, а особенно в часы, когда на лодке не было французских инженеров и рабочих, усиленно занимался обучением моряков. Он прилагал все усилия к тому, чтобы личный состав еще лучше управлял корабельной техникой в любых условиях, был дисциплинирован и четко и быстро реагировал на все его команды. Эти занятия, несомненно, приносили пользу и мне' я стал больше разбираться в конструкции лодки, в даваемых пояснениях по ходу несения службы моряками, а также более четко освоил все необходимые команды командира. С большим удовлетворением командир подчеркивал, что, по его мнению, личный состав лодки достаточно опытен.

Вскоре нам удалось выявить наиболее надежных моряков, очень преданных республике. Все они как то странно группировались вокруг офицера радиста. Именно он подробно информировал нас о настроении команды. Собираясь иногда в отдельной выгородке, где находилась радиорубка, мы узнавали последние новости, в том числе о том, что на нашей лодке невидимо присутствуют те, кто является сам или просто поддерживает связь с агентами Франко, что даже существует какая-то тайная переписка с берегом. Несколько позже нам показали небольшое, перехваченное доверенными людьми письмо одного из механиков. Из письма стало известно, что обо всем, что делается на лодке, в том числе и о том, что туда прибыли русские, передается информация. Из других перехваченных сообщений стало достоверно ясно, что подобные письма направляются неизвестными лицами регулярно. Можно было легко догадаться, кому предназначались эти сведения. Надо было все время быть начеку, принимать контрмеры, обеспечивать бдительность.

Проверяя ход ремонта, Иван Алексеевич дольше всего задерживался у командирского перископа: специалистам, занимавшимся ремонтом, никак не удавалось полностью его восстановить. Это было очень важно, так как именно этот перископ должен был позволить перед всплытием на поверхность определить, нет ли поблизости вражеских кораблей.

И вот однажды с большим воодушевлением экипаж воспринял появившееся в прессе сообщение о потоплении республиканским флотом фашистского крейсера 'Балеарес'. Ведь это была поистине первая крупная победа республиканцев на море за всю войну. Это сообщение полностью нарушило размеренную жизнь, казавшуюся подчиненной только одной цели - скорейшему восстановлению корабля, его окончательной подготовке к переходу.

Подробности о потоплении крейсера мы узнали только после нашего возвращения в Картахену от непосредственных участников этого морского боя. Этому факту уделялось много внимания в печати того времени и даже в литературе наших дней. Однако, поскольку далеко не все материалы в должной степени отражают действительность, я считаю своим долгом, отвлекаясь несколько от основной темы моих воспоминаний, пользуясь рассказами и полученными впоследствии мною письмами Николая Алексеевича Питерского, попытаться восстановить истину.

Именно Н.А. Питерский предложил В.А. Алафузову, являвшемуся уже в то время главным военно морским советником, осуществить налет торпедных катеров в бухту Пальма (остров Майорка), где стояли крейсеры франкистов, и атаковать их торпедами. Воздушная разведка показала, что корабли стоят в глубине бухты за боновым заграждением. Будучи квалифицированным катерником. Николай Алексеевич имел достаточный опыт по 'перепрыгиванию' торпедных катеров через бои при помощи специального устройства для защиты винтов. Поэтому именно ему была поручена подготовка операции. Командующий флотом, советником при котором находился автор предложения, одобрил эту идею. Предварительно проводились испытания по 'перепрыгиванию' торпедных катеров через натянутый на поверхности воды трос. В конце февраля 1938 г. подготовка была закончена. Саму операцию было решено провести в ночь с 5 на 6 марта. Для этого в Валенсию были направлены три торпедных катера (советник Н. Каневский) и четыре быстроходных эскадренных миноносца (советник Н. Басистый). Для прикрытия операции 5 марта, еще до наступления темноты, в море вышли республиканские крейсеры 'Либертад' (на нем находился командующий флотом и советник Н.А. Питерский) и 'Мендес Нуньес', эскадренные миноносцы 'Санчес Баркайстеги', 'Альмиранте Анекер', 'Леиато', 'Гравина' и миноносец 'Ласага'. На эскадре, кроме Питерского, находился еще ленинградец Н.И. Ильин (на эскадренном миноносце 'Санчес Баркайстеги').

Из полученной уже в море шифровки от В.А. Алафузова Николай Алексеевич узнал, что из-за свежей волны (5 баллов) торпедные катера выйти в море не могут. Таким образом, намеченная операция была сорвана. Н.А. Питерский, подробно рассказывая мне об этом, подчеркивал, что отмена операции имела положительные результаты. Как удалось узнать, о готовящейся операции фашисты узнали заблаговременно и готовили республиканским катерам 'хорошую' встречу. Что бы 'случайно' не подставить свои крейсеры под торпеды республиканских катеров, их заблаговременно вывели в море.

После этого Н.А. Питерский посоветовал командующему флотом произвести ночной поиск, возможно, находящихся в море мятежных кораблей. Следовательно, никакой заранее намечаемой операции по потоплению фашистского крейсера 'Балеарес' не было. Первая встреча республиканских кораблей с фашистскими произошла для обеих сторон совершенно неожиданно. При этой встрече фашистский крейсер заметил только головной эсминец 'Санчес Баркайстеги', шедший слева от крейсера 'Либертад'. В 0 часов 48 минут 6 марта на 'Либертаде' получили донесение с эсминца, что слева от него прошли крейсеры фашистов, и он выпустил по ним торпеды, но попадания не достиг. Не без преодоления проявленного командующим флотом сопротивления именно Николаю Алексеевичу при поддержке команды удалось принять решительные меры для потопления вражеского крейсера 'Балеарес'. По нему выпустили торпеды 3 эсминца, с республиканских кораблей был открыт артиллерийский огонь. В 'Балеарес' попало не менее трех торпед, он был объят пламенем и затонул. Как выяснилось впоследствии, находившиеся неподалеку, в районе потопления крейсера, два английских эсминца спасли около 400 из 765 человек личного состава затонувшего крейсера.

Продолжая основную тему моих воспоминаний, хочу подчеркнуть, что наша лодка усиленно готовилась к выходу в море. По инициативе И.А. Бурмистрова на боевом мостике были установлены на туреле зенитные крупнокалиберные пулеметы, которые должны были усилить огневую мощь лодки и обеспечить сопротивление в случае нападения с воздуха или даже при встрече с торпедными катерами противника.

Наконец, можно было предположить, что до окончания ремонта оставались буквально считанные дни. Были даже налажены оба перископа. В начале апреля 1938 г. во время очередной встречи с Педро Прадо было решено ускорить выход лодки в море.

Во время одной из поездок И.А. Бурмистрова в Париж он встретился там с уезжавшим на Родину Г.М. Штерном и еще раз обсудил с ним все вопросы, связанные с переходом нашей подводной лодки 'С-4' через Гибралтарский пролив. По согласованному с испанским командованием порядку следовало считать основной задачей прорыв лодки через пролив. Поэтому во время операции надлежало избегать боевых встреч с противником, применять оружие и торпедные аппараты только в крайнем случае, для самозащиты. Рекомендовалось в случае преследования неприятелем или осложнения обстановки вообще направиться или лечь на грунт и отлежаться.

Ремонт лодок 'С-2' и 'С-4' подходил к концу. Казалось, что план перехода уже отработан во всех деталях. Вечерами штурман и офицеры вместе с Иваном Алексеевичем, склонившись над навигационными картами, прокладывали оптимальный курс, изучая абсолютно все: конфигурацию береговых линий, данные о дне Атлантического океана и Средиземного моря, глубины, скорости и направления течения в Гибралтарском проливе и т.п. Тщательно учитывался опыт, полученный И. А. Бурмистровым в начале 1937 г. при успешном прорыве лодки под его командованием через Гибралтарский пролив из Средиземного моря на север.

После очередного совещания командира с Г.М. Штерном меня ожидал сюрприз. Не знаю, чем руководствовался Григорий Михайлович, но он посоветовал Ивану Алексеевичу направить меня в Испанию по суше, считая, что я уже со своей задачей в период ремонта и подготовки лодки к переходу справился. Убежденный, что И.А. Бурмистров вполне может справиться один, Г.М. Штерн считал, что нам обоим не следует рисковать жизнью во время этой сложной операции. Поэтому Григорий Михайлович предлагал мне не участвовать в переходе подводной лодки, а добраться до Испании сухопутным путем. Я наотрез отказался покинуть лодку, оставив в период столь сложной и опасной операции на борту её командира. Иван Алексеевич не скрывал, что доволен моим решением.

Позднее, встретившись в Москве с капитаном 2-го ранга Г.М. Штерном, я спросил, чем было вызвано его предложение, не явилось ли оно следствием какой-либо жалобы Ивана Алексеевича на то, что я не моряк и не смогу принести действительной пользы во время перехода, и его заявления о том, что он сможет вполне справиться без меня.

Григорий Михайлович долго смеялся, подшучивал, а потом сказал мне, что он лично действительно предложил подобный вариант И.А. Бурмистрову. При этом руководствовался только тем, что не хотел во время столь опасной операции подвергать меня риску, так как с первых наших встреч в Барселоне помнил, что я не моряк.

По словам Г.М. Штерна, Иван Алексеевич заверил его, что, узнав меня за время совместного пребывания на лодке достаточно хорошо, он убежден в том, что я откажусь от этого предложения. Больше того, подчеркнув, что я уже достаточно хорошо освоил не только лодку и управление ею, но и все необходимые команды, он считал, что я не захочу оставить его в экстремальной обстановке одного на корабле. Окончательное решение было оставлено за мною.

Выслушав в Москве М.Г. Штерна, я был искренне доволен, что И.А. Бурмистров смог меня хорошо узнать, а поэтому точно заранее предвидеть мое личное решение по столь важному вопросу. Надо иметь в виду, что наши отношения с Иваном Алексеевичем были особые, к этому времени мы искренне сдружились. Ведь, как уже указывалось, нас было только двое советских добровольцев на лодке среди испанцев, а на берегу и среди французов. Мы уже знали друг о друге все. В командирской каюте капитана часто просиживали за полночь, беседуя о Родине, о наших семьях, и это еще больше сближало пас. Я мысленно хорошо представлял себе Евдокию Степановну - жену И.А. Бурмистрова, с нетерпением ждавшую мужа из 'дальнего плавания'. Мне было все известно о моем тезке Толике, любимом его сыне, который никогда не будет военным моряком. Так говорил отец. Впоследствии, когда я ближе познакомился с этой семьей, узнал, что Толя и его младший брат стали военными моряками. Толя ушел в отставку в звании капитана 2-го ранга, а младший брат Володя, лейтенант подводник, погиб 7 июля 1963 г. при исполнении служебных обязанностей.

Ремонт лодок 'С-2' и 'С-4' был закончен. Особое значение придавалось сохранению в тайне даты намечаемой операции. Было принято решение, что наша лодка 'С-4' выйдет в море первой, а за ней последует лодка 'С 2' под командованием Н.П. Египко. При этом учитывалось, что лодка 'С-2' ремонтировалась в Сен-Назере, в устье реки Луары, на внутреннем рейде базы, под непосредственным контролем французского военно-морского командования, без разрешения которого она не могла ничего предпринять. Ее выход первой затруднил бы сохранение в секрете всей операции.

О дне начала перехода И.А. Бурмистров решил никому не объявлять - ни французскому командованию, ни членам экипажа.

Не меняя место стоянки лодки, провели несколько общелодочных учений. Командир остался доволен четкостью выполнения экипажем всех поставленных им задач, а также тем, что техника работала исправно.

Накануне дня. намеченного для начала перехода, Иван Алексеевич поручил пользующемуся доверием офицеру радисту, знавшему хорошо французский язык, сообщить французскому военно-морскому командованию в Бордо, что на следующий день наша лодка после завершения ремонта выйдет на ходовые испытания и для пробного погружения. Ни возражений, ни вопросов со стороны французского командования не последовало.

В оставшиеся часы этого тревожного дня Иван Алексеевич еще и еще раз проверял электрическую часть, продуваемость цистерн, управление лодкой, систему подачи воздуха и т.п. Боцману поручили буквально каждый сантиметр лодки вымыть горячей содовой водой. Механики получили приказ проверить цистерны, обжать клапаны, вымыть топливные колодцы. Отдав эти распоряжения, Иван Алексеевич рассказал мне один эпизод из своей боевой биографии в Испании.

В начале 1937 г. лодка 'С-1' под его командованием была направлена к Пальме (остров Майорка) на поиски мятежного крейсера 'Канарис'. Рано утром, когда 'С-1', находившаяся на перископной глубине, уже подходила к Пальме, ее обнаружила авиация противника и подвергла бомбежке.

Иван Алексеевич услышал сильные взрывы: корпус лодки задрожал. Была подана команда, и лодка пошла на глубину до 45 метров, стала маневрировать. Командир был поражен тем, что, несмотря на перемену курса и глубину, бомбежка продолжалась. Когда корма лодки стала садиться и нарушила дифферент, И.А. Бурмистров понял, в чем дело. Лопнувшая междубортная цистерна выпускала масло, а по его следам два самолета 'савойя' преследовали и бомбили лодку. Такой масляный след обязательно всплывает на поверхность, поэтому травленое масло - бич подводников.

Тогда 'С-1' удалось вернуться на базу только благодаря И.А. Бурмистрову, который не растерялся и после второй бомбежки сделал петлю; лодка прошла по старому курсу. Самолеты, не видя новых масляных пятен, потеряли лодку из виду.

- Вот почему следует усвоить раз и навсегда, что при сильной противолодочной обороне ни одна подводная лодка не пройдет по заданному курсу, если будет травиться масло или топливо, - закончил свой рассказ Иван Алексеевич.

После того как связь с берегом на ночь была прекращена, И.А. Бурмистров вызвал к себе всех офицеров и приказал предупредить команду, что с рассветом лодка выходит на испытания. К этому сообщению все члены команды отнеслись абсолютно спокойно.

Когда Иван Алексеевич и я обходили отсеки, мы видели спокойные лица моряков. Шли разговоры на темы, совсем не относящиеся не только к выходу лодки на испытание в море, но и вообще к службе. Кое-где раздавался веселый смех. Можно было подумать, что своим поведением они хотели показать, что несколько необычная собранность и серьезность командира и его адъютанта их абсолютно не волнуют.

Все привыкли к тому, что лодка продолжительное время постепенно пополняла запасы продуктов, пресной воды и горючего. Было попятно, что предстоит впереди продолжительный и нелегкий путь. Однако никому не хотелось думать о том, что его начало столь быстро приближается.

Мы поднялись с командиром через рубочный люк на мостик. Я закурил свою обычную трубку, делая глубокие затяжки. Многие находились еще на палубе: хотелось подышать свежим воздухом, побыть в спокойной обстановке.

Наутро, после необычно раннего завтрака все вахтенные заняли свои места. Шли последние приготовления к выходу в море. Хотя лодка стояла еще у стенки и швартовы не были отданы, сход на берег был уже запрещен.

По команде И.А. Бурмистрова был поднят трап, лодка отдала швартовы, на холостом ходу заработали дизеля, корпус лодки сотрясло, и вот в надводном положении она начала медленно выходить из Гаронны. Лодка отлично слушалась руля. В эти часы еще никто из членов экипажа не знал, что боевой поход начался, что предстоит пройти через территориальные и затем нейтральные воды. Настроение у всех было хорошее. Казалось, что все механизмы после ремонта работают хорошо. Ну а если и будут обнаружены неполадки, то по возвращении в Бордо французские фирмы в соответствии с контрактом устранят их. Видимо, все думали, что испытания не будут долгими и уже вечером они смогут вновь встретиться в Бордо на берегу со своими друзьями. Вновь начнется привычная мирная жизнь.

Стоя на мостике, Иван Алексеевич обратил мое внимание на то, что многие моряки, беспечно и шумно разговаривая и куря, высыпали на палубу. Командир не возразил против этого и даже высказал мысль, что это служит хорошей маскировкой дальнейших планов.

По мере того как лодка выходила из Гаронны, поведение командира изменялось. Он делался более серьезным и уже не улыбался, а вскоре приказал всем, кроме находившихся на мостике, спуститься в лодку.

Как было условлено, командир приказал мне спуститься в центральный пост. Здесь все были на своих постах, но царило отнюдь не боевое настроение. Мне даже показалось, что рулевой у горизонтального руля спрятал при моем появлении книгу, которую, видимо, читал. Бодро стояли моряки на станции погружения и всплытия, готовясь к быстрому выполнению команды погружения.

И вот прозвучала четкая команда командира:

- Все вниз, срочное погружение, стоп дизеля, электромоторы - полный вперед!

В боевой рубке рулевой встал у штурвала. Вниз быстро сбежал штурман, последним покинул мостик И.А. Бурмистров и мгновенно задраил за собой рубочный люк. Слышно, как вода с шумом ворвалась в цистерны. Я еще успел услышать, как дизеля, как бы надрываясь, закашляли и умолкли. Видимо, совсем неслышно уже на винт заработали электромоторы. Лодка дала дифферент на нос. Вместе с Иваном Алексеевичем наблюдали, как стрелка глубиномера медленно передвигалась: пять, десять... и вот уже на глубине 25 метров лодка плавно пошла по заданному курсу.

Мой первый подводный поход начался. Я испытываю странное чувство во время погружения лодки. Казалось, что я к этому уже должен был быть подготовлен, но я почувствовал, что по мере погружения на меня что-то очень давит.

Следует команда:

- Ход два узла, осмотреться по отсекам...

Начинают поступать поочередные короткие доклады: 'В первом все в порядке... во втором все в порядке... все лазы в герметичных переборках задраены!'

Проверяя работу механизмов, командир заставляет лодку маневрировать, менять курс, придерживаясь глубины не менее 25-35 метров.

Убедившись, что механизмы работают нормально, Иван Алексеевич молча ведет меня в боевую рубку. Здесь через маленький иллюминатор с толстым трапециеобразным стеклом я как зачарованный любуюсь прозрачной водой, замысловатыми водорослями, плавающими рыбами. Кажется, что смотрю в чудесный, невиданный доселе еще аквариум. Не хочется отрываться от этого увлекательного зрелища, но нужно спускаться вместе с командиром в центральный пост.

Только изредка командир разрешал всплывать на перископную глубину и буквально на несколько секунд поднять по очереди перископы. Поднятый перископ может оставить за собой пенистый след-бурун, по которому легко определить местонахождение лодки. Подводный корабль в таком случае может быть легко обнаружен с самолета. Нам же важно было как можно дольше сохранить операцию в секрете.

Мы проходим с Иваном Алексеевичем по отсекам, пролезая через раздраенные лазы в переборках. Все благополучно, у команды хорошее настроение, 'испытания' проходят отлично, многие только и ждут разрешения на всплытие, чтобы побыстрее лечь на обратный курс и пришвартоваться к хорошо знакомой якорной стоянке на Гаронне. И теперь еще никто не подозревает, что это - начало боевого пути...

Возвращаемся на центральный пост. И.А. Бурмистров быстро проверяет положение стрелок на циферблатах рулей глубины, соответствие заданному курсу. Всплываем на перископную глубину. Иван Алексеевич осматривает горизонтальный и зенитный перископы. Лебедки с двигателем для подъема перископов работают нормально. Он подзывает меня и предлагает посмотреть в них. Впервые на идущей под водой лодке смотрю по очереди в каждый из них. Прильнув к окулярам перископов, я буквально не могу от них оторваться. Видна поверхность моря с легкой зыбью, какие-то корабли, но они нам пока не страшны, мы находимся еще в территориальных водах Франции с разрешения командования базы. В зенитный перископ видно безоблачное голубое небо. Я вижу, как командир умело, вцепившись в рукоятки труб, поворачивает перископы, но сам я пока еще не решаюсь это делать.

Иван Алексеевич приказывает собрать всех офицеров в кают-компанию. Понимаю, что сейчас всем будет объявлено, что мы не собираемся возвращаться в Бордо, а взяли курс на Гибралтар.

В короткой речи, которую я переводил на испанский язык, командир отметил, что ходовые испытания лодки прошли успешно. Без лишних объяснений Иван Алексеевич довел до сведения всех собравшихся, что по приказу испанского командования 'С-1' взяла курс на Картахену. Для этого все уже предусмотрено: имеется достаточный запас горючего, боеприпасов, продовольствия.

Мне очень хотелось узнать, покинули ли мы уже французские территориальные воды, легли ли уже действительно на нужный курс, но спрашивать об этом не стал.

Обычно на лодках при необходимости, как мне говорили, весь экипаж собирается в одном из отсеков. В погруженном состоянии этого делать не разрешается. Поэтому И.А. Бурмистров попросил офицеров пройти по кораблю, объявить команде, что мы будем форсировать Гибралтарский пролив, и предупредить всех, что от точности и быстроты выполнения команд командира будет зависеть успех опасного и ответственного перехода.

Выполняя поручение Ивана Алексеевича, прохожу по отсекам. Чувствуется, что многие моряки взволнованы неожиданным сообщением. Тем не менее, по моим наблюдениям, матросы, старшины и офицеры осознавали свою ответственность за успешное завершение боевого перехода. Этому во многом содействовали наиболее сознательные члены экипажа.

Нам предстояло следовать вдоль территории Испании, занятой мятежниками, мимо их баз военно-морского флота и авиации. Мы должны были пройти мимо Сан-Себастьяна, Бильбао, Сантандера, Хихона, Эль Ферроля, Ла Коруньи и Виго. Затем шла не менее опасная зона побережья - Португалия - и дач ее вновь испанские берега до самого Гибралтарского пролива. Но, даже пройдя Гибралтар, мы не могли считать себя в безопасности. На международных линиях, соединяющих Бордо с портами Испании и Португалии и со Средиземным морем, было полно военных кораблей мятежников, Германии, Италии и Португалии. Со всем этим приходилось считаться. Опасались и того, что мы могли быть замеченными военными кораблями Великобритании, находящимися в их крепости, а это могло привести к тому, что мятежники могли быть предупреждены о нашем появлении.

Корабль управлялся легко, глубина погружения хорошо выдерживалась почти без перекладки горизонтальных рулей. Из отсеков докладывали: 'Все в порядке'. Инженер-механик сообщал, что двигатели работают в заданном режиме. Было принято решение идти как можно дольше под водой, без всплытия для зарядки аккумуляторных батарей, чтобы полностью оторваться от французских территориальных вод и берегов и избежать преследования 'нейтральных' кораблей.

Очень хотелось курить. Заядлые курильщики с жадностью сосали холодные мундштуки и трубки. 'Затягиваюсь' глубоко и я своей холодной трубкой. Эх, закурить бы!

Временами всплываем на перископную глубину, молниеносный взгляд в поднятые перископы, и их вновь опускают в шахты. Корабль, не сбиваясь с курса, продолжал путь.

И.Д. Бурмистров, штурман и другие офицеры склонились над картами. Они еще раз изучают Гибралтарский пролив - самый опасный участок нашего пути. Командир еще раз напоминает, что Гибралтарский пролив представляет серьезную опасность. Он, безусловно, охраняется мятежными кораблями, торпедными катерами и авиацией, подкрепленными военно-морскими силами Германии и Италии. Нельзя не считаться и с возможным наличием английских военно-морских сил в самом Гибралтаре и на подступах к нему. Как себя будут вести англичане и французы в случае обнаружения нашей лодки - еще неизвестно.

Глубина погружения лодки - 20 метров, скорость - четыре с половиной узла. Мы под водой уже 15 часов. Дышать в отсеках трудно, голова тяжелая, стучит в висках. Заметно уменьшается запас воздуха, приходится всячески экономить и сжатый воздух, в том числе и при пользовании гальюном, что делает более тяжелой жизнь экипажа. С каждой минутой приближается необходимость всплытия.

Стараемся отдалить этот момент. Устанавливается более экономный режим работы электромоторов, чтобы запасов электроэнергии в аккумуляторах хватило до конца светлого времени суток.

И вот, наконец прозвучала команда: 'По местам стоять, к всплытию!'

Рулевой уже переложил горизонтальные рули на всплытие. После столь продолжительного пребывания под водой все переносят всплытие тяжело: ощущается изменение давления, в висках стучит. Уже прозвучала команда: 'Стоп моторы! Продуть среднюю!' - и в полночь окончательно всплываем на поверхность и переходим на двигатели надводного хода - дизеля.

Как только рубка показалась из воды, Иван Алексеевич отдраил рубочный люк и выскочил на мостик. Вслед за ним вышел на мостик штурман. Меня оставил командир в центральном посту. Невольно подумал, что вот и я вступил на свою первую вахту.

У подводников есть свои законы. Одним из наиболее важных является необходимость при каждой возможности проветрить отсеки, зарядить полностью все секции аккумуляторных батарей, пополнить запасы сжатого воздуха. Зарядка аккумуляторных батарей обычно длится несколько часов, но мы не знаем, как долго удастся продержаться на поверхности. Все может случиться. Ко всему надо быть готовым, бдительным.

Получил разрешение на выход на мостик и я. Ночь была довольно темной, можно было даже заметить низкие густые облака. Волны соленой воды накатывались на корму, попадали на мостик и иногда через рубочный люк внутрь лодки. Стоя на вахте, даже мы с Иваном Алексеевичем, несмотря на специально приобретенные длинные кожаные пальто и шлемы, быстро промокали. Приходилось нести вахту попеременно. Мы с Иваном Алексеевичем ни на минуту не оставляли мостик. Подменяли друг друга на протяжении всего надводного пути. Надо было зорко следить за горизонтом, за поверхностью океана, за воздухом, чтобы не пропустить появления вражеского корабля или самолета. Нежелательной была встреча не только с непосредственным противником - кораблями и самолетами генерала Франко, но и с 'нейтральными' - германскими, итальянскими, португальскими и даже патрулирующими кораблями других стран, входящих в лондонский Комитет по невмешательству. Опасными были и торговые корабли под различными флагами. Они тоже, заметив нас, могли сообщить неприятельским кораблям.

Как нам потом рассказывали, действительно первое время о начале нашего похода никто не знал. Этому помогло появившееся в некоторых газетах сообщение, что лодка 'С-4' погибла во время дифферентовки при испытании после ремонта.

Однако скрыть наш выход в море надолго все же не удалось. Видимо, вскоре противнику стало известно, что лодка вышла из Бордо и направляется в сторону Гибралтарского пролива. Основания так думать у нас появились довольно скоро.

Стремление сохранить операцию по переводу лодки в секрете заставило нас отказаться от использования рации, но всё-же следовало известить Картахену, что мы идем по направлению к Гибралтару. По распоряжению командира я зашифровал очень короткую радиограмму в адрес нашего главного советника В.А. Алафузова и передал радисту.

Тут произошла первая, но весьма значимая неприятность. Наш радист попросил меня передать Ивану Алексеевичу, что ему не удается установить связь с Картахеной.

Узнав об этом, командир прошел в радиорубку. Вернулся крайне удрученным: наша рация по неизвестным причинам не действовала. Отсутствие радиосвязи с базой могло привести даже при удачном окончании перехода через Гибралтар к большим неприятностям. Мы лишались возможности своевременно предупредить командование базы о подходе лодки, и береговая республиканская артиллерия могла открыть по ней огонь.

Радист и два матроса в трудных условиях все проверили, в том числе и антенны, но так и не нашли никаких повреждений. Наша первая ночь на поверхности Атлантического океана началась плохо.

Я стоял на мостике подводной лодки и отчетливо различал оставляемый кораблем фосфоресцирующий след. Этот след мог выдать самолетам место нашего нахождения.

Время от времени вдали проходят ярко освещенные торговые корабли. Недалеко шла война, воюющие могли принять в темноте нейтральный торгово-пассажирский корабль за неприятельский. В этом следовало искать объяснение столь яркой иллюминации этих кораблей.

Мы идем даже без положенных огней, стараясь держаться в стороне от международных линий. Командир требовал, чтобы наши курильщики на палубе были тоже очень осторожными, ибо зажженная спичка, зажигалка или даже горящая сигарета могли быть замечены издалека. Я пользовался специально приобретенной трубкой с крышечкой, что делало совершенно невидимым горящий табак.

Воспользовавшись ночной темнотой, Иван Алексеевич решил проверить готовность орудий, скорость подачи к ним снарядов из артиллерийского погреба. Показатели были хорошими, и это успокоило командира.

Зарядка аккумуляторных батарей была закончена, убрали и проветрили лодку, надышались свежим воздухом, впервые повар угостил всех горячим 'обедом' и черным кофе, и, что самое главное, накурились вдоволь. Стало светать. Появились транспортные корабли с потушенными огнями. Из осторожности командир решил идти на погружение. По команде перекладываются горизонтальные рули, наполняются цистерны, умолкают дизеля, и лодка быстро погружается. Опять достигнута глубина 25 метров, скорость два узла. Экипаж устал и нуждался в отдыхе. Слишком напряженными были прошедшие сутки. Надо было беречь силы, впереди еще многосуточный переход.

Остались только те, кто вступил на вахту, остальным командир дат отдых. На лодке наступила тишина. Иван Алексеевич сам не ложился и не дал спать мне. Через короткие промежутки обходили отсеки, проверили, бодрствуют ли у торпедных аппаратов, на центральном посту, кто несет вахту. После того как заступила следующая смена, командир пошел отдохнуть к себе в каюту. Через некоторое время наступила и моя очередь.

Вторые сутки перехода были еще более тревожными. При всплытии на перископную глубину заступивший на ходовую вахту Иван Алексеевич обнаружил, что вышел из строя горизонтальный командирский перископ, его залило водой. В распоряжении командира остался только зенитный перископ, при помощи которого, естественно, нельзя просмотреть поверхность океана при всплытии на перископную глубину. Это обстоятельство чуть не привело к гибели командира, а может быть, и лодки со всем экипажем. Выскочив на мостик при очередном всплытии на поверхность, Иван Алексеевич, не обнаруживший ранее в зенитный перископ никакой опасности, заметил в нескольких кабельтовых от лодки военный корабль, очевидно португальский.

Отдав команду срочного погружения, И.А. Бурмистров чуть не остался на мостике и легко мог быть смыт волной, так как неожиданно захлопнулся верхний рубочный люк. Его едва удалось открыть и быстро, после того как командир уже был в безопасности, задраить. Это стало возможным только благодаря четкому выполнению моей команды, приостановившей буквально на долю секунды погружение. Опасность была велика. При срочном погружении несвоевременное закрытие люка может привести к гибели лодки, так как она может уйти под воду с открытым люком.

Спустившись в центральный пост, мокрый, но веселый Иван Алексеевич, крепко обняв меня, воскликнул: 'Ну, вот, заново родился!'

Погрузившись на 30 метров, мы услышали шум винтов идущего над нами корабля. Тот, кто не находился на подводной лодке, никогда не сможет понять, какое ощущение вызывает этот шум. Нет, это не страх, это необычная настороженность. Все буквально застыли. На центральном посту все стояли как наэлектризованные. Настороженность охватила всех без исключения. Тревожное состояние команды передалось и мне. Я вообще не мог понять, что происходит. Постепенно я стал замечать, что стоящие на вахте на центральном посту стали более собранными и зорко следили за тем, чтобы подводная лодка удерживалась на заданной глубине. Их дисциплинированность и спокойный вид И.А. Бурмистрова успокоили и меня.

На заданной глубине лодка продолжала маневрировать, постоянно меняя курс, на случай, если бы с идущего над нею корабля сбрасывали глубинные бомбы. То и дело слышались команды 'лево руля', 'право руля': задавался необходимый курс. Настораживающий нас шум винтов постепенно удалялся. Наступила тишина. Послышались веселые голоса - люди радовались, что опасность миновала.

Иван Алексеевич решил воздержаться от всплытия. Если нас успели заметить, то могли вызвать разведывательную авиацию. Мы ведь не знали, чей корабль прошел над нами. Установили еще более экономичный режим работы электродвигателей: для сохранения имеющихся запасов электроэнергии в аккумуляторах.

Опять все почувствовали неимоверную усталость: сильно участилось дыхание, отяжелела голова. Воздух в лодке был спертый, стало жарко и душно, буквально нечем дышать. Повысилось содержание углекислого газа.

После погружения установили четкий распорядок. Всем свободным от вахты было приказано отдыхать, лежать, спать, меньше двигаться. Это делалось не только для того, чтобы члены экипажа сохраняли силы. Командир учитывал, что при любых передвижениях, при малейшей физической нагрузке человеку требуется значительно больше кислорода и он выделяет, соответственно, больше углекислого газа. Однако и эта предосторожность уже не помогала. Люди задыхались, а тем, кто находился на центральном посту, было еще тяжелее.

Прошло около часа, постепенно началось всплытие, шли на перископной глубине. Сам командир заступил на ходовую вахту. Медленно и крайне осторожно Иван Алексеевич поднял единственный исправный перископ. Это ничего не дало, через него нельзя было успешно просмотреть поверхность океана. Он передал перископ другому офицеру, а сам готовился к выходу на мостик. Приходилось рисковать. Командир уже в штурманской рубке. Маневрируя и меняя курс, пытается через иллюминатор осмотреть поверхность океана. Для этого лодка всплыла незначительно, оставаясь еще на определенной глубине.

Все спокойно. Выходим полностью на поверхность. Включаются дизеля. Открываются все отсеки, люки, лодка проветривается. По нескольку человек, небольшими партиями поочередно выходят на палубу. Командир приказывает провести тщательную проверку ходовой станции главных электромоторов. Электрическая часть работает хорошо. Недаром в Бордо И.А. Бурмистров лично следил за тем, чтобы не только французские фирмы, но и наши механики сами перебрали дизеля, электродвигатели, коллекторы. Вот и сейчас, готовясь к продолжению перехода, вновь проверяли изоляцию всех элементов аккумуляторных батарей, открыли для этого камеры, находящиеся под жилой палубой, приступили к зарядке аккумуляторов. Офицеры и экипаж получили горячую пищу.

Я нес уже более уверенно вахту на центральном посту.

- Идем мимо северных берегов Испании, - сказал мне штурман, спустившийся с мостика погреться.

Не успевает он договорить, как слышим с мостика команду:

- Полный вперед. Срочное погружение!

Рули быстро перекладываются на погружение. Слышим, как с мостика все бегом спускаются в боевую рубку и на центральный пост, рубочный люк уже задраен.

- В чем дело? - спрашиваем командира.

Несмотря на то, что еще не наступил рассвет, над нами появился самолет и сделал полукруг. Возможно, случайный, а может быть, тот корабль, из-за которого мы пошли прежде на срочное погружение, заметил нас и вызвал разведывательный самолет.

По и этот тревожно начавшийся для нас подводный день прошел спокойно. За несколько часов надводного хода успели дозарядить аккумуляторные батареи и до отказа запрессовать баллоны сжатого воздуха. Командир спокоен. Он убедился, что техника нас не подводит. Больше того, при экономном расходовании электроэнергии можно успешно плавать с имеющимися на борту аккумуляторными батареями. Вахтенные - офицеры и члены команды - строго по установленному порядку менялись, а командир бессменно находился на центральном посту. Рядом с ним был и я.

Дни незаметно сменяли друг друга. До Гибралтарского пролива оставалось уже меньше суток. Еще и еще раз разрабатывается, уточняется план его форсирования. Иван Алексеевич подробно рассказывает, как он проходил из Средиземного моря в Атлантический океан еще в 1937 г. Тогда он принял решение пройти Гибралтар в ночное время в надводном положении. После всплытия у входа в пролив тогда командир лодки обнаружил вблизи большой высокобортный французский лайнер и решил лечь на параллельный курс с транспортом с его правого борта, скрываясь от возможных вражеских прожекторов. Рассказывая об этом, Иван Алексеевич выразил надежду, что и на этот раз удастся как-нибудь схитрить, чтобы ускорить успешный проход.

Несмотря на то, что командир мог предполагать наличие у офицерского состава хорошей осведомленности об особенностях пролива, приведя точные данные о длине Гибралтарского пролива и его меняющихся ширине и глубине, он особенно подчеркнул, что благодаря большой солености и плотности воды Средиземного моря по сравнению с Атлантическим океаном в проливе существует два постоянных течения: одно поверхностное, с запада на восток, со средней скоростью 2 узла (иногда увеличивающееся до 5 узлов), другое, проходящее под ним, обратное течение, с востока на запад (более тяжелой среднеземноморской воды), со скоростью примерно 1,7 узла. Кроме того, существует два приливных и два отливных течения в сутки. Широкий глубоководный фарватер проходит почти через весь пролив. Приливное течение увеличивает поверхностное до 4 узлов, а отливное течение в силах побороть на фарватере главный поток, идущий на восток, образует у берегов течение на запад со скоростью, доходящей до 2 узлов.

Иван Алексеевич, опираясь на свой опыт перехода на подводной лодке через Гибралтарский пролив, обратил особое внимание на возможность использования сравнительно большого поверхностного течения, чем, впрочем, умело воспользовались немецкие подводные лодки для проникновения в Средиземное море еще в первую империалистическую войну.

Лодка всплыла на несколько минут на перископную глубину и тут же пошла на погружение. И.А. Бурмистров хотел хотя бы с помощью зенитного перископа определить, что происходит на поверхности. Не обнаружив ничего подозрительного, перископ убрали в шахту. Внезапно корпус лодки затрясся, что-то рвануло, послышался отдаленный, но сильный взрыв, за ним еще один, и все утихло. Видимо, обнаружив наш перископ, кто-то сбросил глубинные бомбы. На этом все кончилось. Никаких последствий не было.

Вновь всплыли на перископную глубину. Подводную лодку начало качать с борта на борт. Приходилось уходить дальше в глубь, куда не дошли или, во всяком случае меньше чувствовались отзвуки шторма.

Вечером, с наступлением темноты, мы подошли к Гибралтарскому проливу. Поднялись на поверхность и убедились, что в районе пролива довольно оживленное судоходство. Кто может попасть нам навстречу, трудно сказать. На мостике И.А. Бурмистров. Из-за довольно высокой волны (5-6 баллов), по мнению командира, один из наиболее страшных для нас противников - торпедные катера - не сможет выйти в море. Поэтому Иван Алексеевич принял решение пройти по возможности большую часть пролива без погружения. Это сократит общее время.

Дожидаемся полной темноты. Лодка идет на погружение, маневрируя, подходит почти вплотную к проливу. И вот уже дана команда к всплытию - мы входим в воды Гибралтарского пролива.

В исключительном напряжении проходим Гибралтарский пролив. Иван Алексеевич ни на минуту не покидает мостик. Все матросы, унтер офицеры и офицеры, усталые, измученные, бодрствуют и ждут. Кажется, вот-вот что-то должно произойти. Наблюдая за находящимися на вахте, вижу их напряженность, готовность молниеносно выполнить любую команду. Свободные от вахты члены экипажа почти не двигаются, как-бы наслаждаясь тишиной.

Неужели мы обманули противника? Иван Алексеевич высказал предположение, что противник не поверил в возможность при такой волне форсировать пролив и решил, что лодка где-нибудь отлеживается. Нет, мы не отлеживались! На подход к Гибралтарскому проливу, на его форсирование и на подход к Картахене с момента выхода из Бордо мы затратили много времени, причем большую часть шли в подводном положении, но ни разу не ложились на грунт. В надводном положении мы шли только ночью.

Когда начало светать, командир решил больше не рисковать и подал команду на погружение. Мы валились с ног от усталости, более девяти суток почти не спали. Хотелось пить, аппетит полностью пропал.

Все ликовали. Мы прорвались! Заверения фашистского командования о непроходимости Гибралтарского пролива и его повышенной охране оказались несостоятельными.

Вот уже видим берега Испании, горы, окружающие Картахену. И вновь возникли сомнения: хорошо ли налажено наблюдение наших береговых постов, сумеют ли они вовремя определить, что на подходе своя, долгожданная 'С-4'? Или, быть может, нам придется испытать на себе меткий огонь собственной артиллерии? А вдруг противник, узнав, что мы проскочили, захочет разделаться с нами уже в Средиземном море или при входе в республиканскую военно-морскую базу?

Как мы потом узнали, в штабе, не получая от нас никаких сведений, не знали, что и думать. А тут еще информация в печати и по фашистскому радио о потоплении нашей подводной лодки после ее выхода на глубинные испытания. К счастью, наши товарищи в Картахене, получив сообщение о том, что мы покидаем Бордо, не теряли надежды на успех нашего перехода и сумели наладить необходимое наблюдение за подходом лодки 'С-4' к базе. Нас ждали. Артиллерия молчала, мы спокойно вошли в гавань. Швартуемся у причала рядом с крейсером. Высоко поднят кормовой флаг. Наши моряки, усталые и обросшие, высыпали на палубу. К лодке бегом направляются встречающие... Объятия, рукопожатия, поцелуи. В воздухе громко звучит: 'Вива ла республика!'

Встречают нашу лодку не только испанцы, но и друзья - моряки, советские добровольцы.

Когда, выполнив все задания командира на лодке, я наконец добрался до 'Капитании', единственным моим желанием было выспаться. Вечером в нашем клубе состоялась торжественная товарищеская встреча, но я на нее не попал, так как проснулся только на следующее утро.

'С-4' была первой подводной лодкой, форсировавшей под командованием И.А. Бурмистрова Гибралтарский пролив. Через несколько дней прибыла и лодка 'С-2', претерпевшая тоже немало трудностей в пути.[3] Наши товарищи долго еще интересовались подробностями этих двух сложных и опасных походов.

Иван Алексеевич вскоре уехал на Родину. Для меня началась новая жизнь. Некоторое время я продолжал нести службу на подводной лодке, следил за ее ремонтом, потом меня перевели на берег. Члены экипажа 'С-4' не могли никак забыть трогательное прощание со своим командиром, многие считали, что только благодаря ему они остались живы.

Вскоре начали прибывать новые подводники - Иван Грачев, Владимир Егоров, Герман Кузьмин. Встретился я в Картахене и с Семеном Ганкиным, моим давнишним приятелем по Ленинграду, который был назначен переводчиком к советскому командиру одной из сохранившихся в боевом строю испанских подводных лодок.

Вскоре прибыл в Картахену Сергей Прокофьевич Лисин, назначенный старпомом на одну из подводных лодок. Я успел еще с ним познакомиться.

На берегу я продолжал встречаться и с Мишей Ивановым, который с успехом выполнял обязанности переводчика при советниках на республиканском флоте. Дружба с Мишей у нас еще в большей степени окрепла и продолжается по сей день. Правда, наша жизнь сложилась по-разному. После Испании он много лет являлся сотрудником Министерства иностранных дел Советского Союза.

Окрепла моя дружба и с Николаем Алексеевичем Питерским. Он окончил Военно-морскую академию уже в 1935 г. и сразу же возглавил дивизион торпедных катеров. Он очень любил наш город Ленинград, и мы часто с ним вспоминали все, что было связано с ним. Он прибыл в Картахену незадолго до моего приезда на эту базу и был назначен советником к командующему флотом Луису Гонсалесу де Убиетта. Закончил он свою службу в Испании в должности главного военно-морского советника республиканского флота.

В день начала Великой Отечественной войны, 22 июня 1941 г., Николай Алексеевич, являясь заместителем начальника штаба Балтийского флота, находился в Таллине, где были сосредоточены частично и корабли Балтфлота. Он принимал участие в переводе кораблей из Таллина в Ленинград.

Затем нарком Военно-морского флота СССР Николай Герасимович Кузнецов вызвал Николая Алексеевича из Ленинграда в Москву и направил в США. Ему было поручено наладить конвоирование торговых судов, идущих с грузами в Советский Союз. Нарком в ответ на выраженное Н.А. Питерским желание продолжать службу на флоте, участвуя в боях, применяя боевой опыт, полученный в Испании, ответил:

- Организация конвоев - это сейчас первостепенная задача. Считайте себя на фронте.

Николай Алексеевич с успехом справился и с этим ответственным поручением, своим веселым характером, доброжелательностью, дружелюбием и, конечно, грамотностью привлекая к себе не только своих земляков, но и американцев, с которыми ему приходилось общаться.

Питерский бывал в США и после войны. В 1958-1959 гг. он находился там в качестве военно-морского атташе при посольстве СССР.

Контр адмирал Н.А. Питерский с 1961 г. работал научным сотрудником сектора экономических и политических проблем разоружения Института мировой экономики и международных отношений АН СССР.

До совершенно неожиданной смерти, произошедшей буквально за день до приезда к нам в гости, в любимый им Ленинград, Николай Алексеевич являлся одним из самых близких друзей не только меня, но и моей жены.

Это был совершенно ни с кем не сравнимый человек: по дружелюбию, патриотизму, исключительной грамотности не только по вопросам, связанным со службой на флоте, но и по жизнерадостному характеру и веселости. Часто перечитывая его письма, невольно радуешься и гордишься нашей дружбой.

Одно время вместе с ленинградцем Николаем Ильиным я занимался пристрелкой торпед, успешно продолжая начатое еще Сергеем Дмитриевичем Солоухиным важное дело.

К этой работе С.Д. Солоухин был вынужден приступить, являясь советником главного минера флота. Объяснялось это тем, что из арсенала, где хранились боевые торпеды, видимо, мятежниками или их прислужниками (быть может, и представителями иностранных фирм) были похищены формуляры с подробными их характеристиками.

Нужно иметь в виду, что на каждую изготавливаемую боевую торпеду должна быть составлена самостоятельная 'характеристика'. Эти характеристики, заносимые в формуляры, отличались друг от друга по каждой торпеде. Отсутствие подобных данных не позволяло осуществлять правильную установку имевшихся на торпеде многочисленных приборов, которые могли обеспечить движение в нужном направлении, а также глубину ее погружения и скорость хода.

Коля Ильин мне разъяснил, что, похищая формуляры, враги Народного фронта стремились заранее обезопасить свои корабли от торпедного огня республиканских кораблей.

Именно поэтому в целях повышения боеспособности республиканского флота было принято решение провести сложную, но совершенно необходимую работу по восстановлению для каждой имевшейся торпеды формуляра с индивидуальными характеристиками. В этом отношении должен был оказать существенную помощь бывший флагманский минер одного из кораблей Черноморского флота Советского Союза С.Д. Солоухин.

Продолжая начатую им работу, Николай Ильин и я оказались на специально оборудованном полигоне, расположенном примерно в семи милях от Картахены. Все необходимые условия для пристрелки торпед имелись. Это касалось глубины 30-40 метров и почти закрытого от ветров плеса.

Работать приходилось помногу часов без отдыха. Вспоминается приготовляемая нашими испанскими друзьями уха из свежей рыбы, только что выловленной в море. Мы предпочитали ее жареной или даже копченой рыбе.

После того как все имевшиеся в распоряжении командования республиканского флота торпеды получили необходимые формуляры, Н. Ильин приступил к исполнению обязанностей советника минера, а я, оставаясь на берегу, выполнял ряд заданий. В числе наиболее ответственных и опасных было участие в походе из Картахены в Барселону на одном из миноносцев. Переход имел большое значение для Испанской Республики. Он должен был обеспечить переброску из Картахены имевшихся государственных запасов золота и серебра. Признаюсь, при погрузке на корабли больших слитков я был поражен количеством этих запасов.

Переход прошел благополучно. Правда, пришлось не спать несколько ночей. Для этого всем, кто стоял на вахте, приносили крепкий черный кофе, иногда даже с коньяком. Неприятности начались только после прибытия в Барселону. Пришлось пережить прицельную бомбардировку вражеских самолетов, видимо выполнявших задание мятежников после того, как тем удалось установить цель прибытия наших кораблей. Благодаря интенсивности зенитного огня, открытого с кораблей и береговой обороной, они не добились никакого успеха. Тем не менее, должен признаться, находиться на корабле, дрожащем от разорвавшихся бомб, и слышать звуки их разрыва было жутко. Даже страшнее, чем то, что я пережил при переходе на подводной лодке, когда ее обстреливали глубинными бомбами. Безусловно, мы могли бы покинуть корабль и укрыться где либо на берегу, но это было совершенно недопустимо, ибо могло возникнуть сомнение в храбрости советских добровольцев и послужить ярким примером их трусости.

Как только воздушный налет закончился, военные моряки и прибывшие на корабли бойцы береговой обороны срочно начали перегружать привезенные слитки на стоящие в порту грузовики, охраняемые вооруженными постами.

Выполнив это задание, мы на кораблях вернулись в Картахену. Совершенно неожиданно я был привлечен к работе непосредственно с главным военно-морским советником О., прибывшим незадолго перед этим из Советского Союза и сменившим В.А. Алафузова.

Этот новый главный советник был вскоре внезапно вызван в Москву. Ему предстояло еще организовать несколько встреч с испанскими официальными лицами в Барселоне и Париже. На его место был назначен Н.А. Питерский.

Причина вызова в Москву была в Картахене неизвестна, никто не мог предвидеть и того, как долго продлится его пребывание на Родине.

Поскольку я фактически был его переводчиком, а срок моего пребывания в Испании уже истек, он предложил мне сопровождать его. Не исключаю возможности, что ему хотелось, чтобы я составил компанию ему не только в Барселоне и Париже, но и в пути. Чувствовалось, что он находится в нервном состоянии.


Барселона-Париж-Гавр-Париж-Барселона

Выполнив все необходимые формальности, получив выездные визы из Испании и транзитные французские, закончив все предусмотренные планом мероприятия, мы прибыли в Париж.

В Париже нам надлежало пробыть почти целую неделю в ожидании прибытия отечественного теплохода в Гавр. Отпущенные нам свободные дни мы провели хорошо, побывали в музеях, в театрах, в магазинах, купили различные подарки, а я даже приобрел себе американскую портативную машинку фирмы 'Ундервуд' и хороший радиоприемник. Я выполнял не только обязанности переводчика, но и был товарищем, с которым можно было поделиться своими не всегда спокойными мыслями.

Настал день нашего отъезда в Гавр. Поскольку билеты на теплоход уже были приобретены, нам больше ни долларов, ни франков не было нужно, мы пригласили к обеду уже в Гавре Н.Н. Васильченко и его помощника. Только на оплату ресторана мы и оставили необходимые франки, а остальные полностью израсходовали.

Николай Николаевич Васильченко и его помощник прибыли в обусловленное время в Гавр. Мы в дружеской обстановке, мило беседуя, пообедали. Надо было уже направляться к теплоходу. Наши вещи были заранее погружены. И вот тут произошло событие, ужасно меня взволновавшее.

Встав из-за стола, Николай Николаевич и подполковник Д. очень дружелюбно прощались с отбывающим на Родину по вызову О. Меня удивило, что со мной Николай Николаевич не прощается, не прощается и его помощник. Возникал единственно возможный вывод: несмотря на ранее установившиеся между нами дружеские отношения, видимо получив какие то недоброжелательные сведения обо мне, они решили не портить своей репутации, тепло прощаясь с подозрительной личностью. Нельзя забывать, что был 1938 год и мы уже знали о многих имевших место в Советском Союзе репрессиях.

Я протягиваю первым руку для прощания с Н.Н. Васильченко. Он отводит взгляд в сторону и правую руку кладет во внутренний карман пиджака.

С явно смущенным видом Николай Николаевич протягивает мне полученную из Москвы и уже расшифрованную телеграмму, в которой сообщается, что в соответствии с принятым решением мне надлежит вернуться в Испанию для обеспечения успешного перехода через франко-испанскую границу группы наших летчиков, находящихся в Париже. (Это задание, несмотря на его сложность, было мною полностью выполнено.)

Несколько успокоившись полученным разъяснениям, я все же был взволнован уже по другой причине. Все мои вещи находились на теплоходе уже сутки. При мне был небольшой несессер, в котором были только моя пижама, бритва, зубная щетка и зубная паста! На мне был надет хороший гражданский костюм. Как же я буду опять жить в Испании?

Я не успел еще задать вопрос, как Николай Николаевич разъяснил мне, что вещи мои будут доставлены ответственными лицами на таможню в Москву и будут храниться до моего прибытия. Для того чтобы я мог приобрести нужные мне вещи... Смеясь, он вручил мне конверт с долларами.

Вернувшись в Испанию, я некоторое время находился при штабе главного советника в Барселоне, а затем по моей личной просьбе был направлен на фронт для участия в предстоящих боях по защите от мятежников и их итало-германских союзников столицы Каталонии Барселоны.

Находясь на фронте под Барселоной, я познакомился с генералами Франсиско Галаном и Энрике Листером. С Энрике Листером мы иногда встречались уже после Второй мировой войны в Советском Союзе. Участь Франсиско Галана мне неизвестна.

Дни, проведенные на подступах к Барселоне, тоже запомнились надолго. Там мне пришлось сотрудничать с советником Дмитриевым. Я уже полностью втянулся в новую жизнь, и обстоятельства заставляли забыть о возвращении на Родину. Надо было дождаться исхода битвы по обороне Барселоны. Признаюсь, на фронте я чувствовал себя несколько более уверенно, чем в начале моей службы на республиканском флоте.

Осенью 1938 г. я вернулся в Москву. Вскоре узнал, что 14 ноября 1938 г. по просьбе испанского командования Ивану Алексеевичу Бурмистрову, награжденному в январе 1937 г. орденом Красного Знамени, Указом Президиума Верховного Совета СССР присвоено звание Героя Советского Союза за успешный прорыв на подводной лодке через Гибралтарский пролив. Он был первым моряком Военно-морского флота СССР, удостоенным этого звания. 22 февраля 1939 г. этого высокого звания был удостоен Николай Павлович Египко.

В сборнике 'Солидарность народов с Испанской Республикой' (М.: Наука, 1972. С. 253) приятно было прочитать о нашем переходе через Гибралтар: 'И.А. Бурмистров и Н.П. Египко прославились труднейшим походом своих подводных лодок из Франции, где они находились на ремонте, вдоль Атлантического побережья Пиренейского полуострова через Гибралтарский пролив в Картахену, то есть по маршруту, почти на всем протяжении контролируемому фашистами'.

Еще до Великой Отечественной войны мы встречались в Москве и Ленинграде с Иваном Алексеевичем. Я был счастлив познакомить его с моими родителями. О наших встречах в Советском Союзе я расскажу далее.

Сейчас только хочу отметить, что после возвращения на Черное море Иван Алексеевич был назначен командиром 1-й бригады подводных лодок. Перед началом Великой Отечественной войны его направили в г. Николаев для проведения испытаний и усовершенствования наших подводных лодок. После начала фашистской агрессии И.А. Бурмистров из Николаева прибыл в Севастополь. Он принимал участие в Керченско-Феодосийской операции, исполнял обязанности старшего морского начальника городов и портов Ялты, Феодосии и Геленджика.

После окончания командного факультета Военно-морской академии продолжал службу на Балтике командиром соединения подводных лодок. В связи с ухудшившимся состоянием здоровья по личной просьбе был направлен в Высшее военно-морское училище им. В.М. Фрунзе на должность старшего преподавателя тактики флота.

В 1950 г. капитан 1-го ранга Герой Советского Союза И. А. Бурмистров по состоянию здоровья вышел в отставку. Вернувшись в родной Ставрополь, стал директором кожевенного завода, на котором начинал свою трудовую деятельность. Был избран депутатом городского Совета.

28 августа 1962 г. после перенесенной операции в НИИ г. Ростова на Дону Иван Алексеевич скончался от заражения крови. Его хоронило буквально все население Ставрополя.

Сейчас Евдокия Степановна, вдова Ивана Алексеевича, и их сын с женой проживают в Ставрополе на улице Бурмистрова. И.А. Бурмистров является почетным гражданином Ставрополя.

В феврале 1988 г. был спущен на верфи в Штральумунде (ГДР) супертраулер 'Иван Бурмистров', ставший флагманом 'Керчьрыбпрома'.

Я счастлив, что бывал в Ставрополе, познакомился с Евдокией Степановной, вместе с ней мог отдать долг памяти, посетив могилу Ивана Алексеевича и его младшего сына Володи. Со старшим сыном Анатолием Ивановичем и его женой Раисой Петровной встречаемся регулярно. Мы с Анатолием Ивановичем были очень взволнованы и радостны, когда нам удалось встретиться на супер-траулере 'Иван Бурмистров' в Таллине с его экипажем. Для меня это была особенно волнующая встреча, ибо почти 50 лет тому назад мы вместе с тем, чье имя было присвоено вполне заслуженно супертраулеру, совершили переход на подводной лодке через Гибралтар.

Выступая перед экипажем супер-траулера, рассказывая о нашей совместной службе на испанском республиканском флоте, я особо подчеркнул роль Ивана Алексеевича в моей личной жизни.

Читатели могут легко вспомнить, что я уже неоднократно указывал, что мне в жизни очень повезло. По существу, основными моими воспитателями, конечно кроме родителей, были те замечательные люди, с которыми мне довелось встречаться и работать. Это были С.М. Киров, И.И. Газа, Н.Ф. Нионов, Н.Н. Воронов, и к ним мне хочется добавить славное имя Ивана Алексеевича Бурмистрова.

ГЛАВА VI. Барселона-Париж-Берлин-Москва

Итак, приблизился день моего прощания с Испанией, которая явилась первой столь мощной платформой международной солидарности народов, интернационалистов из 53 стран. По данным генерала Гомеса, с ноября 1936 по апрель 1938 г. через базу подготовки интернационалистов и формирования отдельных подразделений было направлено на фронт 52 тысячи добровольцев, в том числе за периоды: по март 1937 г. - 18 714 человек, с апреля по июль - 6017, с августа по 15 ноября - 7781 и с 16 ноября 1937 по апрель 1938 г. - 19 472 человека. Важно подчеркнуть, что среди добровольцев, по статистическим данным, опубликованным в печати, коммунистов и комсомольцев различных стран было не более 59,7%, членов социал-демократических партий - 6,8%, беспартийных - 31,4%, добровольцев с неустановленной партийностью - 2,1%. Поэтому утверждения некоторых историков о том, что в Испании в числе добровольцев были исключительно коммунисты, боровшиеся за установление в стране коммунистического государственного строя, являются абсолютно ложными.

Правда, я должен, со своей стороны, подчеркнуть, что названная цифра - 52 тысячи - может тоже вызвать некоторое сомнение. Во-первых, многие прибывавшие из испано-язычных стран могли вливаться непосредственно в существующие на фронтах воинские подразделения республиканской армии, не проходя регистрацию на базе. Во-вторых, в это число могли входить и раненые интербригадовцы, проходившие повторно регистрацию на базе перед новым направлением на фронт.

Хотелось бы особо отметить, что, по разным статистическим данным, возможно тоже не совсем точным, наибольшее количество зарегистрированных интербригадовцев было из Франции - 10 тысяч (по некоторым источникам - 8,5 тысячи), поляков - 5 тысяч, итальянцев - 4 тысячи, американцев - 3,8 тысячи (по некоторым источникам - 3 тысячи), австрийцев и бельгийцев - по 2 тысячи.

Признаюсь, уже тогда, в 1938 г., часто задумывался над тем, могу ли я гордиться тем, что моя Родина доверила мне быть в числе советских добровольцев интернационалистов, ведь, как уже известно, на протяжении всей войны нас было всего около 3 тысяч, в том числе 772 авиатора, 351 танкист, 222 военных советника и инструктора, 100 артиллеристов, 77 моряков, около 200 переводчиков и др. Хочу попутно повторить, что уже многим известно: впервые за боевые заслуги 59 воинов, сражавшихся в Испании, удостоены звания Героя Советского Союза.

Да, я покидал Испанию. Мне было радостно, потому что я возвращался на Родину. Мне было очень грустно, потому что я покидал так полюбившуюся мне страну, ее прекрасный народ. Я чувствовал, что этот народ по своему характеру, отношению к людям очень близок нам, приехавшим из Советского Союза. Мне было трудно объяснить истоки этой дружбы. Этот вопрос меня не покидал много лет, а особенно усиливался во время встреч с испанцами в период Второй мировой войны, в послевоенный период.

Ответ в четкой форме я получил, только ознакомившись с 'Письмами из Испании' (1847 г.), написанными русским публицистом, переводчиком и критиком Василием Петровичем Боткиным (Л.: Наука, 1976). Эти письма - результат путешествия В.П. Боткина по Испании в 1845 г.

Еще более сильное впечатление на меня произвело прочитанное в воспоминаниях выдающегося русского художника Константина Алексеевича Коровина ('Константин Коровин вспоминает...'. М., 1971). Он прямо, находясь в 1888 г. в Испании, восклицал: 'Почему эти, совершенно другие, люди похожи на русских?' (с. 488). Да, действительно, продолжая эту мысль, пишет ученица академика И.М. Майского, Вера Владимировна Кулешова, в своей книге 'Испания и СССР. Культурные связи 1917-1939 гг.' (М.: Наука, 1975): 'Как испанец в России, так и русский в Испании, несмотря на непохожесть и своеобразие обеих стран, ощущали нечто близкое, знакомое, родное' (с. 16).

Больше того, знакомясь непосредственно с разными произведениями многих выдающихся деятелей испанской культуры, в том числе Унамундо, X. Ортега-и-Гассет, Мачадо, П. Пикассо и рядом других работ по литературе и культуре, можно также убедиться, что и они признавали сходство русского и испанского характеров.

Пересекая французскую границу, мы невольно задумывались о том, что будет с Испанией в будущем. Неужели одержат верх фашиствующие элементы, неужели в результате преступной политики ряда стран, названной 'невмешательством' во внутренние дела Испанской Республики, измученный испанский народ будет побежден?

И вот я уже на территории Франции, в Париже. Встреча со ставшим мне уже близким Николаем Николаевичем Васильченко. От него узнаю, что к отъезду на Родину готовятся еще два советских добровольца, которых я хорошо знал по службе на республиканском военно-морском флоте: И.А. Яхненко (в настоящее время контр-адмирал в отставке, проживает вместе со своей женой Людмилой Васильевной в Ленинграде, между нами продолжаются близкие дружеские отношения) и советник Михайлов.

Н.Н. Васильченко понимал, что уже и так задержавшись в Испании после первого намечавшегося отъезда на Родину на теплоходе из Гавра, мне хотелось ускорить прибытие в Москву. Он подчеркнул, что в силу сложившихся отношений между Советским Союзом и фашистской Германией принимались меры максимальной осторожности, а поэтому все наши добровольцы, направлявшиеся в Испанию и возвращавшиеся на Родину после выполнения своего долга интернационалиста, избегали пользоваться железнодорожным транспортом, проходившим в большей части по территории Германии. В данном случае он предложил нам направиться в Советский Союз поездом. Посоветовавшись с моими друзьями Яхненко и Михайловым, нами было принято решение согласиться с предложением военного атташе.

Мы начали готовиться к отъезду. В Париже у меня не было никаких дел. Это было очень кстати - иметь свободное время. Хотелось еще раз ознакомиться с прекрасным Парижем. Посещением многих исторических мест подтвердить все то, что я знал об этом всемирно известном городе, много лет уже тщательно изучая французских классиков и современных писателей в подлинниках или в переводе на русский язык. Мне, как всегда, очень помогали Николай Николаевич и его жена.

И вот настал день отъезда домой, на Родину. В поезде нас должно было быть трое. Невольно казалось, что наши высококачественные, недавно приобретенные часы замедлили ход. Нам очень хотелось побыстрее прибыть в Москву.

Парижский вокзал. Поезд подан. На этот раз нас никто не провожал, не следовало подчеркивать нашу 'значимость' перед проводником и другими попутчиками, для многих из которых пунктом назначения была Германия. Нельзя было исключать возможности, что среди пассажиров находились те, кто враждебно относился к Советскому Союзу и к нам, его гражданам.

Последнее прощание с городом, городом нашей детской мечты, с его многими достопримечательностями, и в первую очередь Эйфелевой башней и собором Парижской Богоматери, Триумфальной аркой на площади Звезды (теперь площадь де Голля. - Л.Г.), площадью Бастилии, Гранд-оперой и т.п.

Поезд тронулся. Мы не можем оторваться от окон, внимательно наблюдаем за простирающимися перед нами замечательными ландшафтами. Любуемся и теми зданиями станций, встречающихся на нашем пути. Нам предстояло проехать по территории Франции, Бельгии, Германии и Польши.

Мы отлично понимали, что вряд ли нам еще придется побывать в этих местах. Прожив некоторое время в беспокойной обстановке за рубежом, верилось, что в дальнейшем мы будем рядом с нашими дружными семьями. У кого еще не было собственной семьи, казалось, что уже настало время задуматься и над этим вопросом.

Бельгию мы знали мало. Четко не могли себе представить, что она и ее парод представляют собой. Через ее столицу мы должны были проехать в Берлин, а затем через Варшаву, с пересадкой на поезд, уже на территорию Советского Союза.

Самое большое впечатление на нас произвел вокзал в Берлине. Вернее, то, что мы увидели во время нашей остановки в столице Третьего рейха. На вокзале было много народу. Это не могло нас особо поразить, ведь это столица большого европейского государства. Нас поразило то, что большинство находящихся на платформах были одеты в военную форму, а у некоторых, почему то были погоны только на одном плече. Были и люди в черной форме. Что бы это могло значить? Ответить на этот вопрос мы, естественно, в то время еще не могли.

Во время стоянки поезда чувствовали себя настороженно. Ведь мы были в стране, где господствовала Национал-социалистическая рабочая партия Германии (НСДАП), по существу, самая мощная фашистская партия. Сразу хочется внести некоторую ясность. В 1936 г., по имеющимся статистическим данным, в 20 европейских странах существовало 49 фашистских организаций. Поговаривали даже о том, что наступил 'век фашизма', и о возможности создания 'фашистского интернационала'.

Покинув Берлин, мы немного успокоились, но полностью тревога нас не покидала: предстояла повторная проверка паспортов и багажа на границе между Германией и Польшей. Невольно вспоминался рассказ Николая Николаевича о том, что перед тем, как с нашей стороны были прекращены транзитные поездки советских граждан через Германию, и в первую очередь добровольцев-интернационалистов, фашистами допускался ряд провокаций, вплоть до того, что отпарывали подошвы на обуви, с тем чтобы проверить, не помещены ли там какие-либо разведывательные, направленные против рейха материалы.

Поездка прошла спокойно, вагон был весьма комфортабельный, проверка на границе прошла без всяких эксцессов. Мы оказались в Польше. В Варшаве мы должны были несколько часов подождать поезда, отправляющегося в Советский Союз. Мы уже знали, что существует разница в ширине колеи железнодорожных путей между европейскими странами и Советским Союзом. Именно поэтому ждали другой состав, с другими, отечественными вагонами.

Мы решили воспользоваться кратковременным пребыванием в Варшаве и осмотреть город. На вокзале и на подходах к нему мы увидели с большим вкусом одетых женщин и мужчин в хорошо сшитых костюмах. Это в последующие годы подтвердило рекомендации пользоваться в Бельгии и даже во Франции при пошиве одежды услугами польских портных, число которых в этих странах резко увеличилось после оккупации немцами Польши.

Мы сели в наш вагон. Мы удивились неряшливостью занятого нами купе, а особенно вагону ресторану, они резко контрастировали с предыдущим. Нет, это не вызвало у нас возмущения, а, скорее, только улыбку.

Оказавшись в вагоне-ресторане, мы решили пообедать. Трудно себе представить, с какой радостью мы заказали, в первую очередь, наш любимый борщ, а также настоящий черный хлеб, по которому мы так соскучились. Уплетая все с удовольствием, мы были в неописуемом восторге и даже решились прикоснуться к рюмочке, опять-таки отечественной, водки.

Пересекли границу... Встретились с нашими родными пограничниками и таможенниками. Думаю, что имею право от имени нашей тройки, возвращающейся на Родину, честно заявить, что нам очень хотелось обнять и поцеловать таможенников и пограничников, а быть может, даже, став на колени, поцеловать нашу любимую, нашу родную землю.

Удивило и проявленное по отношению к нам работниками Наркомата обороны СССР внимание. На границе каждый из нас получил, уже не смогу точно вспомнить, в каком размере, денежный перевод. Именно эти деньги обеспечили нам возможность воспользоваться услугами вагона- ресторана и приобрести свежие газеты.

Итак, поезд приближает нас к Москве. Для нас это был один из самых счастливых дней. Какое счастье оказаться у себя на Родине.

Лично я думал, что, отчитавшись за свои действия во время двойного моего пребывания в Испании, я вскоре вернусь домой к уже далеко не молодым родителям, ведь отцу было уже около семидесяти лет. Не менее важным я считал для себя продолжение учебы в институте.

Пользуясь городским транспортом, мы приблизились к Гоголевскому бульвару и пешком проследовали к тому же зданию, в котором получили в свое время 'путевку' добровольца-интернационалиста для участия в национально революционной войне в Испании.

Необходимые для входа в здание пропуска уже были заказаны на наше имя в бюро пропусков. Нас принял командир РККА с тремя шпалами на петлицах. Теперь это означало бы полковник. Беседа была не особенно продолжительной. Принимавший нас товарищ поздравил с благополучным возвращением и с представлением к правительственным боевым наградам. Об этом сказал на приеме и комдив Гендин. Правда, этой правительственной награды я, как и многие другие, вернувшиеся из Испании во второй половине 1938 г., не получил. Уже после Великой Отечественной войны нам объявили, что по распоряжению лично И.В. Сталина в связи с 'поражением' Испанской Республики и 'победой' Франко всем, не получившим еще ордена, в выдаче отказано. Это был первый случай, когда справедливость правительства нашей страны по отношению ко многим из нас, в том числе и ко мне, 'восторжествовала'. Известно, что в начале событий в Испании наши добровольцы, только прибыв в Испанию, уже награждались как минимум орденом Красной Звезды.

Нас разместили в Подмосковье на даче, где мы могли отдохнуть несколько дней, составить подробный письменный отчет о наших действиях, а затем вкратце изложить его на приеме Гендину.

Вскоре мы были приглашены на прием к заместителю начальника Главного разведывательного управления Генерального штаба РККА комдиву (генерал-лейтенанту) Гендину. Я хочу сразу оговориться: 'к заместителю начальника Главного разведывательного управления', так как товарищ Гендин занимал кабинет, на дверях которого была надпись 'Заместитель начальника', а фактически все работники этого Управления считали его своим непосредственным начальником. У многих из нас возникал естественный вопрос: кто же в действительности являлся начальником Управления? На этот вопрос четкого ответа не мог дать никто.

Невольно вспоминается услышанное в кулуарах, что уже на протяжении нескольких лет чекисты добивались прямого подчинения Главразведупра Генерального штаба РККА только их ведомству. Больше того, даже поговаривали, что Ежов лично, а вернее, по принятому И.В. Сталиным решению, добился возможности прибрать к рукам это важное ведомство, многие годы находящееся в непосредственном составе РККА. Якобы именно он лично возглавил его. Если это было именно так, то многое, в том числе и из моей личной жизни, получает достаточно полное объяснение.

Определять истинное положение вещей я не берусь. Однако неоспоримым является, с моей точки зрения, тот факт, что подобная конкурентная борьба между двумя наркоматами (а затем и министерствами) наносила значительный ущерб нашему государству. Сейчас это подтверждено многими фактическими материалами. Что касается самого Гендина, то в 1938-1939 гг. большинство работников ГРУ утверждало, что на этот пост он выдвинут по линии НКВД СССР. Больше того, поговаривали, что звание комдива не было армейским, а получил он его на службе в НКВД.

Можно предположить, что этой борьбой объясняются даже массовые аресты советских разведчиков, сыгравших значительную положительную роль в получении весьма важной информации в предвоенные и военные годы.

Арестам и жесточайшим репрессиям подверглись и многие руководители Главразведупра НКО СССР. Назову только несколько наиболее известных имен. Среди незаслуженно репрессированных был и Ян Карлович Берзин, находившийся на службе в РККА с 1919 г. С 1921 г. - на службе в разведывательном управлении РККА, в 1924-1935 и 1937 гг. являлся начальником Главного разведывательного управления РККА. Перерыв в работе на этой должности объясняется тем, что в 1936-1937 гг. Я.К. Берзин являлся всеми уважаемым, весьма грамотным и отважным главным военным советником республиканской армии в Испании. Список можно продолжить, назову лишь имена тех, кого я лично знал или о которых многое слышал. Это С.П. Урицкий, И.И. Проскуров, заместители начальника Управления Гендин, Орлов, Давыдов, Никонов, также были репрессированы многие начальники отделов.

Сейчас установлено, что при активном участии Ежова, а быть может, и еще в большей степени Берии и Абакумова, а в ряде случаев по решению непосредственно И.В. Сталина была ликвидирована зарубежная разведывательная сеть, создававшаяся годами с большими трудностями, и полностью ликвидированы многие резидентуры и члены советских разведывательных резидентур, а многие были изолированы в тюрьмы и ИТЛ Советского Союза уже в послевоенное время.

В моих дальнейших воспоминаниях я остановлюсь еще достаточно полно на действиях репрессивных органов, направленных против армейской разведки. Сейчас хочу продолжить только воспоминания о том, что ожидало меня после возвращения в Москву.

После того как мы отдохнули на подмосковной даче, составили подробные письменные отчеты, за нами была прислана автомашина, доставившая в Главразведупр, где мы были приняты лично Гендиным в его рабочем кабинете.

Вместе с нами там было еще несколько высших и старших командиров. Мы коротко доложили о выполненных нами обязанностях в Испании, ответили на малочисленные вопросы и собирались уже покинуть кабинет высокопоставленного начальника.

Вновь мне пришлось пережить некоторые волнения. Гендин очень дружелюбно попрощался с моими попутчиками, не стал задерживать у себя в кабинете и присутствующих при нашей беседе командиров, а на меня, как мне показалось, не обращал никакого внимания. Совершенно неожиданно он вдруг попросил, подчеркиваю - попросил, меня задержаться.

Не успели выходившие из кабинета командиры закрыть за собой дверь, как Гендин предложил мне подойти к его письменному столу и сесть в стоящее возле стола кресло, а второе, напротив меня, уселся сам.

Он заговорил совершенно другим тоном, мне даже показалось, дружелюбным. У меня не было времени долго задумываться, но уже по имевшейся привычке я подумал, что это дружелюбие объясняется исключительно тем, что я был еще слишком молод, но успел добросовестно выполнить немало важных заданий по линии командования в Ленинграде, а затем и в Испании. Неожиданно я услышал, что попытаюсь, несмотря на годы, отделяющие меня от того дня, воспроизвести более или менее дословно:

- Анатолий Маркович, мы изучили полученные отзывы о вашей боевой деятельности в Испании по докладам главного военно-морского советника товарища Орлова и вашего командира подводной лодки Ивана Алексеевича Бурмистрова. Они были весьма положительными и в некоторой степени даже нас удивили. Вас характеризовали как исполнительного, грамотного, энергичного, инициативного и способного рисковать собственной жизнью во имя безупречного выполнения своих обязанностей в самых рискованных и сложных ситуациях. Изучив эти отзывы, мы решили предложить вам остаться на службе в аппарате нашего Управления. Это предложение сопряжено с возможностью продолжения вами работы по нашей линии непосредственно за рубежом, что, естественно, резко отличается от всех видов выполняемых вами до настоящего времени работ. В этом отношении вам в значительной мере могут помочь приобретенные знания иностранных языков и практическом их применении при общении с иностранцами. Мы имеем в виду знание испанского, французского и немецкого языков. Кроме того, несколько лет, проведенных в институте 'Интурист', позволили вам освоиться в области гуманитарных наук. Конечно, мы подготовим вас в достаточной степени для работы за границей. Прежде всего, нам было бы интересно узнать ваши дальнейшие жизненные планы.

Несколько растерявшись от неожиданных вопросов, я, немного подумав, высказал вслух те планы, которые уже долгое время вынашивал в голове, они были связаны с моим возвращением на Родину. Я подчеркнул свое желание вернуться как можно скорее к своим родителям, отдохнуть от значительной нагрузки, перенесенной при выполнении возложенных на меня задач.

Мы оба, задумавшись, продолжали сидеть в креслах. В моей голове стремительно проносились различные мысли, часто совершенно противоречивые. Я всегда хотел служить своей Родине, своему народу всеми силами, часто, не боясь за свою жизнь, я действительно рисковал ею - на подводной лодке, на эсминцах, на фронте под Барселоной. Неотвратимо возникал вопрос: а какое задание, какая работа командованием будет предложена на этот раз? Нет, думал я, если комдив от имени командования предлагает мне новую работу, я не имею никакого морального права отвергать ее! Я должен отказаться от всех своих планов на будущее и согласиться с этим предложением. Несколько поколебавшись, я дал согласие.

Слегка улыбнувшись, этот казавшийся мне строгим и малоразговорчивым человек, видимо, понял все то, что происходило со мной, что творилось в моей голове, и продолжил: 'Сейчас мы вам предоставим возможность отдохнуть два месяца (по двум путевкам - в Кисловодске и Сочи), а затем вы проведете несколько месяцев в Москве с целью вашей подготовки для выполнения сложной и специфической работы'.

Конкретно, о какой работе за рубежом идет речь, Гендин не сообщил, пообещав все уточнить после моего отдыха, при очередной нашей встрече. Пересев за свой письменный стол, начальник Управления позвонил по телефону еще неизвестному мне человеку по фамилии Бронин и предложил зайти в его кабинет. Через несколько минут вошел немолодой уже человек в военной форме, на петлицах которой виднелся ромб, что означало - комбриг. Он, стоя по стойке 'смирно', отрапортовал Гендину, что явился по его приказу. Затем, протянув мне руку, представился: комбриг Бронин (что соответствует теперешнему званию генерал-майора). В первый день нашего знакомства я не думал, что именно с ним будет во многих отношениях связана моя дальнейшая судьба.

Выждав некоторое время, дав нам возможность познакомиться, Гендин предложил комбригу Бронину сесть и, видимо, продолжил состоявшийся ранее между ними разговор обо мне. Вот его краткое содержание:

- Мы правильно предвидели то, что Анатолий Маркович согласится принять наше предложение о продолжении своей дальнейшей деятельности в советской разведке. Как мы уже условливались с вами, дадим ему возможность некоторое время отдохнуть, а затем приступим к совместной работе. Кстати, как решился вопрос о путевках в военный санаторий в Кисловодск и Сочи?

Услышав от комбрига Бронина ответ, что путевка в Кисловодск уже готова и срок её действия начнется через неполных две недели, то есть после того, как я смогу побывать в Ленинграде и повидаться с моими родителями и друзьями, подготовиться к пребыванию в санаториях. Гендин очень любезно пожал мне руку, пожелал всего хорошего и выразил убеждение, что наша совместная работа будет успешной и, самое главное, полезной для нашего государства и нашего народа.

Я был очень удивлен проявленным дружелюбием и не очень официальным тоном его разговора со мной. В то же время был бесконечно рад и, признаюсь, даже горд тем, что со мной, не достигшим еще двадцатипятилетнего возраста парнем, в такой дружеской и необычно простой, не боюсь даже сказать, чисто товарищеской форме разговаривает столь высокопоставленный человек в системе РККА.

Мы попрощались с Гендиным и вместе с комбригом прошли в его кабинет. Я попросил разрешения закурить. Хотя сам комбриг не курил, приоткрыв окно, разрешил.

Товарищ Бронин поинтересовался событиями в Испании и моим личным участием в переходе на подводной лодке 'С-4' через Гибралтарский пролив. Я понял, что мой собеседник был уже в курсе затронутого вопроса, и подумал, что он узнал обо мне довольно подробно из моего личного дела, а о моем участии в переходе на подводной лодке лично от Ивана Алексеевича или из его письменного доклада.

Перед тем как мы распрощались, Бронин, предварительно позвонив по телефону, прошел вместе со мной в другой отдел, где я получил, видимо, заранее обусловленную сумму денег, а также документ на получение железнодорожного билета из Москвы в Ленинград, а затем из Ленинграда в Москву.

Перед тем как попрощаться, вернувшись со мной в свой кабинет, товарищ Бронин уточнил дату начала моего пребывания в санатории в Кисловодске, а следовательно, и день моего возвращения в Москву. Для установления в случае надобности связи с ним сообщил номер своего служебного телефона.

Перед тем как приступить к описанию встречи в Ленинграде с моими родителями, родственниками и друзьями, моего отдыха в военном санатории, я хочу еще раз с особой настойчивостью повторить, что не был в курсе той работы, которую мне предложили. Честно говоря, я думал, что некоторое время я останусь работать в Москве, а затем выеду на работу за границу, возможно, с прикомандированием к аппарату военного атташе в одной из зарубежных стран. Выбор этой страны, скорее всего, будет зависеть от того, каким языком я в достаточной степени владею. Это означало, что, скорее всего, это будет одна из франко или испано-язычных стран или Германия.

Счастливый и радостный, я начал готовиться к отъезду домой, в Ленинград. Это оказалось тоже непросто. Прежде чем приобрести для себя железнодорожный билет, надо было получить на таможне хранившийся багаж, который, как я уже говорил, был погружен в Гавре на теплоход, когда я должен был вместе с Орловым вернуться на Родину.

Времени у меня оставалось мало, а надо было еще посетить моих родственников и друзей в Москве. Должен признаться, что и это оказалось не совсем просто. В то время в Москве были еще живы три сестры и брат моей матери, также мои двоюродные сестра и брат и друзья. У всех побывать я, безусловно, в оставшиеся дни не мог. Однако своих родственников успел навестить. Дни, проведенные в Москве, послужили для меня в какой-то степени еще одной жизненной школой. Прежде всего, в то время я не считал себя вправе рассказывать о моем участии в национально-революционной войне в Испании. В те годы у нас в Советском Союзе это было не принято. Нелегким был и другой урок. Родственники знакомили меня со своими друзьями, часть из которых, правда, я уже знал. Среди старых и новых знакомых были хорошенькие молодые девушки. Если раньше я не мог даже ухаживать за полюбившимися мне девушками, потому что для этого просто не было времени, то теперь я был занят совершенно другими мыслями. Мне предстояло встретиться с моей матерью и отцом, с другими родственниками. Возникал вопрос: что я могу им рассказать о моей 'длительной командировке на Дальний Восток'? Так из Испании я писал в моих письмах. А ведь, получив мой багаж, скрывать его содержание ни от кого не смогу. В то же время по всем привезенным мною вещам было видно, что они приобретены за границей. Но самым тяжелым являлось то, что я не смогу никому рассказать о предстоящей в будущем работе. Нет, не потому, я думал, что будет она связана с нелегальной деятельностью за рубежом, а просто потому, что я и сам о ней ничего подробно не знаю. Я помнил только одно, что Геидин и Бронин рекомендовали мне о состоявшемся между нами разговоре пока никому не говорить. Это относилось даже и к тем товарищам, с которыми я приехал в Москву и которые знали, что Гендин меня оставил у себя в кабинете.

Настал день моего отъезда в Ленинград. О моем прибытии в Москву я сообщил родителям по телефону. Меня с нетерпением ждали.

Родители, сестра с мужем и маленькой дочкой продолжали жить на углу улицы Чайковского и проспекта Чернышевского. Несмотря на то, что квартира была коммунальной, она была очень хорошей. Этот дом когда то принадлежал архитектору, профессору и был построен по его собственному проекту. Сам профессор Чижов вскоре после революции принял новую власть. Он уже давно умер, а его жена и дочь с мужем жили в большой квартире. В нашей квартире было четыре комнаты, одну из них занимали отец и мать, другую, самую большую, - сестра с мужем и дочкой, я - комнату около 20 метров. Все они были изолированными. В четвертой комнате жила небольшая семья. Кстати, несмотря на то, что я во время войны находился на службе в Главразведупре, а мои родные были в блокадные дни эвакуированы, следовательно, на занимаемые комнаты была оформлена бронь, после войны мы лишились нашего жилья, бронь была признана недействительной.

В доме меня многие знали, но привыкли видеть почти всегда в военной форме, а в юношеские годы, когда я учился в школе и работал на заводе, я любил щеголять в юнгштурмовке. И вот вдруг я появился, но всем заграничном и даже в мягкой шляпе. Естественно, мне задавали вопрос, что это значит? И в данном случае я не мог ничего объяснить. Не мог даже сказать, где сейчас продолжаю работать! Это тоже было нелегко.

Не буду подробно останавливаться на проведенном в Ленинграде времени. Все дни были очень насыщены. Наш институт 'Интурист' слился за это время с 1-м Ленинградским государственным педагогическим институтом иностранных языков. Я был оформлен студентом IV курса французского факультета. Надо было получить все документы, а также выяснить, что надо сделать, чтобы продлить отпуск, то есть прервать обучение на какой-то срок (мне был предоставлен отпуск до 1 сентября 1939 г.).

Хотелось побывать и в штабе ПВО Кировского района, на заводе, где я работал. Были и интересные встречи с моими старыми друзьями, но я всегда испытывал определенную стесненность, что о моей жизни я ничего не могу рассказать.

Время бежало быстро. Надо было торопиться. Предстояло еще множество дел. Я распаковывал привезенные вещи и рассказывал связанные с ними истории, над которыми очень смеялись мои друзья и родственники. Один из наиболее смешных моментов был связан с приобретенной в Париже кожанкой. Мы почти все покупали пальто из натуральной кожи, так как у нас это было редкостью. Я носил уже много лег пальто, сшитое из кожзаменителя. И вот уже в Москве заметил, что на моем новом пальто нет ни одной пуговицы. Я поинтересовался у таможенника, почему у меня оказались обрезанными все пуговицы? Прежде чем ответить, таможенник показал мне на бочонок, в котором валялось множество подобных моим пуговиц. Только после этого он пояснил, что был получен приказ все пуговицы срезать, так как их поверхность представляет собой сплетение из кожаных полосок, сложенных таким образом, чтобы получилась подлинная фашистская свастика. Я посмотрел на валявшиеся в бочонке пуговицы, приподнял несколько из них, и, честно говоря, мне действительно показалось, что это так. Друзьям я, к сожалению, продемонстрировать эти пуговицы уже не мог.

Отец мой был очень доволен, что я приобрел прекрасный радиоприемник и пишущую машинку. Я не хотел, чтобы кто-либо пользовался машинкой, и закрыл на ключ, имеющийся на футляре замок. Во время войны радиоприемник отец сдал в соответствии с установленным порядком на хранение в районный склад, а после ее окончания и возвращения из эвакуации в Ленинград обратно получить не удалось... он был случайно утерян!

Не могу не вспомнить еще один случай, сохранившийся в памяти. К моменту моего приезда в Ленинграде стояла ранняя осень, было тепло, и сестра с дочкой жили еще на даче в Сестрорецком Курорте. Я решил навестить их и непосредственно на месте вручить маленькой племяннице привезенные для нее подарки - небольшой набор детской одежды. Мне показалось удобнее и ближе к даче выйти на перрон не с той стороны, на которую выходили все пассажиры, а с другой стороны. Я открыл дверь вагона, оказавшуюся не закрытой на замок, и спрыгнул, держа в руках чемодан с детской одеждой. Неожиданно меня задержали дружинники и доставили на станцию, где размещался штаб Комиссии охраны общественного порядка. Действительно, я мог показаться подозрительной личностью. Одетый во все заграничное, с хорошим чемоданом, явно не нашего производства, человек хочет скрыться, а поэтому прыгает с недозволенной стороны из вагона почти на самой границе с Финляндией. В штабе сидела женщина средних лет. Увидев меня, она бросилась ко мне навстречу и громко закричала: 'Толя!' Доставившие меня дружинники ничего не могли понять... Она подвела нас к экспозиции, на которой были помещены многие фотографии из истории создания Комиссии охраны общественного порядка (КООП). Среди первых фотографий находилось несколько, на которых был заснят я. Нет, спрыгнув с вагона с другой стороны, я не сократил время моего пребывания у сестры. Здесь, в штабе, я задержался немного и вновь оказался в неудобном положении: не мог о себе рассказать правду. Пришлось многое вспоминать о создании этой организации, о первых годах ее существования, а о себе... И тут мне в голову пришла мысль. Я сказал, что теперь учусь в институте иностранных языков и некоторое время находился на практике за границей по линии Наркомата иностранных дел СССР. Мне поверили, и стало легче на душе, хотя и нелегко, так как всю жизнь выступал против лжи. Поговорив еще некоторое время, мы распрощались и больше никогда уже не встречались.

Наступил день расставания с матерью, отцом, родственниками и друзьями. Прощание было трогательным, но, в то же время совершенно спокойным. Все были убеждены, что после моего отдыха и лечения в санаториях встретимся вновь. Конечно, никто еще не знал тогда, что эти последующие вскоре встречи будут кратковременными, а затем... Затем мы расстанемся на многие годы!

Вновь Москва, гостиница 'Националь'. Наркомат обороны СССР и поезд Минеральные Воды-Кисловодск. Я в пути... Путевка в санаторий лежит в кармане. Стараюсь ни о чем не думать, но это не получается. Уговариваю себя спокойнее относиться ко всему и быть выдержанным и терпеливым. Отдыхать, отдыхать... И не думать ни о чем.


Осень 1938 г. Кисловодск.


В Кисловодске меня поместили в новый корпус военного санатория. Вместе со мной находится еще один отдыхающий. Кто отдыхает, живет в одной комнате с тобой, сидит в столовой за одним столом - никто не знает. Общаемся только по имени-отчеству. При прибытии в санаторий все сдают одежду в гардероб. В военной форме никого не увидишь, всем дают хорошие белые брюки, если так можно назвать, кителя и белые панамки, белые туфли.

В санатории меня ждал сюрприз, очень радостный сюрприз. Вместе со мной сидел (нам удалось этого добиться) тот самый Михайлов, с которым мы были вместе в Испании в военно-морском флоте, а затем вместе вернулись в Москву и были приняты Гендиным.

Михайлов, очень грамотный военный инженер-моряк, не менее приятный и интересный человек, приехал в санаторий вместе со своей женой. Она была, если не ошибаюсь, уже к тому времени кандидатом математических наук, очень привлекательной, всесторонне грамотной женщиной. Мы проводили вместе значительную часть времени, и это было очень приятно. Иногда, оставаясь втроем, посмеивались над тем, что в Кисловодске можно было уже встретить, в первую очередь, далеко не молодых женщин в разноцветных пестрых китайских нарядах или в не менее красочных испанских платках. Мы понимали, что мужья, сыновья, братья могли участвовать в боевых действиях в Китае или в качестве первых интернационалистов в Испании, но для большинства отдыхавших даже в нашем военном санатории источник этих неожиданно появившихся нарядов был совершенно непонятен. Ведь в те годы широкой информации о выполнении советскими гражданами интернационального долга просто не было.

Это было в последний раз, когда я встречался со ставшим мне другом Михайловым. Что стало с ним потом? На этот вопрос я не могу дать точный ответ, но то, что пришлось много лет спустя услышать, болью отозвалось во мне. Рассказывали, что во время Великой Отечественной войны он был военным атташе или работал в Турции. После войны или в последние ее годы он был отозван в Москву и репрессирован. Повторяю, за достоверность этих данных я не отвечаю. Но у меня нет оснований не верить этому. Ведь сколько из тех, кто сражался в Испании на стороне республиканцев, безвинно пострадали в период злодейских репрессий. Назову только несколько имен из числа тех, кого я лично знал или о которых много слышал: Григорий Михайлович Штерн, Герой Советского Союза; Дмитрий Григорьевич Павлов, Герой Советского Союза; Яков Владимирович Смушкевич, дважды Герой Советского Союза; Ян Карлович Берзин, Владимир Ефимович Горев, Василий Петрович Бутырский, Борис Михайлович Симонов, Петр Иванович Пумпур, Евгений Саввич Птухин, Павел Васильевич Рычагов, Герой Советского Союза, и другие видные военачальники.

Сидя за столом с Михайловым и его женой, прогуливаясь по парку, мы часто вспоминали тех, кто был признан 'врагом народа' и понес 'заслуженное' наказание. Вынужден с горечью признаться, что мы продолжали верить в И.В. Сталина, в партию и правительство, руководившие нашей страной, нашим народом. Да, мы были не только патриотами, но убежденными в значимости нашего государства интернационалистами. Кстати, наши убеждения разделяли все те командиры, которые отдыхали с нами в санатории.

Я познакомился там с двумя женщинами. Одна из них была значительно моложе другой, кем они являлись, какое отношение они имели к армии, тогда я не знал. Лишь потом, много лет спустя, стало известно, что в то время они были уже на разных должностях сотрудниками Главного разведывательного управления РККА. Познакомился я и с женой одного профессора-химика, который входил в бригаду, осуществлявшую надзор за состоянием лежащего в гробу тела Владимира Ильича Ленина в Мавзолее его имени.

Одна из моих новых знакомых познакомила меня с очень красивой молодой женщиной с прекрасной фигурой. Она держалась весьма скромно и старалась быть всегда в стороне. Меня попросили содействовать улучшению ее морального состояния. Оказывается, это была довольно известная парашютистка 'Осоавиахима', а продолжительную путевку в санаторий она получила, потому что недавно трагически погиб ее муж, связанный с ВВС, смерть которого она тяжело переживала. Мы делали все возможное, чтобы она чувствовала себя лучше: стали ходить на концерты, гулять, посещать кинотеатры. Хотя я при прощании с ней получил ее московский адрес и номер телефона, хотя она мне очень нравилась, а точнее, я мог бы признаться, что был в нее просто влюблен, а она тоже хорошо относилась ко мне, я не счел возможным встретиться с ней в Москве или даже переговорить по телефону. Нет, я чувствовал и на этот раз, что не имею права сближаться даже с очень понравившимися мне девушками. К моему счастью, уже тогда к вопросам любви я относился весьма сдержанно.

Мое пребывание в санатории было очень приятным и полезным, но обещанный мне двухмесячный отпуск реализовать не удалось. Меня вызвали в Москву, куда я прибыл непосредственно из Кисловодска и вновь был принят комдивом Гендиным, а затем и комбригом Брониным.

Началась моя новая жизнь, описанию которой я и собираюсь посвятить основную часть моих воспоминаний.

ГЛАВА VII. Вновь Москва. Окончательно беру на себя ответственность

Хороша ты, Москва, широка, величава.

Ты Родины гордость и слава ее,

Москва - это сердце Советской державы,

Москва - это счастье твое и мое.

Подъезжая к Москве, невольно напевал модные в те, уже ставшие далекими, дни слова из песни 'Хороша ты, Москва'.

Нет, я не лукавил, я действительно очень любил Москву, с нею у меня тоже связано очень много приятных воспоминаний. Правда, на этот раз не знал, что меня ждет впереди, сколько времени проведу я в этом городе, когда смогу поехать не в менее любимый город - Ленинград.

В Москве мне очень хотелось повидаться с родственниками и с живущими там моими друзьями, посетить музеи и театры, побродить по московским улицам и площадям, полюбоваться старинными зданиями.

Поезд сбавляет ход, медленно приближаясь к Москве. Медленно? Быть может, это мне просто так кажется, в стремлении быстрее выйти на привокзальную площадь. Совершенно необъяснимо в голове проносятся мысли, вспоминается сон, который меня не покидает. И вдруг почти дословно звучат слова любимого французского писателя, Виктора Гюго, четко определявшего состояние задумчивости, возникающей у людей. Он говорил:

'...Задумчивость - это мысль в состоянии туманности, она граничит со сном и тяготеет к нему, как к своему пределу. Сон соприкасается с возможным, с тем, что мы называем в то же время невероятным. Мир сновидений - целый мир. Ночь сама по себе - вселенная. Физический организм человека, на который давит атмосферный столб в пятнадцать миль вышиной, к вечеру утомляется, человек падает от усталости, ложится, засыпает; глаза его закрыты, а вот в дремлющем мозгу, отнюдь не таком бездейственном, как думают, открываются иные глаза; перед ним возникает неведомое. Темные видения неизвестного мира приближаются к человеку, потому ли, что действительно соприкасаются с ним, или потому, что призрачная глубина бездны словно надвигается на спящего, чудится, что незримые обстоятельства беспредельности смотрят на нас и преисполнены любопытства к нам, земножителям. Целый мир теней не то поднимается, не то спускается к нам и общается с нами в ночи; перед нашими духовными глазами встает иная жизнь, она возникает и рассеивается, в ней действуем мы сами и что то еще; и сидящий на грани сна и яви как будто различает невероятных тварей, невероятные растения, белесые, страшные или приветливые видения, духи, личины, оборотни, гидры, все это смешение, лунный свет в безлунном небе, загадочный распад чудес, нарастание и убыль среди взбаламученной тьмы, парящие во мраке образы, все то необъяснимое, что мы называем сновидением и что является нечем иным, как приближением невидимой действительности'.

На протяжении всей моей радостной, тревожной и тяжелой жизни я не забывал эти слова из забытого произведения Виктора Гюго. Я не имею права и оснований анализировать их с точки зрения науки, хотя и находил оценку этим мыслям в трудах великого русского физиолога и мыслителя Ивана Петровича Павлова.

Казалось, охватившему меня состоянию скованности, неподвижности и задумчивости не будет конца.

С этими мыслями я приближался к перрону вокзала, а вскоре, воспользовавшись городским транспортом - метро, прибыл в знакомое мне здание. Обо всем этом подробно постараюсь рассказать дальше. Сейчас мне хочется несколько подробнее остановиться на том, что произошло за несколько месяцев моего пребывания в Москве.


На приеме у Гендина и очередная беседа с ним

Оформив в установленном порядке пропуск, я легко миновал пост и поднялся в приемную комдива Гендина. Там находилось несколько человек со шпалами и даже ромбами в петлицах. Начальник приемной, увидев мой пропуск и прочитав на нем фамилию, немедленно направился в кабинет Гендина, а через несколько минут, опередив сидевших в приемной и ждавших своей очереди, я был допущен к комдиву.

Он любезно поздоровался и поинтересовался моими успехами во время отпуска. Еще до прихода комбрига Бронина, который, видимо, по поручению Гендина был вызван начальником приемной, у нас началась беседа. Очень кратко он обрисовал международную обстановку, чем, по его словам, объяснялся мой отзыв из отпуска. Не успел комбриг Бронин, вошедший в кабинет, присесть, как Гендин перешел конкретно к содержанию предстоящего разговора.

Он указал, что на время моего пребывания в Москве я буду находиться в распоряжении комбрига и непосредственно от него получать все указания, касающиеся моей подготовки к дальнейшей работе. Было сказано, что моя подготовка не займет много времени по двум причинам: во-первых, надо стараться как можно быстрее выехать к месту назначения, а во вторых, сущность моей работы не требует особо тщательной и длительной подготовки.

Посмотрев в сторону Бронина, комдив, видимо, решил все же частично раскрыть то, что мне предстоит в будущем. Он сказал, что в связи с тем, что не исключена возможность возникновения второй мировой войны, необходимо обеспечить поддержание не только радиосвязи с нашей разведывательной службой в европейских странах, но и почтовой переписки.

Гендин отметил при этом, что мне, как участнику национально-революционной войны в Испании, безусловно, более понятно, чем многим другим, что Германия ставит основной целью не только уничтожение политического коммунистического строя в Советском Союзе, но и завоевание, подчинение себе нашей страны, богатой своими многочисленными природными запасами, плодородными землями. С определенной горечью в голосе комдив сказал, что Германия будет стремиться не только к массовому уничтожению советских граждан, конечно в первую очередь коммунистов и разделяющих их идеологические взгляды, но и к превращению оставшихся в живых в своих рабов.

Исходя из этого, мы обязаны считаться с тем, что через территорию Германии и территории присоединившихся к ней или оккупированных ее войсками стран наши разведывательные органы не сумеют поддерживать прямую, естественно засекреченную, почтовую связь с Москвой в достаточной степени.

Именно поэтому, уже сейчас нами организована в одной из западных стран специальная резидентура, которая должна будет иметь ряд своих филиалов в других странах, особенно в скандинавских, которые, можно надеяться, не примкнут к фашистским агрессорам.

Из разговора я мог понять, что именно в подобную 'резидентуру связи' предполагается меня включить. Я понял, что в Москве мне придется пройти подготовку в качестве радиста и шифровальщика. Ни о какой непосредственно разведывательной работе речь не шла.

Видимо прочтя мои мысли, Гендин, уже обращаясь к Бронину, спросил, подготовлено ли уже для меня место и составлен ли план? Получив утвердительный ответ, продолжил: 'В плане подготовки Анатолия Марковича надо предусмотреть возможность его поездок в Ленинград к родителям'. Он подчеркнул, что семейные встречи, возможно, будут не слишком частыми.

Внимательное отношение ко мне со стороны замначальника Управления на этом не закончилось. Он поинтересовался, каковы мои планы на создание собственной семьи, есть ли у меня уже невеста, любимая девушка?

Я был вынужден признаться, что в силу сложившихся обстоятельств подобных планов у меня пока еще нет. Я не хотел от него скрывать, что в Ленинграде проживает полюбившаяся мне девушка. Еще совсем недавно, преподавая на курсах усовершенствования переводчиков 'Интуриста', я заметил ее. Однако близкого знакомства не произошло. После возвращения из Испании в Ленинграде я встретился с моим другом Юрием Зеньковским. Он пригласил меня к Елене Евсеевне Константиновской, проживающей вместе со своей матерью и отчимом на Петроградской стороне.

Только при встрече я узнал, что Елена Евсеевна еще до меня побывала в Испании, а жена Юрия Зеньковского Тамара Германовна тоже принимала участие в испанских событиях. Я признался, что Ляля, так все звали Елену Евсеевну, мне очень понравилась, но сблизиться с ней я считал себя не вправе, учитывая, что меня ожидает неизвестность. Правда, Зеньковский вскоре сказал, что и я ей понравился.

Выслушав меня, Гендин, как мне показалось, отнесся ко мне с сочувствием. Он понимал, что мне уже 25 лет, а я все еще не мог жить нормальной жизнью - не только обзавестись женой и детьми, но и вообще быть в близких отношениях с какой-либо понравившейся девушкой. Видимо, уже тогда он, хорошо зная основы инструкции, подготовленной для закордонных работников Управления, понимал, что подобное положение может затянуться на долгие годы. Это понимал, конечно, и я. Однако, согласившись на новую работу, я не мог иначе поступить. Я быт горд оказанным мне доверием.

Нельзя забывать, что мы, воспитанники советской школы и ленинского комсомола, прежде всего думали о нашей любимой Родине, о нашем народе. Мы верили не только И.В. Сталину, но, самое главное, и чему нас учили: счастливому будущему - процветанию коммунизма не только в нашей стране, но и во всем мире. Ради этого большинство из нас были готовы рисковать жизнью, отдавать ее во имя идей, провозглашенных еще Владимиром Ильичем Лениным.

Наша беседа закончилась совершенно неожиданным заявлением Гендина. Обращаясь к Бронину, он дал указание, чтобы тот не забыл включить в список лиц, с которыми мне дано право на переписку, помимо моих матери и отца, еще и Елену Евсеевну. Моя малая осведомленность во всем, что будет сопряжено с моей работой, не позволила понять и это заявление комдива. Я не знал тогда, что смогу переписываться по специальным каналам только с теми лицами, которые будут включены в особую карточку моего личного дела.

Некоторое время спустя мы с комбригом Брониным прошли в его кабинет. Уже здесь, в спокойной обстановке, он сообщил, что на две недели я могу поехать в Ленинград, а по возвращении, предварительно позвонив еще, явиться непосредственно к нему, после чего я буду направлен на подготовку. Никаких уточнений не последовало.

Признаюсь, покинув эти кабинет и здание, я вновь оказался совершенно наедине с моими мыслями. Прежде всего, я задумался над вопросами, связанными с предстоящей подготовкой в области радиосвязи и шифрования. Уже тогда я понимал, что радистом быть сложно. Прежде всего, надо иметь хорошую память, почти музыкальный слух и разбираться в технике. Мог ли я надеяться, что сумею удовлетворить все эти требования? Что касается шифровальной работы, то, если в Испании на подводной лодке я шифровал небольшие сообщения, для этого был подготовлен специальный весьма краткий ключ. Подобным ключом, конечно, шифровать радиограммы или даже письменные сообщения с информацией будет просто невозможно.

Меня заинтриговал и вопрос, относящийся к переписке с родными и другими... Почему перечень этих лиц должен быть указан в какой-то карточке?

Медленно шагая, я приблизился к гостинице. Устроился в номере. Прежде чем поехать на вокзал, чтобы получить из камеры хранения мой чемодан, вышел на балкон. Я не узнал улицу Горького. Она стала значительно шире. Прежними остались только дома на той стороне, где находилась гостиница. Невольно задумался, как могло случиться, что после моего возвращения из Испании я этого не заметил. Я не мог понять, а что же случилось с домом 12 по улице Горького, где проживал мой дядя, на петлицах которого в то время красовалось два ромба. Неужели его с семьей переселили куда-либо на окраину?

Начались мои встречи с родственниками и друзьями, состоялся отъезд в Ленинград, но обо всем этом позже. Сейчас эту часть моих воспоминаний хочется полностью посвятить подготовке к новой работе и закончить прощанием с Москвой.

Краткая подготовка к новой работе

Я назвал этот раздел краткой подготовкой к новой работе, хотя теперь, скорее, мог бы назвать ее 'слишком поверхностной' подготовкой. Постараюсь доказать правильность моего утверждения.

После краткого пребывания в Ленинграде я вернулся в Москву, и комбриг Бронин направил меня на машине в пригородный домик, где я должен был проживать и проходить подготовку. Здесь меня уже ждали. Была обеспечена полная конспирация. Перед тем как въехать во двор домика, понадобилось дать сигнал, чтобы охрана открыла большие, тяжелые металлические ворота. В домике мне была отведена отдельная комната. Как вскоре я узнал, там нас проживало только двое: одна миловидная женщина, как мне казалось, американка или, быть может, выдающая себя за таковую. Мы с ней почти не общались, так как я не владел английским языком, а она почти не разговаривала по-русски.

Буквально на следующий день специально выделенные в этих целях командиры начали готовить меня для работы на радиопередатчике, а попутно и на радиоприемнике. Я должен был хорошо освоить ключ Морзе для быстрейшей передачи радиосигналов. Мне надо было суметь на полуавтоматическом вибрационном телеграфном ключе 'виброплексе' научиться передавать до 120-150 знаков в минуту, состоящих из точек и тире. Именно с их помощью мне предстоит направлять, как это, очевидно, предусматривалось по плану, по рации зашифрованные сообщения.

Однако задача состояла не только в передаче информации с помощью телеграфного ключа, но и в получении, в том числе заданий, поступающих из ГРУ по радиоприемнику. Вот тут-то и оправдались сомнения в части моих успехов в этой области. Я убедился, что у меня недостаточный слух, чтобы быстро понять и записать шифрограмму. Я этим поделился с Брониным, но он меня успокоил, сказав, что в моем распоряжении будет подчиненный мне грамотный, хорошо работающий радист. Я буду больше занят организационными вопросами, вопросами легализации не только лично меня, но и моих подчиненных.

По мнению комбрига, мне более важно освоить процесс шифровальной работы. Я должен был понять, что представляет собой ключ к шифровке текста, направляемого в 'Центр', или дешифровки получаемого из 'Центра' сообщения. Это была сложная работа, требующая определенной напряженности и умения. Сам ключ к способу шифрования текста сообщается только исполнителю, являющемуся доверенным лицом. Мой собеседник подчеркнул, что в 'Центре' убеждены: наш код разработан весьма удачно и никем не может быть расшифрован. Именно поэтому ключ доверяется только одному конкретному лицу.

В данном случае я остался собой доволен. Процесс работы с шифровальным кодом освоил четко и быстро. Обучавший меня товарищ даже спросил, не связана ли моя общеобразовательная подготовка с математикой, арифметикой.

Умение шифровать мне очень помогло в дальнейшей работе уже за пределами Советского Союза, в моей многолетней связи с 'Центром'. Кстати, под словом 'Центр' скрывалось Главное разведывательное управление РККА, а под определением 'Директор' - его начальник. Об этом я тоже узнал в процессе моей подготовки.

Из проведенных в 'домике' 'углубленных' занятий по моей подготовке я, по существу, ничего не узнал, что представляет собой подлинная разведывательная работа. Видимо, объяснялось это только тем, что резидентура, в состав которой я должен был вступить, не была предназначена для непосредственной разведки, а должна была служить только президентурой связи', о чем я был предупрежден еще во время беседы с Гендиным.

Проживая в 'учебном домике', я мог ненадолго ездить в Ленинград, а выходные дни даже проводить у моих родственников в Москве.

Очень важным было и то, что программа моих занятий была составлена таким образом, что я должен был часто посещать Главразведупр и, встречаясь с комбригом Брониным и его помощником (фамилию уже не помню), под их руководством приобретать еще многие полезные для меня знания. Мне был выдан временный пропуск.

В моей памяти сохранилась радостная и в то же время нанесшая сильный моральный удар встреча. В один из дней посещения ГРУ, подходя к бюро пропусков, я встретился с Николаем Николаевичем Васильченко, с тем самым нашим военным атташе, с которым я сблизился в Париже. У него был очень растерянный вид. Мы остановились, и я спросил, куда он собрался и давно ли приехал из Парижа в Москву. Я буквально не узнал его голоса и манеры разговаривать. Он сообщил мне: 'Приехал я только что по вызову... Не знаю, что это должно означать... В Управление после приезда иду в первый раз...'

Я понял, что Николай Николаевич очень взволнован, что передалось и мне. В конце 1938 г. у многих уже было тревожное состояние, слишком много людей, в том числе и военных, и в первую очередь тех, кто был связан с работой за рубежом, были репрессированы.

Помолчав несколько минут, я поинтересовался самочувствием жены Оли. По-прежнему волнуясь, Н.Н. Васильченко сообщил, что и она тоже отозвана в Москву и нервы у неё несколько сдают.

На мой вопрос, кто же его заменил во Франции, он ответить не смог, так как официально никому, по его словам, не передавал свои дела.

Больше я никогда не встречался с Николаем Николаевичем и до сего времени не узнал о его дальнейшей судьбе. Я знаю только, что спустя некоторое время на должность военного атташе был назначен генерал Суслопаров. Услышанные мною версии о дальнейшей судьбе Николая Николаевича противоречивы. Некоторые утверждали, что и он попал в список репрессированных[4]. По другой версии, он погиб во время войны, вылетая на задание. Мне не удалось узнать и того, что стало с его женой Ольгой.


Продолжение подготовки под руководством комбрига Бронина

Прежде всего, несколько слов хочется сказать о комбриге. Мне он показался весьма интеллектуальным, выдержанным, спокойным и очень доброжелательным. Я. конечно, не знал полной биографии и не мог расспрашивать об этом. У меня не вызывало никакого сомнения, что он, безусловно, был хорошо осведомлен о разведывательной работе, возможно, даже сам прошел этот далеко не легкий путь. Меня удивляло, что он не ходил вместе с нами в столовую, а приносил завтрак с собой. Кофе в термосе, в отдельной герметичной упаковке бутерброды и другие продукты. Для меня были еще непривычными чистенькие, возможно, даже накрахмаленные белоснежные салфетки, которыми он покрывал специально освобожденную часть своего письменного стола и пользовался во время еды.

Наши беседы с Брониным касались очень многих проблем. Остановлюсь только на тех, которые сохранились хорошо в моей памяти.

Одним из сложных являлся вопрос предстоящей легализации. По мнению комбрига, мне в этом отношении предстоит не легкий, а, скорее, самый тяжелый путь. Еще не освещая все вопросы в конкретной форме, мой руководитель подчеркнул, что в работе всех разведчиков самым сложным процессом является их легализация. Что касается и меня. Он подчеркнул, что ряд разведчиков всех стран мира, включая, конечно, и советских, имеют официальную легализацию, то есть выступают в качестве граждан той страны, которую они действительно представляют. Это не означает, что они всегда работают в области разведки непосредственно на ту страну, гражданами которой являются, и что подтверждено настоящим, подлинным паспортом. Они могут быть официально оформлены не только в качестве представителей отдельных фирм, предприятий, студентов, просто проживающих в той или иной стране материально обеспеченных иностранцев, но даже работать в полпредствах, посольствах, консульствах, корреспондентами газет и журналов, хорошо зарекомендовавших себя. Все это очень помогает им в разведывательной работе и в значительной степени предохраняет от провалов, преследований контрразведывательными службами той страны, где они пребывают. Главным является и то, что в своей обыденной жизни они ведут себя так, как это принято в том обществе, в котором находятся, к которому уже привыкли.

Гораздо сложнее складывается обстановка для разведчика, на каком бы участке порученной ему работы он ни находился. Прежде всего, это объясняется тем, что он должен проживать по фальшивому паспорту или по подлинному паспорту, специально приобретенному для него той разведывательной службой, которую он представляет. В действительности он не имеет никакого отношения к стране, чьим паспортом фактически пользуется.

Естественно, он должен хорошо знать страну, тот город, где, по паспорту, родился, историю, культуру, литературу, правы и язык. Ведь он может случайно встретить своих 'земляков' и быть ими незамедлительно разоблачен.

Выслушав это, я невольно задал вопрос: а какую страну я буду представлять, какова будет моя легализация и где?

Комбриг пояснил, что легализован я буду в одной из европейских стран, скорее всего в Швеции, Норвегии, Дании. По паспорту какой страны я буду проживать, еще не уточнено, но, учитывая знание испанского языка, скорее всего у меня будет паспорт одной из южноамериканских стран. По этому паспорту я буду легализован как коммерческий представитель от одной из зарегистрированных, специально созданных для этих целей фирмы. Он тут же пояснил, что паспорт принято называть 'сапогом', а созданную нами фирму - 'крышей'.

Я особо подчеркнул, что никогда не был связан с каким-либо коммерческим предприятием.

Комбриг Бронин, очевидно, понял мою тревогу и попытался успокоить, сказав, что созданная фирма весьма надежна, а я, как ее представитель, в любой стране смогу подобрать себе грамотных сотрудников, не связанных с разведкой, а только выполняющих обязанности коммерсантов.

Из разговора я мог понять, что вопросами, связанными с подбором документов, маршрутом следования к месту назначения и встречей с резидентом, моим будущим руководителем, занимается не он, а специально предусмотренный для этого отдел 'Центра'.

Очень многим вопросам, связанным с моей легализацией и будущим, комбриг уделял максимальное внимание. Он старался внушить, что, несмотря на мою молодость, я должен совершенно твердо соблюдать все правила. В первую очередь, я не имею права ни в кого 'влюбляться'. Следовало избегать каких-либо, в том числе и интимных, связей со случайными девушками и женщинами из общества, в котором я окажусь. Он пояснял мне, что под 'случайными девушками' подразумеваются женщины легкого поведения. Это могут быть официантки, девушки, обслуживающие номера останавливающихся в гостиницах мужчин, и даже... горничные, или, как у нас принято их называть, домработницы. Последние у меня, безусловно, появятся, так как я, одинокий мужчина, занимающий видное место в обществе, буду обязан подобрать соответствующую моему положению квартиру и пользоваться их услугами. В числе всех этих девушек в любой стране могут оказаться агенты секретных служб. Что же касается женщин из общества, в которое я буду вынужден внедриться, я всегда должен помнить, что в результате интимной связи с человеком, который может быть разоблачен как разведчик, они тоже могут пострадать. Следовательно, надо избегать близких отношений и с этими женщинами.

Естественно, что это условие моей будущей жизни и работы не могло в определенной степени не огорчать. Я понимал, что мое пребывание на подобной работе будет исчисляться не месяцами. Выдержу ли я?

Особое внимание Бронин уделял также и моему поведению в обществе. Он интересовался такими вопросами: знаю ли я правила поведения за столом, умею ли пользоваться приборами, не увлекаюсь ли алкогольными напитками? Больше того, он обращал внимание на порядок общения с людьми вообще и с женщинами общества в частности. Меня несколько насмешил вопрос, касающийся моего умения одеваться, носить шляпу, галстук, перчатки и т.п.

Наши беседы с Брониным были частыми. Сейчас я уже могу дать им правильную оценку. Я понимаю, что не по вине комбрига, а в соответствии с полученным им заданием он не посвящал меня в особенности разведывательной работы, в возможности подбора источников для получения необходимой разведывательной информации, в элементарные правила конспирации.

Не исключена возможность и того, что 'Центр' стремился максимально сузить подготовку будущего нелегала, ограничиваясь только теми вопросами, которые, по его мнению, касались непосредственного исполнителя. Нужно ли было обучать особенностям разведывательной деятельности простого технического работника, выполняющего функции радиста и шифровальщика?

У меня сложилось убеждение, что Бронин, со своей стороны, старается всеми своими силами, знаниями и опытом помочь мне в подготовке к работе. В то же время у меня осталось какое-то непонятное чувство, что мой инструктор глубоко переживает, что он лишен возможности дать достаточную подготовку. С какой-то целью в 'Центре' происходило резкое разграничение функций во всем, в том числе, конечно, в подготовке нелегалов, и во всем, что было связано с их работой. Это могло объясняться только недостаточной компетентностью работников аппарата, значительная часть которых, возможно, не представляла себе, в чем заключается жизнь и работа нелегала. С годами у меня появилось еще одно опасение, а именно: не внедряли ли органы ОКПУ, НКВД, МГБ во 'враждебное ведомство' своих совершенно некомпетентных и, более того, недобросовестных работников, готовых на все, лишь бы максимально дискредитировать не только отдельных разведчиков, но и всю систему военной разведки? Эта мысль превращалась в дальнейшем в твердое убеждение, а сейчас может быть доказана документально.

Бронин сдержал свое слово. Вскоре он пояснил мне, что по пути следования к месту назначения для внедрения в существующую резидентуру, а следовательно, и в фирму я буду пользоваться паспортом мексиканского гражданина, а затем уже полностью легализован как уругвайский подданный.

Это сообщение комбрига дало мне возможность заняться самоподготовкой в вопросе моего будущего 'гражданства'. На этом я попытаюсь остановиться в следующем разделе.


Личная подготовка к ожидаемой сложной работе

Передо мной стояли две задачи. Первая - как можно лучше ознакомиться с литературой, посвященной жизни и работе разведчиков различных стран. Надо признаться, что в предвоенные годы перечень подобных источников был весьма кратким. Не было принято освещать этот вопрос, а если и писали, то, скорее, детективы. Кстати, эта тенденция сохранилась и по сей день. Как правило, большая часть произведений о работе разведчиков принадлежит авторам, которые сами не пережили всего того, что сопряжено с жизнью и деятельностью настоящих разведчиков, в результате чего их утверждения являются сплошным вымыслом. Если же некоторые разведчики и пытались сами стать авторами произведений или передать материалы малокомпетентным в этой области писателям для подготовки 'воспоминаний', то и они по разным причинам искажали действительность. Авторы часто занимаются самовосхвалением и любят приписывать себе не принадлежащие лично им заслуги товарищей по работе и подчиненных им лицам. Об этом сейчас уже допустимо прямо заявлять на конкретных примерах в прессе.

Я не собираюсь заниматься прямым разоблачением непорядочных людей, встречающихся, к сожалению, и сейчас, часто пользующихся возможностями, предоставленными им проводимой политикой гласности, прямо нарушая подлинные ее основы. Это касается не только отдельных разведчиков, но и писателей и журналистов. Пусть все то, что они клеветали на других и чем всячески возвеличивали себя лично, останется на их совести. Могу только с уверенностью сказать, что объективные читатели смогут в этом отношении сами сделать необходимые выводы, дать правильные оценки действиям различных разведчиков, сопоставляя их противоречивые утверждения по отдельным фактам в одной и той же печатной работе. Понятно, что в этом отношении я не исключаю и советских разведчиков, часть из которых по разным причинам опубликовала свои воспоминания о героических, но не существовавших никогда подвигах. Нет, не следует предполагать, что я расцениваю так отрицательно всех советских разведчиков, оказавшихся по разным причинам за пределами страны, на которую они работали. Среди опубликованных произведений этих людей встречаются и правдивые, заслуживающие достаточного внимания.

Еще более обидным бывают высказывания отдельных разведывательных ведомств различных стран об их собственных разведчиках, агентурных информаторах. С этим мне пришлось столкнуться еще во время моей закордонной работы. Так, например, во Франции и Бельгии не хотели верить достаточно правдивой, получаемой от своей собственной агентуры разведывательной информации о боевом состоянии вермахта. В этих странах отдельные ведомства всячески пытались, преувеличивая собственную военную мощь, преуменьшить состояние вооружения и боевую подготовку фашистских армий Германии и Италии.

В ряде случаев, умышленно не придавая должного значения полученной от разведчиков информации или даже стремясь скрыть от руководства эти сведения, в отдельных странах пытались всю вину за понесенные в связи с этим потери взвалить на тех, кто честно работал. Это не исключаю возможности их обвинения в предательстве, измене и репрессий - от смертных приговоров до длительного тюремного заключения. Это относится, конечно, не только к Советскому Союзу, но и ко многим другим странам.

В иностранной печати встречаются разные толкования о разведчиках Советского Союза. Некоторые авторы, не имея личной возможности или даже не пытаясь добиться личной встречи с оставшимися еще в живых действительно честными разведчиками, о которых они собираются писать, уточнить с ними все вопросы, выдумают собственные суждения. Больше того, даже имея возможность проверить все свои выводы на основе документов, они ограничивают себя получением ложной информации, подчас порочащей советскую разведку в целом и отдельных ее работников в частности. Для этого они используют разные, не вызывающие доверия источники. Я имею в виду оставшихся еще в живых различных контрразведчиков и служащих различных секретных служб. Примером этому может служить книга французского писателя Жиля Перро 'Красная капелла', в которой наиболее часто встречающимися источниками являются гитлеровские абверовцы и гестаповцы. Они пытаются обелить себя и то ведомство, которое было призвано разгромить, уничтожить до основания советскую разведывательную сеть в Германии и в других оккупированных ею странах, разумеется, и в тех, которые являлись их сателлитами. Эти 'доверенные источники' зачастую идут еще дальше, используя все то, что находится в их руках, для того чтобы защитить порочную честь подлинных предателей, изменников родины. В этих целях они делают все для того, чтобы доказать, что эти предатели постоянно, в самых тяжелых, непредвиденных условиях, якобы продолжали честно работать в доверенной им области. Нет, не только в результате недостаточной компетентности авторов, а и их непорядочности они часто, ссылаясь на тех же гестаповцев, абверовцев и других лиц подобной категории, стремятся сделать героя из предателя.

Приведу только пару примеров. Могут ли служить оправданием для 'героя' приводимые автором одной из нашумевших книг примеры, когда в момент ареста разведчик по личной инициативе предлагает свое непосредственное сотрудничество тем, кто еще недавно считался его врагом. После этот разведчик 'читает лекции о разведке', в том числе и о той, которой он якобы верно служил многие годы, перед гестаповцами. Больше того, он идет еще дальше - оказывает непосредственную помощь в организации арестов известных ему людей, связанных с разведкой. В то же время у себя на родине или в стране, в 'интересах' которой он работал, подобные 'сверхдобросовестные' разведчики совершенно необоснованно, встречаясь с различными людьми, вводят их в заблуждение. Часто им присваивают звание героя своей страны. Со своей стороны подобный 'герой' делает все, чтобы представить действительно честных разведчиков предателями и изменниками, а часто даже приписывает себе их действительные достижения в работе.

Повторяю, пусть все останется на совести этих непорядочных людей, бывших разведчиков, и ставших совершенно необоснованно на путь их защиты писателей, комментаторов и корреспондентов.

Я заговорил обо всем этом не случайно. Дело в том, что во время моей подготовки к предстоящей нелегальной работе за рубежом руководившие ею ответственные работники Главразведупра не считали нужным останавливаться на вопросах, связанных не только с особенностями легализации и конспиративности, но и на таких важных вопросах, как поведение арестованного вражеской контрразведкой советского разведчика, принятие мер для уменьшения последствий провала, сообщение в 'Центр' о провале. Более подробно я остановлюсь на этих вопросах дальше. Сейчас же хочу особо подчеркнуть и тот факт, что в моих поисках в библиотеках, в том числе и в Библиотеке им. В.И. Ленина, я не нашел ничего, что могло бы пополнить пробелы в моей подготовке.

Уже много лет спустя я перенес еще один крепчайший удар, нанесенный отдельными работниками Управления, которому я верно служил и так верил много лет. Я на фактических материалах определил линию поведения ГРУ по отношению к тем разведчикам, которые, рискуя жизнью, выполняли свой долг, но не сумели избежать ареста секретными службами той или иной страны. Я лично объясняю все это многими причинами. О них еще будет сказано.

Сейчас я имею право отнести к недостаткам подготовки, полученной мною, отсутствие достаточного изучения истории той страны, паспортом которой я должен был пользоваться много лет в целях моей легализации. Я оказался абсолютно прав, уделив много времени и внимания сбору максимально возможных сведений об Уругвае, его истории и современной жизни его народа. Мне было совершенно необходимо узнать как можно больше о столице этой страны, Монтевидео. Ведь именно там согласно паспорту, по которому я столько лет должен был проживать за рубежом, я родился и там продолжали проживать мои несуществующие родители.

Нет, видимо, не случайно эта страна была выбрана для меня в качестве родины. Не только потому, что ее паспорт было легче раздобыть, а быть может, и просто купить по дешевке. Основной причиной, безусловно, было то, что Уругвай является испаноязычной страной, а я в достаточной степени знал испанский язык. Мне казалось, что во время пребывания в Испании я смог лучше узнать нравы и особенности испанского народа. Изучение истории Уругвая укрепляло во мне веру, что и это должно сыграть определенную положительную роль в жизни 'уругвайского гражданина'.

Рассматривая карту, изучая историю, я смог определить, что Уругвай расположен в юго-восточной части Южной Америки. Если по суше страна граничит с Аргентиной и Бразилией, то ее берега омывает Атлантический океан. Как и Испания, эта страна делится на много департаментов, число которых приближалось к 20.

Уругвай был открыт испанцами уже в 1516 г. Многие годы своего существования страна провела в нелегких условиях: годы колониальных войн, борьба за свое полное освобождение. Уже в начале XIX в. в результате проводившейся войны против испанских колонизаторов Уругвай был провозглашен независимым государством. В этой и последующих войнах значительная часть коренного индейского населения была истреблена. Нельзя забывать, что в 1821 г. Уругвай был включен в состав Бразилии. Во время войны между Бразилией и Аргентиной за господство над Уругваем в 1825 г., его население открыто выступило против Бразилии. Воевавшие стороны подписали в 1828 г. соглашение о признании Уругвая независимым государством, что, однако, не означало еще утверждения мирных лет для этой страны. Стремление к завоеванию Уругвая проявил Парагвай. В 1865-1870 гг. уругвайцы, а вместе с ними народы Бразилии и Аргентины вели войну против Парагвая, которая закончилась поражением последнего.

Во второй половине XIXв. в Уругвай начал проникать английский, а затем и североамериканский капитал. Еще многие годы продолжались различные войны. Одной из не менее серьезных была война, получившая название Великой, начавшаяся в 1839 г. в результате очередного столкновения аргентинских и уругвайских войск, к которым примкнули Франция и Англия уже в 1845 г. Эти европейские государства стремились обеспечить себе значительное влияние на всю жизнь Уругвая и его народа. На этот раз Уругвай не остался одиноким в разгоревшейся битве, ему оказывала военную помощь в своих личных интересах Бразилия.

Я подробно и тщательно знакомился со всем, что происходило в этой стране. Не мог обойти вниманием и тот факт, что в Уругвае большая часть населения - приверженцы католической церкви. В вопросах, связанных с религией, я был почти полностью несведущим человеком. Пришлось восполнить и этот пробел. Полученные знания в этой области мне очень впоследствии пригодились. Не только потому, что я был вынужден выдавать себя за верующего католика, но и потому, что совершенно неожиданно мне пришлось встретиться с известным католическим писателем фра Бартолемео. Чтобы не возвращаться специально к этому вопросу, коротко остановлюсь на этой встрече. Я был приглашен к нему, и сразу же после нашего приезда (я был с 'другом, тоже католиком') хозяин предупредил, что он очень занят и поэтому может отвести нам не более 45 минут. Эта была середина дня. Однако наша беседа затянулась. Убедившись в том, что я хорошо разбираюсь и понимаю особенности различных религий, в том числе и католической, фра Бартолемео задержал нас до 2 часов ночи. Разговор был содержательным и для меня весьма интересным. Легко себе представить, сколько труда, готовясь к встрече, я вложил в изучение всех вопросов, которые могли возникнуть во время нашей беседы.

Для меня было весьма важно знать и то, что происходило в Уругвае в годы, предшествовавшие моему приезду на нелегальную работу.

После 1917 г. Уругвай, заявивший в начале Первой мировой войны о своем нейтралитете, порвал отношения с Германией. В самом начале XX в. в стране началось развитие рабочего движения. Под влиянием Великой Октябрьской социалистической революции оно особенно активизировалось, что породило движение солидарности Уругвая с Россией. В 1917-1921 гг. происходили довольно крупные забастовки рабочих. В 1920 г. в Уругвае уже образовалась Коммунистическая партия.

Законспектировав изученные материалы, я обнаружил, что в 1926 г. между Уругваем и СССР были установлены нормальные дипломатические отношения. В то же время с удивлением узнал, что в результате экономического кризиса и, возможно, не без влияния США в 1935 г. эти отношения были прерваны. К этому времени в стране у власти находился Габриэль Терра, представитель крупной буржуазии, помещиков и банкиров. Помимо всего прочего, он пользовался поддержкой иностранных империалистических кругов.

В 1938 г. президент был свергнут и к власти пришло правительство, возглавляемое Альфредо Бальдомира. Он восстановил конституционный режим, но продержался у власти, как я узнал, находясь на нелегальной работе по паспорту уругвайца, только с 1938-го по 1942 г., в то время как Габриэль Терра сохранял свою власть более продолжительное время (1931 - 1938). Признаюсь, мне было не понятно, какова разница в проводимой этими двумя руководителями политике. Не мог я разобраться в этом еще и потому, что оба политических деятеля принадлежали к одной и той же партии 'Колорадо', объединявшей торгово-финансовую буржуазию.

Поскольку у меня не сложилось собственного мнения по этому вопросу, я решил посоветоваться с комбригом Брониным.

Комбриг рекомендовал всегда ссылаться на полную материальную обеспеченность моих родителей, их стремление дать мне хорошее образование и на то, что именно поэтому меня они и направили в Европу. Что касается политики, в том числе проводимой различными партиями и группировками в стране, мне, по его мнению, следовало бы демонстрировать свою аполитичность. Мне показалось, что этот совет вполне оправдан, и должен признать, что жизнь нелегала за рубежом абсолютно подтвердила его обоснованность.

Заранее согласившись с советом комбрига, мне показалось, что для меня более значимыми могут явиться некоторые статистические данные об Уругвае и Монтевидео - моим 'родным' городом. Я понимал, что эти сведения пригодятся при любом разговоре, который мне предстоит с моими новыми знакомыми и друзьями, даже если я буду демонстрировать свою полную аполитичность.

Так, например, я установил, что территория Уругвая примерно в шесть раз больше территории Бельгии и более чем в три раза меньше территории Испании. По численности населения цифры вообще несопоставимы. Если в Бельгии население в то время приближалось к 8 млн человек, во Франции составляло около 45-50 млн человек, в Испании - почти 30 млн, то в Уругвае было немногим больше 2 млн человек.

В те годы Уругвай принадлежал к числу малоразвитых в экономическом отношении стран. Доходы населения в большинстве своем приходились на сельскохозяйственное производство. Выращивались пшеница, кукуруза, подсолнечник. Мне было непонятно, что такое масличный лен, а он тоже выращивался в стране.

Мне не удалось как следует коснуться таких важных вопросов, как просвещение, литература и музыка. Принял решение попытаться пополнить эти знания, уже находясь за рубежом.

Мой 'родной' город, столица Уругвая, являлся уже в те годы экономическим и культурным центром страны.

Я поинтересовался, откуда произошло само название города. Точно установить не удалось. По картам и справочникам я установил, что первая часть наименования города, видимо, произошла от того, что рядом с ним находилась довольно большая гора. Гора по-испански означает - 'монте'. Мое мнение потом подтвердилось.

Мне показалось также интересным, что на этой горе в 1720 г. португальцы основали крепость. Много лет шла борьба за право владеть заложенным в 1726 г. городом. Она продолжалась долго. Шли бои также между Испанией и Португалией. В эту борьбу вмешались и англичане, сумевшие оккупировать Монтевидео уже в 1806 г., и только в 1828 г. он был объявлен столицей вновь признанного государства.

У меня не было ни времени, ни возможности полностью изучить экономическое развитие города. Большое внимание я уделил знакомству с городом, его культурой.

Во всех встречаемых мною описаниях Монтевидео подчеркивалось, что он является вполне современным городом, по большей части с хорошими улицами и застройками, обилием зеленых насаждений. Парки, всевозможные скверы и палисадники, бульвары, которыми гордятся местные жители, - проявление любви к своему городу, бережное отношение к различным деревьям и кустарникам, различным видам цветов, особенно к разнообразию роз.

Вполне естественно, что любовь к природе и красоте 'с раннего детства привилась и мне', что я всячески подчеркивал во время моего пребывания на работе за рубежом.

Рассматривая снимки, я убедился, что Монтевидео изобилует памятниками. К великому сожалению, в те годы в моей памяти не сохранились названия проспектов, бульваров и улиц. О чем я до сих пор сожалею.

Из различных источников я узнал, что в Монтевидео уже в 1849 г. был основан университет, много различных по своим программам и срокам обучения школ, различных институтов. В городе находятся музеи, в том числе муниципальный исторический, изящных искусств и другие, театры.

Возможно, я слишком подробно остановился на вопросах, касающихся Уругвая и Монтевидео. Однако считаю это абсолютно обоснованным. Все это мне очень пригодилось.

Затрачивая достаточно средств на разведывательную работу, неужели нельзя было предварительно отправить в туристическую поездку или даже в командировку в ту страну, паспортом которой будет пользоваться нелегал? Конечно, в некоторых случаях не как гражданина СССР, так как дипломатические отношения, скажем, с Уругваем были восстановлены только в 1943 г., но под видом коммерсанта какой-либо страны.

К этому вопросу я возвращался неоднократно. В особенности после того, как прочитал в одной из книг, посвященных дипломатии Великобритании, что там при подготовке работников дипломатических ведомств до полного окончания курса занятий будущих работников направляют в ту страну, где им предстоит работать, или в близкую ей по историческому развитию соседнюю страну для ознакомления с той страной, где они будут работать легально.

К великому сожалению, находясь на нелегальной работе, соприкасаясь с некоторыми советскими разведчиками, выдающими себя за граждан той или иной страны, я все больше убеждался, что они абсолютно ничего не знали о их 'родине'.

Об этом мне придется еще не раз говорить. Сейчас же мне хочется спустя много лет выразить еще раз благодарность лично комбригу Бронину за ту помощь, которую он, вопреки рамкам порученной ему работы со мной, оказал. А она мне очень пригодилась. К сожалению, дальнейшая судьба комбрига мне абсолютно неизвестна.

Перед окончанием подготовки в Москве, в День Красной армии, в Главразведупре были приведены к присяге некоторые 'вольнонаемные' работники. В числе таковых оказался и я. Никого из других присягавших я раньше лично не знал.

Как было общепринято, мы поклялись в верности и преданности Советскому Союзу и его народу. Не знаю, как другие, но лично я всю свою жизнь старался не нарушить данную присягу.

После того как все стали расходиться, ко мне подошел только один из присягавших и заговорил о моем учителе в национально-революционной войне в Испании. Фамилию этого человека я не запомнил. Знал ли он мою фамилию, запомнил ли, естественно, сказать не могу.

Подобную ситуацию считаю себя вправе отнести к ошибке ГРУ РККА.

Находясь на работе в бельгийской резидентуре, я 'познакомился' с одним из ее членов, хочу особо подчеркнуть - 'уругвайским гражданином' Карлосом Аламо. Только значительно позже я узнал его настоящую фамилию и имя - Михаил Макаров. Что же меня удивило и продолжает удивлять? Во-первых, правильно ли поступило ГРУ, вызвав для принесения присяги двух будущих 'уругвайцев', которым предстояло работать в одной и той же нелегальной резидентуре, в одной стране? Как же соблюдалась конспирация? Во-вторых, в издаваемой за рубежом литературе, подчас не отрицая подлинное предательство Макарова после его ареста гестапо, который стоил многих жизней честных людей и провала в советской разведывательной сети, сегодня его возводят в героя испанских боев. Утверждают, что он был старшим лейтенантом советских ВВС, совершил неповторимый полет на истребителе и нанес врагу огромные потери. Тогда я лично слышал его утверждения о том, что он был переводчиком у танкистов. Почему опытнейшие комментаторы, подчас даже бывшие работники ГРУ, не постараются восстановить правду?

ГЛАВА VIII. Прощание с Родиной. В дальний путь

В один из моих приездов к родителям в Ленинград, когда я уже направился на Московский вокзал, чтобы приобрести билет до Москвы, случилась неожиданная встреча. Совершенно неожиданно в вестибюле вокзала я увидел Ивана Алексеевича Бурмистрова, моего бывшего командира на подводной лодке испанского республиканского флота. Я его не видел с середины 1938 г. Можно представить, какой была наша встреча. Мы не обращали внимания на окружавшую нас публику, крепко обнялись и поцеловались. Не боюсь признаться, что у нас даже глаза были мокрыми. Я уже знал, что, вернувшись из Испании, И.А. Бурмистров в своем докладе весьма положительно отзывался обо мне, а значительно позднее, уже после его смерти, вдова Евдокия Степановна и сын Анатолий Иванович убедили меня в том, что мой командир, часто вспоминая меня, рассказывал им, как я в действительности во время перехода спас ему жизнь.

Иван Алексеевич был в военно-морской форме, являясь командиром 1-й бригады соединения подводных лодок в Севастополе. Он прибыл в Ленинград для принятия участия в закрытом совещании. По его словам, для него был забронирован номер в гостинице, а к вокзалу должна была прибыть автомашина. Услышав это от Ивана Алексеевича, я выразил свой протест и предложил остановиться у меня, чтобы он мог познакомиться с моими родителями и моими друзьями.

Без всякого колебания, с радостью мое предложение было принято, и, как только я оформил билет, мы, отыскав у вокзала машину с известным Ивану Алексеевичу номером, направились ко мне домой.

Вечером у меня собрались друзья. Я не исключал возможности, что это было мое последнее посещение Ленинграда до отбытия на работу за рубежом. Вечер прошел замечательно, но для меня, естественно, довольно тяжело. Всех, в том числе и Ивана Алексеевича, очень интересовал характер моей будущей работы и место назначения. Я старался уйти от ответов.

На следующий день я отбыл в Москву, уговорив Ивана Алексеевича остаться у нас на все время его пребывания в Ленинграде. Между ним и моим отцом с матерью сложились дружеские отношения. Но...

Вот именно на этом 'но...' я хочу сейчас остановиться. К моей радости, в связи с задержкой оформления документов на выезд за границу я мог еще раз навестить моих родителей. Естественно, Ивана Алексеевича в Ленинграде уже не было. Приехав домой и оставшись как-то вечером с глазу на глаз с отцом, я впервые услышал решительный упрек в мой адрес. Он сказал:

- Я уже давно понял, что ты не всегда все говоришь о своей работе. Я считал это вполне допустимым... Но никогда не мог себе представить, что ты, кроме того, научился врать! Так кем ты был в Испании, журналистом, и только? Теперь мы знаем благодаря рассказам Ивана Алексеевича, что ты совершил с ним опасный переход на подводной лодке, фактически будучи его помощником, и спас ему жизнь. Зачем тебе понадобилось врать?

Признаюсь, услышанное меня не только поразило, но и весьма огорчило. Я действительно никогда не врал. Мое участие в переходе на подводной лодке, а точнее, вообще несение службы на таковой я скрывал не только от родителей, но и от всех только потому, что после возвращения из Испании нам не рекомендовали рассказывать об участии в боевых операциях. Возникал, естественно, вопрос: зачем понадобилось Ивану Алексеевичу обо всем этом рассказывать моим родителям, имел ли он на это право?

Этот разговор с отцом я переживал довольно долго. Мне очень хотелось бы поговорить с И.А. Бурмистровым, но как это сделать? Он в Севастополе, а я в Москве, до моего отъезда из Советского Союза оставались считанные дни. Все зависело от готовности моих документов.

Мне повезло, я снова встретился с моим бывшим командиром в Москве. На мой вопрос, почему он раскрыл карты о моем участии в боях в Испании моим родителям, он ответил, что К.Е. Ворошилов разрешил рассказывать об этом после присвоения ему звания Героя Советского Союза.

Неожиданной была у меня в Москве еще одна запомнившаяся встреча. Елена Евсеевна сообщила по телефону из Ленинграда, что ей нужно побывать в Москве. По ее словам, это было связано с ее намерением защитить кандидатскую диссертацию. Она не хотела останавливаться у своих друзей, а поэтому поинтересовалась, не смог бы я помочь ей получить номер в одной из гостиниц.

Не помню, по какой причине, но в гостинице 'Националь', где я проживал, свободных номеров не оказалось. Не было их ни в гостинице 'Москва', ни в 'Метрополе'. Я посоветовался с комбригом Брониным. Вопрос был решен совершенно неожиданно. Ляле был предоставлен на дни ее пребывания в Москве мой номер в 'Национале', а мне надлежало переехать на это время в более дорогой номер в гостинице 'Метрополь'.

К великому нашему сожалению, ни у нее, ни у меня почти не было времени, чтобы вместе провести дни ее пребывания в Москве. Тем не менее, мы пару раз виделись. И здесь я не нарушил привычного порядка допустимых отношений между даже очень любящими друг друга молодым человеком и девушкой. Эти отношения могли максимально быть ограничены поцелуем, и то довольно редким. Воспитанные в хороших семьях молодые люди в те годы не допускали более близких внебрачных отношений.

Признаюсь, Ляля в те годы мне очень нравилась, но в наших даже очень дружеских отношениях были, да будет позволительно так сказать, некоторые темные пятна. Это касалось, прежде всего, максимальной сдержанности со стороны Ляли в части событий, связанных с её отцом и заменившим его отчимом. Не буду на этом вопросе долго останавливаться. Это их частное семейное дело. Смущали некоторые слухи, дошедшие до меня совершенно неожиданно, но из достоверных источников. Это касалось отношений между нею и известным кинодеятелем Р.К. И это её частное дело, но на моем отношении к ней не могло не отразиться.

В один из немногих проведенных вместе вечеров Ляля предупредила меня, что к ней вечером придет ее подруга М., жена известного уже тогда летчика, и с ней придет один мужчина, с которым у нее серьезный роман. Узнав намеченное время прихода, я предложил заказать столик в ресторане для совместного ужина, что и было сделано. Каково же было мое удивление, когда вместе с М. в номер прошел К., с которым я в Ленинграде вместе учился на курсах противовоздушной обороны. Мы не виделись много лет, но сразу узнали друг друга и крепко обнялись. Я знал его первую любовь, но не хотел расспрашивать о ней в присутствии М.

У нас состоялся очень интересный разговор. Оказалось, К. в это время работал начальником 1-го отдела наркомата, связанного с авиацией, который возглавлял в то время один из братьев Л.М. Кагановича.

Из разговора с К. я узнал, что он только недавно вернулся из Чехословакии. Естественно, он не рассказывал подробно о цели своей поездки и выполненного задания. Тем не менее, я мог понять, что связано это было с принятием мер по предотвращению возникновения Второй мировой войны.

В своей беседе со мной К. напомнил, что, несмотря на все высказывания руководителей западных держав, 14 марта 1938 г. после капитуляции правительства Австрии Гитлер своим указом объявил эту страну провинцией рейха. Таким образом, план операции 'Отто' о вторжении вооруженных сил Германии в Австрию был успешно выполнен. Нас настораживало и то, что 2 апреля правительство Великобритании признало аншлюс Австрии, это же сделало и правительство США.

Мы вспоминали все, что происходило на протяжении почти целого года, отделявшего нас от событий в Австрии. Некоторые дальновидные политики предупреждали, что Германия готовится к осуществлению своих агрессивных планов и одним из первых шагов в этом направлении Гитлер видит воссоздание территории бывшей Австро-Венгерской монархии. Для Германии важно было только одно, чтобы территория, подчинившись рейху, приблизила возможность продвижения его войск на Восток.

Елена Евсеевна, видимо решив проявить себя перед подругой и сопровождавшим ее мужчиной, прервала нашу беседу, заявив, что события в Испании, в которых мы принимали участие, говорят о том, что Гитлер собирается воевать не только против коммунистов, то есть против Советского Союза, но и против ряда европейских государств. Мы уже знали тогда, что 1 апреля 1939 г. вся территория Испании находилась под оккупацией мятежников и итало-германских интервентов. Правда, мы еще не слышали подробности о том, как удалось интервентам вступить в Мадрид, о том, что это произошло в результате предательства испанского полковника С. Касадо, командовавшего армией центра. Больно было сознавать, что правительство Великобритании и Франции уже 27 февраля 1939 г. признали правительство Франко, разорвав дипломатические отношения с законным правительством республиканской Испании. 1 апреля правительство США, в свою очередь, признаю франкистский режим в Испании. Мы не могли предвидеть и того, что остается только шесть месяцев до начала Второй мировой войны.

В беседе мы останавливались на многих вопросах, связанных с возможностью начала военных действий Германии-Италии-Японии. Естественно, нас настораживало и, больше того, возмущаю то, что происходило в мире. Нет, я убежден, что сейчас нет необходимости останавливаться на отдельных вопросах, касающихся напряженной предвоенной обстановки. Теперь всем это уже знакомо в деталях.

Никто из сидевших в ресторане за столиком не мог себе представить, что происходило в моей душе.

Я не хотел делиться своими мыслями ни с кем. С теми моими друзьями и знакомыми, родственниками, с которыми я встречался, мне казалось неуместным касаться политических вопросов, тревоги за будущее мирное существование народов. Это объяснялось не только тем, что я сам не мог себе еще четко представить, что всех нас ждет впереди, но и тем, что это могло вызвать подозрение в части моей будущей работы, о которой я не хотел, да и не имел права говорить.

Должен, однако, признаться, что в сложившихся взглядах мною допускалась грубейшая ошибка. Я почти был уверен в том, что Гитлеру удалось убедить все западные державы в том, что Европе грозит коммунизм. Поэтому мне казалось, что все страны Европы поддержат фашистскую Германию в ее вооруженной борьбе против Советского Союза.

Вспоминается не только встреча в гостинице, но и наша прогулка вместе с Лялей по Москве. Последний день нашей, возможно вообще прощальной, встречи. Моя попутчица не знала, зачем и куда я еду за границу. Видимо, её это не только удивило, но и огорчило. Ведь она догадывается о том, что я ее очень полюбил.

Прогуливаясь по улице Максима Горького, заходим в большой букинистический магазин иностранной литературы. Я покупаю несколько уникальных книг на испанском и французском языках. Делаю тут же, в магазине, на них надписи и вручаю той, которую тайно, но очень люблю. Она бегло их просматривает. Они выражают чувства любви и преданности. Она лукаво, с некоторым недоверием улыбается, глядя на меня. Мне кажется, что ее глаза тоже выражают любовь ко мне. Делается грустно, не хочется расставаться.

Только появились у меня подобные печальные мысли, как совершенно неожиданно в магазине встречаю Орлова, которого я считал комбригом, одним из заместителей начальника Главразведупра. Мы с ним встречались уже до этого, в том числе и у комбрига Бронина. Мне казалось всегда, что он ко мне, юноше, хорошо относится. Я несколько растерялся, когда увидел, что Орлов, заметив меня, совершенно открыто, улыбаясь, направляется в нашу сторону. Возможно из вежливости, с первой он здоровается с Лялей. Она ему улыбается, но я не знаю, были ли они ранее знакомы. Потом я узнал, что она только видела его в Главразведупре после своего возвращения из Испании и ей сказали, что это заместитель начальника ГРУ РККА.

Поздоровавшись со мной по-дружески, Орлов, продолжая улыбаться, прямо сказал: 'Прощаетесь друг с другом, ведь скоро предстоит разлука'. Я посмотрел на Лялю. У меня зародилась мысль, что она поняла, почему я скрываю от нее характер моей будущей работы, а возможно, и нашла объяснение моей сдержанности при наших встречах.

Попрощавшись с Орловым, мы вернулись в гостиницу, пообедали в ресторане. Чувствовалось, что нам не о чем больше говорить. Я попросил передать в Ленинграде привет ее маме, отчиму, нашим друзьям и знакомым. После ресторана немного прогулялись, вещи были заранее уложены, вновь поужинали в ресторане и вскоре вышли на перрон Ленинградского вокзала, 'Красная стрела', экспресс Москва-Ленинград, была уже подана.

Последние взгляды, мы, как дети, держимся за руки, видимо понимая уже теперь твердо, в особенности после встречи с Орловым, что, скорее всего это последняя встреча в нашей, теперь уже твердо можно сказать, неудавшейся любви. Внезапно мы прижимаемся друг к другу и целуемся... Поезд должен отправиться в путь, я выскакиваю из вагона, подбегаю к окну купе, вижу, как мне даже показалось, грустно улыбающуюся Елену Евсеевну.

Мне остается до отъезда два-три дня. Хочется еще успеть многое, по время бежит быстро. В гостинице сидеть не хочется. Выхожу на Манежную площадь и встречаю Сашу Дудина и еще несколько студентов нашего института, среди них были и девушки. Из короткого разговора мне удается узнать (ведь я будущий разведчик), что они едут в США, где должны принять участие в обслуживании нашего салона на открывающейся выставке. Встреча была очень теплой, и мы решили на следующий день встретиться вновь, с тем, чтобы провести вместе пару часов. Может возникнуть вопрос: что же я им сказал, почему я не появляюсь в институте, что я делаю в Москве? Несмотря на дружеские отношения, мне пришлось разыгрывать роль невинного человека, временно оставленного на работе в Наркомате иностранных дел. На этот раз играл не в театре самодеятельности, а был актером, вступающим в новую жизнь, длительность спектакля в которой будет измеряться годами.

На следующий день мы действительно встретились. Мне удалось достать автомашину 'ЗИС', и мы все вместе совершили поездку по Москве. Мои друзья хотели познакомиться с городом, а я - попрощаться с любимой мною Москвой.

Вечер решил провести в семье любимого моего дяди. Я еще у себя в номере. Одеваюсь, завязываю галстук и смотрю все время на себя в зеркало. Пет, у меня пет особых примет, я обычный, неброский человек, видимо умеющий себя скромно держать. Все это должно облегчить в будущем мою нелегальную работу. Читая довольно редкую литературу о разведчиках, издаваемую за рубежом и даже у нас, я мог понять, что 'героизм разведчика' заключается в умении добывать информацию, интересующую его страну. Становилось ясно, что вжиться в незнакомое, резко отличающееся от имеющегося у тебя на родине общество очень сложно. Я в очень осторожной форме задумывался над вопросом: не является ли 'героизмом разведчика', в первую очередь, его умение легализоваться, вступить в окружающее его общество, привыкнуть к правам и обычаям страны его нового проживания?

Туалет закончен. Светлое габардиновое пальто, приобретенное еще во Франции, и мягкая шляпа того же цвета, купленная в Испании, но в которой была заменена фирменная марка - испанская на австрийскую, так как в это время австрийские фирмы были более популярны.

Уже мчится машина по улицам. Я сижу задумчиво рядом с шофером и крепко затягиваюсь из моей любимой трубки.

Мы уже на Садовой, сворачиваем, еще раз сворачиваем теперь уже на улицу Дурова. Здесь в небольшом деревянном домике живет мой любимый дядя, брат моей матери. Несмотря на то, что мы редко встречались с ним, он был моим искренним другом и мы очень хорошо понимали друг друга. Возможно, потому, что он не продвинулся по карьерной лестнице, находился на скромной должности бухгалтера в московском речном пароходстве, женился на скромной, очень хорошей женщине Асе, большая часть родственников относилась к нему с некоторым, я бы сказал, пренебрежением. Он это чувствовал, а поэтому умело держался в их присутствии. Он хотел казаться безалаберным, слишком поверхностным, но, в то же время очень веселым.

Нет, он был очень честным и порядочным во всех отношениях человеком. Просто его жизнь сложилась неудачно, даже можно сказать, тяжело. Не имея возможности получить достаточного образования, он сумел только окончить бухгалтерские курсы. Женился поздно, детей у него не было, хотя он их очень любил.

Его друзья, все те, с кем ему доводилось быть в товарищеских отношениях, считали его человеком большой души, умным, внимательным и отзывчивым. Его служебное положение не исключало возможности враждебного отношения к нему со стороны некоторых сослуживцев, но это объяснялось исключительно его честностью, добросовестностью и чувством долга при исполнении служебных обязанностей бухгалтера-ревизора.

Жена его Ася была простой работницей, а затем работала мастером на одной из фабрик ТЭЖЭ. Она была тоже очень доброй, отзывчивой, открытой русской женщиной. Была прекрасной хозяйкой, умела очень хорошо готовить, в чем я часто, ужиная и обедая у них, лично убеждался. И на этот раз мы уселись втроем за стол с обильными и очень вкусными блюдами. Дядя был весел, но всем было понятно, что под этой веселостью скрывается горечь предстоящей разлуки с любимым племянником и другом. Наступил час расставания. Тетя Ася пожелала мне счастливого пути, успехов в работе, оставаться всегда таким же преданным Родине человеком. Она заключила свои пожелания словами:

- Уезжая от нас надолго, возвращайся к нам опять таким, как сейчас, будь настоящим человеком в жизни.

К этим словам дядя, обнимая и крепко целуя племянника, крепко пожимая руку, добавил:

- Будь смелым, но всегда осторожным, будь выдержанным и честным, люби всегда нашу Родину; мы встретимся вновь и будем еще большими друзьями!

Никто не знал тогда, что слова дяди Пани оказались завещанием. Когда много лет спустя узнал о смерти моего любимого дяди и друга, я, прошедший уже к этому времени и гестаповские застенки, тюрьмы и лагеря у себя на родине, горько плача, почувствовал, насколько эта потеря была для меня тяжелой. Тогда я записал в своем дневнике следующее: 'Ты умер, любимый мой Друг, отдав свою жизнь за родину, за нас всех. Я знал, что в Твоей жизни не могло быть колебаний и трусости. Ты пал смертью храбрых. Успокоилась Твоя душа, Ты уснул вечным сном. Кончились все Твои переживания, все Твои неудачи в жизни и все же имевшиеся радости. Спи же спокойно, память о Тебе я сохраню на всю мою оставшуюся жизнь как о лучшем друге, примеру которого я следовал. О Тебе будут знать и помнить мои дети, а если я доживу до внуков, то и они. Твоя жизнь и смерть будут нам служить примером. Склоняясь перед памятью о Тебе, я клянусь, что всегда следовал Твоему наставлению, всегда служил честно нашей Родине, и, несмотря на все тяжелые переживания и проявленную ко мне несправедливость, я до последнего дня моей жизни буду ее любить и всеми моими силами, знаниями честно служить ей, нашему народу!'

Эта запись была сделана уже после того, как я подробно узнал от генерала медицинской службы, мужа сестры моей матери, подробности о смерти дяди Пани. Началась Великая Отечественная война, фашистские агрессоры угрожали Москве. Дядя Ваня устремился на ее оборону. Близорукость, недостатки здоровья, возраст лишали его возможности вступить в ряды Советской армии. Его все пытались отговорить от вступления в ряды защитников столицы. Он пренебрег всеми советами и запретами, ему удалось вступить в народное ополчение, и в бою он погиб. Иначе мой дядя и друг, конечно, поступить не мог.

Трогательно расставшись в последний вечер наших встреч, я вернулся в гостиницу, долго думая еще о Пане и Асе.

Я часто открывал дверь балкона, выходил на него и полной грудью вбирал в себя бодрящий ночной воздух Москвы. Город спит. По улице Горького спешат запоздалые пешеходы, мелькают одинокие машины. Все тихо. Нагибаюсь, всматриваюсь в ярко горящие рубиновые звезды башен Кремля. Задумываюсь, на душе грустно: когда я увижу тебя вновь, дорогой Кремль? Вхожу в номер, медленно подхожу к столику, на котором стоит телефон, очень хочется позвонить матери и отцу. Смотрю на часы. Ночь - все спят, нельзя никого будить. Медленно раздеваюсь, принимаю душ и ложусь спать, устал, но заснуть не могу...

Утро. Спешу... Последняя встреча в ГРУ с руководством. Что мне еще скажут? И вот один из самых ответственных в моей жизни актов состоялся.

Приближаюсь к уже хорошо знакомому мне зданию, предъявляю пропуск, и часовой приветливо пропускает меня в подъезд. Неужели я скоро сдам пропуск и никогда больше не войду сюда? Решительно подхожу к приемной начальника Управления. В ней много народу, сидят командиры в военной форме и гражданские лица в штатском (возможно, это тоже командиры РККА).

Щегольски подтянутый командир, не знаю, адъютант или начальник приемной, пропускает меня вне очереди в кабинет. Видимо, там меня ждут, и, как мне кажется, все сидящие в приемной смотрят на меня особенно внимательно, даже с уважением. Невольно задаю себе вопрос: неужели все они знают, что именно сейчас мне будет поручена сложная, опасная, ответственная работа за рубежом? Я чувствую, что сердце стучит все громче и громче, а кровь приливает к моей голове, которая чуть ли не кружится. Да, меня охватывает чувство гордости за оказанное доверие! По верьте, это было нелегко!

Я стою, вытянувшись, в огромном кабинете начальника Главного разведывательного управления РККА и докладываю о своем прибытии по его приказу.

За большим лакированным столом сидит тот, чье имя уже хорошо известно среди высшего командного состава, в кругах руководства НКО СССР, тот, к которому стекаются письменные и зашифрованные радиодоклады со всех концов земли, тот, что связан невидимыми нитями с легальными и нелегальными представителями Советского Союза за рубежом. Именно от этого человека внимательно просмотренные материалы расходятся по всему аппарату Генерального штаба, а затем по ним принимаются решения, отдаются необходимые команды.

На письменном столе под стеклом едва виднеется какая-то схема, стоят огромных размеров пепельница, настольные часы, прибор с вечным пером, цветные карандаши. Замечаю на столе и папку, на которой красивым почерком выведены мои фамилия, имя и отчество и... какая-то новая должность, прочесть ее не могу. На стене за спиной сидящего начальника Управления висит огромная карта мира. В кабинете тихо, тяжелые портьеры зашторивают двери и окна, ничто не тревожит и не отвлекает внимания.

Гендин просит меня сесть в кресло, стоящее у маленького столика, прилегающего к письменному столу. Едва я успеваю сесть, как в кабинет входят комбриг Бронин и полковник, если не ошибаюсь, Старунин. Вошедшие докладывают о своем прибытии комдиву Гендину, а затем очень мило здороваются, пожимая мне руку. Начинается деловая часть нашего разговора. При этом Гендин достает небольшую пепельницу, подвигает ее ближе ко мне и разрешает курить. Видимо, он понимает, что я не очень-то спокоен. Настало время, когда передо мной были открыты все карты.

Мне было объявлено, что я выезжаю из Советского Союза в качестве одного из иностранных туристов, посетивших и Москву, имея паспорт гражданина Мексики. Мне будут заказаны и вручены железнодорожные билеты на поезда Москва-Ленинград, 'Красная стрела', а затем из Ленинграда в столицу Финляндии, Хельсинки. Там в 'Интуристе' на мое имя заказаны билеты на самолет в Швецию, Норвегию и на пароход из Норвегии в Нидерланды, а затем на самолет в Париж. Через 'Интурист' мне предоставят номер в одной из самых реномированных гостиниц в Хельсинки.

В Париже мне рекомендовали остановиться в одной из гостиниц поблизости от здания Гранд-опера. Затем я должен в обусловленном месте, в установленное время встретиться с курьером ГРУ, который примет мой мексиканский паспорт и выдаст мне новый, по которому надлежит легализоваться. После получения нового, на этот раз уругвайского паспорта, я должен буду буквально через несколько часов выехать в Брюссель, столицу Бельгии. Обо мне позаботились и в данном случае. Прежде всего, мне рекомендовали гостиницу недалеко от вокзала, где я должен буду через сутки сесть в поезд и проехать в Брюгге, город в Западной Фландрии. В обусловленном месте, с заранее оговоренными журналами в руках мы должны показаться друг другу - резидент в Бельгии и я. Затем предусматривалось, что через два часа мы встретимся уже как старые знакомые в одном из ресторанов в Генте, то есть уже в Восточной Фландрии.

После нашей первой встречи с резидентом я должен буду остаться некоторое время в Бельгии, с тем, чтобы легализоваться в одной из солидных фирм, специально организованных нашим резидентом. После легализации в качестве коммерсанта я должен буду основать филиал этой фирмы в Швеции.

Гендин мне пояснил, что наша резидентура полностью законспирирована и законсервирована, то есть практически в настоящее время она не ведет никакой деятельности. Ее задача заключалась в том, чтобы в случае войны между Германией и СССР в результате фашистской агрессии обеспечить радио- и почтовую связь наших резидентур на Западе с Москвой, минуя территорию Германии.

Передо мной ставилась задача освоиться в обществе, усовершенствовать знания французского и немецкого языков, подтянуть разговорный и письменный английский язык.

В разговоре со мной Гендин дал весьма положительную характеристику Отто, резиденту в Бельгии, сумевшему, по его словам, создать не только вполне работоспособную резидентуру, но и, это самое главное, весьма прочную 'крышу', то есть фирму, под вывеской которой мы сможем, создав ее филиалы в различных странах, обеспечить связью с Москвой работу наших резиденту р. Конечно, я не знал в то время, был ли знаком Гендин лично с Отто, или его характеристика основывалась на докладах тех лиц, которые с ним, с Отто, были связаны по работе. Однако его оценка у меня не вызывала никаких сомнений, а наоборот - чувство удовлетворения в том, что мне придется начинать мою работу под руководством столь опытного резидента.

В этой беседе, стоя у карты Европы, Гендин кратко информировал меня о создавшейся обстановке. Большую часть приведенных им фактов я уже знал, но все же внимательно прислушивался к его высказываниям.

Уже находясь за рубежом, постепенно, вступая в соприкосновение с различными кругами светского и делового общества, мои познания в вопросах международных отношений значительно углублялись, и по ходу изложения моих воспоминаний я буду более подробно на них останавливаться.

Прощаясь, Гендин пожелал мне всего хорошего, успехов в работе, сохранения жизни и здоровья. Он пообещал мне, по собственной инициативе, обеспечить внимательное отношение к моим родителям.

Признаюсь, я покинул кабинет комдива с тревогой. Многое из сказанного для меня было ново, к чему я не был подготовлен. Нервное состояние вызвало и то, что мой путь пролегал через Ленинград. У меня невольно возникала тревога в связи с возможной встречей 'гражданина Мексики' с друзьями и знакомыми настоящего ленинградца.

Я высказал свою тревогу Бронину. Он со мной согласился, но тут же пояснил, что проложить курс по первоначальному маршруту не удалось, так как одна из намеченных для пересечения стран отказала в выдаче транзитной визы. На мой вопрос, чем это могло быть вызвано, не получил никакого разъяснения.

Итак, последний день моего пребывания в Москве был очень напряженным. Мне надо было попрощаться еще с несколькими друзьями, сдать все документы, в том числе паспорт, военный и комсомольский билеты и проч., получить паспорт мексиканца, предусмотренную сумму денег - валюту, необходимую для проезда в Бельгию и на проживание.

Покидая Управление, я был несколько удивлен тем, что многие из сотрудников, с которыми я раньше не был знаком, очень любезно прощались со мной и желали счастья и успехов во всем.

Неужели они догадывались, с кем имеют дело, что провожают Кента в дальний путь? Я привел псевдоним Кент впервые. Хочу сразу уточнить его происхождение. Это имя было мне дано в ГРУ. Поэтому некоторые утверждения в западной литературе о том, что якобы я сам придумал его под влиянием прочитанных детективов, как и многое другое, касающееся меня, является сплошным вымыслом.

К вечеру все дела были закончены, и к отходу поезда я был на вокзале. Меня провожали только товарищи из Управления, мой непосредственный начальник комбриг Бронин, а также его помощник. Оба, естественно, были в штатском. Мы жмем друг другу руки. Это - крепкое, весьма выразительное рукопожатие друзей. Троекратный, по-русски, поцелуй, и мы расстаемся, не зная, что это последнее прощание, что больше с комбригом Брониным я никогда не встречусь. С его помощником, правда, мне пришлось увидеться еще раз в мае 1945 г., но эта встреча была уже не столь дружеской и требует подробного изложения в соответствующем разделе моих воспоминаний.

Звонок, последний свисток, и поезд медленно отходит от перрона, постепенно набирая скорость. Он идет во мрак, в неизвестность, унося меня от родной Москвы. Я в купе первого класса спального вагона, один, стою у окна и долго долго смотрю во тьму. Исчезают последние огни большого города. Блестит красным деревом уютное купе, но я ощущаю холод одиночества, не покидают меня мысли. Эту ночь я тоже мало спал.

Трудно лежать. Встаю, прохаживаюсь по купе и подхожу к висящему на вешалке пиджаку. Внимательно нащупываю в его кармане мой мексиканский паспорт. Паспорт, по которому я дол жен начать марш по Европе. Вновь ложусь. Стараюсь перестроить ход мыслей, надо уже покончить с воспоминаниями о прошлом. Пусть это приятное и радостное хранится в памяти, в сердце.

Завтра, переехав государственную границу в Белоострове, я покину Родину - и все для меня будет новым.

Поезд, как мне кажется, набирает ход. Светает. Надо вставать. За окном мелькают знакомые места. Как часто я ездил по этой дороге. Смотрю, сосредоточившись, в окно. Да, это уже пригороды Ленинграда. Скоро поезд войдет в крытый Московский вокзал. Что я буду делать в городе? Надо сосредоточиться, надо все обдумать.

И вот поезд уже под крышей перрона. Паровоз тяжело дышит, слышны его вздохи, а иногда кажется, что он громко чихает. Вдруг, как бы вздохнув еще раз и резко выдохнув все, замер. Еще в ушах стоит звук идущего поезда, а пассажиры шумной толпой покидают вагоны и направляются к выходу с вокзала - к трамваям, автобусам.

Я не могу прийти в себя, нервничаю, безусловно, больше, чем другие. Медленно выхожу из вагона, в нем было мало пассажиров, и вливаюсь в общий поток прибывших в город. На этот раз меня никто не встречает, никто не ждет.

И вот я уже на привокзальной площади. Задумчиво стою, решаю, что делать дальше. До отхода поезда на Белоостров с вагонами прямого сообщения на Финляндию остается еще много времени. Внезапно решение принято: нанимаю такси, еду на Финляндский вокзал и сдаю чемодан в камеру хранения. Затем... затем прощаюсь с родным Ленинградом.

ГЛАВА IX. Ленинград-Финляндия-Швеция-Норвегия-Нидерланды-Франция

Итак, передо мной площадь, сзади вокзал, впереди большая гостиница, слева Литовский проспект, проспект 25 Октября, ныне Невский проспект. Я чувствуя себя неуютно, как чужой, в большом, родном и любимом мною Ленинграде. Походка моя неуверенная, я медленно шагаю, крадучись, озираясь по сторонам, боясь случайно встретиться со знакомыми, с близкими. Жду такси. Нервничаю, и вдруг подходит машина, сажусь с чемоданом на заднее сиденье. Машина проносит меня по Невскому и Литейному проспектам (употребляю возвращенные им наименования), через красавицу Неву, которая, правда, еще слегка покрыта льдом, и подъезжает к Финляндскому вокзалу. Быстро сдаю в камеру хранения чемодан и возвращаюсь к ожидающему меня такси.

Мне представляется, что перед шофером не следует разыгрывать роль иностранного туриста, пользуюсь возможностью и продолжаю быть советским гражданином. В уме уже разработан точный план моего прощания с городом. Прошу шофера следовать по предложенному маршруту.

Основная цель прощального визита - расположенный вдали Кировский район. Ведь именно там началась моя трудовая деятельность.

Маршрут передвижения по городу предусматривал заезд в Петроградский и Василеостровский районы, центр города. Шоферу я пояснил, что давно не был в Ленинграде и хочу вновь восстановить в памяти все то, что было мне когда-то хорошо знакомо.

Посетив Кировский район, я решил пообедать в столовой. Сажусь за столик, заказываю обед... Внезапно замираю. Совершенно неожиданно, к великому моему огорчению, к столику подходит мой дядя, работавший рядом на фабрике. Он поражен... Никто из моих близких не знал, что я нахожусь в Ленинграде. Ведь я со всеми попрощался, и они думают, что я выехал на работу в наше представительство в одну из стран Запада на неопределенное время. Волнуясь, объясняю моему дяде, что я, уезжая за границу, не хотел нервировать родителей еще одним, лишним, прощанием. Он мне поверил и, больше того, поддержал. Вместе пообедали, попрощались, не зная того, что не увидимся много лет. Дядя вернулся к себе на фабрику, а мне повезло - у Дворца культуры я вновь сел, уже в другое такси. В машине нервы постепенно успокаиваются: правильно ли поступили мои начальники, проложив мой маршрут через Ленинград, верно ли я поступил, решив попрощаться с городом, посетив в том числе Кировский район?

Опять, на этот раз быстрее, мчусь по городу, внимательно смотрю на часы, боясь опоздать на Финляндский вокзал. Доехав до вокзала, расплачиваюсь с шофером, не жалея денег, оставляю то, что надо будет заплатить носильщику. Шофер доволен и благодарит меня.

Нанимаю носильщика, иду в камеру хранения, беру чемодан, и он несет его к вагону. Предъявляю билет, выданный мне в Москве, проводнику, он на него почти не смотрит, вхожу в вагон, расплачиваюсь с носильщиком, отдавая ему всю имеющуюся у меня мелочь. Больше наши советские деньги мне, 'мексиканцу', уезжающему 'к себе' за границу, не понадобятся. Смотрю на часы и убеждаюсь в том, что до отхода поезда еще довольно много времени. Решаю постоять на перроне. Выхожу, вижу идущих к поезду пассажиров. Все обходят прицепленный финский вагон. Их маршрут заканчивается Белоостровом или другими курортными станциями. Я хорошо знаю этот пограничный район. Часто, гуляя, я подходил к колючей проволоке, предупреждающей о государственной границе. Белоостров - пограничная станция, дальше - территория Финляндии. Правда, наши поезда продолжают свой путь как бы по кольцевой, заканчивающейся в Ленинграде.

Я молча стою у вагона... Решаю сдать проводнику билет. Не хочу с ним разговаривать, ведь я 'мексиканец'! Взяв его в руки, на неплохом русском проводник указывает, что билет действителен только от Белоострова, то есть при его движении по территории Финляндии, а до пограничной станции мне надлежит купить другой, предусмотренный для пригородных поездов. Делаю вид, что не понимаю его, но заметно нервничаю. Вновь непредвиденное событие... Разве в Москве, вручая мне билет, приобретенный через 'Интурист', не знали, что надо иметь дополнительный Ленинград-Белоостров? Что делать? У меня не осталось мелочи. Я помню, что билет стоит 50 копеек, а может быть, даже и меньше. Но где взять необходимые копейки? Почему меня не предупредили в нашем Управлении, что билет, приобретенный в 'Интуристе', действителен только от государственной границы? Нет, вспоминаю, что говорили мне об этом и даже указывали, что я в валюте должен доплатить за свой проезд непосредственно проводнику! Ведь только поэтому я отдал последние рубли и копейки шоферу такси и носильщику. Значит, Управление было плохо проинформировано!

Вспомнив об этом, я протянул проводнику долларовый банкнот, но он повторил еще раз, что билет должен быть приобретен в кассе на вокзале, и, размахивая руками, дал мне понять, куда мне надлежит направиться. Что делать? До отхода поезда остаются считанные минуты, и я поспешил в здание вокзала. Касса отказалась продать мне билет за доллар. Внутри было якобы бюро обмена валюты, но оно уже оказалось закрытым, а следующее возможное место - банк, но он был расположен далеко и, скорее всего, тоже уже был закрыт. Я оказался в очень неприятном положении. Особенно было обидно, что за билет надо было заплатить буквально копейки, а именно у меня их не оказалось. Я щедро расплатился с шофером такси и носильщиком, не заботясь о билете. Им я рекомендовал 'выпить по сто грамм' за мое здоровье. А вот сейчас стою в нерешительности, нервничаю и не знаю, как вывернуться из создавшегося положения, что предпринять.

Пришлось в вежливой форме обратиться к начальнику станции и сидящему у него в кабинете милиционеру. Они посмеялись, услышав, что, имея сотни долларов, я не оставил себе копейки для приобретения билета, и с их помощью уже без очереди получил на 'пожертвованные' мне госзнаки, копейки, один грошовый билет.

Довольный успехом, плотно сжимая в руке маленький, с таким трудом доставшийся мне кусочек картона, веселый бегу на перрон и едва успеваю запрыгнуть в финский вагон медленно отходящего поезда.

В то время как я бегал в поисках копеек для приобретения необходимого билета, в купе, где оставался мой чемодан, заняли места еще несколько молодых пассажиров - иностранных туристов. О том, что они иностранцы и туристы, их внешность и поведение говорили и сами за себя. Трое молодых парней и девушка громко разговаривали на непонятном мне иностранном языке и часто смеялись. К тому же добавлялась присущая туристам манера держаться, повышенная шумливость, веселость, белесые волосы, голубые глаза и румяные щеки, а на лбу едва заметные брови. Одним словом, все говорило о том, что они возвращаются к себе на родину, видимо в одну из стран Скандинавии.

Прощаясь с Ленинградом, с Родиной, мне очень хотелось остаться наедине со своими мыслями, а не быть свидетелем восторженного обмена мнениями о виденном, о сувенирах, захваченных с собой и хвастливо демонстрируемых. Позднее я узнал, что у иностранцев существует культ сувениров. Они приобретают абсолютно все, что сможет им потом напомнить об экскурсиях, прогулках, посещенных музеях, красивых местах в городах и пригородах, о памятниках архитектуры, встречах и т.п. Приобретенные сувениры аккуратно укладываются в бумажники, портфели, чемоданы. Иностранцы будут тщательно все это хранить и потом воскрешать в своей памяти, что пережили во время туристических поездок.

Оживленная беседа моих спутников начинала меня беспокоить, скажу даже больше, вызывала определенное нервное напряжение. Я вышел в коридор и был очень рад, что там никого не было. В вагоне было вообще мало пассажиров.

Я прижался своим пылающим от теснивших его возбужденных мыслей лбом к холодному стеклу и внимательно смотрел в окно. Признаюсь, раньше эти места меня никогда так не привлекали. Я старался запомнить на всю жизнь каждый домик, деревья, поля и кустарники, станции. Все было мне мило и дорого, все казалось родным и близким.

Финский вагон, мои попутчики постоянно напоминали, что, оставаясь навечно духовно связанным с Родиной, физически я перехожу в другой мир. Именно потому в этой прощальной поездке по хорошо знакомым местам было столько трагизма, столько грусти и тоски. Никто не может понять эти чувства, если сам не пережил расставания с Родиной на долгое время!

Многие из моих друзей в 1937 г. мне завидовали, узнав, что я впервые уезжаю за границу, в Испанию, завидовали еще больше после 1938 г., когда я ехал на работу в Европу. Они не верили, когда я утверждал, что с большим удовольствием остался бы у себя в Ленинграде, окруженный вниманием и заботой, любовью и лаской родителей, близких, друзей и товарищей детства и юности, продолжил бы занятия в институте. Мои друзья думали, что в глубине души я торжествую. Торжествую оттого, что мне оказывается доверие при направлении на работу за границу, что смогу повидать и изучить мир, расширить свой кругозор, познания.

Многие из них не понимали, что такое жизнь вдали от Родины, от дома, от родных, а я уже частично это испытал, находясь в Испании. Они не знали и того, что я тщательно скрывал, что на этот раз еду не как советский гражданин, а как иностранец, на нелегальную работу со множеством сложностей при моей легализации и дальнейшей жизни.

Невольно вдруг зародилась одна не только неприятная, но и тяжелая мысль. Меня вернуло как бы к реальности то, что доносилось из моего купе, - смех, громкие выкрики. Я почувствовал свою неподготовленность еще в одном вопросе. Пассажиры, с ними я, 'мексиканец', могу не общаться, не зная их языка, а финский таможенник, увидев мой мексиканский паспорт, подумав, что я турист, не удивится ли, что в чемодане у меня только сменная рубашка, носки, пижама, шлепанцы, мыло, бритва, зубная щетка и паста? Набор сопровождавших меня вещей не соответствует богатому мексиканцу. Неужели мне не могли подсказать, как я должен подготовиться к поездке? Значит, еще одна общая ошибка, которая может вызвать неприятности!

Поезд приближался к Белоострову - последней, пограничной, станции Советского Союза.

Состав останавливается. Пассажиры взяли свой багаж и вышли из вагона. Беру свой чемодан и я, следую за малочисленной толпой иностранцев. Надо пройти паспортные и таможенные формальности. И вновь переживания! Направляюсь к столам, за которыми сидят пограничники. Здесь я должен пройти проверку паспорта. И вдруг совершенно неожиданно у стола, подавая мой 'мексиканский' паспорт, я вижу свою бывшую ученицу. Она проходила занятия на курсах усовершенствования переводчиков 'Интуриста', а я, как уже упоминал раньше, преподавал на этих курсах военное дело. Она, исполняющая сейчас обязанности переводчика при проверке паспортов, устремила свой сосредоточенный взгляд на меня. Я понимал, что она переживала, видя меня с 'мексиканским' паспортом. Я спокойно, во всяком случае, делая вид спокойного человека, смотрел на мою бывшую ученицу. Встреча была неожиданной и опасной. С одной стороны, я не хотел бы, чтобы кто-либо знал о моем отъезде с иностранным паспортом за границу. С другой стороны, у меня возникла тревога: а как расценит мой отъезд за границу по мексиканскому паспорту эта переводчица, хорошо знавшая меня?

К счастью, все прошло спокойно. Видимо, она уже знала о том, что некоторые советские граждане выезжают за границу по заданию правительственных органов нелегально. Зная, каким авторитетом я пользовался не только в нашем институте, но и в административных органах, она могла догадаться, что я, уже участвовавший в национально революционной войне в Испании, и на этот раз выезжаю с каким-либо заданием.

Просмотрев мой паспорт, имеющиеся визы, пограничники поставили в нем штамп о выезде из СССР. Одновременно была проверена справка Госбанка, дающая мне право на вывоз довольно значительной суммы валюты - долларов.

Оставалось пройти еще таможенную проверку, а она была буквально молниеносной, и направиться в вагон, где число пассажиров несколько увеличилось.

Около нашего вагона я заметил советских пограничников в своих серых шинелях и зеленых фуражках. Не исключена возможность, так мне тогда показалось, что во время нашего отсутствия они произвели тщательный досмотр вагона.

Признаюсь, я смотрел на них с любовью, но в то же время обратил внимание на то, что пограничники зорко следили за нами, иностранными пассажирами, возможно подозревая, что среди нас есть враги советского народа. Я не исключал возможности и того, что на меня они смотрели с тех же позиций. Ведь они не могли предположить, что я, 'мексиканец', в свою очередь, смотрю на них с любовью и тоской, что мне хотелось бы выскочить из уже тронувшегося поезда, подбежать к ним, обнять, прижать к сердцу и громко крикнуть: 'Не отпускайте меня, оставьте меня дома!'

Те из читателей, кто хорошо знаком с 'правдивой' литературой о разведчиках, опубликованной у нас, нашими авторами, а особенно с переводами зарубежной литературы, возможно, не поймут меня, подумают, что я рисуюсь. Но правда есть правда! Последние минуты пребывания на Родине для патриота, покидающего ее для пользы народа, ее самой, являются особенно тяжелыми.

Хочу подчеркнуть, что на границе в Финляндии к нам относились не так формально, как у нас, видимо понимая, что мы уже тщательно проверены.

Переехав через границы Советского Союза и Финляндии, я очутился в незнакомом мне государстве, на поприще новой работы, в которую должен внедряться, в новых условиях, к которым должен был привыкнуть.

Если в самом начале пути я себя чувствовал полностью изолированным от моих соседей, то сейчас, 'правда не зная ни русского, ни финского языков', я смог с помощью известных мне французского, испанского и немецкого установить контакт с некоторыми другими пассажирами.

Итак, поезд шел по Финляндии, приближаясь все быстрее и быстрее к столице - Хельсинки (Гельсингфорс - шведское название этого города).

Несколько опережая события, которые мне пришлось вскоре пережить, считаю нужным особо подчеркнуть, что в то время, когда я впервые в апреле 1939 г. пересек финляндскую границу, которая находилась от Ленинграда всего в 32 километрах, я не мог предположить, что в результате провокаций, допущенных Маннергеймом совместно с Гитлером, здесь пройдет война. Никто не мог предвидеть, что 20 ноября 1939 г. начнется финляндско-советский конфликт, который продолжится до 12 марта 1940 г.


Финляндия

Финляндия была первой страной, которую я должен был посетить за пределами Советского Союза. Я уже рассказывал, что в Москве в Библиотеке им. В.И. Ленина пытался пополнить знания не только в части моей 'родины' - Уругвая, но и других зарубежных стран. О Финляндин, естественно, я немного узнал еще на уроках географии и истории в школе. Сейчас в этом отношении был абсолютно спокоен.

Я хорошо знал, что в результате русско-шведской войны (1808-1809) Финляндия вошла в состав России. Решения Боргоского сейма 1809 г. содействовали развитию финляндской государственности. Именно тогда были заложены основы финляндской автономии в составе Российской империи. Она стала именоваться Великим княжеством Финляндия, а во главе его стоял российский император. Его именовали Великим князем Финляндии.

Сейм 6 декабря 1917 г. принял декларацию об объявлении Финляндии независимым государством.

Гораздо в большей степени историческое значение имело решение СНК РСФСР от 31 декабря 1917 г., которое в соответствии с ленинской национальной политикой признало независимость Финляндии.

Не менее важным в истории страны являлось то, что в ночь на 28 января 1918 г. пролетариат Финляндии в ответ на террористические выступления белогвардейских частей поднял восстание. Я уже знал, что в начале 1918 г. буржуазные партии добились диктаторских полномочий сената по наведению 'твердого порядка в стране'. Это и вызвало подъем революционного движения в стране.

Фамилию К.Г. Маннергейма я уже слышал. Знал и то, что он был полковником, а затем генералом царской армии России. Уже 16 января 1918 г. он был назначен буржуазным сенатом главнокомандующим так называемой белой гвардии. Одновременно буржуазным правительством Финляндии предпринимались меры к налаживанию отношений с Германией. Уже в январе 1918 г. были организованы переговоры с Германией по вопросу оказания военной и материальной помощи Финляндии.

Вскоре после начала Финляндской революции для ее подавления буржуазное правительство Финляндии призвало на помощь германских империалистов. Для этого между Финляндией и Германией уже в марте 1918 г. был заключен договор, решивший вопрос о полной экономической и политической зависимости бывшего Великого княжества Финляндии от Германии. Это привело к тому, что в Финляндию сразу же были введены германские вооруженные отряды. Силами белой гвардии, напомню, которой руководил уже тогда Маннергейм, революция была подавлена, и финляндский парламент 15 мая 1918 г. заявил о разрыве отношений с Советской Россией. К чему это должно было привести впоследствии, уже теперь все знают. Однако в апреле 1939 г. мне казалось, что немало финнов относятся к русским весьма доброжелательно.

В то время как наш поезд шел по Финляндии, я думал о многом. Вспоминались прочитанные записки Андреева и Куприна, Чуковского и Репина о поездках по княжеству и о хорошо проведенном ими лете в Куокколе и Иматре.

Из моего детства я вспоминал финок молочниц, которых было немало под Ленинградом. Их называли чухонками, полюбили и хорошо к ним относились. Я невольно вспоминал и финнов, катавших на масленицу детей за 'рицать' копеек на своих красивых 'вейках' с запряженными бодрыми красивыми лошадьми. Нам нравились разукрашенные бумажными цветами и яркими лоскутами лошади, покрытые красивыми, часто яркими коврами удобные сани, которые мчали с такой быстротой, что у нас, детей, буквально захватывало дыхание, а из-под копыт лошадей слипшийся снег попадал иногда больно в лицо.

Голова у меня была полна всяких мыслей, но многое, касающееся Финляндии, невольно забывалось. Мне стыдно сейчас признаться, что уже тогда я стал замечать пробелы в памяти, а иногда они касались довольно интересных и значимых событий.

В поезде, разговорившись с финном, хорошо владевшим французским языком, я узнал, что современный рельеф страны - следствие разрушительной работы ледника. Неожиданно мой собеседник повернулся в сторону сидевшей рядом с ним финки и, смеясь, предложил посмотреть ей в глаза... Я не мог понять, что значит его предложение, но выполнил и это указание. Он продолжал смеяться, а к его смеху неожиданно присоединилась и новая собеседница... Постепенно мне начали кое-что объяснять. Вот что я услышал: 'Посмотрите в глаза всем финкам, мало того что они красивые, в них еще отражается Финляндия: вся наша территория - голубые озера в скалистых берегах, женские глаза - голубые "озера", углубленные в едва коричневых "берегах"'.

В Хельсинки я прибыл уже поздно. Было темно, но вокзал и улицы были хорошо освещены. Из прибывающих поездов выходило много пассажиров. Здесь же на вокзале в специальной кассе я обменял несколько долларов на местные деньги - финские марки. Нанятый носильщик помог мне сесть в такси.

Для меня еще в Москве, в 'Интуристе', был заказан номер в гостинице, поэтому я сказал шоферу название гостиницы, и он довольно быстро по пустынным улицам повез меня в сторону хорошо знакомого ему адреса. С приближением к центру поток автомашин значительно увеличился. Мы подъехали к огромному зданию недавно построенной, весьма комфортабельной, самой большой в городе гостиницы.

В гостинице меня ждали, и, как только, подойдя к портье, я назвал свою фамилию, мне вручили ключ от номера, подтвердив получение от 'Интуриста' заказа на мое размещение, попросили заполнить небольшую справочную анкетку.

С первой же минуты моего пребывания в гостинице я понял, что, несмотря на любезность ко всем посетителям, здесь неохотно пользовались немецким, а тем более русским языком. Нелюбовь к русскому я мог понять - это, безусловно, могло объясняться пропагандой в стране в целях разжигания ненависти к Советскому Союзу. А вот ненависть к немецкому я объяснить себе не мог.

Это отношение к русским и немцам я почувствовал также, гуляя по городу, посещая магазины. На многих магазинах были вывешены списки иностранных языков, на которых говорили продавцы! Ни русского, ни немецкого не было. Ответ я получил от финнов, с которыми сблизился. Многие из них боялись, что столкновение между Германией и Советским Союзом, которое они считали неизбежным, нанесет ощутимый ущерб их стране, каждому из них.

Меня проводили в отведенный мне номер. Он был очень уютным и весьма чистым, ухоженным. Все было ново и опрятно. Прекрасная светлая мебель как бы усиливала освещение помещения. Мягкие ковры делали шаги абсолютно бесшумными. Белоснежное белье на широкой кровати, уже подготовленной к ночи, манило меня, уставшего от дороги.

Оставшись один в номере и быстро вынув из чемодана, что было в данную минуту мне необходимо, в том числе пижаму, зубную щетку и пасту, мыло (кстати, в номере в ванной комнате имелось прекрасное туалетное мыло), я позвонил и вызвал служанку, а после ее прихода попросил подготовить мне ванну. Горничная, улыбаясь, видимо поняв мою просьбу, больше выражаемую жестами, чем словами, удалилась, и через несколько минут появилась другая молодая финка со светлыми, соломенного цвета, волосами, ласковыми голубыми глазами, улыбающаяся, со слишком пухлыми ярко накрашенными губами. К ней очень шло полосатое бело-голубое платье, передник с широкими перекинутыми через плечи лентами, тщательно накрахмаленный, как и надетый на ее голове чепчик. Спортивной походкой она проследовала в ванную комнату. Мое незнание финского языка и устоявшихся нравов затрудняли понимание не только того, о чем финка меня спрашивала, но и ее, если можно так сказать, поведение. Я смог понять только после того, как она показала мне большую банку с туалетной солью, стоящую в специальном шкафчике. Она спросила, добавить ли в ванну соль. Я кивнул утвердительно.

Незнание нравов поставило меня в затруднительное положение. Финка, насыпав соль, продолжала, улыбаясь, стоять. Я не мог понять, почему она не уходит. Подождав некоторое время, я, тоже улыбаясь и выражая благодарность, сунув ей в карманчик немного марок, к ее удивлению, выпроводил ее из номера. Только потом я узнал, что в Финляндии даже в банях в то время существовали салоны, где одновременно мылись голые мужчины и женщины. Правда ли это - не знаю, но мне так говорили. Что касается финки, приготовившей мне ванну, то у меня не было никаких сомнений. Она оказалась еще и банщицей - в ее обязанности входило и помочь помыться съемщику номера. Правда, это принято только в гостиницах повышенного уровня обслуживания.

После ухода финки, закрыв дверь на замок, я с какой-то странной поспешностью снял костюм и нательное белье. Оставшись голым, невольно посмотрел на себя в большое зеркало. Мое тело сохранило еще следы загара от яркого солнца Кисловодска, где я отдыхал несколько месяцев тому назад. Сделав несколько резких приседаний и размяв мускулы на ногах и руках, опустился в ванну. Приятный запах туалетной соли и проникающее в тело тепло от воды успокоили мои напряженные нервы. Я почувствовал прилив жизненной энергии и бодрости.

Не могу не сообщить моим читателям еще один пережитый маленький инцидент. В самом начале он меня очень огорчал, а впоследствии заставлял часто смеяться. Он не только имеет прямое отношение к самой гостинице, но и характеризует нравы и обычаи различных народов, заставляет сделать еще раз важный вывод о том, что их знание для 'иностранного туриста', которым являлся в данном случае я, крайне необходимо.

Я решил воспользоваться полученной рекомендацией и посетить ресторан при гостинице. Мне говорили, что он отличный. На следующий день я решил там пообедать. Ресторан помещался внизу, и я направился в большой зал. Он привлекал своим архитектурным исполнением, чистотой и уютом. Было много столиков с отлично накрахмаленными скатертями и стоящими пирамидами салфетками, вазами цветов.

Посередине зала стояли огромные столы с множеством самых различных блюд, всевозможных холодных закусок: ветчина, колбаса различных сортов, сардины, селедка, яйца под майонезом, несколько видов салатов, рыба заливная и в соусе, окорока и множество незнакомых яств. Стояли стопки чистых закусочных тарелок и подносы с хлебом.

Я выбираю столик, стоящий несколько в стороне, и ко мне спешит официантка. В Финляндии обслуживание в ресторанах и кафе в большинстве своем осуществляется женщинами. И в данном случае к моему столику подошла симпатичная финка в голубом платье и чудесном накрахмаленном белоснежном переднике. Она, вежливо улыбаясь, вручила мне карточку-меню и с блокнотом в руках внимательно ждала мой заказ. Плохо ориентируясь в карточке, даже в ее французском тексте, выбираю блюда. Заказываю, как принято, кроме еды еще и вино. Сижу и, понемногу попивая вино, курю. Оно мне нравится. Бокал за бокалом уменьшается содержимое бутылки, а обед мне не подают. Рассматриваю нарядных посетителей ресторана. Они все подходят к замеченным мною большим столам с закусками, наполняют свои тарелки, берут хлеб и удаляются к своим столикам, чтобы, освободив тарелку, повторить ту же процедуру. Невольно мелькает мысль, что в ресторане кто-то организовал банкет и все приглашенные пользуются этими столами с закусками.

Принявшая у меня заказ финка продолжает, улыбаясь мне, стоять поблизости от моего столика. Я же постепенно начинаю нервничать из-за медлительности обслуживания. Выпито все вино, подзываю официантку и больше жестами, чем словами, даю понять, что я с нетерпением жду обед, и заказываю еще вино. Наконец финка подает мне еду и напитки. Меня поражают маленькие порции всех заказанных блюд. Пью кофе. Смело могу сказать, что, насмотревшись на обилие пищи, употребляемой 'гостями банкета', более голодный, чем тогда, когда пришел в ресторан, расплатившись (стоимость обеда высокая), покидаю ресторан обозленным.

Только потом узнал, что столы с закусками не банкетные, а 'шведский стол', то есть посетитель ресторана имеет право неограниченно пользоваться всем, что на них выставлено. Больше того, все, чем воспользовался посетитель ресторана, входит в установленную по карточке-меню стоимость обеда. Дополнительной оплате подлежат только спиртные напитки (коньяк) и вина.

После моего первого посещения финского ресторана я уже узнал существующий порядок и никогда не жаловался на голод и не вызывал своим ожиданием обслуживания улыбок со стороны официанток, не понимающих моего поведения. Кстати, 'шведский стол' не был присущ только Финляндии и другим странам Скандинавии, а встречался и в других странах, в том числе но Франции и Бельгии.

Несколько дней посвятил знакомству со столицей Финляндии и отдельными районами страны. В этих целях я получил возможность пользоваться автомашиной, что сократило время, необходимое для передвижения между намеченными для осмотра пунктами. В Хельсинки принял участие и в экскурсиях по городу. Я провел в городе один воскресный день, что дало мне возможность познакомиться с привычками населения. В выходной день столица была пуста, почти все выезжали за город, на отдых. Утром многие семьи принимали участие в религиозных обрядах.

Меня поразило в Финляндии уважение к детям, я бы даже сказал, преклонение перед ними. Ребенку способны простить любую шалость самые серьезные люди. Взрослые часто уступают ребенку дорогу на улице, и можно было видеть, как, оберегая его, останавливается движение. Мне довелось наблюдать различные уличные сцены, в том числе когда бегущий ребенок сталкивался со взрослым, пожилым человеком - будь то мужчина или женщина, - тот, смеясь и с любовью обнимая ребенка, начинал с ним играть.

В воскресенье день в столице начинался поздно. Магазины закрыты. Если часть населения выезжала за город, то оставшиеся жили в обстановке, кажущейся торжественной во всем: с достоинством прогуливаясь парами, гуляют семьями, посещали кафе и рестораны и посвящали себя интересному, веселому отдыху.

Даже при непродолжительном моем пребывании в Финляндии глаз 'туриста' безошибочно начинает определять настоящих финнов, разницу между ними и гражданами шведского происхождения. Последние имеют более привлекательный вид. Это касается и мужчин, а в особенности женщин. По всем признакам казалось, что они считают себя привилегированной частью населения, и сложилось впечатление, что они относятся к финнам несколько свысока. Удалось побывать и в лесу. Меня поразил царящий в нем порядок. Финны очень любят лес не только потому, что он в значительной степени являлся, во всяком случае в те годы, одним из их основных кормильцев. Любили его и за красоту, не только в летние дни, но даже зимой.

Хочу подчеркнуть еще одну увиденную мною особенность. Если в Хельсинки все дома были современной кладки, то в тех местах, где я побывал, видел изумительные домики из дерева. Финны, безусловно, мастера по обработке всех видов древесины. Мне удалось не только в магазинах, но и в домах увидеть множество прекрасно выполненных художественных кустарных изделий из дерева, буквально артистические работы. Это была домашняя утварь, безделушки, шкатулки, портсигары, подносы и блюда, разная красивая мебель и даже люстры. Здесь гордились и выпускаемыми лыжами.

Быстро шло время в незнакомой мне стране. Я уже побывал в красивом сером доме на одном из бульваров столицы, где помещалось бюро отделения 'Интурист', где был заказан билет на самолет, на котором я должен совершить перелет из Финляндии в Швецию. Мне порекомендовали гостиницу в Стокгольме, где я должен был провести несколько дней. С моего согласия номер забронировали.

Покинул я бюро в несколько подавленном состоянии. Быть может, виной тому были моя подозрительность и настороженность. Во всяком случае, мне показалось, что сотрудница бюро - русская, - услышав мои обращения на французском, заметила не присущее настоящему иностранцу произношение. Тогда у меня французский язык, его знания, грамматика, а в особенности произношение не были на должной высоте. Видимо усомнившись, являюсь ли я тем человеком, которому Москва забронировала билет на самолет, сотрудница, правда, мило улыбаясь, попросила предъявить мой 'мексиканский' паспорт.

Готовясь покинуть Финляндию, я сделал для себя вывод, что и здесь мною был допущен ряд ошибок. 'Богатый латиноамериканец' должен был с первого же дня нанять гида-путеводителя, способного подробно ознакомить со страной и ее народом, правами и обычаями. Возможно, его отсутствие обернулось слишком поверхностным знакомством с нашей ближайшей соседкой, которая успела за годы своей самостоятельности, в определенном смысле, приобрести совершенно отличительные во всем жизненные условия. Поэтому я решил впредь не повторять ошибки, быть в этом отношении более практичным.

Вновь собраны вещи, упакованы в чемодан, оплачен дополнительный счет в гостинице, розданы чаевые; провожаемый любезными служащими гостиницы, в заказанной машине покидаю гостиницу и столицу Финляндии.

До аэродрома ехать было довольно долго. Мимо мелькали пригороды столицы, расположенные по пути селения, озера, и наконец, мы на большом аэродроме.

Не буду подробно останавливаться на таможенных и полицейских формальностях. Они повсюду за рубежом одни и те же. Покончив с ними, направляюсь в сопровождении носильщика к самолету. Чемодан и сумка аккуратно уложены, и я занимаю предусмотренное приобретенным билетом место у окна. Здесь, думаю я, будет удобно наблюдать за землей, лугами, лесами, селениями во время полета. Кресло располагает к отдыху. Оно по своей конструкции предусматривает для пассажира возможность очень удобно как просто сидеть, так и полулежать, дремать и даже спать. Около каждого кресла расположен звонок для вызова стюардессы и фен, позволяющий по желанию направить на себя теплую или холодную струю воздуха. Одним словом, в салоне было очень уютно. Постепенно все места занимаются пассажирами, убирается трап, закрываются двери, команда самолета представляется нам, и почти сразу же мы находимся в воздухе, самолет быстро набирает высоту, берет курс на Швецию.

Сидя в кресле и попивая вкусный кофе, продолжаю думать, что ждет впереди. Прежде всего, считаю я, мне, 'богатому мексиканцу', следует в Швеции пополнить свой гардероб. Но самым главным для меня является знакомство со страной. Хочу напомнить, что по плану, с которым меня в Москве ознакомил Гендин, в ближайшее время, легализовавшись в Бельгии в созданной нашим резидентом Отто фирме, я должен буду вернуться в Швецию. Именно в Стокгольме надо будет создавать филиал этой фирмы.

Естественно, я должен был постараться за несколько дней моего пребывания в Швеции как можно больше узнать о стране, её столице, народе и его нравах. В то же время мне надо было быть и весьма осторожным, постараться не слишком широко заводить знакомства, не показываться среди определенных кругов населения, конечно в первую очередь среди деловых людей и той части населения, с которой я должен буду в дальнейшем поддерживать связь, стараться как можно меньше представляться моим знакомым. Не следовало забывать, что сейчас в самолете в Стокгольм летит 'мексиканец', а в дальнейшем там будет жить 'уругваец'.


Швеция

Должен признаться, что еще в Ленинграде в годы моей молодости и зрелости почему-то, когда приходилось слышать о Швеции, я вспоминал чудесный парк в Петергофе, где среди множества фонтанов имелся один, отличающийся от многих своим величием и великолепием, представляющий собой необычного позолоченного великана, разрывающего пасть льва. Он символизировал победу России над Швецией и был нашей гордостью.

При таких познаниях страны я должен был быть охвачен стремлением узнать о ней как можно больше. Мое любопытство началось, как я уже сказал, в очень уютном самолете шведской королевской воздушной компании. Пассажиров было мало, человек пятнадцать, не более. В основном это немолодые люди, скорее пожилые, по их одежде, внешнему виду и манере держаться я понял, что это деловые люди. Почему-то мне сразу показалось, что все они были служителями одного бога - 'золотого тельца'. Даже мне, малоопытному в этом отношении человеку, стало совершенно ясно, что целью их жизни являются большие счета в банках и толстый кошелек. Мое представление о зарубежной буржуазии, капиталистах в то время было однозначным. Для достижения поставленных перед собой целей, как мне казалось, эти люди в своем арсенале имели абсолютно все: спекуляции и аферы, интриги и взятки, лояльную и нелояльную конкуренцию, крупные сделки и игру на различных биржах.

Из чтения литературы я мог себе вообразить, что эти люди весьма самоуверенные, считающие возможным купить все и всех, увлекаются женщинами, вином, веселыми путешествиями, гулянками на курортах, игрой в рулетку и карты в различных казино.

Как только самолет начал набирать высоту и взял курс на Стокгольм, все стали обращаться к стюардессе и заказывать себе кофе с бутербродами, а более часто, для устранения жажды, - виски с газированной водой. Были случаи, когда подавался и коньяк.

Почему я так подробно сейчас остановился на моих попутчиках? Они тогда, сами того не подозревая, заставили меня задуматься: смогу ли я, молодой парень (а многие говорили, что я выгляжу моложе своих 26 лет), стать тоже деловым человеком, представителем иностранной коммерческой фирмы? Мне было очень трудно себе это представить.

Проявляемые любопытство и внимание к моим спутникам этим не ограничились. Я лично любовался весьма вежливой, хорошенькой блондинкой-стюардессой. Она действительно была очень красивой, с хорошей фигурой, красивыми ножками. Ее лицо светилось здоровьем и свежестью. Про таких у нас часто говорили: 'кровь с молоком'. Да, она всем была прекрасна и даже своей особой улыбкой с белоснежными зубами и чудными губками. Казалось, что эта молоденькая девушка всем своим видом и поведением говорила: смотрите, как я хороша, любуйтесь мною, я сама себе знаю цену. В то же время она умела держаться гордо и казалась неприступной.

Любуясь стюардессой, зная, что скоро с ней расстанусь и никогда больше ее не увижу, был удивлен, как вели себя по отношению к девушке пожилые мужчины. Я мог наблюдать за их казавшимися мне холодными, но пристальными взглядами, которыми они удостаивали хорошенькую стюардессу. Внимательно следя за ней, они как бы раздевали её и наслаждались ее телом, её фигурой. Почти каждый из них пытался несколько задержать ее около себя, и старались в своей руке удержать ее красивую, с хорошим маникюром ручку. Кое-кто из них делал ей небольшие подношения, а кое-кто, держа руку, сжимал в ее кулачке вручаемую ей купюру.

Это было началом изучения нового для меня общества, к которому я должен буду примкнуть. В то время, невольно внутренне посмеиваясь, я вообразил себе, как бы они, мои попутчики, реагировали, если бы знали, что в этой подвешенной в воздухе металлической коробке с крыльями с ними вместе летит, дышит одним воздухом, любуется прекрасной стюардессой, пьет, как и они, кофе и виски офицер Советской армии, их классовый враг - настоящий советский разведчик, который вскоре будет жить с ними в одном городе и, возможно, примкнет к тем деловым кругам, к которым принадлежат и они.

Чтобы отвлечься от всяких не особенно приятных мыслей, я внимательно смотрю в окно и вижу, что мы спокойно летим над Ботническим заливом. Видны его сильно изрезанные берега с большим количеством едва заметных островков.

Только благодаря заботе нашей любезной и очаровательной стюардессы мы узнали о том, что уже летим над территорией Шведского королевства. Даже я, внимательно следящий за нашим полетом, через окно не мог это заметить.

С воздуха столица Швеции, Стокгольм, показалась мне небольшим городом, полностью утопающим в зелени садов и парков.

Самолет сделал несколько виражей и медленно пошел на посадку. По мере снижения город вырисовывался все более четко, и уже можно было различить стройные кварталы его центра.

Соприкосновение шасси с землей сопровождалось обычными в таких случаях толчками. Это заставило нас подготовиться к посадке и выходу из самолета. Экипаж самолета, в том числе и полюбившаяся нам стюардесса, тоже уже был готов к посадке. Мы с благодарностью попрощались с экипажем.

С аэродрома, наняв, как всегда, такси, я проехал в центр столицы, в гостиницу с забронированным номером, где должен был провести несколько дней. Опять начались незначительные административные формальности: я заполняю коротенькую анкету, сопровождаемый администратором, направляюсь в отведенный мне номер, как всегда заботливый бой тащит вслед за нами мой чемодан и сумку. Следуя за администратором, я оглядываюсь по сторонам. И здесь поражают меня чистота, уют и прекрасная мебель.

Опять я один в апартаменте номере первоклассной гостиницы. Уже ставшими привычными движениями открываю чемодан и сумку, раскладываю вещи, а затем совершаю свой туалет.

Помня допущенную мною ошибку в Хельсинки, я спустился в ресторан. Предварительно поинтересовался у дежурного администратора о возможности обеспечить время моего пребывания в Швеции грамотным, владеющим одним из трех языков: французским, немецким или, естественно, моим 'родным' испанским - гидом. Администратор обещал мне вызвать немедленно отвечающего моим желаниям человека и любезно проводил до двери ресторана. Я, уже по опыту в Хельсинки, хорошо зная, что такое 'шведский стол', очень обильно и вкусно поел.

Кофе мне не пришлось выпить, так как дежурный администратор предупредил, что вызванный для меня гид уже ждет.

В холле меня уже дожидался пожилой мужчина, на вид с чувством собственного достоинства. Правда, его сильно поношенный костюм, но некогда вышедший из рук, очевидно, хорошего портного требовал тщательной чистки. Свою, тоже уже далеко не новую, шляпу ожидавший меня новый знакомый держал в руках. Он перебирал ее пальцами, и мне показалось, что этот жест и манера держаться не только свидетельствовали о его непонятной неловкости, но и указывали на некоторые признаки стыдливости, мне абсолютно непонятные.

Мы поздоровались, и, поблагодарив дежурного администратора, представившего моего будущего гида, я попросил последнего подняться ко мне в апартаменты для беседы. Пропуская меня, молодого человека, почтительно вперед, гость следовал за мной. Мы поднялись на лифте и медленно проследовали в мой номер. По телефону я заказал в номер кофе. Сразу хочу отметить одну деталь из быта, установившегося в Швеции. Кофе здесь пили все, и считалось, что это является постоянной необходимостью каждого шведа. Мне даже рассказывали, что нищие, прося подаяние, не применяют принятую у нас обычную фразу 'подайте мне на хлеб', а своеобразную, присущую местным жителям - 'подайте мне на кофе'. Должен, однако, признаться, что я не сумел удостовериться в этом, так как ни разу не встречал нищих.

Хочу еще кое-что подчеркнуть. Мне кажется, что если бы я ограничился только изложением виденного мною и простой фиксацией услышанного, то мог бы допустить значительную ошибку.

Вот поэтому-то я в своих описаниях всегда делаю ссылки на встречающихся мне людей, учитывая их порядочность и стремление к достоверности рассказа, опираюсь на мои личные впечатления, а также на изучение публикуемых материалов. Только после этого я делаю определенные выводы, обобщения, сопоставления. Если мне это не всегда удавалось сделать достаточно полно, то могли быть допущены некоторые ошибки, неточности. Во-первых, потому, что уже прошло очень много времени, а во-вторых, потому, что сроки пребывания в той или иной стране были незначительными.

Во всяком случае, я стремлюсь излагать все правдиво и не допускать искажений действительности.

Именно этому и должно было служить мое решение воспользоваться в Швеции гидом. Сидя в гостинице, попивая кофе и коньяк с моим будущим экскурсоводом, я прежде всего попытался установить с ним личный контакт, завязать дружеские отношения. Только приобретя в его лице 'товарища' для моих экскурсий, имеющих назначением более или менее тщательное, подробное изучение страны, я мог гарантировать положительные результаты нашего совместного посещения Стокгольма.

По своему внешнему виду гид произвел на меня очень хорошее впечатление. Правда, можно было ошибиться в его профессии - принять за служащего конторы или за учителя средней школы.

Мой собеседник имел не только высшее образование, но даже два диплома, знал хорошо несколько иностранных языков, был филологом и, что показалось очень важным для меня, имел диплом историка. За свою сложную жизнь быт преподавателем, журналистом, просто служащим.

В Советском Союзе у меня было много друзей, работавших гидами в 'Интуристе', и мы в этом не видели ничего позорного. Они трудились пусть даже и на различных специфических, но полезных участках. Они были окружены вниманием и должным почтением. За границей гид - это лакей. Его нанимают так же, как обычного носильщика, слугу. В общении с ним, нанявшие его, как правило, держатся свысока, и, как я потом понял, не может быть и речи о сближении с ним: ведь его купили, за него заплатили деньги.

Этим объясняется та сдержанность, то заметное смущение со стороны моего будущего компаньона по экскурсиям. Это было понятно, ведь он был тоже 'человеком общества', и только неблагоприятно сложившаяся для него конъюнктура заставила резко спуститься ниже по ступенькам общественной лестницы. Понятно, что это ему было очень неприятно, а я в дальнейшем, учитывая его переживания, постарался своим дальнейшим общением с ним устранить эту неловкость, сблизиться.

Постепенно между нами установились отношения, обеспечившие успех наших совместных экскурсий. С каждым днем, с каждым часом мы узнавали друг друга все больше. Я бы даже сказал, что для меня было очень важно тщательно изучать характер, манеры, знания, умение держаться этого высококультурного, далеко не рядового человека.

Мы договорились, что будем вести все наши беседы на одном из трех языков - французском, немецком или испанском. Однако я старался, и мне это удавалось, говорить только на французском, на испанском я побаивался, так как мое произношение могло вызвать сомнение. Этим достигалась еще одна цель - столь необходимое мне усовершенствование французского языка, что могло в дальнейшем пригодиться во время моего пребывания в Бельгии.

Несмотря на довольно значительную цену за услуги, запрошенную гидом, я окончательно договорился с ним как об условиях нашей работы, так и о плане ознакомления с городом и страной.

В 1939 г., то есть в год моего посещения Швеции, весна наступила рано, и в апреле было уже очень жарко на улицах красавца Стокгольма, что заставило меня срочно пополнить гардероб. Выезжая из Москвы, я взял с собой демисезонное пальто. Здесь мне пришлось купить габардиновое летнее пальто. Кстати, даже днем я его не всегда мог надевать, было слишком жарко.

Для меня, будущего коммерсанта, было важно узнать все, конечно в первую очередь об экономике страны: что экспортируется, а что импортируется. Мне показалось, что в этой части удалось получить достаточную подготовку. Однако мне предстояло обосноваться именно в Стокгольме. Поэтому большую часть времени я затратил на ознакомление с городом.

Гуляя по городу, я обратил внимание еще на некоторые, казалось бы малозначительные, особенности, по для меня и они были интересными. Часто на тротуаре у жилых домов, особенно в центральной части города, я видел большие молочные бидоны. Честно говоря, я не мог понять, что это значит, почему их выставляют: выносят на продажу или на весь дом завозят молоко? Мой сопровождающий, улыбаясь, пояснил мне, что желающие сохранить свою прекрасную внешность и нежность тела заказывают обезжиренное молоко, а скорее даже сыворотку, и каждое утро принимают в этой жидкости ванны.

Мне очень понравилось наличие различных автоматов, стоящих на улицах. В них можно было купить множество всяких вещей, вплоть до мужских носков, дамских чулок, носовых платков и многое другое. Однако ни в одном автомате не продавались ни спички, ни папиросы. Гид мне пояснил, что в Швеции идет борьба с употреблением алкогольных напитков и курением. Для того чтобы лишить возможности детей и подростков приобрести сигареты, их продажа через автоматы запрещена. Кстати, я нигде не заметил продажи алкогольных напитков. Их можно было получить только по праздничным семейным талонам, выдаваемым специальными отделениями налоговых служб. Алкогольные напитки в дозволенных нормах подавались и в ресторанах к обеду и ужину.

Столица Швеции Стокгольм - резиденция короля, парламента, правительства и большинства крупных фирм.

Зная, что я 'мексиканец', гид во время нашей прогулки вдруг мне начал рассказывать о различных послах, обосновавшихся в Стокгольме. Миновав Этнографический музей, мы оказались в крупнейшем естественном парке города - Юргорден. Полюбовавшись его красотами, зелеными насаждениями, планировкой, мы решили посидеть на скамеечке. Совершенно неожиданно к нам подбрели две дикие козочки. Вблизи показался пожилой человек, у которого через плечи продетые ленты поддерживали большую корзину. Мой сопровождающий быстро освоился и подозвал этого разносчика. Мы купили пару пакетиков, в которых находилось то, что любили козочки, и начали их угощать. Они не хотели нас покидать и, даже когда мы уже пошли в сторону, немножко нас сопровождали.

Нам навстречу шла пара пожилых людей. Естественно, я не знал, кто они такие, и не счел нужным поздороваться. Однако мой гид, низко кланяясь, очень вежливо поздоровался с ними и даже, кланяясь пожилой женщине, пропустил их.

Видимо заметив некоторое мое замешательство, спутник задал мне вопрос: 'Вы никогда не видели фотографии этой женщины?' Я действительно не видел ни ее, ни ее фотографий, а быть может, просто на них не обращал никакого внимания. 'Это мадам Коллонтай - посол Советской России при нашем короле'. Я понял, что речь шла об Александре Михайловне Коллонтай, революционерке и впоследствии советском дипломате. Мне вспомнилось о том, что я о ней слышал, когда шел разговор о ее связи с Дыбенко. Мне довелось тогда узнать, что она дочь царского генерала. Несмотря на молодость, она примкнула в революционному движению. Она подвергалась аресту и даже была выслана до революции из России. Больше я ничего о ней не слышал.

И вдруг узнаю, что она является первой женщиной-послом в мире, начав свою дипломатическую деятельность в 1923 г. в качестве полпреда и торгпреда в Норвегии (где она уже побывала тогда, когда была выслана из России) в 1926 г. Короткое время была в Мексике, а затем в 1927 г. вернулась в Норвегию, а уже с 1930 г. стала посланником, а затем послом в Швеции.

Эти сведения можно почерпнуть из многих публикаций и справочных материалов, а вот то, что я услышал тогда, меня поразило до крайности.

Король Швеции Густав V совершенно неожиданно дал согласие на аккредитацию в качестве представителя иностранной державы женщины, а вскоре у них сложились очень хорошие отношения. Мой рассказчик поведал и то, что мадам Коллонтай уважают и даже любят почти все члены правительства и она часто приглашает некоторых из них к себе на неофициальные завтраки, обеды и ужины. Особое отношение к Александре Михайловне якобы было еще вызвано тем, что в Лиге Наций и на других международных конференциях она весьма часто защищала интересы Скандинавии.

Уже смеясь, мой собеседник поведал мне пережитую им, можно сказать, комедию. Однажды он сопровождал по Стокгольму одного русского. Он не знал, какое отношение этот русский имеет к посольству, к самой Александре Михайловне. Это были предпраздничные дни. Русский гость решил отправить послу цветы. Они заходили в несколько магазинов, и, несмотря на то, что стояло много цветов, их заверяли, что цветов для продажи нет, все уже заказаны. Русский посетитель несколько растерялся, а когда вновь они зашли в магазин, русский попросил перевести следующую фразу: 'Мне нужна хорошая корзина цветов для мадам...'. Внезапно последовала реплика хозяина магазина: 'Мадам посол Советского Союза?' Получив положительный ответ, он тут же предложил любую корзину и обязался ее немедленно доставить 'мадам послу'. Этот рассказ на меня очень подействовал, конечно положительно. Значит, Александра Михайловна пользовалась уважением и у простых шведов.

Прогуливаясь в одном из парков Стокгольма, я заметил в зелени очень привлекательный домик. Спросил у моего 'осведомителя', что это за здание. В ответ услышал, что это небольшой ресторан с довольно дорогим меню для весьма привилегированной публики. Приближался день моего отъезда из Швеции. Признаюсь, мне гид очень понравился и у нас с ним, несмотря на некоторую холодность при первой встрече, сложились подлинно дружеские отношения. Я часто, думая об этом, очень сожалел, что, учитывая мой временный 'мексиканский' паспорт, вернувшись на продолжительное проживание в Стокгольм, не только не смогу уже как 'уругваец' возобновить нашу дружбу, но даже буду обязан предпринимать все меры, чтобы никогда больше не встречаться с ним.

Желая приятно провести прощальный вечер в Стокгольме, я предложил поужинать вместе в этом ресторане. Последовал совет воздержаться от этого, хотя бы потому, что на ужин надо явиться во фраке или, в крайнем случае, в смокинге. Конечно, у меня ни того ни другого не было. После продолжительных уговоров мое предложение было принято. Спутник предложил заехать в один дом, к своему приятелю, и померить его фрак. Фрак и рубашка к нему мне по размеру подошли, но чувствовал я себя неуверенно.

Вечером мы сдержанной походкой вошли в зал ресторана. Он был небольшой, столиков немного, посетителей было совсем мало. Нас встретили очень любезно и усадили за один из столиков. Я стал оглядывать сидящую публику. Это были не пожилые, а старые, уже, не боюсь этого сказать, преклонного возраста люди. Что же меня удивило? Женщины! Старушки, головы и шеи которых были буквально загружены золотыми, возможно, и платиновыми тяжелыми украшениями с бриллиантами. Невольно возникала мысль, как могут старушки выдержать эту тяжесть? Мы довольно скромно поужинали и, не задерживаясь, покинули ресторан, в котором уже стало больше посетителей. Когда я оплатил предъявленный официантом счет, понял, насколько был прав мой друг, убеждая не пользоваться этим рестораном. За стоимость такого ужина на двоих в ресторане нашей гостиницы можно было кормиться целый день.

Однако я счел посещение ресторана полезным для меня, будущего 'дельца'.

Возвращаясь в гостиницу, я затронул еще одну интересующую меня тему. Гуляя по улицам, посещая магазины, рестораны, я видел много шведок. Большинство из них одевались со вкусом. Многие были очень красивыми, во всяком случае привлекательными. Что же меня удивляло? Днем я почти не видел ни одной женщины с накрашенными губами, у всех был очень аккуратный маникюр, но ни у одной не видел, чтобы ногти были покрыты лаком. Разговаривая на разные темы, я затронул и этот вопрос. Ответ меня несколько поразил. Мне разъяснили, что это все обусловлено советами медицины. Губы красятся, а ноги покрываются лаком только на время выхода в свет, в гости, на ужины в рестораны, в театры и концертные залы, то есть в основном по вечерам. Оказывается, постоянное покрытие лаком ногтей разрушает их, лишая возможности им дышать, а частое употребление губной помады тоже отрицательно влияет на сохранение у дам красивых натуральных губ.

Время расставания настало. Билет на самолет в Осло у меня уже был в кармане. Вещи упакованы. Такси было заказано. Проводить на аэродром меня взялся мой новый друг. Хочу сразу подчеркнуть, что, когда я стал расплачиваться с ним в соответствии с договоренностью, он отказался взять у меня большую часть заработанных им денег, объяснив, что все расходы на питание были мною взяты на себя, а самое главное... он почувствовал, что впервые с иностранцем у него завязалась настоящая дружба. Он подчеркнул, что так бывает далеко не всегда, даже с его согражданами, шведами.

У трапа самолета мы попрощались, пожав крепко друг другу руки, и вдруг совершенно неожиданно оба одновременно обнялись, поцеловались и пожелали друг другу всего самого хорошего.

Самолет парит в воздухе, а я охвачен мыслями. Мне кажется, что я вправе быть довольным своим пребыванием в Швеции. Во-первых, сумел учесть допущенные ранее ошибки в успешном ознакомлении со страной, в которую я прибыл. Во-вторых, и я считаю это самым главным, благодаря гиду я неплохо ознакомился с историей страны, ее столицы, сумел, если не в полной мере, то все же частично, войти в контакт с местным населением, в некоторой степени изучить нравы шведов.

Мысленно я докладываю своему начальству в ГРУ, что, выполнив задачи, поставленные в Москве, я смогу в надлежащее время обосноваться в Стокгольме и успешно выполнять возложенные на меня обязанности.

Я решил, что в Норвегии и Нидерландах задержусь недолго. Коротко ознакомившись с Осло, я приобрету билет на пароход для переезда в Нидерланды, где задержусь на минимальное время.

В Париже мне надо выполнить задание - встретиться со связистом и обменять у него мой мексиканский паспорт на уругвайский. Мне думалось, что на это понадобится максимум два дня.

Я почти не заметил время продолжительности полета. Сумел только воспользоваться услугами опять-таки привлекательной стюардессы, заказав у нее пару бутербродов и кофе, не зная, когда смогу воспользоваться рестораном в Осло.

Неожиданно для меня, собрав у всех пассажиров посуду, стюардесса объявила, что самолет идет на посадку на аэродроме в Осло. Наступило время покинуть самолет и ступить на землю Королевства Норвегии.


Норвегия

На этот раз, учитывая краткость моего пребывания в Норвегии, я, конечно, не обзаводился никаким гидом. Прибыв в гостиницу, где и на этот раз уже ждали 'мексиканца', хорошо устроившись и посетив ресторан, я обратился к дежурному администратору. Он хорошо говорил на немецком. Я попросил у него совета, как мне в кратчайший срок ознакомиться с городом и приобрести билет на пароход, отправляющийся из Норвегии в Нидерланды. Администратор оказался очень внимательным и любезным. Спросив меня, какими языками я владею, тут же, нагнувшись, нашел у себя в шкафчике путеводитель по городу. Кстати, в нем было уделено внимание и истории самой страны. Затем, посмотрев график экскурсий по городу, порекомендовал мне принять участие по меньшей мере в трех, пообещав заранее забронировать мне билеты для участия в них. Он предложил в назначенный мною день приобрести билет на пароход.

Беглое знакомство с городом мне тоже пригодилось впоследствии, когда пришлось встретиться с датским капитаном из охраны королевского дворца, который по непонятным мне причинам прибыл в 'служебную командировку' в Бельгию и некоторое время жил со мной в одном пансионате в Брюсселе. Эта встреча представляла особый интерес, и я даже счел необходимым более подробно доложить о ней в 'Центр'.

Помимо того что Осло был связан железнодорожными и авиационными линиями со многими городами, он обладал крупным портом. Я не знаю почему, но в Москве было предусмотрено, что из Норвегии я направлюсь далее - в Нидерланды - на пароходе.

Посадка на пароход уже была закончена. Естественно, у богатого 'мексиканца' была каюта первого класса. Это означало многое, а в первую очередь то, что я получил право завтракать, обедать и ужинать в зале ресторана, где размещалась привилегированная публика, а главное, в центре, правда, у стенки был размещен большой стол, за которым вместе с капитаном парохода восседали особо важные персоны.

Наш столик был предназначен для четырех пассажиров. Среди них была одна изумительной красоты итальянка. Она владела французским языком, и у нас в первые часы пребывания на пароходе сложились очень дружеские отношения, мы даже танцевали и почти все это время проводили вместе.

Совершенно неожиданно в пути нас застал сильнейший шторм, качка была настолько сильной, что большинство пассажиров не могли ее перенести и не покидали свои каюты, подвергаясь присущим этому переживаниям. Вначале на наш столик установили довольно высокие рамы, исключающие возможность падения на пол всего, что находилось на нем. Скатерти обильно поливали водой во избежание скольжения посуды.

Постепенно в зале ресторана становилось все меньше и меньше пассажиров, и вскоре оставшихся 15-20 человек пригласили за стол капитана. Среди не подвергшихся качке оказался и я, а следовательно, был приглашен тоже. Из бесед я понял, что именно в этой части пути в сторону Нидерландов почти всегда бывают ужасные качки.


Нидерланды

Я добрался до Роттердама, захватил свой багаж, и на этот раз одним из первых решил покинуть пароход. И вдруг буквально впал в отчаяние, вернее, у меня возникла неимоверная жалость по отношению к красавице итальянке. Ее опухшее лицо сине-зеленого цвета было неузнаваемым. Она еле держалась на йогах. Я несколько растерялся, подумав, что мне надо не только с ней поздороваться, но и проводить до того места в Роттердаме, куда она собирается. К счастью, у трапа ее уже ждала пара - мужчина и женщина.

В Роттердаме я не задержался и сразу направился в Амстердам. Мне было уже тогда известно, что этот город является официальной столицей королевства, хотя сама королева, парламент и правительство находились в Гааге. Я был поражен многим. Прежде всего, полями, подступающими почти к самому городу. Многокилометровые, с невидимыми границами, они были покрыты разного цвета тюльпанами. Уже оказавшись в самом городе, прогуливаясь в оставшееся свободное время до вылета самолета в Париж, я был поражен тем, что многочисленные каналы, пересекающие город, были наполнены водой, уровень которой превышал уровень тротуаров. Только впоследствии я узнал, что само название 'Нидерланды' происходит оттого, что территория страны в значительной степени (около 40%) находится ниже уровня моря и защищена системой дамб и других гидротехнических сооружений, общая длина которых достигает почти 3000 км.

Прогуливаясь но улицам, я был поражен множеством велосипедистов на самых различных велосипедах - от двухколесных до трехколесных. На них ехали взрослые, дети и даже монашенки. Особенно их число увеличилось на площадях к середине дня. Как мне пояснили потом, большинство жителей города предпочитает пользоваться этим, более дешевым, чем городской, видом транспорта.

В Париже посадка самолета прошла нормально. Очень просто, почти без проверки, с помощью носильщика прошел таможенный досмотр и проверку паспорта. Никто не знал, что этот паспорт 'мексиканца' для проверки я предъявляю на какой-либо границе в последний раз.

Итак, я вновь прибыл в полюбившийся мне в первые три моих посещения Париж и отправляюсь в центр столицы Франции.


Париж

Называть адрес гостиницы шоферу мне не пришлось, так как она располагалась в центре Парижа, недалеко от Большой оперы, и была хорошо всем известна. Я же не знал, что меня в этой гостинице ждет!

Как всегда, номер уже был забронирован, меня проводили в него. Я убедился в чистоте и уюте и остался довольный адресом, данным мне еще в Москве.

Приведя себя в порядок, спустился в холл и в ресторан. Было много хорошо одетых людей, но все разговаривали в большинстве своем на английском и испанском языках, значительно меньше на португальском. Я не мог понять, что происходит... Только позже, после обеда, мне удаюсь узнать, что в этой гостинице любят останавливаться гости из США и стран Латинской Америки. Я мог 'обрадоваться', что в числе постояльцев могут быть и мои 'земляки' - мексиканцы! Неужели в самом начале моей нелегальной работы произошла еще одна ошибка, которая могла привести к провалу?

Я принял решение бывать только в ночное время в гостинице, а остальное время проводить вне её, пользуясь даже другими ресторанами.

Время пребывания было ограничено, и я поспешил в назначенный час на первую встречу со связистом, который должен был поменять мой 'мексиканский' паспорт на 'уругвайский'. Место встречи было назначено далековато, на окраине Парижа, но я туда успешно добрался.

Тогда я был еще неопытным 'иностранцем'. Подойдя к указанному адресу, я увидел - нет, не кафе, а, как у нас принято называть подобные места, - 'забегаловку'. Войдя, я был поражен: оказывается, рядом с этой 'забегаловкой' находился конечный пункт маршрутных автобусов, и ею пользовались, как я вскоре убедился, только шоферы. Я заказал чай. Бармен был поражен моим заказом, ибо в это время здоровые люди чай не пьют, пьют только кофе! На меня обратили внимание и некоторые посетители.

Я немного посидел за столиком, читая предусмотренный в качестве опознавательного для связиста предмета журнал, но почувствовал, что никто не появляется, а дольше оставаться в этом заведении не следует. Я вышел на улицу и, держа в руках журнал, стал прогуливаться. Никто не появился.

Ночь я переспал в гостинице, а рано утром вновь оказался на парижских улицах. Волнуясь, стал ждать время для дублирующей встречи. На этот раз в 'забегаловку' я не заходил, а вскоре увидел мужчину, державшего в руках тоже обусловленный журнал. Мы приблизились, обменялись паспортами и не могли не выразить, сохраняя определенную скромность, удивление, а не возмущение, которое нас охватило. Мой собеседник тоже был возмущен тем, что меня разместили в указанной гостинице, а тем более выбранным местом нашей встречи. Немного поговорив, мы разошлись.

Уже являясь 'уругвайским' гражданином Винсенте Сьерра, я направился прямо на вокзал, узнал, когда отправляется поезд на Бельгию. Убедившись, что у меня хватает времени до отправления поезда, я приобрел билет и на такси направился к гостинице. Не отпустив шофера, быстро собрав вещи и оповестив дежурного администратора, что деловые отношения требуют моего быстрого отъезда, расплатился и покинул несколько пугавшую меня гостиницу.

К поезду я успел и, уже совершенно успокоившись от пережитого в результате допущенных ошибок 'Центром', заняв удобное место в сидячем вагоне первого класса, направился в Бельгию. В голове были мысли только о предстоящей встрече с Отто.

ГЛАВА X. Брюссель. Первая встреча с резидентом Отто.

Итак, с Парижем я вновь расстался пару часов тому назад. Теперь я верил, что в нем мне еще удастся побывать, и не один раз.

Поезд Париж-Брюссель прибыл в столицу Бельгии. Должен признаться, на всем пути следования я старался сосредоточиться на всех вопросах, которые должны быть обсуждены на первой встрече с Отто.

Брюссель должен был стать для меня на неопределенное время основным пристанищем, местом, обеспечивающим начало моей полной легализации. Кроме того, именно там я должен был получить достаточную подготовку, для того чтобы стать успешным руководителем филиала солидной коммерческой фирмы, созданной Отто в Бельгии.

Невольно мне вспоминались последние дни, проведенные в Москве. Тогда, как я уже писал, все мое свободное от учебы время я использовал для изучения Уругвая - той страны, гражданином которой я должен был стать.

В Монтевидео, по документам, я родился, проживал вместе с родителями, остававшимися там и сейчас. Сможет ли 'Центр' в дальнейшем для упорядочения моей легализации организовать получение хотя бы редких писем из Монтевидео от моих 'друзей', а в особенности 'родителей'? На эту тему мы в Москве никаких разговоров не вели.

После того как провел пару дней в парижской гостинице, я все больше начинал понимать, что не исключена возможность моей встречи при случайных обстоятельствах с моим 'земляком' или с человеком, действительно побывавшим в Уругвае и в Монтевидео. При встрече с ним я буду поставлен в весьма затруднительное положение. Ведь незнание своей 'родной' страны, а тем более своего 'родного' города может даже привести при определенных обстоятельствах к полнейшему провалу.

В этих думах пробежало много времени, и вот, наконец, Бельгия предстала передо мной во всем своем многообразии. Еще на Южном вокзале в Брюсселе мне показалось, что здесь все резко отличается от Парижа. В шумной толпе слышались два языка - французский и какой-то абсолютно незнакомый, как оказалось впоследствии, фламандский язык. До этого, естественно, я не знал, что в этой маленькой стране существует два языка, два народа.

Обо мне заранее позаботились еще в Москве, и поэтому не надо было выбирать, где остановиться, наводить соответствующие справки. Еще в 'Центре' мне порекомендовали определенную гостиницу, удобно расположенную вблизи от Северного вокзала. Я подошел, как всегда с носильщиком, к такси и назвал шоферу гостиницу. Шофер пристально посмотрел на меня и даже переглянулся с носильщиком. Мне показалось, что он был несколько удивлен, услышав название гостиницы. Только пройдя по вестибюлю и коридорам и оказавшись уже в номере люкс, я смог понять, в чем состояло недоумение шофера.

Я был хорошо одет, шофер мог судить, что пассажир не из бедняков, а тем более по своей внешности и поведению не из 'гуляк'. Гостиница же, как я вскоре выяснил, была низкоразрядной и посещалась сомнительными постояльцами, во многих случаях просто гуляками.

К счастью, шофер еще не знал, что его пассажир 'богатый южноамериканец', коммерсант, а то бы еще больше не только удивился, но и мог заподозрить его в каких-либо грехах!

Несколько смутившись увиденным, довольно быстро обосновавшись в своем номере, я вышел из гостиницы, совершил небольшую прогулку и, вернувшись, поужинал в третьеразрядном ресторане гостиницы. Стремясь остаться один, несколько усталый, я улегся спать. Мне надо было довольно рано встать, чтобы выехать из Брюсселя с Северного вокзала в направлении Брюгге и Гента.

Несмотря на сильное утомление, вызванное суетливыми днями, проведенными в Париже, переездом из Франции в Бельгию, я долго не мог заснуть. Я думал о доме, о Родине, о близких, о том нелегком пути, который уже проделал, и о предстоящей встрече с резидентом. Трудно точно определить, как долго, но удалось все же поспать, как в дверь постучали. По моей просьбе портье должен был меня разбудить.

Произошла первая оплошность. Едва проснувшись, 'южноамериканец' откликнулся на настоящем родном русском языке и, осознав быстро происшедшую ошибку, поблагодарил портье уже на французском. Появившаяся тревога заставила быстро встать, побриться, одеться и, едва перекусив, броситься на вокзал... Я понимал, что, возможно, портье не обратил внимания или не разобрался, на каком языке я откликнулся на стук. Однако из осторожности и по уже упомянутым причинам мною было принято решение, вернувшись после встречи с резидентом, немедленно переехать в другую, перворазрядную гостиницу. Я надеялся, что резидент сможет порекомендовать мне несколько гостиниц! Несколько гостиниц... Из предосторожности я не хотел, чтобы даже резидент знал точный адрес моего проживания и тем более мою паспортную фамилию. Безусловно, потом я понял, что это было излишней предосторожностью. Однако на первой ступеньке крутой лестницы, по которой мне надлежало подниматься в новой, почти незнакомой обстановке, в нелегкой разведывательной работе, мне казалось, что именно так - осторожно, с точки зрения полнейшей конспирации, я должен поступать даже по отношению к моему будущему начальнику.

На Северном вокзале мне удалось приобрести хороший путеводитель по Бельгии, который очень пригодился и в дальнейшем. Сразу же, заняв в вагоне место, приступил к его чтению. В первую очередь меня интересовали те города, которые я должен был посетить немедленно - Брюгге и Гент.

Удалось приобрести план Брюсселя, предназначенный для туристов. Там было указано не только расположение улиц и площадей города, некоторых исторических мест, но и приложены списки с адресами гостиниц, театров, ресторанов и других интересующих приезжих заведений.

Поезд шел с хорошей скоростью, и вскоре я прибыл в Брюгге. Первой станцией, на которой я вышел в соответствии с предусмотренным 'Центром' планом организации первой моей встречи с резидентом Отто, был вокзал города Брюгге.

Вспомнилось, что этот общеизвестный город часто называли городом музеем, а также такими звонкими именами, как 'Северная Венеция', 'Красавец Брюгге' и даже 'Мистический Брюгге'.

При моем первом посещении, находясь в оправданном нервном состоянии, проходя по улицам, я любовался каналами, очень красивыми жилыми домами, торжественными, весьма величественными церквами, небольшими дворцами и другими привлекательными строениями.

Медленно прогуливаясь, я направился в сторону главной городской площади Маркт. Площадь я легко нашел, ее все знали. На юго-западе площади размещались торговые ряды и высокая часовая башня. Это и являлось нужным мне местом, целью моего прибытия в Брюгге. Именно у этой башни была назначена встреча с резидентом Отто. Не в прямом смысле этого слова. Каждый из нас, имея в руках заранее обусловленные еще 'Центром' журналы, медленно прогуливаясь, должен был опознать друг друга. После чего мы разошлись и каждый своим путем направился к вокзалу.

Вскоре в одном из ресторанов Гента состоялась наша первая встреча. Я, как и было предусмотрено, подойдя к столику, тихо произнес обусловленный пароль и получил на него ответ, а затем, уже довольно громко поздоровавшись и усевшись за столик, впервые тихо назвал установленный для резидента псевдоним Отто, он в свою очередь произнес мой - Кент. Связь между нами была полностью установлена.

Отто поинтересовался, как Кент добрался из 'деревни' (так мы называли между собой нашу 'родину') в Бельгию, какие были трудности. Я не стал вдаваться в подробности, а отделался общими фразами, полагая более целесообразным лично и непосредственно доложить письменно в докладе 'Центру' обо всем, что мне пришлось пережить во время этого переезда.

Признаюсь, мое представление о резиденте Отто, о его внешности и характере резко расходилось с увиденным мною. Должен сказать сразу же, что назначаемым на работу в разведку новым работникам, как правило, в 'Центре' о других разведчиках говорили очень мало, только то, что было строго необходимо. Так было и в случае с Отто.

Я не знал, конечно, ни его настоящей фамилии, ни его действительного гражданства, ни возраста. Именно поэтому меня несколько удивил его внешний вид. Мне показалось, что он намного старше меня (потом выяснилось, уже из написанной им книги, что он родился 23 февраля 1904 г.). Я сразу же подумал, что его лицо выдает национальность, - по происхождению он - типичный еврей. Меня несколько удивило и то, что французским языком он владел еще хуже меня, а произношение было вообще довольно странным. Он был малоподвижным и, я бы даже сказал, слишком скромным человеком.

После обмена мнениями по разным вопросам, касающимся моей предстоящей работы, было принято решение, в соответствии с которым я должен был по возможности получше познакомиться с Бельгией и ее народом, определить удобное место для моего проживания. Учитывая, что по плану 'Центра' была не исключена возможность моего довольно быстрого назначения в качестве руководителя филиала бельгийской фирмы в Стокгольме, желательно, чтобы я попытался изучить дополнительно к тем иностранным языкам, которые уже знал, еще и английский язык.

Поскольку Отто в разговоре несколько раз упомянул о какой то фирме, представителем которой, скорее всего, я буду за пределами Бельгии, я попытался узнать, о какой именно идет речь. Я знал из разговоров в Москве о том, что Отто удалось создать очень солидную фирму, которая сможет для нашей резидентуры служить надежной крышей, будет позволять нашим людям получать прочную легализацию. Видимо, еще не будучи уверенным во мне, Отто не назвал фирму, о которой шла речь, а мне было неудобно настойчиво у него об этом спрашивать.

Наша первая встреча проходила, как мне показалось, очень хорошо. Отто во время беседы держался по отношению ко мне очень дружелюбно, пытался часто шутить, всячески демонстрировал свое теплое отношение ко мне, его новому сотруднику. Это, конечно, было особенно ценно, исходя из того, что я впервые приступаю к совершенно незнакомой мне работе.

Не буду скрывать, что Отто ничего не рассказал о своей резидентуре и о своих работниках. Я подумал, что и это является необходимым свойством разведывательной работы, одним из признаков строгой конспирации.

После продолжительной беседы мы уже готовились к расставанию, и в заключение Отто известил меня, что он наметил через несколько дней провести нашу новую встречу, на этот раз уже в Брюсселе. Место встречи и время были тут же обусловлены.

Немного прогулявшись по Генту, чтобы время разделило нас, я медленно шел к вокзалу, обходя ряд улиц и площадей.

Как и во многих городах Бельгии, в Генте был пивоваренный завод, и я даже решил попробовать его продукцию. Пиво мне понравилось. Тогда я еще не знал и того, что в Бельгии пиво пьют многие, не исключая даже детей и подростков. Потом узнал, что существовали бельгийцы, выпивающие по много литров пива в день.

Благополучно вернувшись в Брюссель, еще не заезжая в гостиницу, в которой провел несколько тревожную ночь, прямо с вокзала направляюсь в самый центр города. Там на площади де-Брукер возвышалась одна из лучших и весьма реномированных гостиниц - 'Метрополь'. К моей радости, я без всяких затруднений получил в ней хороший, уютный, со всеми удобствами номер. Правда, он был значительно дороже, чем тот, который я занимал в опротивевшей мне гостинице. Однако именно так должен был поступить молодой 'богатый' человек. Остальное быстро решилось. Такси у гостиницы 'Метрополь', занимаю место, и мы направляемся к 'парадному подъезду' гостиницы, которую было необходимо срочно покинуть. Вхожу в вестибюль, подхожу к администратору и прошу произвести со мной расчет, так как уезжаю. Мой отъезд, как я мог понять, его не удивило. Видимо, он понимал, что в эту гостиницу я попал случайно. Быстро произвожу оплату номера, собираю все свои вещи, с помощью боя выношу их и укладываю в ожидающее меня такси. Через несколько минут я вновь в гостинице 'Метрополь', где весьма удобно расположился в своем номере. Разница между гостиницами чувствовалась во всем. Повсюду встречались совершенно другие по внешности люди. Они отличались не только, а вернее, не столько своей одеждой, как своими манерами, умением держаться от тех, кого я сумел за короткое время пребывания в прежней гостинице видеть.

Почти сразу же, оказавшись в 'Метрополе', я убедился, что мне самому срочно надо осваиваться, присматриваться к окружающим меня людям и делать все для того, чтобы ничем не выделяться среди других живущих в гостинице постояльцев.

Резкая разница почувствовалась и в ресторане гостиницы. Правда, этот уютный ресторан, как мне показалось, в переводе на доллары был дороже, чем в ранее посещенных мною странах, включая даже Францию. Однако меню было более разнообразным, а каждое из заказанных мною блюд было очень вкусным, мне даже показалось вкуснее, чем в ресторанах Скандинавии.

Был уже вечер, играла музыка, очень хорошо пела молодая и красивая девушка. Постепенно ресторан наполнялся посетителями, и если в самом начале танцующих было мало, то сейчас к ним присоединились элегантные нары.

Я не хотел задерживаться надолго. Вполне удовлетворенный ужином, решил немного погулять по площади и главным улицам города. Это тем более приятно, что погода была теплая.

На улицах и площадях было очень много народу. Мне бросились в глаза гуляющие молодые женщины, одежда и манера поведения которых на улице заставили меня вспомнить, что от 'знакомства' с подобного рода женщинами меня предостерегали еще во время первого посещения Парижа при транзитном проезде в Испанию в 1937 г. Об этом мне говорили в 'Центре' и перед отъездом из Москвы на этот раз, прямо указывая, что среди женщин легкого поведения могут находиться и прямые агенты полиции.

На площади и на всех бульварах, по которым я прошелся, было много самых различных магазинов с разукрашенными витринами, контор с кратким изложением на табличках их основных занятий. В том числе было и несколько бюро путешествий, гостиниц и баров.

На площади стояли лотки, к которым подходило немало гуляющих. Подошел и я. Там продавались тонко нарезанные ломтики картофеля во фритюре, немного посыпанные солью. Признаюсь, картофель во фритюре стал моим излюбленным блюдом, и всегда, когда я бывал в районе лотков, да и в барах, покупал его.

После довольно долгой прогулки, уже относительно поздно, за полночь, я вернулся в гостиницу в свой номер. Первое, что решил сделать, принять ванну, предварительно добавив в воду немного настойки, придавшей очень приятный запах и создавшей очень мягкую, легкую пену.

В номере стояла широкая кровать с мягкой подушкой в форме длинного цилиндра. К такому виду кроватей и подушек я привык еще во время моего пребывания в Париже и Бордо. Во всяком случае могу твердо заверить, что они были гораздо удобнее, чем те, на которых я спал первую ночь в Брюсселе.

Несмотря на довольно значительную усталость, я не мог спокойно заснуть. Пришлось сесть в кресло и довольно долго, покуривая, думать обо всем, что произошло за день и что ждет меня впереди.

Мысленно возвращался к нашей первой встрече с Отто. Честно говоря, я полагал, что мы более конкретно поговорим о моей легализации и дальнейшей работе. Почему-то это не получилось, разговор был слишком поверхностным. Возможно, моя тревога неоправданна, может быть, таков характер разведывательной работы, ее особенности.

Причиной для сомнений, а быть может, и разочарований для меня послужила сама личность резидента. Он представлялся мне героической фигурой. Сейчас, после того как я увидел в гостинице, ресторане и даже на улице многих мужчин, показалось, что он вписывается в подобное общество.

Настроение было настолько надломленным, что в какой-то степени совершенно неожиданно вспомнился один из эпизодов моей жизни. Относится он к моей ранней молодости. Около десяти лет тому назад (1931 - 1935) уже прошедший известную жизненную школу мой начальник дал мне ряд практических жизненных советов. Отзываясь об одном командире, направленном к нам для несения службы, он сказал:

- Ты обратил внимание на узкие, тонкие, загнутые вниз губы этого человека, а особенно на довольно короткие пальцы рук, как бы с обрубленными небольшими ногтями?

То и другое является признаком непорядочности человека, его плохого, нечестного и эгоистического характера.

Вспомнив эти слова, я почувствовал, что они как бы непосредственно относятся к моему будущему начальнику Отто. Нет, решил я, слишком хорошую характеристику об Отто как об опытном и честном работнике я услышал еще в Москве в 'Центре'. У меня не было никаких оснований не верить этому. Вскоре между Отто и мной сложились хорошие отношения, у меня не было оснований отрицательно оценивать его.

Обдумав все это и окончательно почувствовав усталость, я лег спать и действительно хорошо проспал оставшиеся до утра часы. Утром, побрившись, приняв душ, одевшись, по телефону заказал завтрак. Официант принес мне в номер очень ароматный кофе, свежую булку и несколько сортов различных по вкусу и цвету джемов, сливочное масло, ломтики сыра и прекрасно нарезанную ветчину. Завтрак поправился, и я съел почти все поданное.

Затем я спустился в вестибюль, купил несколько бельгийских, французских и немецких газет. Выразил удивление и недовольство, что в киоске не оказалось газет на моем 'родном испанском' языке. Своим поведением, по моему убеждению, я ничем не отличался от находящейся в вестибюле публики и остался доволен собой.

Сидя в вестибюле, просмотрел бегло газеты, поднялся к себе в номер и, оставив газеты на столике, надел шляпу и взял в руки перчатки. Я заметил уже накануне, что все мужчины, гуляя даже без пальто, имеют при себе перчатки. Погуляв, посетив несколько магазинов с привычным любопытством, я зашел перед самым вторым завтраком (по нашему порядку это считается уже обедом) в туристическое и экскурсионное бюро, где приобрел несколько рекламных проспектов, касающихся самой Бельгии и ряда ее городов, в первую очередь таких, как Брюссель, Гент, Антверпен, Льеж, Брюгге и др. Одновременно заказал себе на следующий день место в экскурсионном автобусе.

При возвращении в гостиницу, в свой номер, угнетала мысль: неужели так, в одиночестве, придется мне долго жить. Я уже начинал понемногу понимать, что означает нелегальная жизнь. Нет, еще и еще раз мне вспоминалось, что я читал про разведчиков в зарубежной печати, и меня все больше и больше удивляло, что ни в одном из прочитанных мною произведений не говорилось о трудностях именно нелегальной жизни разведчика, его вынужденного врастания в чужое во всех отношениях общество.

Ведь с Отто и другими работниками резидентуры, с которыми он меня сведет, я не смогу часто встречаться, а если и состоятся встречи, то и они будут касаться только служебных, разведывательных дел. Неужели у меня не будет и здесь, в Бельгии, и в других странах, где мне придется работать, настоящих друзей?.. Нет, 'друзья' у меня появятся! Это является одним из важнейших условий для успешного проведения разведывательной работы, а стало быть, и положительной легализации. Я верил, что обладаю определенными чертами характера, чтобы обзавестись необходимыми знакомствами.

Мечтая о новых 'друзьях' уже в качестве разведчика за рубежом, я знал, однако, что понятие, вкладываемое в это определение, ни в чем не соответствует тому, что мы у себя на Родине привыкли считать с определением подлинной дружбы. Ведь ни с кем из 'друзей', даже из числа работников резидентуры, я, Кент, не смог даже поговорить о себе, об оставленных мною близких, о тех мыслях, которые будут рождаться в моей голове. Больше того, никто, включая резидента Отто, не должен ничего знать о моей прошлой жизни, даже мою настоящую фамилию и с кем в ГРУ я встречался. Всегда и везде я должен буду всю мою дальнейшую жизнь быть постоянно начеку, быть осторожным. Больше того, мне необходимо забыть свой родной язык, отказаться от всех привычек. Очень тяжело быть всегда в неведении, не знать, что делается на Родине, когда и как я смогу получить письма от моих родных, ответить на них, и вообще, будет ли это возможно.

Я хорошо понимал, что постоянно, повсюду, присматриваясь к окружающим меня людям, я должен буду тщательно изучать их нравы, обычаи, манеру держаться. Надо было хорошо усвоить, когда, сколько и что именно можно есть и пить, точно присмотреться и к тому, какими бокалами и рюмками (а их на приемах перед каждым стояло довольно много), какими ложками, вилками, ножами можно будет пользоваться.

Я отлично понимал, что мне надлежало, как молодому, имеющему средства человеку, вести нормальный, принятый в Бельгии образ жизни, никогда, однако, не забывая о тех предостережениях, которые я получил перед моим отъездом из Москвы в 'Центре'.

Нелегкой была и задача выработать в себе терпимость, выдержку, умение не показывать своих подлинных чувств и взглядов в беседах на разные темы со всеми, с кем приходилось контактировать. Не следует забывать, что среди иностранцев, в особенности в тех кругах, в которых мне приходилось бывать, имелись и такие, кто плохо относился к моей Родине, часто оскорблял ее, извращал все то, что там делаюсь, часто даже считал всех советских людей дикарями. Из личного опыта, полученного во время пребывания во Франции, Финляндии, Швеции и Норвегии, я уже знал, что подобные беседы вполне возможны. Конечно, начиная свою разведывательную деятельность, я еще не мог представить себе, что наступит такой момент, когда я стану бывать в обществе моих 'деловых друзей' - офицеров довольно высокого ранга нацистской, гитлеровской армии.

Настороженность и, быть может, даже повышенная нервозность, которые имели место при моем переезде через родную границу из дорогого мне Ленинграда, при транзитных 'туристических поездках' через Финляндию, Швецию, Норвегию, Нидерланды, через Париж, даже при первой моей встрече с Отто, должны были быть полностью исключены из моего дальнейшего поведения. Я был уже убежден в том, что сейчас мое положение заставляло меня в определенном отношении быть примером беспечности, свойственной богатым латиноамериканцам. Это должно продолжаться, пока не определится точно мое дальнейшее положение в обществе, а точнее, пока не будет в полном смысле обеспечена моя надежная легализация.

Часто читая отечественные, а особенно зарубежные описания работы, жизни разведчиков, невольно думаешь, как все упрощено, подчас даже нелепо. Многие авторы, не пережив сами всего того, что связано с работой и жизнью разведчиков, в большинстве своем описывают только 'героическую' сторону их работы, расхваливают, а в некоторых случаях унижают, заслуженно или незаслуженно, избранных ими персонажей. Они не понимают того, что, помимо сложности работы разведчика, особые трудности на его пути встречаются и в повседневной жизни, в постоянном, по существу, одиночестве. Подобное отношение авторов проявляется часто и в создаваемых кинофильмах.

Мне могут задать вопрос: а как же публикуются записки самих разведчиков, в том числе у нас в переводе с иностранных языков? Да, этот вопрос может быть мне задан, а ответ на него может быть дан четким. Эти разведчики в большинстве своем становятся или на путь предательства по отношению к своей стране и клеветы на нее, или, что ничуть не лучше, абсолютного, ни на чем не основанного и даже лживого самовосхваления. Правда, в этом случае может возникнуть еще один вопрос: почему же 'компетентные органы' допускают, в том числе и в нашей стране, публикацию подобных 'романов'? На этот вопрос я не смогу ответить. Это тем более, что часто эти 'романы' изобилуют клеветой, ложью, направленными непосредственно против этих 'компетентных органов'.

Мне могут задать вопрос: почему я сам, критикуя других, решился на 'подвиг' написать о своих воспоминаниях только теперь? На этот вопрос я должен буду дать подробный ответ несколько дальше. Одно только могу сейчас сказать, что, рассказывая обо всем, что мне пришлось пережить на разведывательной работе и после окончания войны, возвращения на Родину, я решил, что для меня совершенно необходимо оставить в правдивой истории четкий след, помочь читателям правильно понять все то, что многим, в том числе и мне, пришлось пережить. Это может пригодиться, быть полезным и для подрастающего поколения.

Сейчас мне хочется вернуться к более подробному изложению всего, что я пережил вскоре после своего назначения на разведывательную работу и прибытия в Бельгию.

Экскурсия на автобусе, на которую я приобрел, как было сказано выше, билет, началась утром и была довольно продолжительной. Немолодой уже экскурсовод привлек меня своим умением держаться и интересно рассказывать.

Поскольку погода в этой стране чаще дождливая, у всех бельгийцев пользуется успехом прорезиненная одежда - в основном это элегантные непромокаемые плащи. Говоря об этом, экскурсовод упомянул самую прославленную в Бельгии фирму, изготавливающую различные резиновые изделия, в том числе и плащи. Я, Кент, впервые услышал ее название - 'Le roi de Caouchouc' ('Король каучука'). Видимо, названа она была экскурсоводом только с целью рекламы. Я, конечно, не мог предполагать, что эта фирма сыграет в работе нашей резидентуры значительную роль. Именно на базе ее Отто совместно со своим верным помощником Гроссфогелем уже с 1938 г. создали экспертную компанию для сбыта продукции за рубежом. Именно в этой компании, получившей название 'The Foreign Excellent French-Coat' ('Отличный заграничный плащ'), по плану 'Центра' я должен был быть легализован и в качестве руководителя ее филиала обосноваться в Стокгольме. На основе докладов Отто 'Центру' в Москве считали эту компанию весьма надежной, способной гарантировать успешную легализацию советских разведчиков.

Предсказание экскурсовода о том, что в Бельгии выпадает много осадков, полностью оправдалось. Я сам наблюдал, что дождливые дни часто составляют добрую половину года, а иногда и того больше.

Это предостережение экскурсовода мне пригодилось в дальнейшем. Действительно, имеющееся у меня демисезонное пальто я почти никогда не носил. На большей части территории Бельгии бывали мягкие зимы со средней температурой в январе, наиболее холодном месяце, около +5°С. Правда, в Арденах климат был более суровым, и иногда температура воздуха держалась в пределах -3°C. Здесь иногда я наблюдал даже снег.

Лето в Бельгии в основном за годы моего проживания в ней не было очень жарким, скорее, оно было прохладным. В разных населенных пунктах, в которых мне приходилось бывать, температура даже в самом жарком месяце, в июле, колебалась от +12-14°C до +18-20°C.

Смеясь, наш экскурсовод поведал, что даже климат в Бельгии многие годы не мог повлиять на установившиеся привычки значительной части населения. Почти никогда нельзя было встретить на улице мужчину без пальто, шляпы и перчаток. Так было и зимой, и летом.

Во время моего пребывания в Бельгии эти нравы изменились, и в теплую погоду мужчинам разрешалось ходить без пальто, но обязательно в шляпе и перчатках.

Безусловно, все это в первую очередь относилось к тем людям, которые хорошо жили и принадлежали к престижному обществу.

Я взял это себе на вооружение и внимательно следил за происходящими изменениями.

После долгой прогулки и подробного знакомства с достопримечательностями Брюсселя я обратился с вопросом к экскурсоводу, где можно было бы повкуснее пообедать. К этому прислушались муж и жена, молодые французы. Оказалось, что совсем близко в направлении к Северному вокзалу расположен очень хороший ресторан 'Ротесри Арденез'. Я пригласил экскурсовода пообедать, приглашение было с большим удовольствием принято. К нам присоединилась и молодая пара.

В ресторане в это время уже было немного народу. В уютном зале стояли столики с удобными креслами. Помыв руки, ознакомившись с меню и выбрав по совету того же экскурсовода различные закуски и блюда, мы заказали их вежливому официанту. Естественно, не забыли выбрать и вино.

Подробно рассказывая впоследствии об этом, по существу первом в обществе малознакомых людей, обеде, я всегда буквально надрываюсь от смеха, - на этот раз я оскандалился, но не по своей вине.

Мы весело сидели за столом, шла оживленная беседа. Подали закуски и вино. Все собеседники были увлечены разговором и немного возбуждены от уже выпитого вина. К столику официант подкатил тележку, на которой был закреплен отварной свиной окорок и размещены два бачка. В одном из них находилось пюре из каштанов, а во втором - из картофеля. Подставив под окорок тарелку, официант медленно резал нетолстые слои вкусно пахнущего блюда. И только когда на тарелку уже наслоилось довольно много по-нашему так называемой отварной ветчины, экскурсовод, извинившись, прервал разговор и довольно громко сказал официанту:

- Благодарю, уже вполне достаточно, даже слишком много, поделите, пожалуйста, нарезанное на две или даже три тарелки.

Только после этого, как бы извиняясь, он объяснил нам, что здесь существует такой порядок: официант будет резать окорок на одну и ту же тарелку, пока гость не попросит его прекратить.

Рядом с 'ветчиной' официант положил пюре из каштанов и картошки. Все было очень вкусно, и мы чувствовали, что слишком сыты. После этого, опять-таки смеясь и с юмором, экскурсовод успокоил, что сейчас все будет в полном порядке. Он заказал официанту французский напиток 'Кальвадос'. Мы выпили крепкий напиток, по меньшей мере 70°, во всяком случае так нам показалось, и... Буквально через пару минут у нас вновь появился аппетит.

В дальнейшем я, а вернее, уже Винсенте Сьерра, или Кент, часто пользовался 'Ротесри Арденез', приглашая своих деловых 'друзей' на обед. Ресторан был довольно дорогой.

С экскурсоводом я расстался не сразу. Мы еще прогуливались по городу. Нам встречались рестораны и множество 'брассери' - кафе-пивных. Обычно в них брюссельцы проводят вечера, попивая пиво и читая газеты, беседуя с друзьями. Часто эти кафе посещают целыми семьями, даже с малолетними детьми.

Уже поздно вечером экскурсовод предложил посетить ночной клуб. Понятие 'ночной клуб' мне показалось странным. Незамедлительно я попросил объяснить повод, послуживший основанием для этого предложения, а заодно и пояснить, что означает наименование 'ночной клуб'.

Дело в том, что почти официально в Бельгии в те годы был сухой режим. Продавались в неограниченном количестве только вина и пиво. Крепкие напитки - в количестве двух литров на одного покупателя. Естественно, далеко не каждый мог себе позволить произвести такие затраты на алкогольный напиток, приобретая большое количество крепких напитков, учитывая их цену.

В то же время любой человек, имеющий деньги, мог посетить 'ночной клуб' и выпить там виски, коньяк и другие крепкие напитки. Мог провести вечер и в обществе молодых девиц.

Для того чтобы посетить клуб, надо было стать его членом, заплатив несколько франков. Иногда посетителя даже предупреждали, что при получении членского билета клуба он мог назвать любую фамилию, если по той или иной причине не хотел называть настоящую. Именно так часто поступали многие бельгийцы, мужчины, принадлежащие к хорошему обществу.

Прожив несколько лет в Бельгии и вынужденный довольно часто, по разным причинам, посещать подобные клубы, я неоднократно был свидетелем того, как это заведение посещала так называемая полиция нравов. Метрдотель или хозяин сопровождал полицейских. Они проверяли членские билеты сидящих за столом, извинялись и проходили дальше. Если за столом сидели девицы, не имеющие членских билетов клуба, полицейских предупреждали, что это сотрудники клуба, в задачу которых входило веселить посетителей. В клубе веселили посетителей концертной программой, а с девицами, приглашенными за стол, можно было и танцевать. При этом посетитель мог пить что пожелает, а спутницу он мог угощать только французским, довольно дорогим шампанским.

Я, Кент, не зря проводил время с экскурсоводом и тратил при этом деньги. Через своего сопровождающего я знакомился глубже с городом, а главное, с обычаями и нравами бельгийцев. Я поведал своему собеседнику, что приехал в Бельгию, так как мне рекомендовали именно здесь получить достаточное для Европы образование в университете в Брюсселе, известном как Университет либр - 'Свободный университет'. Поэтому мне бы хотелось устроиться хотя бы на некоторое время где либо, но не в гостинице. Выслушав меня, мой новый 'друг' обратился ко мне со следующим предложением:

- Днем, проезжая по улице де Луа, в верхней ее части вы могли заметить красивый, с большими окнами дом. Это очень хороший пансионат. Там можно снять комнату со всеми удобствами и пользоваться хорошим питанием. В пансионате обычно останавливается только обеспеченная, вполне порядочная публика. Если вы решите поселиться там, то можете сказать, что рекомендовал его вам я (меня там знают), и показать мою визитную карточку.

Называя свое имя, он передал мне и свою визитную карточку. Мы расстались уже за полночь. Утром, прогуливаясь по городу, я забрел в пансионат. Меня встретила довольно милая, уже не очень молодая женщина, администратор. Услышав имя рекомендовавшего мне этот пансионат, она предложила посмотреть свободные номера, гостиную и трапезную. Мы прошлись. Мне понравилась одна комната, и, несмотря на то, что она была не из дешевых, я решил поселиться в ней. К вечеру я перевез все свои вещи и стал на довольно продолжительное время постояльцем этого действительно прекрасного пансионата.

Несколько позже я познакомился с настоящим владельцем пансионата и его женой. Оказывается, он был профессором Льежского университета, поэтому на свое имя, как государственный служащий, он не мог оформить пансионат. Он записал его на имя своего сына, который с успехом являлся и поваром. У сына были больные ноги, и он не мог свободно передвигаться. В пансионате он жил со своей молодой женой. Жена профессора имела на свое имя еще некоторые доходные места, в частности игральные автоматы в нескольких городах, приносящие тоже значительный доход.

Администратором была мадам Жермен. Она жила при пансионате. Большую часть времени с ней находился муж. Оба были очень симпатичными и коммуникабельными. Ко мне относились очень хорошо. Несколько удивлял невысокий уровень жизни этой пары. Мне казалось, что муж Жермен вообще нигде не работает, а иногда, просто от нечего делать, что либо мастерит в пансионате. Несколько сблизившись, вскоре я узнал, что у них было свое 'дело', но, не выдержав конкуренции, они полностью обанкротились. Не оставалось ничего другого, как через друзей подыскать место, где помимо небольшого заработка можно было еще питаться. Владельцы пансионата, профессор и его жена, понимали сложившуюся ситуацию и помогали им.

У этой четы сохранились связи в деловых и даже аристократических кругах Бельгии. Они не скрывали их и с большим удовольствием вводили в круг своих знакомых и друзей молодого южноамериканца, снимающего один из дорогих номеров пансионата. Эти 'связи' впоследствии приняли немалую пользу в деле легализации меня, Кента. До последнего дня моего пребывания в Бельгии, после того как сам стал уже заметным членом делового общества, я постоянно пользовался даже в годы Второй мировой войны, услугами многих из тех, с кем познакомился в пансионате через его хозяина, а иногда с помощью администратора.

ГЛАВА XI. Бельгия. Легализация. Начало разведывательной работы.

Встречи с Отто и его женой.

Переезжая в рекомендованный мне экскурсоводом пансионат, я не мог представить, какое значение он будет иметь для моей успешной разведывательной работы. Об этом придется подробно рассказать во всех деталях. Однако сейчас хочется остановиться на проведенной мною работе, предшествовавшей моей второй встрече с Отто.

Передо мной стояла задача заложить прочные основания для легализации и после этого приступить к выполнению функций представителя бельгийской фирмы, служившей 'крышей' для нашей резидентуры в Бельгии, в Стокгольме.

По вполне понятным причинам для меня, советского гражданина, к коммерческой деятельности никогда не имевшего никакого отношения, функции коммерсанта были совершенно недоступны для понимания. Это обязывало меня изыскать возможность получения хотя бы минимальной подготовки в этой области.

Кроме того, мне представлялось, что знания французского и немецкого языков тоже требуют углубления, в особенности в части произношения и получения навыков идиоматических выражений, часто употребляемых в разговорах, присущих различным слоям общества. Мне надо было изучить и терминологию, используемую в коммерческой деятельности. Я понимал, что знания моего 'родного языка' тоже требуют дополнения, но работу в этом направлении я должен был проводить самостоятельно, без чьей-либо помощи. Не мог же южноамериканец начать в Бельгии глубокое изучение языка, на котором 'он воспитывался, говорил с детства'.

В Ленинграде преподаватели иностранных языков утверждали, что у меня есть способности к их изучению. Это укрепляло мою веру в то, что в течение моего пребывания в Бельгии я смогу начать изучение английского языка, не откладывая усовершенствование и тех языков, которые уже знал.

Вскоре мне удалось установить, что в городе близ площади де Бруккер имеется весьма реномированная школа иностранных языков под символичной вывеской 'Селект скул', это якобы означало 'Избранная школа'. Позднее, после того как я познакомился с некоторыми учениками, смеясь, мы утверждали, что это 'школа для избранных'. Школа пользовалась значительным авторитетом в широких деловых и промышленных бельгийских кругах.

Я решил посетить эту школу, осмотреться, переговорить с ее владельцем, уточнить. Окончательное решение о поступлении я мог принять только после очередной встречи с Отто. Я мог предположить, что продолжительность моего пребывания в Бельгии зависит исключительно от Отто. Ведь именно он, по моему убеждению и на основе полученного мною инструктажа в 'Центре', должен был содействовать мне в получении здесь практических познаний для моей дальнейшей разведывательной работы.

При первом посещении 'Селект скул' я был принят ее хозяином, который одновременно и преподавал различные языки (английский, французский и немецкий). Он встретил меня очень любезно, а узнав, что моим 'родным' языком является испанский, предложил мне в случае поступления к нему в школу преподавать самому.

В Бельгии многие знали хозяина школы как англичанина, осевшего в целях обеспечения себе необходимого заработка. В Брюсселе он проживал уже довольно долго и даже женился на бельгийской гражданке валлонского происхождения.

После моего поступления в школу у нас, то есть у меня, ее владельца и его жены, сложились очень дружеские отношения, что в значительной степени тоже положительно сказалось на дальнейшей моей деятельности.

При первой моей встрече с владельцем школы он спросил, надолго ли я приехал в Европу. Я ответил довольно подробно. Сказал, что по договоренности с родителями, заинтересованными в моем счастливом будущем, мы приняли решение, в соответствии с которым я и направился в Европу. Именно в Европе я хотел бы заняться коммерческой деятельностью, но для этого мне необходимо где либо получить специальную подготовку.

Владелец 'Селект скул' проявлял ко мне внимание или, во всяком случае, делал вид, что очень расположен ко мне и готов помочь. Он порекомендовал мне посетить специальный частный институт, готовящий коммерсантов, директоров предприятий и сотрудников различных коммерческих и промышленных фирм. Этот институт размещался недалеко от площади де Бруккер, на бульваре Анснах. Мне было разрешено при посещении института сослаться на его рекомендацию.

Сразу же из 'Селект скул' я отправился по названному мне адресу. После краткой беседы в учебной части института я получил сборник программ занятий, проспекты и другие материалы.

Возвращаясь в пансионат, подойдя к гостинице 'Метрополь', я случайно встретил экскурсовода. Он поинтересовался, как я устроился и чем занимаюсь. Кратко рассказал ему о своих заботах, и вдруг мелькнула мысль, нет ли в Бельгии заочного гуманитарного высшего учебного заведения. Экскурсовод порекомендовал мне навести справки в Брюссельском свободном университете, который я, следуя его совету, посетил на следующий день.

Меня заинтересовали два факультета - филологический и исторический, но, к сожалению, я не смог получить конкретный ответ, можно ли заниматься заочно. Мне же это было очень важно, так как, повторяю, полагал, что в Бельгии я не смогу долго задерживаться.

Жизнь шла своим чередом, я продолжал знакомиться с городом, побывал в королевском оперном театре 'Моннэ', но, несмотря на то, что в пансионате ко мне хорошо относились администратор Жермен и ее муж, чувствовал я себя еще очень одиноким. Одному, в чужом городе, без определенных занятий и конкретного задания жить было очень тяжело. С нетерпением ждал очередной встречи с Отто. Я чувствовал, что она мне необходима.

Встреча состоялась в установленный день в лесопарке Брюсселя Буа-де-ля-Камбр, границы которого определить невозможно, настолько он был огромен. Несколько часов мы прогуливались и пили кофе в уютном кафе. Мне показалось, а быть может, это и было правдой, что Отто стал по отношению ко мне менее сдержанным, более откровенным. Чем это было вызвано, естественно, я точно определить не мог.

Вполне понятно, я не знал, каким временем для нашей встречи мы располагаем, а поэтому я без промедления кратко доложил Отто обо всем, что произошло со времени нашей первой встречи.

Отто согласился со мной в том, что вполне целесообразно, не теряя времени начать учебу в 'Селекг скул' и в институте по подготовке деловых людей. В части же Брюссельского свободного университета он советовал временно воздержаться от поступления.

Он одобрил мое местожительство в пансионате, о котором я ему тоже подробно доложил.

Не знаю, что побудило резидента Отто внести значительные изменения в план моего пребывания в Бельгии, поверхностно обсуждавшийся при первой нашей встрече. К моему удивлению, он даже спросил, соглашусь ли я чаще встречаться с ним и в меру моих возможностей помогать ему в работе, так как резидентура пока еще довольно малочисленная, а объем работы растет. Я искренне дал полное согласие. После этого встречи с Отто стали более частыми, а вскоре он предложил поддерживать не только прямой контакт с ним путем наших личных встреч, но и через связиста. Этим связистом была Анна, как впоследствии выяснилось, жена Отто.

Во время второй, длительной по продолжительности встречи Отто впервые назвал мне коммерческую фирму, созданную им, которая должна была служить достойной и надежной 'крышей' для нашей резидентуры. Это был, как я уже указывал, торгово-экспортный филиал фирмы 'Руа де каучук', владеющей фабриками по изготовлению плащей, резиновой обуви и других изделий. Эта фирма пользовалась в Бельгии хорошей репутацией.

Филиал был создан в 1938 г. и назывался 'Отличный заграничный плащ'. Позволю себе напомнить читателям, что 'Центр' планировал использовать резидентуру в Бельгии, возглавляемую Отто, только для обеспечения связи между нашими резидентурами, находившимися в разных странах, и 'Центром' на время войны, если таковая будет развязана Германией. Из разговора с Отто я понял, что к созданию подобных филиалов ни резидентура, ни 'крыша' еще не приступили. Именно поэтому мне поручалось создать один из первых подобных филиалов в Швеции.

Не могу не высказать своего возмущения, которое было вызвано, правда много лет спустя, публикациями в печати, в первую очередь книгой Леопольда Треипера 'Большая игра', в которой он пишет, что им были созданы филиалы в ряде стран (в переводе с французского издана: М.: Политиздат, 1990. с. 95). Больше того, заявления Леопольда Треппера оказывают влияние и на другие публикации. Остановлюсь еще пока только на одном примере. Французский писатель Жиль Перро в своей книге 'Красная капелла' (в переводе с французского издана совместным франко-советским издательством ДЭМ. М.: ДЭМ, 1990. с. 25, 27) утверждает, что Отто до 1940 г. вел из Бельгии разведывательную работу против Великобритании, а затем по собственной инициативе, переехав в Париж, начал проводить эту работу уже против Германии, считая, что из Парижа будет легче ее выполнять. Из дальнейших приводимых мною фактов читатель поймет мое возмущение, вызванное искажением исторической правды, которая должна служить всем нам.

При встрече в Буа де ля Камбр Отто предложил мне познакомиться с основным действующим лицом своей резиденту ры, своим давнишним другом и во многих вопросах основным помощником, Андре. Именно он создал наш филиал фирмы 'Руа де каучук', нашу 'крышу', и был официальным ее руководителем.

Только значительно позднее я узнал всю правду об Андре, созданном им филиале и о самой фирме. Думаю, что читателю будет интересно узнать это уже сейчас. Поэтому остановлюсь на этом весьма важном вопросе незамедлительно.

Едва начав знакомство с нашей 'крышей', я начал сомневаться в ее надежности. Уже в мае 1940 г., после оккупации Бельгии фашистскими войсками, мои сомнення подтвердились и я убедился в допущенных Отто грубейших ошибках при ее создании. По существу, мои сомнения начались с первых встреч с Андре и полученной от него информации о владельцах 'Руа де каучук'. Было совершенно ясно, что гитлеровская Германия, развязав новую мировую войну, будет бороться за 'чистоту расы', то есть против евреев, продолжая развивать начатый в Германии антисемитизм, не останавливаясь ни перед чем.

Итак, Отто познакомил меня с Андре - Лео Гроссфогелем. Должен признаться, что он мне понравился как человек и как работник. Я вскоре убедился, что он хорошо ориентируется в коммерческой деятельности. Мы с Лео Гроссфогелем и его женой вскоре сблизились. Постепенно, далеко не сразу, я начал узнавать некоторые подробности из биографии Андре. Мне показалось вначале, что он намного старше меня. Как потом выяснилось, Андре был старше меня всего на 12 лет. Родился он в Страсбурге в 1901 г. Несомненно, история Эльзаса и Лотарингии оказала сильное влияние на жизнь и биографию Лео Гроссфогеля. При первой встрече с ним я не мог точно определить его национальность. Он свободно говорил на немецком и французском языках. Впоследствии я многое узнал из его жизни, и это позволило развеять некоторые сомнения, которые у меня возникали. В частности, его немецкий язык казался несколько искаженным в отдельных выражениях и даже в произношении отдельных слов.

Дело в том, что после франко-прусской войны 1870-1871 гг. Эльзас и Восточная Лотарингия отошли от Франции и были присоединены к Германии. В то время в этих областях укрепился уже ранее существовавший алеманский диалект из группы верхненемецких языков.

Эльзас и Лотарингия вновь были присоединены к Франции только после заключения в 1919 г. Версальского договора. Именно после этого Лео Гроссфогель обрел гражданство Франции. В возрасте 24 лет, в 1925 г., он дезертировал из французской армии и лишился гражданства. После он оказался в Берлине и хотел там продолжать свою учебу, но по каким-то причинам не смог выполнить свое желание и принял решение выехать в Палестину. Именно там он вступил в Коммунистическую партию и начал проявлять себя на новом для него поприще - коммуниста. В Палестине, однако, тоже не задержался и в 1928 г., если не ошибаюсь, выехал в Бельгию, где проживали его родственники. Можно предположить, что это его решение основывалось на предложении родственников разделить с ними руководство их фирмой 'Король каучука'.

Из разговоров с Андре я мог понять, что именно в Палестине он познакомился с Леопольдом Треппером.

В 1938 г., вскоре после приезда в Бельгию в качестве резидента советской разведки Отто, два друга встретились вновь. Отто удалось уговорить Андре сменить свою работу в фирме родственников и, организовав экспортную компанию для сбыта продукции фирмы 'Король каучука', создать во многих странах её филиалы.

Посетив первый раз нашу 'крышу', я был крайне удивлен, увидев ее маленькую конторку. В дальнейшем я узнал, что 'крыша' якобы прикрывает бельгийские торговые предприятия, магазины, принадлежащие фирме 'Руа де каучук' и занимающиеся продажей изделий, выпускаемых ее фабриками, - плащей, курток, дождевиков, прорезиненных накидок. Товар фирмы через свои и другие магазины расходился неплохо.

Мне представлялось, что это должна быть солидная фирма с соответствующим представительным аппаратом. Где-то вдали от центра Брюсселя в маленьком помещении был размещен весь аппарат нашей 'солидной' фирмы, который состоял практически из трех лиц: председателя правления Андре, директора - Молодого человека и секретарши.

Сопровождая меня в фирму, Андре предупредил, что на должность директора фирмы удалось подобрать весьма представительного человека, ставшего известным в 'Центре' под псевдонимом Молодой человек. Это был Жюль Жаспар. Брат Жюля был одно время премьер министром Бельгийского королевства (А. Жаспар, клерикал, премьер-министр с 1926 по 1931 г.). Сам Жюль Жаспар, глубокий старик, пользовался большим уважением у всех, кто с ним имел контакт. Одно время он был бельгийским консулом в некоторых странах.

Не знаю, чем это можно объяснить, но буквально с первых дней знакомства с Жюлем Жаспаром у нас установились дружеские отношения, которые окрепли, когда в 1942 г. он уже был директором филиала парижской фирмы 'Симекс' в Марселе, а я прибыл туда. Нас сблизила и искренняя дружба с его женой Маргарет Барча Зингер, которая прибыла тоже в Марсель со своим сыном Рене.



Маргарет Барча. 1946 год


Я всегда был убежден и продолжаю оставаться при своем мнении, что Молодой человек никогда ничего не знал о том, что фирма связана с разведкой, а Андре, Отто и я, Кент, являемся советскими разведчиками. Он, как и все остальные, связанные по работе с фирмой, никогда не мог себе этого представить. Правда, мне всегда казалось, что многие из этих людей были настроены враждебно к Гитлеру и фашизму вообще.

Несмотря на то, что Жюль Жаспар был выходцем из семьи политических деятелей, принадлежащей к весьма обеспеченным семьям, он был вынужден на старости лет устроиться на посильную ему работу и тем самым улучшить условия жизни своей семьи.

При посещении фирмы я увидел там показавшуюся мне сравнительно молодой женщину, выполняющую обязанности секретаря. Вскоре я узнал, что она русская, а ее муж Новиков был офицером царской армии. Я даже слышал разговор о том, что Новиков якобы одно время, находясь в эмиграции, даже принадлежал к составу 'будущего правительства России'. Эта семья тоже нуждалась в заработке, но, конечно, тоже не имела никакого представления о том, кому, работая в фирме, она фактически служит. Сразу оговорюсь, что после оккупации немцами Бельгии я с Новиковыми потерял всякую связь и дальнейшая их судьба мне неизвестна.

Андре познакомил меня еще с одним бельгийцем, имевшим связь с конторой, Назареном Драйном. В чем заключалась эта связь, в то время я не знал. Значительно позднее у меня установились весьма дружеские отношения с этим бельгийцем и его семьей.

Отто, легализованный как канадец Адам Миклер, по сложившемуся у меня мнению, к 'крыше' никакого прямого отношения не имел. Если он был как-либо связан с нашей фирмой, то только в качестве коммерсанта, нештатного сотрудника, получавшего определенный процент доходов за отдельные операции, в которых принимал непосредственное участие.

Гроссфогель мне многое рассказывал о деятельности фирмы, видимо, хотел помочь подключиться к коммерческой деятельности, а также ничего не скрывал и Жюль Жаспар. Однако о каких бы то ни было филиалах разговора никогда не было. А ведь именно я должен был представлять фирму в Стокгольме. Этот проект не удалось осуществить, точную причину отказа от идеи создания там филиала я не узнал, даже став резидентом в Бельгии. Принимая от Отто резидентуру в присутствии представителя 'Центра' Большакова, я узнал что 'уругваец' Карлос Аламо 'владел' магазином, принадлежащим фирме в Бельгии, размещенном в Остенде. В то время я еще не мог подумать, что этот 'уругваец' является тоже советским гражданином, разведчиком, с которым я лично встречался еще в 'Центре'!

Считаю необходимым остановиться еще на одном имевшем место обстоятельстве. Вскоре Отто предложил поддерживать с ним регулярную связь. Учитывая, что конспирация требовала в данном случае особого подхода, он рекомендовал мне познакомиться со связисткой Анной. Знакомство вскоре состоялось. Анна выглядела старше меня. Несмотря на свою внешность и стремление держаться довольно замкнуто, мне она понравилась своей душевностью, которую я сразу ощутил. Зародившиеся почти сразу же после нашего знакомства дружеские отношения со временем укрепились. Через некоторое время я узнал, что она является законной женой Отто. Естественно, в то время я не знал ни ее фамилии по легальному паспорту, ни ее настоящей фамилии. Много лег спустя я увидел ее имя в печати - Любовь Евсеевна Бройде. Временами казалось, что отношения между мужем и женой были натянутыми.

Нам надо было создать условия для довольно частых и регулярных встреч. Учитывая степень образования Любы и, я даже осмелюсь сказать, отсутствие с ее стороны стремления к повышению своей культуры, не было возможности организовать наши встречи в имевшихся в городе заведениях культуры. Мы избрали единственный, казавшийся нам наиболее приемлемым путь: поступили в школу бальных танцев. Это давало возможность два раза в неделю встречаться на занятиях. Хочу сразу же отметить, что через некоторое время появившиеся новые знакомые по этой школе, не стесняясь, высказывали свое удивление, что я на уроках ганцев всегда танцую только с одной, уже немолодой, женщиной, к тому же малопривлекательной, хотя в школе много красивых молодых девушек, безусловно не только готовых танцевать со мной в школе, но и проводить свободное время.

Нет, дружеские отношения между Любой и мною постепенно крепли с новой силой. Я все больше и больше убеждался, что единственным увлечением Любы были ее дети, о которых она все время думала. В то же время меня крайне огорчило то, что пришлось значительно позже прочесть в зарубежной и нашей печати, источником чего был, несомненно, и на этот раз некто иной, как Леопольд Треппер. Приведу только два примера, чтобы в дальнейшем их дополнить другими. В частности, в книге Леопольда Треппера 'Большая игра' утверждается, что в целях укрепления моей и Любиной легализации и обеспечения прикрытия наших регулярных встреч было принято решение: мне надлежит поступить в Брюссельский свободный университет на факультет, где изучали бухгалтерское дело и торговое право, а Любе - на литературный факультет (с. 98). Любой грамотный читатель легко и в данном случае обнаружит ложность этого утверждения, так как в университете бухгалтерского факультета не было, а для поступления на литературный факультет у Любы не было достаточного образования.

Это не является, повторяю, единственной выдумкой. В публикации от 10 мая 1989 г. под заголовком 'Память огненных лет' продолжают незаслуженно приписывать Любе, как и ее мужу, значительные заслуги в работе нашей разведывательной резидентуры в Бельгии. Хочу привести цитату из имевшей якобы место беседы с 'датской гражданкой' Л.Е. Бройде. В 'Литературной газете' отмечено: 'Люба Бройде выполняет рискованные поручения, добывает информацию, занимается с присланными из СССР членами "капеллы" французским, учит их, как себя вести и одеваться на западный манер' (Сергей Серебряков, корр. АПН в Дании - для 'Литгазеты').

Я очень хорошо лично знал Любу, я уверен в том, что имею право утверждать, что между нами сложились дружеские отношения. Она мне доверительно рассказывала некоторые, правда далеко не полные, эпизоды из ее весьма сложной жизни.

Приведу несколько примеров, опровергающих приведенные в 'Литгазете' утверждения. В нашей резидентуре было только два 'присланных из СССР члена "капеллы"' - Аламо (Макаров) и я. Позднее была установлена связь с параллельной резидентурой, возглавляемой Паскалем (Ефремовым). С этой резидентурой Любовь Евсеевна не имела никакой связи, тем более что после того как Леопольд Треппер 'подчинил её себе', его жены уже давно в Бельгии не было, она находилась вместе с детьми в СССР.

Аламо и я изучали французский язык в СССР, именно поэтому были зачислены в ряды советских добровольцев - участников национально-революционной войны в Испании. Имею полные основания утверждать, что мы знали французский язык далеко не хуже, чем его знала Люба, и в ее помощи для изучения, вернее, для углубления знаний мы не нуждались. Отсюда следует, что в Брюсселе не было ни одного 'прибывшего из СССР члена "капеллы", нуждающегося в обучении французскому со стороны Любы, которая сама, повторяю, владела им далеко не лучшим образом. Не нуждались мы и в ее обучении правилам поведения в обществе и выбору одежды на 'западный манер'. Легко опровергнуть и утверждения о том, что Любовь Евсеевна (Анна) выполняла рискованные поручения и добывала информацию. Связь с 'Метро', то есть с представителями 'Центра', со второй половины 1939 г. поддерживал только я, а, следовательно, направляя в 'Центр' какую-либо информацию, я должен был знать источник, из которого она была получена, в том числе и имела ли Люба к направляемой информации какое-либо отношение.

Жизнь у Любы была тяжелой. Об этом я начинал узнавать еще в то время, когда поддерживал дружбу с ней как связисткой, а еще в большей степени значительно позже, а виновником был ее 'верный' муж.

Итак, чтобы не возвращаться больше к жене Отто, остановлюсь на кратком изложении вопросов, связанных с ее отъездом из Бельгии в СССР.

С Любой мы расстались навсегда в мае 1940 г. после того, как 'канадец' Отто впервые за время нашего знакомства проявил трусость и буквально бежал из Бельгии во Францию, оставив в Брюсселе свою жену с двумя детьми, а мне с помощью Большакова, с которым поддерживал связь только я, через 'Метро' удалось отправить Любу и детей в Москву. Небезынтересно будет отметить, что и в данном случае Леопольд Треппер в своей книге 'Большая игра' (с. 105 приводит совершенно необоснованную версию, заключающуюся в том, что именно он вместе с Андре (Лео Гроссфогелем) приняли решение поместить Любу в торговое представительство Советского Союза, известное как 'Метро', и именно он, Отто, вошел в контакт с нашим связным, который и организовал переезд Любы с их сыном. Хочу сразу отметить, что не исключена возможность того, что я тоже допускаю ошибку без злого умысла, говоря, что у Отто и Анны в Бельгии было двое сыновей. Видимо, у них был в Брюсселе только один сын.

В то время как с Анной у нас проходили регулярные встречи, они продолжались и непосредственно между Отто и мной, я бы даже сказал, что они стали более частыми.

Шли месяцы. Я не могу сказать, что мое первоначальное положительное мнение о нем полностью изменилось, но некоторые сомнения постепенно все больше и больше вкрадывались в мое отношение к нему.

Должен признаться честно, что иногда, после того как мои связи в резидентуре несколько расширились и я просил Анну передать Отто возникшие у меня сомнения в части порядочности Аламо и других членов резидентуры, приносимой ими пользы в нашей работе, у нее буквально менялось выражение лица. Мне казалось, что ей не хочется передавать это своему мужу. Первоначально у меня возникала мысль, что она просто не согласна со мной. Только значительно позже я узнал, что почти все связанные с нашей резидентурой и получавшие от резидента материальную помощь являлись якобы коммунистами, а на самом деле - сионистами, примкнувшими к компартии, друзьями Леопольда Треппера со времени их совместного проживания в Палестине. Конечно, это не касалось Аламо, который был, как я уже указывал, советским гражданином, прибывшим но заданию 'Центра' для работы в Бельгии.


Врастание в бельгийское общество, содействующее моей легализации и разведывательной деятельности

Постепенно, проживая в пансионате, врастая все больше и больше в 'чужое', но становящееся 'дружеским' общество, я начинал себя чувствовать более уверенным. Правда, мысли о родном доме, об отце и матери, о моих настоящих друзьях, оставшихся вдали, не покидали меня ни на минуту.

Иногда казалось, что мои рассказы Отто о довольно широком внедрении в бельгийское общество, об отношении ко мне владельца пансионата, профессора Льежского университета, его жены, сына с молодой женой, администратора пансионата Жермен и ее мужа, а также горничной и ее жениха - бельгийского жандарма, воспринимались им не всегда положительно, быть может, даже с некоторой завистью. Последнее нашло подтверждение и стало мне известно значительно позже, когда после ареста гестапо и моего прибытия из Берлина в Париж Гиринг прочитал мне в одном из протоколов допросов Отто в гестапо утверждение о том, что я обладал особым свойством дружить с различными бельгийцами, приобщаться к различным слоям общества. Этот протокол я увидел и в следственном деле гестапо на Отто, который Паннвиц и я доставили в Москву 7 июня 1945 г. Как выяснилось потом, это дело вместе с другими ценными документами, доставленными нами, было перехвачено сразу же после нашего ареста у трапа самолета, доставившего нас из Парижа в Москву, Абакумовым.

Сейчас хочу привести один пример отношения ко мне владельца пансионата. Расположенный ко мне дружески, однажды он проявил свое отношение следующим образом. Как то вечером, пригласив на интимный семейный ужин, где, правда, присутствовала Жермен, хорошо угостив вкусно приготовленными блюдами, профессор совершенно неожиданно для меня, подмигнув жене сына, велел внести 'сюрприз'. И вдруг горничная, сопровождаемая молодой хозяйкой, вносит специально предназначенное для подачи алкогольных напитков ведро со льдом. В нем оказалась бутылка вина. То, что я увидел, для меня было совершенной неожиданностью. Я уже привык к тому, что в ресторанах и даже в хороших домах шампанское и белое сухое вино подают к столу в охлажденном виде. В данном случае была бутылка красного вина, которое, как правило, подавалось к столу в специальных корзиночках в лежачем, почти горизонтальном положении, прикрывалась салфеткой, смоченной горячей водой.

Хозяин-профессор собственноручно стал медленно понемногу разливать вино. До этого мне ни разу не приходилось пить в подобном виде красное вино и тем более на вкус более крепкое и несвойственного ему, совершенно необычного вкуса. Я не мог скрыть своего удивления и вопросительно взглянул на хозяина. Мой взгляд был встречен веселым смехом всех сидящих за столом. Не скрывая своего удовольствия от произведенного на меня впечатления, профессор пояснил, что это вино особое. По его словам, оно хранится чуть ли не с наполеоновских времен, что является, безусловно, крайней редкостью. В бутылке вина оставалось уже мало, большая его часть превратилась со временем в довольно дорогой винный камень.

Вернувшись к себе в комнату, я невольно подумал, что приглашение меня к семейному столу, угощение различными яствами, а особенно подобным вином являются не только признанием того, что я являюсь выгодным постояльцем, но и того, что, видимо, я пришелся по вкусу владельцам пансионата.

Очень приятный, весьма культурный профессор и его вполне достойная жена искренне мне нравились. К сожалению, в Брюсселе они бывали редко, а потому и встречи в пансионате тоже были весьма редкими. Жили они в Льеже, но пару раз мне удавалось их соблазнить приехать в Брюссель. Один раз я приобрел билеты на оперу в Королевский театр, а затем пригласил их в ресторан. Другой раз мы побывали в Королевском драматическом театре, который находился недалеко от пансионата, и, когда мы вернулись 'домой', сын хозяина приготовил нам хороший ужин.

Большее значение для меня представляла администратор пансионата, Жермен. Именно она знакомила меня не только с проживающими долгое время в пансионате, но и с часто останавливающимися посетителями. Жермен знакомила со своими друзьями, вводила меня в различные слои бельгийского общества.

Остановлюсь на некоторых из них более подробно. В ряде случаев не буду называть фамилии, и не только потому, что многие прожитые годы после нашей разлуки просто вычеркнули их из памяти, но и потому, что, возможно, многие из тех, о ком я буду вспоминать, могут быть еще живы и не хотелось бы их связывать с человеком, о котором они не только не знали, но и не могли предполагать, что он советский разведчик.

Одной из первых, с кем меня познакомила Жермен, была Эллен, на несколько лет старше меня, не отличалась особо и внешностью, но, тем не менее, женственна и достаточно привлекательна. Меня удивляло, что она, принадлежавшая к вполне обеспеченной и весьма культурной семье, по каким-то причинам в ее возрасте и при многих положительных качествах не обрела своей собственной семьи и детей, которых она, кстати, очень любила. Надо особо подчеркнуть, что она уделяла особое внимание своим старикам родителям и мало занималась собой, почти не уделяла времени на увеселения, присущие ее возрасту и обществу, к которому принадлежала.

Справедливость требует, чтобы я особо отметил, что ее очень интересовали новые пьесы, опера, балет, выставки художников, устраиваемые в различных музеях, в том числе и во Дворце изящного искусства в Брюсселе. Кстати, в этом дворце в концертных залах организовывались прекрасные концерты с участием не только бельгийских артистов, но и артистов зарубежных стран. Иногда там, во дворце, бывали и балы, на которых собиралась элита. Эллен довольно часто приглашала меня во дворец, и я с удовольствием сопровождал ее. Я считаю необходимым подчеркнуть, что во Дворце изящного искусства собиралось общество, достигшее вершин в Бельгии. В особенности это бывало в тех случаях, когда на некоторые выставки или вечера прибывала сама королева-мать Елизавета, уделявшая много внимания развитию культуры, искусства в своей стране.

Нельзя не подчеркнуть особо, что посещения Дворца изящного искусства и различных премьер в театрах, на которых присутствовали члены королевского двора, требовали от меня, как и от всех присутствующих, не только соответствующей манеры держаться, но и соответствующих нарядов, фраков или смокингов. Признаюсь, вначале было довольно нелегко соблюдать установленный этикет, но со временем я стал к этому привыкать.

Через Эллен я познакомился со многими. Сейчас мне хотелось бы упомянуть пока только две фамилии - Ивонн Фуркруа и ван дер Стеген.

Ивонн была совершенно другим человеком по сравнению с Эллен - молодая, красивая. У нее были муж и маленькая дочь. Родители из видного французского дворянского рода. Уже давно, будучи еще совсем молодыми, они были вынуждены покинуть Францию, так как принадлежность к известному дворянскому роду в то время на их родине не приветствовалась. Одним из предков семьи, как мне рассказывали, якобы был известный французский ученый-физик (Опостен Жан Френель, 1788-1837, член Парижской академии наук, 1823 г.).

К моменту моего знакомства с семьей родителей Ивонн ее отец стал в Бельгии достаточно богатым, взяв на себя функции коммерческого представителя известной французской фирмы по продаже в Бельгии дорогого коньяка.

В этом доме мне пришлось побывать, к моему искреннему сожалению, всего один раз, и то недолго. Тогда меня поразило, насколько интересным, высокообразованным, культурным человеком был отец Ивонн, умел поражать своей осведомленностью во всех затрагиваемых в разговорах вопросах. По всему было видно, насколько он порядочный человек, хороший семьянин, отец и дедушка. Сама Ивонн вышла замуж неудачно. Ее муж был очень богатым человеком, по-видимому, очень любил жену и дочь, но, к великому сожалению, вне всяких пределов был ревнив. К этому, видимо, его подталкивало то, что жена была очень красивой, с прекрасной фигурой, умела одеваться с большим вкусом, любила веселую жизнь, а ее муж был деловым человеком, и у него не было достаточного времени для своей семьи.

Имея в Арденах большой замок с прекрасной усадьбой, муж заставлял свою жену с дочерью постоянно и безотлучно проживать там. Естественно, молодую женщину, всем очень нравящуюся, стремящуюся потанцевать на балах, побывать в соответствующем обществе, часто посещать театры, музеи, различные пользующиеся в обществе уважением клубы, подобное 'заключение' абсолютно не устраивало.

Ивонн с согласия своих родителей решила развестись с мужем, оставив при себе дочку и получив от своего мужа соответствующие 'отступные'. Они были католиками. Католическая церковь не разрешала своим верующим разводы.

Для того чтобы получить развод, Ивонн обратилась к главе католической церкви в Бельгии, если я не забыл, то к кардиналу Малина. Через некоторое время от него был получен полный отказ. Ивонн продолжала жить у своих родителей и не прекращала бороться за свою 'свободу'. В этих целях она вместе с отцом и матерью, как мне говорили, подала заявление для разрешения на развод непосредственно Папе Римскому в Ватикан. Рассказывая мне об этом несколько позднее, Ивонн подчеркивала, что стоимость подобного разрешения минимум в пять раз выше, чем стоимость разрешения, получаемого от местного кардинала. Однако, по ее словам, другого выхода не было. Из этого разговора с Ивонн мне показалось, что она озлоблена по отношению к католической церкви.

Только спустя некоторое время мне стало известно, что Ивонн получила от Папы Римского необходимое разрешение на развод и якобы вновь вышла замуж и живет счастливо. Я видел издали новую брачную пару, но не счел возможным подойти. К этому времени у меня 'знакомство' с Ивонн было прервано, так как оставалось очень мало свободного времени для общения со всеми, которого я знал.

Справедливость требует, однако, чтобы было признано значение Ивонн в моей легализации, моем сближении с бельгийцами из промышленных и различных деловых кругов, а также и со многими деятелями культуры.

Ван дер Стеген принадлежал к видной аристократической династии Бельгии. Если память мне не изменяет, то его дядя был губернатором одной из провинций во Фландрии. Родители хотели видеть в своем сыне достойного потомка. Он полюбил Ивонн Фуркруа, но семья воспротивилась этой любви и не допустила создания счастливой семьи. Вот после этого Ивонн вышла замуж за промышленника, ставшего неудачным мужем. На мой вопрос, почему его родители противились этому браку, он пояснил, что, по мнению отца, матери и других его родственников, совершенно недопустимым являлся брак с француженкой (ведь они были фламандцами) и тем более с дочерью эмигрантов, занимающихся далеко не почетной для дворян коммерческой деятельностью.

После тяжелых переживаний молодой фламандец решил покинуть родной дом. Он, по его рассказам, уехал в США, где поступил рядовым рабочим на предприятие автомобильного магната Форда. Однако, получив некоторую специальность, став 'трудящимся', возвратился к любимым отцу и матери, простив им то, что они не разрешили его брак с Ивонн, к которому он так стремился. С Ивонн, стремящейся добиться развода со своим мужем, ван дер Стеген продолжал встречаться, но у пего не было больше и мысли соединить свою судьбу с той, которую он действительно любил.

По мнению всех, кто знал молодого ван дер Стегена, он практически ничем не занимался и не имел собственных доходов. Жил хорошо, в достатке за счет обеспеченной семьи. В семье ван дер Стегена раз в неделю устраивались приемы, и иногда я, правда не очень часто, бывал приглашен на различные домашние и общественные приемы, если можно так сказать, мероприятия, проводимые элитой бельгийского общества. Учитывая, что на пригласительных билетах часто указывалось, что гости должны приходить во фраках или смокингах, мне срочно понадобилось заняться пополнением своего гардероба.

'Друзья' порекомендовали мне очень хорошего частного портного, особо подчеркнув, что он поляк, а значит, хорошо шьет. К этому портному я явился первый раз от имени ван дер Стегена, а затем уже стал его постоянным клиентом.

Мне хочется привести пару примеров, подтверждающих мое высказывание.

Однажды я был приглашен на очередной прием, на пригласительном билете указывалось, что гостей просят быть во фраках. Я надел свой только недавно сшитый фрак, положенную к нему крахмальную рубашку с высоким воротником, с хорошо сидящим на нем черным галстуком-бабочкой'. Посмотрев в зеркало, убедился, что выгляжу очень хорошо, привлекательно.

Придя в дом, куда я был приглашен, я был встречен статным высоким мужчиной во фраке и тоже с хорошо сидящим черным галстуком 'бабочкой'. Естественно, я протянул встречавшему меня для приветствия руку. Хорошо, что вокруг почти никого не было! Потом я узнал, что черную 'бабочку' в сочетании с фраком носят только лакеи и другие представители обслуживающего персонала в ресторанах и на частных торжественных приемах. Представители же светского общества черную 'бабочку' сочетают только со смокингом, а к фраку они должны иметь белую 'бабочку'.

В тот вечер, когда я впервые пришел во фраке к моим новым 'друзьям', не мог понять, почему 'статный', встречавший меня человек далеко не сразу откликнулся на мое пожатие руки. Довольно продолжительное время он стоял, буквально вытянувшись по стойке 'смирно', не имея возможности скрыть свою растерянность. Только убедившись в моей настойчивости, возбужденно протянул руку.

Я продолжал мирно проживать в пансионате на одной из центральных улиц Брюсселя. Полностью освоился с жизненным ритуалом, стал как бы 'неотъемлемым элементом застолий', в основном, конечно, только во время обедов, так как к завтраку все выходили после сна, а ужинали некоторые у своих знакомых, друзей или в городе в различного рода ресторанах. Правда, иногда встречались за столом и в пять часов пополудни за чашечкой чая.

Постепенно я начинал чувствовать себя все более уверенно. Вместе с тем, встречаясь с Отто, я с каждым разом чувствовал какую-то отчужденность, но не мог понять причину. Во всяком случае, я не сторонился своего резидента и не проявлял какую-либо враждебность по отношению к нему.

Из проживающих в пансионате длительное время, кроме меня, оставалось двое - старенькие женщины, обладающие достаточным 'состоянием', чтобы жить и не тужить в хорошем доме, имея комнату со всеми удобствами и питаясь вкусной и калорийной пищей. Кроме того, проживание в пансионате давало им возможность общаться с людьми и довольно редко покидать свою обитель, посещая какие-либо концерты знаменитых артистов.

Я вел более активный образ жизни, ездил по Бельгии, знакомясь с городами и различными достопримечательностями, основательно изучал историю страны и ее столицы, бывал с 'друзьями' в театрах, на выставках, концертах, в музеях. Конечно, как человек 'верующий' в Бога, регулярно посещал католические соборы и церкви. Правда, мало кто знал, что и там иногда я встречался с советским разведчиком Отто и его связистами.

Наблюдая за временными клиентами пансионата, я не всегда мог определить с точностью их социальную принадлежность. Да это и неудивительно. В этом отношении стоит привести только несколько примеров.

Однажды из Франции прибыла семейная пара: муж, француз, и жена, как выяснилось вскоре, русская. Они были довольно общительные, любили поговорить на разные темы, в том числе и на политические. Не понадобилось много времени, чтобы узнать кое-что из их жизни. Он был до 1918 г. одним из коммерческих представителей французской фирмы 'Зингер', поставляющей в Россию швейные машины. Большую часть времени проживал в Петербурге. По его словам, представительство фирмы помещалось в большом доме напротив Казанского собора. Я сразу понял, что речь идет о 'большом доме', в котором в мои годы помещался Дом книги. Именно в Петербурге, будучи еще молодыми людьми, они поженились. Революция вскоре помешала дальнейшей деятельности коммерсанта, и семья переехала во Францию, где они живут в достатке, часто путешествуя по Европе.

Из общения с этой парой я впервые услышал о русских эмигрантах, проживающих за границей, что называется - из первых уст. До этого я знал о них только по книгам, которые мне приходилось читать, и из публикаций в прессе.

Моя собеседница была явно недовольна совершившейся революцией и относилась к тем, кто был не только ее организатор, но и участником, с явной ненавистью. Трудно себе представить, с каким трудом я, Кент, выслушивал резкие нападки на мою страну, на моих соратников по национально-революционной войне в Испании, больше того, на всех моих сограждан. В этих беседах я прошел с успехом школу выдержки, которая впоследствии не раз помогала мне себя сдерживать. Хочу, однако, отметить, что муж иногда, перебивая свою жену, делал уточнения, из которых можно было понять, что не все русские эмигранты с такой ненавистью относятся к своей родине.

Я впервые услышал некий экскурс в историю. Я узнал, что не только во Франции, но и в ряде других стран живут русские эмигранты, покинувшие свою родину до Первой мировой войны и в первые ее годы. Они выезжали свободно, и многие из них устроились за рубежом хорошо, стали владельцами или совладельцами отдельных промышленных или торговых предприятий, основали рестораны и ночные увеселительные заведения с русской кухней, очень полюбившейся многим французам. Правда, были и такие, которые жили плохо. После того как в России совершилась революция, некоторые из ранее эмигрировавших граждан России обратились с просьбой 'удостоить' их гражданства нового послереволюционного государства. Как ни странно, многие получившие советское гражданство продолжают жить за рубежом вне зависимости от рода их занятий. Большая же часть эмигрантов из России, как и эмигранты из других стран, пользуется так называемыми нансенскими паспортами.

В беседах с этой парой в основном принимали участие постоянные постоялицы и еще двое, приехавшие из Люксембурга. Я только внимательно прислушивался ко всему, о чем шла речь. Задавать какие либо вопросы я не осмеливался. Поэтому некоторое время оставался в неведении о том, что такое 'нансенский паспорт'. Только позднее я узнал, что этим установленным после Версальского соглашения паспортом могли пользоваться эмигранты, не имеющие какого-либо определенного гражданства. Паспорт выдавался той страной, где проживал эмигрант, а в случае временного или постоянного проживания впоследствии в какой-либо другой стране его интересы обязано было защищать консульство той страны, которая выдавала паспорт. Обладателей подобных паспортов было в различных странах много. При рождении ребенка родители имели право просить о присвоении ему гражданства той страны, в которой он родился, или о включении его в имеющийся у них 'нансенский паспорт'. Государство, удовлетворившее ходатайство родителей и предоставившее вновь родившемуся гражданство, сохраняло, однако, за ним право при достижении совершеннолетия самому выбрать свое гражданство, то есть, скажем, остаться французом, если бы ему было дано это гражданство, или пожелать остаться, как и его родители, без конкретного подданства.

У многих русских эмигрантов дети уже выросли, но они в своих семьях приучались к русскому языку и свободно говорили по-русски. Как впоследствии я мог убедиться, француз был прав, утверждая, что многие из русских эмигрантов и даже дети, родившиеся у них за рубежом, продолжали считать своей настоящей родиной Россию, Советскую Россию.

Через некоторое время моя русская собеседница, узнав, что моим 'родным' языком является испанский, а также, что я прилично владею французским и немецким, начал изучать английский, проявляя ко мне, своему собеседнику, нескрываемую теплоту и симпатию, стала уговаривать меня попытаться изучить и русский язык. Она начала мне демонстрировать своеобразное звучание этого прекрасного, по ее оценке, и звучного языка. Она произнесла несколько русских слов... Эти явно нецензурные, как у нас принято называть, матерные слова вызвали у меня некоторую тревогу. Я невольно подумал, что эта дама разобралась во мне и поняла, что я себя выдаю не за того, кем являюсь на самом деле. Она могла, возможно, проживая в кругах русских эмигрантов, по моему произношению при разговоре на-французском, по построению фраз установить, что я... ее земляк.

Я был вынужден о своем сомнении даже доложить Отто. Мы пришли к заключению, что не надо проявлять ни в коем случае никаких признаков тревоги, продолжать общаться с этой парой, но быть всегда, как говорят, начеку. Должен признаться, однако, что в дальнейшем при общении с русскими эмигрантами я был всегда очень осторожен, разговаривая на французском языке.

Несколько дней спустя я предпринял очередную поездку в Антверпен, где должен был встретиться со своим другом, находящимся проездом в Бельгии, и определить с ним некоторые деловые стороны жизни.

Мое возвращение из Антверпена было воспринято в пансионате очень тепло. Мне показалось, что я был особенно тепло встречен постоянными постояльцами, которые считали пансионат нашим родным домом.

Вызвавшая у меня некоторую тревогу французско-русская семья тоже проявила не только внимание, но и дружеские чувства, не скрывая своей радости возобновления нашего знакомства. Муж и жена сообщили мне, что скоро покинут Бельгию, но очень просили, если я буду иметь возможность побывать в Париже, не отказать им в желании нашей новой встречи и воспользоваться их адресом. При этом вручили свою визитную карточку с указанием фамилии и имен, адреса и номера телефона.

Действительно, через несколько дней, перед своим отъездом из Брюсселя, они заказали прощальный ужин, пригласив администратора, Жермен, повара и его жену, почти всех постояльцев, а их к этому времени было не так и много. Ужин прошел очень весело. Сын хозяина, повар, принес проигрыватель и очень хорошие пластинки с музыкой для танцев. Я танцевал, в отличие от других мужчин, но очереди со всеми, конечно не исключая и постоянных постояльцев, и старушек тоже, а они были буквально счастливы и стали ко мне относиться не только с уважением, но и с нескрываемой симпатией. Избранный мною порядок танцевать со всеми присутствующими женщинами часто и впоследствии оценивался весьма положительно.

Постепенно, благодаря установившимся 'дружеским' отношениям в различных слоях общества, я стал приобщаться к разведывательной деятельности. Это происходило уже в ожидании моего отъезда к месту основного назначения, в Стокгольм. Я не только занимался укреплением своей легализации, но и даже принимал непосредственное участие в сборе некоторой информации, которая могла представлять интерес для 'Центра'. Вначале эту информацию передавал через Анну или непосредственно Отто для направления по назначению в 'деревню'. Прямого контакта со связистами 'Центра' в то время я еще не имел и даже не мог предположить точно, кто и как поддерживает связь между Отто и 'Центром'.

После поражения Испании для многих стало очевидным, что фашисты на этом не успокоятся. Это тем более, что к тому времени они уже убедились, что не только ведущие европейские государства, но даже США не собираются препятствовать в их, в полном смысле, захватнической политике. В этом они убедились не только в Испании, но и в агрессивных действиях в Абиссинии, при аннексии Австрии и при захвате чехословацких пограничных областей, что, по существу, почти полностью ликвидировало обороноспособность этой центральной европейской буржуазной республики и определяло возможность полного ее захвата и продвижения на Восток.

Все чаще, присутствуя при беседах моих бельгийских и иностранных 'друзей', а иногда и принимая в них личное участие, я пытался определить, каково отношение различных слоев бельгийского населения и населения других европейских стран к все более обостряющейся обстановке в Европе. Среди моих собеседников были, безусловно, и весьма грамотные в политическом отношении люди, одним из которых был владелец 'Селект скул'. Общее впечатление сводилось к тому, что бельгийцы с тревогой смотрят в сторону Германии. Многие вспоминали переживания в годы Первой мировой войны, развязанной кайзеровской Германией. Они волновались и очень настороженно держались. Правда, с другой стороны, я замечал у некоторых моих собеседников определенную пассивность в мышлении.

У меня крепла уверенность, что король Бельгии Леопольд III и бельгийское правительство не могли со своей стороны проявлять полную пассивность и безответственность. Вскоре мне удалось установить, что имели место и какие-то переговоры между правительствами Бельгии, Франции и Великобритании. Однако ни у Отто, ни у меня по этому вопросу достаточной информации не было. Однако нам казалось, что в любом случае Бельгия принимала все меры к тому, чтобы сохранять с Германией нормальные отношения, ничем не демонстрируя свои союзнические переговоры с Францией и Великобританией, если к тому времени они уже велись.

Несмотря на то что у меня, как и у многих людей, возникали тревожные мысли, не исключающие возможности новой, второй, мировой войны, способной нарушить спокойствие Бельгии, её нейтралитет, тем не менее, в это тяжелое время не должен был забывать, что я, молодой 'уругваец', никогда не занимался политикой и в отношении возможности возникновения новой войны нахожусь в полном неведении.

Мне хочется в этой части привести еще один пример. Как-то, беседуя со мной, владелец-директор 'Селект скул' затронул весьма интересный вопрос. Он поинтересовался, читал ли я книгу Адольфа Гитлера 'Майн кампф' ('Моя борьба'). Эту книгу я успел прочесть, купив ее в Бельгии, но в немецком варианте, так как издана она была в Германии. Несколько растерявшись, а вернее, сделав вид, что заданный вопрос застал меня врасплох, так как я не только не читал ее, но и никогда о ней ничего не слышал, ответил на него отрицательно. Мой собеседник вышел в другую комнату и принес мне названную им книгу. Мне показалось, что она того же издания, как и та, которую я успел уже прочесть. Вручая книгу, владелец школы посоветовал мне обязательно ее прочесть и заявил, что ее чтение принесет мне пользу не только в вопросе ознакомления с политикой, проводимой гитлеровской Германией, но и в совершенствовании моих познаний в немецком языке.

На этом наш разговор не закончился. По существу, мне была прочитана целая лекция, краткое содержание которой хочется привести сейчас. В то время, когда я слушал, для меня многое из сказанного было совершенно ново. Итак, привожу краткое изложение услышанной 'лекции'.

Гитлер Адольф имел настоящую фамилию Шикльгрубер, родился в 1880 г. в Австрии. Его отец был таможенным чиновником. Якобы в целях самообогащения отец связался с семьей молодой австрийской еврейки. Адольф покинул отца и до 1913 г. не имел определенных занятий. В 1913 г. переехал из Вены в Мюнхен. За время Первой мировой войны дослужился до ефрейтора немецкой армии.

В ноябре 1923 г. вместе с генералом Людендорфом Гитлер возглавил попытку государственного переворота в Мюнхене, который провалился. Организаторы попытки переворота предполагали установить в Германии фашистскую диктатуру. Говоря об этом, мой учитель подчеркнул, что к этому времени в Италии уже была установлена присвоившая себе наименование фашистской партии диктатура Муссолини. Именно поэтому Гитлер не пожелал свою партию именовать фашистской, то есть присвоить ей название, принятое в Италии, и назвал ее Национал-социалистической рабочей партией германии (НСДАП).

После провала этого переворота, так называемого пивного путча, некоторые его организаторы были арестованы и осуждены. В их числе был и Адольф Гитлер, осужденный на 5 лет, но уже в 1924 г. освобожденный. Останавливаясь на пребывании до конца 1924 г. Гитлера в тюрьме, мой собеседник подчеркнул, что австриец Гитлер плохо владел немецким языком, но уже тогда очень любил ораторствовать. Якобы в тюрьме арестованные вместе с Гитлером участники готовившегося переворота очень любили играть в карты, а Адольф им мешал, разглагольствуя о своих дальнейших политических планах. Они сумели ради создания для меня нормальных условий для игры в карты уговорить будущего фюрера 'все то, что он им докладывал, исключительно важное для государства, изложить в письменной форме'.

В результате, по словам моего учителя английского языка, родилась книга 'Моя борьба'. Однако в свет она вышла в 1925 г. только после того, как, покинув тюрьму, Гитлер сумел привлечь к ее переработке, доработке и грамотному изложению на немецком языке ученых, политических деятелей.

Не знаю, соответствует ли услышанное мною правде, но уже в более позднее время, несколько лет спустя, встречаясь с такими грамотными немцами, как Отто Бах, о котором я еще буду говорить особо, на мой вопрос, не является ли это выдумкой, мне неоднократно подтверждали, что Гитлер действительно не обладал, в особенности в те годы, когда сочинял свою книгу, достаточными знаниями немецкого языка, чтобы все свои мысли изложить в письменном виде. Ставился под вопрос только год издания книги в Германии. Некоторые утверждали, что она появилась в 1926 г.

Для меня уже не было новым услышанное о содержании книги 'Моя борьба'; прочтя ее, я хорошо запомнил основные положения. Именно поэтому я уже знал, что в своей книге Гитлер призывал в угоду Западу к антисоветской агрессии, к самой активной борьбе с коммунистическим обществом. Он не стеснялся прямо утверждать: 'Когда мы говорим о новых территориях в Европе, мы можем думать, в первую очередь, о России и прилегающих к ней государствах... Сама судьба дала нам сигнал к этому... Гигантское государство на Востоке созрело для развала'.

Хочу особо подчеркнуть, что всем читателям книги было понятно, что Гитлер собирается завоевать территорию Советского Союза, превратив его население в рабов. Однако нельзя было упускать из виду и то, что в своей книге Гитлер призывал к подготовке реваншистской войны против Франции, а также проповедовал расизм.

Провозглашаемые в книге планы борьбы, в первую очередь против коммунизма, видимо, вполне устраивали западные державы, а к этому Гитлер и стремился, чтобы развязать себе руки в задуманной войне против Советского Союза.

Усилия правительства Франции к поддержанию добрососедских отношений с фашистской Германией после агрессивных действий Германии против Франции были для меня совершенно непонятными, я не мог оправдать их.

Вскоре с настороженностью и неполным пониманием я стал воспринимать появление в панси онате мужчин разного возраста, правда, все они были не очень молодыми и явно туристы; правда, в пансионате проводили мало времени, но не совершали экскурсий ни по городу, ни по стране, а наоборот, были чем-то все время очень заняты. Предположить, что они являлись коммерсантами, я не мог, уж больно подтянутый у них был вид. Они, как правило, мало общались с постояльцами, а в основном со всеми нами встречались изредка, и то за обеденным столом.

Видимо определив, что я по своему происхождению являюсь представителем богатой семьи одной из стран Латинской Америки и далек от политики, новые постояльцы не чуждались меня, а даже, в отличие от других живущих в пансионате, любили иногда провести вместе время за бокалом аперитива, рюмкой коньяка или бокалом виски, весело беседуя на разные темы между собой, не стесняясь меня. Правда, иногда они подключали меня к разговору, интересуясь моей 'родиной'. Я испытывал большое удовлетворение тем, что не зря затратил много времени на изучение литературы, посвященной Уругваю, его истории, географии и жизни страны. Это позволило мне вести оживленный разговор с новыми знакомыми.

Через ван дер Стегена я уже 'хорошо' ознакомился с ночным Брюсселем. Это дало мне возможность некоторых из этих временных постояльцев приглашать в 'клубы', о которых я уже упоминал. Опрокинутые рюмки и бокалы как-то незаметно быстро сближали с людьми старше меня. Считаю необходимым особо подчеркнуть, что ни я, ни составляющие мне компанию иностранцы не увлекались выпивкой и за рюмкой крепкого напитка проводили продолжительное время.

Как вскоре я узнал, один из пожилых французов в действительности является полковником французской армии. Он прибыл в Бельгию в командировку и остановился не в гостинице, где могли его встретить 'нежелательные' иностранцы, а в реномированном пансионате.

Понимая, что молодой собеседник мало разбирается в политике, а тем более в вопросах, связанных с военной обстановкой в Европе, узнав, что он собирается поступить в Брюссельский свободный университет, стремясь получить хорошее высшее образование, полковник в легкой и осторожной форме стал меня, своего молодого собеседника, к которому относился дружелюбно, предупреждать, а скорее даже внушать, что проживание продолжительное время в Бельгии в складывающейся обстановке не является безопасным.

Многое из истории я услышал впервые, а то, что мне уже было известно, получило разностороннее освещение со значительными уточнениями.

Так, однажды, глядя через бокал с бургундским вином на электрическую лампочку, заметно задумавшись, полковник медленно, как бы выдавив из себя, задал мне совершенно неожиданно вопрос:

- Висенте, а вы никогда не интересовались военной литературой? Читали ли вы что-либо в этой области? Если да, то что именно? Слышали ли вы о книге английского бригадного генерала, инженера Стимсона, посвященной первым конструкциям английских национальных танков?

О книге Стимсона я до этого ничего не слышал, а о прочитанных книгах по военным вопросам, естественно, я умолчал, 'признавшись', что военные вопросы как-то меня мало интересуют.

Полковник очень коротко остановился на том, что, готовясь к Первой мировой войне, все военные специалисты считали, что она будет быстротечной и маневренной. Немцы обманули ожидания своих будущих противников. Купив именно в Великобритании лицензию на право выпуска пулеметов английской конструкции, они быстро освоили их крупносерийное производство. Как выяснилось значительно позже, немцы избрали этот путь, основываясь на том предположении, что, укрепив свои границы, при продвижении но территории, захваченной у неприятеля, они смогут и линию фронта превращать быстро в окопы-траншеи, укрепленные пулеметными гнездами, что исключит возможность вражеским войскам прорвать их линию обороны. Усмехаясь, полковник указал на то, что англичане, продавая лицензии на изготовление пулеметов своей марки, предусмотрели 'действенный' контроль за количеством выпускаемых немецкой промышленностью пулеметов, установив, правда незначительную, плату за каждый выпускаемый пулемет. Немцы нарушили договоренность и совершенно неожиданно для англичан прекратили выплату обусловленных сумм. Только после того, как военное министерство Великобритании обратило внимание на это нарушение, в Германию была направлена специальная комиссия. Якобы этой комиссии не удалось установить точное количество выпускаемых пулеметов, но она могла понять, что речь идет о массовом их производстве, а это насторожило англичан. Якобы, повторил рассказчик, вот тогда и встал вопрос о создании средств для прорыва через предполагаемые укрепления, оснащенные пулеметами. Смеясь, полковник подчеркнул, что, оставаясь 'джентльменами', англичане решили выпускать танки женского и мужского рода. Это означало, что один тип танка должен был быть оснащен артиллерийским орудием и предназначался для непосредственного прорыва с уничтожением установленных в окопах-траншеях пулеметных гнезд. Второй танк, женского рода, должен был быть оснащен пулеметами, и в его задачу входило только прикрытие сопровождаемого им танка первого, мужского, типа.

Не могу не упомянуть еще об одном. Мой собеседник рассказал, что изобретенный генералом Стимсоном танк не нашел ожидаемой поддержки со стороны военного министра. Значительный вклад в его доработку и выпуск внесло адмиралтейство, которое в то время возглавлял Уинстон Черчилль.

Сделав этот исторический экскурс, полковник уже серьезно продолжил свой рассказ:

- Первая мировая война стала затяжной с массовым использованием укреплений. Это привело к тому, что сейчас, не исключая возможности возникновения новой мировой войны и готовясь к ней, Германия оборудовала у себя, вдоль границы, через которую мог попытаться прорваться противник с Запада, мощную оборонную линию, известную как линия Зигфрид. В свою очередь Франция у себя на границе оборудовала линию Мажино, которая должна будет на случай войны тоже стать мощной преградой.

Несколько задумавшись, полковник посмотрел внимательно на меня и с явным сожалением указал на то, что, несмотря на настойчивые советы Франции, поддерживаемая Великобританией Бельгия, не желая, видимо, обострять своих отношений с Германией, подчеркнуто сделав вид, что не опасается обострения таковых и исключает возможность возникновения между этими странами военных конфликтов, демонстративно отказалась присоединиться к строительству линии Мажино. Правда, учитывая исторический опыт прошлых войн, понимая, что в случае возникновения войны между Германией и Францией Бельгия вновь сможет стать проходом для немецких войск, и, признав обоснованность советов французского и английского правительств, эта страна согласилась продолжить линию Мажино на своей территории, создав линию обороны и укрепив канал Леопольда.

Весь этот рассказ, видимо, должен был явиться предупреждением на основе хорошего расположения к Висенте, что обстановка в Европе не исключает возможности начала войны, в которую, безусловно, будет втянута и Бельгия, а поэтому рассчитывать на спокойное длительное пребывание и учебу здесь не следует. Более разумным поведением будет возвращение домой в Южную Америку.

Я внимательно слушал рассуждения моего собеседника, не показывая и виду, что я знаю, с кем имею дело. О том, что прибывший в пансионат француз является полковником, меня предупредила Жермен. Я не могу точно определить, откуда об этом узнала она. Я не думаю, что новый постоялец предъявил документ, из которого явствовало, что он полковник. Во всяком случае, сообщение Жермен помогло мне более правильно оценить то, что пришлось услышать.

Об этом разговоре я незамедлительно доложил Отто. После тщательного обсуждения было принято решение, в соответствии с которым 'молодой, мало понимающий в политике собеседник' должен был 'конфиденциально' сообщить полковнику при очередном разговоре, проявляя некоторую настороженность, что, кроме желания получить в Бельгии высшее образование, он вынужден задержаться еще на некоторое время в Европе, потому что ему удалось удачно поместить порядочный капитал в одну из фирм.

Это решение было мною выполнено, а разговор на эту тему нашел понимание у французского собеседника. Во время нашей беседы я выразил свою искреннюю благодарность за полученный совет и рассказанное, касающееся абсолютно незнакомых мне вопросов.

Совершенно неожиданно для меня в один из дней вместе с французским полковником у моего стола в пансионате оказался незнакомый мужчина, на вид довольно молодой, 30-35 лет. Французский полковник представил его как офицера королевской гвардии Дании, приехавшего также по служебным делам в Бельгию. Порядок представления и сказанное о вновь прибывшем меня крайне поразили. Неужели мой частый собеседник догадался, что я знаю, что он полковник французской армии?

Наши встречи не прерывались, продолжались беседы, иногда носящие для меня, 'молодого южноамериканца', весьма поучительный характер. Встречи не ограничивались только салоном пансионата, но продолжались и в ночных клубах не только за рюмкой крепкого напитка, но и за бокалом шампанского во время выступлений довольно хороших артистов.

Интересными были высказывания датчанина. По его мнению, война в Европе была неизбежной. Дания в этом случае была отнюдь не в лучшем положении, чем Бельгия. Окружение короля отдавало себе отчет в том, что в случае начала войны Дания будет, безусловно, сразу же оккупирована. Вопрос заключается только в том, кто кого опередит - Германия Великобританию или Великобритания Германию. Эта маленькая страна не может остаться вне войны, хотя сама не собирается принимать участие на чьей-либо стороне.

Француз и датчанин, казалось, меня не стеснялись при обмене мнениями по вопросам, носящим довольно своеобразный характер и, быть может, даже не подлежащим разглашению.

Так, однажды я услышал и такое мнение. Обстановка в Европе, отношения между отдельными государствами приняли настолько необъяснимый характер, что даже трудно определить причины подобного явления. В разговоре об этом однажды был поставлен вопрос: как следует расценивать германо-датское соглашение от 31 марта 1939 г., в соответствии с которым Германия приняла на себя обязательство о ненападении на Данию? Тут же последовал ответ: а разве какое-либо обязательство, принятое на себя, Германия выполняла? Даже такой важный документ, как Версальский мирный договор, нарушался Германией еще до прихода к власти Гитлера, а тем более после этого. Для многих простых граждан становилось ясно, что предпринимает Германия, готовясь к новой войне. Однако у многих складывалось такое впечатление, что правительства ряда стран не хотят допускать, чтобы их военные разведки говорили правду о Германии вообще и о планах Гитлера в частности. Мои собеседники даже дошли до того, что не побоялись выразить очень заинтересовавшую меня мысль. Они подчеркнули, что им известны случаи, что когда какой-либо военный разведчик докладывал о росте вооружения Германии, о совершенствовании ее военной боевой техники, то он мог рассчитывать только на неприятности для себя. По непонятным причинам, в чьих-то интересах, широко пытались распространить слухи, что у Германии ничего нет, что ее танки изготовлены для парадов чуть ли не из картона или фанеры вместо настоящей хорошей брони.

Французский полковник, немного посмеиваясь, поведал небольшую смешную историю.

По его словам, Шарль де Голль, из очень знатной семьи, окончив Сан Сир, стал танкистом. Он командовал танковым полком в департаменте Мец, главнокомандующим которого являлся генерал Анри Оноре Жиро. И вот полковник Шарль де Голль осмелился, пожалуй, первым в военной истории, написать книгу о роли танковых соединений в будущей войне, определив в значительной степени их решающую роль в битвах. Изданная небольшим тиражом во Франции, книга не пользовалась успехом и, больше того, вызвала значительную критику со стороны крупных военачальников. Вскоре аналогичная книга появилась в Германии. Ее автором был генерал Гейнц Вильгельм Гудериан. Только после этого, по словам полковника, стали считаться с мнением автора французской книги полковника Шарля де Голля. Рассказчик добавил, что в Испании, как со стороны мятежников и итало-германских интервентов, так и со стороны республиканской армии, танки уже показали свое военное значение. Более подробного мнения об отношении французского полковника к национально-революционной войне в Испании я не услышал.

Вполне естественно, что и на этот раз обо всем услышанном от этих двух военных я незамедлительно доложил Отто.

Время шло быстро; к моему сожалению, эти два интересных для меня собеседника покинули пансионат и Бельгию. Однако разговоры о возможной будущей войне не прекращались в разных компаниях, в которых мне пришлось бывать.

Однажды Эллен, Ивонн и ван дер Стеген предложили мне принять участие в охоте близ от границы с Нидерландами, а точнее, в районе курортного городка Кноке, довольно популярного в аристократическом обществе, так как там находился королевский летний дворец и гольф-клуб. На охоту, по словам приглашавших меня, собиралась солидная компания, не столько по численности, сколько по положению, занимаемому в обществе.

Естественно, я поинтересовался, какова будет охота, каких зверей хотят подстрелить и в каких целях. Полученный мною ответ был очень веселым:

- Охотиться будем на диких коз, установим рекордсмена, подстрелившего большее число этих зверюшек, а затем устроим в одном из ресторанов обед, попробуем, у кого подстреленная козочка вкуснее!

До этого я никогда еще не бывал на охоте, а поэтому не мог себе представить даже, как можно подстрелить дикую козочку. Однако отказываться от такой привлекательной компании было неудобно. Я дал согласие принять участие, но предупредил, что у меня нет охотничьего ружья. Ван дер Стеген успокоил меня, пообещав захватить его для меня. В установленное время я явился на место сбора, и мы отправились в Кноке.

Вскоре к участникам охоты присоединился еще один, уже не очень молодой, мужчина, который сразу же обратил на себя мое внимание. Он был в штатском, прибыл на шикарной легковой машине с шофером, одетым в принятую в обществе для них форму. Я не мог точно определить марку машины. Мне показалось, что это лимузин марки 'крайслер'. Во всяком случае, это была очень дорогая даже по тому времени машина.

Эллен представила его мне по фамилии де Стартер. Сразу стало ясно, что это был человек, привычный в компании, собравшейся на охоту. Я не знал, являлась ли прибывшая с ним женщина, очень милая на вид, его женой или просто знакомой. Да это и не было столь важно. Большее внимание приехавший уделял Ивонн, что не очень нравилось ван дер Стегену. Все мужчины и женщины имели охотничьи ружья. При вручении в соответствии с обещанием ван дер Стегена мне ружья я рассмеялся и предложил установить некоторую очередность. По высказанному мною мнению, кто-то один всегда должен оставаться на месте сбора и готовить закуски, чтобы все могли после трудов праведных перекусить и выпить кофе из привезенных термосов и: рюмашку вина или коньяка.

Зная, что я не умею охотиться и все равно, безусловно, не смогу подстрелить дичь, предложил, поскольку я первый раз включился в эту компанию, чтобы именно я стал первым 'слугой'. Все, громко рассмеявшись, согласились с моим предложением.

Вскоре все веселой компанией, размахивая ружьями, покинули меня. Подготовив закуски, нарезав булки, разложив предусмотрительно привезенные Ивонн тарелки, ножи и вилки, расставив чашки и, конечно, рюмки, приготовив бутерброды (сандвичи) и разложив некоторые рыбные и мясные консервы, я стал спокойно ждать возвращения 'охотников', читая свежие бельгийские, французские и немецкие газеты.

Издали слышались выстрелы, но сказать, что это были выстрелы наших охотников, никто, конечно, с уверенностью сказать не мог. На границе с Нидерландами всегда собиралось немало жаждущих поохотиться людей. Все знали, что именно здесь водится много диких коз. После некоторого затишья явно стал приближаться веселый смех и послышались голоса, один из которых, безусловно, принадлежал Ивонн. Действительно, вскоре я смог убедиться, что 'друзья' направлялись к месту нашей стоянки, где уже было расстелено покрывало с разложенными приборами и яствами.

Охотники принесли с собой две туши диких коз. Смех и громкие разговоры раздавались вокруг самой большой туши. 'Королевой' и победительницей охоты оказалась Ивонн. Ей достались рога лучшей жертвы.

Проголодавшиеся охотники с энтузиазмом набросились на все, что я приготовил для них. Они особенно удивились, что на одной из тарелок лежали сандвичи со следами (!), именно следами черной икры и гусиной печенки. Дело в том, что привез их именно я, купив в магазине, несмотря на очень высокую цену. Кофе был тоже быстро выпит. Потом сопровождаемый часто поднимаемыми рюмками, постепенно набирая силу, завязался разговор на разные темы.

Я внимательно слушал все, о чем говорилось, наблюдал за собеседниками и иногда, чтобы не демонстрировать свою отчужденность, тоже принимал участие в беседе. Внезапно для меня разговор принял совершенно другой характер. Мне удалось услышать, что де Стартер был из числа офицеров запаса бельгийской армии и, как офицер, был призван для несения службы недавно в армию, приняв командование своей частью. С собой он прихватил своих шофера и автомашину. Обычно с ним проживала и жена, с которой он приехал на охоту. Невольно я, не выдержав, задал, возможно не совсем корректный, вопрос:

- А как же вам удается покидать вашу часть? Кто же занимается вашими солдатами? Ведь Бельгия призвала некоторую часть из резерва, из запаса не только офицеров, но и солдат в связи с тем, что может неожиданно вспыхнуть война!

Де Стартер не стал ждать дополнительных вопросов и, расхохотавшись, тут же ответил:

- Сразу видно, что вы прибыли издалека. Мы уже готовились к скорой войне. Это было тогда, когда Гитлер решил присоединить к Германии часть Чехословакии. Готовилась к обороне и Чехословакия, которая, кстати, в военном отношении была уже тогда гораздо сильнее, чем Бельгия сейчас. К чему тратить свои силы на так называемую боевую подготовку солдат? Мы уже имеем опыт. В случае, если Германия начнет войну против нас, мы не выдержим и недели!

По существу, на этом разговор на военную тему и закончился. Начались более веселые, часто вызывающие смех разговоры, в том числе и включающие салонные разбирательства отдельных аристократических семей и даже веселых историй, связанных с королевской семьей.

Я, конечно, пытался и дальше участвовать в беседах, но все мои мысли кружились вокруг того, что я только сейчас услышал о военной обстановке и взглядах высших кругов бельгийского общества на происходящее в мире. Это тем более, что де Стартер и другие присутствующие при нашей беседе не боялись критически относиться и к позиции, занимаемой Францией и Великобританией.

Я понимал тогда, что все услышанное во время беседы могло бы иметь большое значение для меня в том случае, если бы я планировал оставаться в Бельгии надолго.

Собрав все остатки, выбросив пустые бутылки и оставшиеся ненужные продукты в специально отведенные места, все расселись по автомашинам и поехали в Кноке. Там мы остановились у дверей самого респектабельного ресторана и, довольно громко разговаривая и смеясь, ввалились в вестибюль, а затем в уютный, довольно обширный зал, где уже оказался накрытым, безусловно, в соответствии с предварительным заказом, стол с учетом числа всех прибывших с охоты.

Ван дер Стеген и де Стартер попросили прощения и, смеясь, удалились. Вскоре вернувшись, они заверили, что все в полном порядке. Только потом я узнал, что они ходили к хозяину, сдали ему две туши убитых коз, договорились с ним, что он обеспечит их обработку, а передавшие коз смогут в любое время заехать за ними. Они заверили нас, что сейчас всех собравшихся за столом накормят мясом диких коз, но не тех, которые были доставлены нами, а ранее заготовленными. Оказывается, перед употреблением в пищу убитые козы должны выдерживаться, после того как их разделают, два-три дня.

Застолье прошло очень весело. Вновь возвращались и к вопросам, связанным с возможностью возникновения новой войны. Де Стартер снова заявил, что ему известно, что Великобритания и Франция пытаются договориться с бельгийским королем и правительством, что в случае угрозы со стороны Германии им разрешат ввести в Бельгию свои войска, чтобы совместно оборонять территорию королевства и тем самым обеспечить исключение возможности повторного прорыва, имевшего место в Первую мировую войну, немецких войск в сторону Франции. При этом он подчеркнул, что, желая исключить возможность втягивания в войну нейтральной Бельгии, не желая создавать провокационную обстановку, бельгийская сторона категорически отвергает это предложение.

Поздно вечером все участники охоты направились на свои квартиры в Брюссель. Исключение составлял только де Стартер. Проводив всех нас, он с женой, по его словам, был намерен направиться к домику, который он снимал вблизи от места расположения воинской части, в которую был призван. Все мы дружелюбно распрощались.

Вернувшись в пансионат, я сразу же направился к себе в комнату. Однако вскоре, не успев еще раздеться, был крайне удивлен: ко мне постучала, несмотря на позднее время, горничная и, после того как я разрешил ей войти, принесла горячий кофе и две чашки... Мы долго сидели, тихо разговаривая. Объяснение столь неожиданного и позднего посещения могло показаться непонятным. В действительности молодая девушка, относясь дружески ко мне, пришла пожаловаться и поплакать в связи с некоторым раздором, происшедшим этим вечером между ней и ее женихом, бельгийским жандармом. Она его, безусловно, очень любила и, по собственному признанию, сама была виновата в раздоре. Все произошло в результате вспыхнувшего у нее чувства ревности. Ее жених накануне не пришел и даже не позвонил, хотя они условились с разрешения Жермен в тот вечер пойти в кино. Все его объяснения служебной занятостью на нее не подействовали. Само же ее посещение моей комнаты, встречу со мной в столь поздний час она объяснила тем, что ей было не с кем больше, кроме меня, поговорить. По ее мнению, я хороший человек и очень хорошо отношусь к ней и к ее жениху.

О своем участии в охоте и состоявшихся между ее участниками разговорах я и на этот раз подробно доложил Отто, который, кстати, отметил, что о высказываниях де Стартера стоит доложить подробно 'Центру'. Меня удивило то, что Отто совершенно неожиданно вдруг отметил, что мне, как разведчику, очень везет в том отношении, что я все больше становлюсь вхожим в очень полезное общество.

Случайно ли было то, что на следующий день на очередном уроке английского языка в 'Селект скул' ее владелец тоже завел разговор о напряженном положении в мире? Скорее всего, нет. Этому вопросу уделяли все большее внимание многие бельгийцы. Наблюдалась особая тревога в Антверпене среди еврейского населения, то есть среди эмигрантов из Чехословакии, Германии, Венгрии и других стран.

После окончания урока и собеседования на затронутую тему, естественно проводившегося на английском языке, мне еще малопонятном, владелец школы и его жена пригласили меня поужинать. Я смутился и не знал, как следует поступить. Мое раздумье прервал звонок в уже закрытую дверь. Оказывается, владелец школы и его жена ждали еще одного гостя. Им оказался бельгиец, владелец крупной фирмы, занимающейся приемом от населения заказов на уголь и их выполнением. Дело в том, что во всех домах старой постройки и в большинстве вилл, принадлежащих богатым семьям, было предусмотрено индивидуальное отопление на угле. Если в виллах это было централизованное отопление от общей, размещенной, как правило, в специально оборудованном помещении котельной, а уголь подавался через устройство, соединенное с люком в угольном складе, куда завозится и сваливается квартальный, полугодовой или даже годовой запас угля, то во многих домах дело обстояло иначе. В каждой комнате, как правило, стояла печь особого устройства, часто очень красивой формы. В эту печь засыпался уголь из рядом стоящих очень красивых, иногда выполненных из меди с тиснением, резервуаров. Этим объясняется то, что многие бельгийцы заказывали уголь разных сортов, который доставлялся на дом непосредственно на машинах фирмы.

Владелец фирмы господин де Буа оказался очень симпатичным человеком средних лет, весьма культурным, образованным, а следовательно, интересным собеседником. Если я в первый же вечер нашего знакомства узнал многие подробности о самом господине де Буа и его фирме, то мой новый знакомый, конечно, мог узнать, возможно еще до встречи, о молодом ученике школы только то, что входило в мою легенду, то есть все то, что уже знал с моих слов обо мне учитель.

Позвольте еще раз особо подчеркнуть, что прошло уже очень много лет, но я часто вспоминаю годы работы в нелегальных условиях, очень тяжелые годы, и часто сам удивляюсь тому, как мне удавалось 'дружить' с людьми разных слоев общества, уметь налаживать с ними нужные контакты, находить точки соприкосновения по многим вопросам, а быть может, даже между нами устанавливались действительно дружеские отношения, несмотря на то что я становился 'своим' среди абсолютно чужих мне не только по положению, но и по взглядам, да и но знаниям, а иногда даже враждебно настроенных по отношению к моей Родине людей. Отлично понимаю, что именно это неожиданно появившееся у меня свойство помогало в дальнейшем в значительной степени в моей сложной работе.

Вскоре между мной и господином де Буа тоже сложились очень хорошие, близкие отношения. Мы стали встречаться не только в школе, обмениваться не только мнениями о прочитанных книгах, но и самими книгами. Де Буа познакомил меня и с другими бельгийцами его круга. С ними у нас тоже сложились хорошие отношения, которые очень пригодились мне, Кенту, когда я стал заниматься коммерческой деятельностью.

Во время одной из первых наших встреч де Буа обратил внимание на то, что я курю сигареты, обладающие очень приятным запахом. Он попросил меня дать ему взглянуть на них. Удивился, что они не в фабричной упаковке, как это было принято у большинства курильщиков, а в портсигаре. Внимательно осмотрев одну за другой несколько сигарет, попросил разрешения закурить. На вкус сигарета ему тоже очень понравилась. Вот тогда он спросил, что за фирменный знак стоит на сигаретах?

Услышав вопрос, я рассмеялся и рассказал, что в центре Брюсселя, на улице рю Руайяль, есть табачный магазин. Улыбаясь, де Буа сказал, что он знает этот магазин. На что я ответил: 'Значит, плохо знаете'. И я продолжил: 'Магазин этот принадлежит семье Тевене. С молодым Тевене меня познакомил мой друг ван дер Стеген. Вскоре после нашего знакомства я узнал, что Тевене принимает от некоторых постоянных посетителей магазина, с которыми у него сложились хорошие отношения, заказы на специально изготовляемые сигареты. Их выпускают, как правило, с золотым бумажным мундштуком. На самой же сигарете ставят вензель из двух букв (это были латинские буквы), означающие первые буквы имени и фамилии заказчика. В моем конкретном случае это были V.S. (B.C.), Винсенте Сьерра. Де Буа заверил меня, что он воспользуется советом и тоже закажет себе сигареты, спросив при этом, сможет ли он сослаться на меня как на лицо, рекомендовавшее эту фирму. Он получил полное согласие, и я убедился вскоре, что де Буа действительно воспользовался моим советом.

Хочется особо подчеркнуть, что сигареты с моим вензелем служили мне не просто для курения, но и в особых целях. Я курил в то время довольно много - по 50 и более сигарет. Все, с кем я встречался, хорошо знали, что я не признаю никаких других сигарет, даже самых дорогих сигарет американских марок. Я всегда отказывался от сигарет, которыми меня угощали 'друзья'. Повсеместно, где я бывал, в том числе и в ресторанах, в частных домах, у себя в пансионате, а позднее и в университете, а еще позднее в различных конторах и официальных государственных учреждениях, я курил только свои именные сигареты и оставлял окурки, часто специально недокуренных сигарет, чтобы там оставался мой именной вензель.

В то же время, направляясь на нелегальную встречу или даже с Отто, нашими связистами и другими связанными по разведывательной работе лицами в Бельгии и до конца 1941 г. во Франции и Швейцарии, я всегда брал с собой обычные, имеющиеся в продаже сигареты, конечно хороших марок. Тогда я курил только их, и после моего ухода оставались обычные окурки, которые можно было встретить повсюду. Я был убежден, что и это служит надежным целям конспирации, которой я всегда тщательно придерживался.

Опять мне показалось, что время мчится. Уже в 'Центре' было принято решение, что я остаюсь в Бельгии. Одновременно 'Центр' дал согласие на то, чтобы я поступил в Брюссельский свободный университет. Однако, учитывая, что, как правило, все иностранцы, зарегистрировавшиеся в официальных учреждениях, получают право на постоянное жительство или находятся в стране временно, а меня зарегистрировали как временно проживающего иностранца, было принято решение, что еще до начала занятий в университете я совершу поездку в Швейцарию, с давних пор объявившую свой нейтралитет, а затем вернусь в Бельгию и зарегистрируюсь как студент на долговременное проживание.

Эта поездка, однако, была отсрочена. Владелец 'Селект скул' предложил мне провести недельку вместе на курорте в Остенде. Он подчеркнул, высказывая свое предложение, что совместное проживание позволит не только хорошо отдохнуть, но и ускорит более глубокое изучение английского языка и, конечно, укрепит в значительной мере знания французского и немецкого. Мы распределим наше время так, чтобы можно было разговаривать на каждом из перечисленных языков. Я понял, что предложение это, конечно, сделано из эгоистических интересов его автора, стремящегося отдохнуть, да еще вдобавок за чужой счет, что было выгодно, в первую очередь, ему. В то же время совместное пребывание на отдыхе могло принести пользу и мне. Я с удовольствием принял это предложение, тем более что у меня оставалось время до начала учебы в университете. Следовательно, оно меня вполне устраивало.

Через Анну я попросил свидания с Отто и, встретившись с ним, согласовал с ним принятое мною решение. Возражений не последовало.

Остенде - известный не только в Бельгии богатый курорт. Там находились основная летняя резиденция королевской семьи, шикарные гостиницы и имевшее широкую славу казино с большими игорными и концертным залами. Правда, вскоре после приезда я узнал, что Леопольд III с семьей редко бывает в своей резиденции в Остенде, предпочитая более скромную резиденцию в Кноке.

Де Буа помог забронировать соответствующие номера в гостинице. Это была самая комфортабельная гостиница на побережье и, естественно, самая дорогая. Несмотря на то что в это время года в Остенде было много приезжих, нам были предоставлены очень хорошие раздельные номера.

Когда я вошел в свой номер, меня поразили не только уютно-комфортабельная мебель, стоящие на столе и письменном столике букеты цветов, открывающийся с балкона вид на прекрасный сад, но еще в большей степени ванная комната. Прежде чем разойтись по нашим номерам, я решил перед обедом принять ванну. Сначала я не мог понять, почему у ванны четыре крана. Вскоре стало ясно, в чем дело. Оказывается, постояльцы могли пользоваться, принимая ванну или душ, простой пресной водой, естественно холодной и горячей, а также морской водой, в разной степени тоже холодной и горячей. Внизу в гостинице был расположен в специально отведенном помещении довольно большой плавательный бассейн с морской водой.

Для гостей в гостинице были предусмотрены прекрасные ресторан и бар. В вестибюле были уютно расставлены удобные диваны, кресла и столики. Здесь у официантов можно было заказать кофе или аперитивы, коньяк или коктейль.

За те немногие дни, проведенные в гостинице, мы убедились в том, что в её вестибюле всегда было много народу. Люди заводили новые знакомства, беседовали, веселились.

Вскоре я и мой учитель тоже познакомились с одним немолодым мужчиной. Он оказался немцем, постоянно проживающим в Мексике, где у него были свои предприятия. Время от времени он приезжал в Германию, где, по его словам, у него тоже оставались владения, недвижимое имущество, ранее принадлежавшие родителям и доставшиеся ему по наследству. Доходы от этих владений он получал во время своих поездок на родину, в Германию. Обычно он прибывал морским путем в Антверпен, а затем на доставленном на том же морском транспорте автомобиле направлялся в Германию. Он любил провести в начале пути и по возвращении несколько дней в Бельгии, в том числе и в Остенде. На этот раз он уже побывал в Германии, но планы резко изменились, и он ускорил свой отъезд из своей родной страны, а в Остенде не только отдыхал, но и ждал назначенного рейса, на который у него был заранее приобретен билет для себя и место для погрузки своего 'бьюика' на пароход.

Новый знакомый заметно нервничал. Понятно, что нам было неудобно его расспрашивать о причинах его состояния. Мы, новые знакомые, вместе купались в заливе, в бассейне, завтракали, обедали и ужинали, посещали казино и постепенно сближались. Этому способствовало и то, что 'учитель', как всем казалось, был англичанином, а Винсенте Сьерра прибыл в Бельгию из Уругвая. Оставшись наедине с немцем, иногда я даже разговаривал с ним на испанском языке, который, кстати, советский разведчик втайне от всех продолжал усердно изучать и совершенствоваться в грамматике, а главное, в правильности произношения. Тем не менее, я нервничал, разговаривая на испанском языке. Мне казалось, что немец владеет им лучше, чем я.

Прошло всего несколько дней нашего знакомства, а разговоры стали вполне доверительными. И вот как-то, сидя за столиком в ресторане казино, немец, осмотрев внимательно Винсенте, сказал:

- Давайте вместе уедем из Европы домой. Здесь оставаться опасно. Это тем более, что вы ничем не связаны с Бельгией. У меня в этом отношении положение гораздо хуже, и тем не менее я, не доведя все свои дела в Германии до конца, решил ускорить свой отъезд в Мексику.

Естественно, я сделал вид, что не понял, о чем шла речь. Действительно, осознавая в определенной степени назревшую конфликтную ситуацию в Европе, я еще точно не знал причины, заставлявшей немца так волноваться и спешить с отъездом.

'Недоумение' длилось недолго. Немец совершенно откровенно стал рассказывать, что увидел и услышал в Германии во время своего пребывания там. В этой стране уже никто не скрывал, что война должна разразиться в самое ближайшее время и может охватить всю Европу. К этой войне в Германии готовились уже совершенно в открытую. Он заметил, что пополняются ряды армии за счет находящихся в запасе офицеров и солдат, а также членов нацистской партии. При этом увеличились поставки боевой техники во все рода войск. Больше того, уже находясь в Остенде, наблюдая ночью за морем, указал немец, можно было заметить скопление военных кораблей, правда, далеко от бельгийских берегов. Он подчеркивал, что это, безусловно, военные корабли. При этом заметно волновался. Он добавил, что все немцы, с которыми имел возможность разговаривать, в первую очередь, конечно, те, которые были близки его покойным родителям, хорошо знавшие его с детских лет, настаивали на незамедлительном отъезде.

Не оставалось ничего другого, как и своему новому 'другу' сообщить о том, что привык рассказывать в бельгийском обществе, что собираюсь получить здесь хорошее высшее образование и что связан с некоторыми деловыми кругами, разместив довольно солидные капиталы. Я пообещал, однако, воспользоваться при первой же возможности дружественными советами и, изъяв свои деньги, поспешить домой.

Вспоминая сейчас обо всем этом, хочу несколько отвлечься и рассказать, какое впечатление на меня произвело казино. Впервые в жизни я был в настоящем казино, раньше знал о подобных заведениях только из прочитанных книг или понаслышке. Впоследствии знакомство с казино очень пригодилось в моей разведывательной работе.

Действительно, было чему удивляться. Когда я впервые решил со своими 'друзьями' посетить в Остенде казино, руководящую роль принял на себя мой 'учитель'. Войдя довольно поздно вечером в здание казино, оставив в гардеробе наши шляпы и перчатки, мы прошли к входу в игорный зал. Там уже было очень много народу. У входа во все залы стояли кассы. Все пришедшие меняли деньги на жетоны различного достоинства от 5 бельгийских франков до 50 и более. С этими жетонами и входили в игорные залы. Там стояли столы. Некоторые обычные столы из красного дерева, покрытые зеленым сукном, служили для игры в карты. Перед тем как сдавать, все играющие делали свои ставки жетонами. Начиналась игра, ход которой, естественно, для меня был совершенно непонятным. Некоторые пояснения давал мне 'учитель', не суть игры, а, скорее, анализ ее играющих. Около этих столов мы задержались ненадолго, прошли в те залы, где играли в рулетку. Эта игра была мне более понятной и в то же время захватывающей. Игру вел крупье. В одной руке у него была длинная палочка, заканчивающаяся насаженным на конец горизонтальным движком, что служило для подталкивания жетонов во время игры к кассе казино, которую он вел, или в сторону выигравшего игрока. Стол был поделен пронумерованными квадратами и прямоугольниками. Именно на них ставили играющие свои жетоны. Посередине стола была установлена рулетка. По ее окружности были гнезда с номерами. Крупье, предупредив, что ставки закончены, бросал на вращающуюся часть рулетки шарик, который попадал в одно из гнездышек. Это определяло, кто выиграл, а кто проиграл. Некоторые игроки, правда, ставили не на сам участок, а на линии, разграничивающие эти участки. Это давало возможность получить часть выигрыша с того участка, который выиграл. Я заметил, что у большинства игравших были специальные блокноты, в которые они заносили выигравшие номера. Мне объяснили, что это служит для тщательного анализа в целях более умелой игры в следующий раз.

Просто стоять у стола и наблюдать за игрой было не особенно удобно, а поэтому и мы сделали тоже ставки. Хотя они были сравнительно небольшими, общие выигрыши были довольно солидными, а мы, счастливые, решили воспользоваться рестораном. Он был тоже очень уютным. Пустых столиков было много. Видимо, большинство посетителей приходили только для того, чтобы играть в карты или в рулетку, а рестораном если и пользовались, то значительно позднее. Меня удивили цены. Меню было весьма обильным, а цены, по сравнению с другими ресторанами Брюсселя, значительно ниже. У всех сидящих за столиками на виду лежали жетоны казино, которыми они и расплачивались по предъявленному официантом счету. Это, видимо, служило как бы доказательством того, что за столиком сидят не просто гости, решившие воспользоваться дешевым рестораном, а игроки, приносящие казино большие доходы, и именно поэтому их так дешево кормят и поят винами.

Проведя несколько часов в казино, мы основательно поели и, выпив вина и коньяка, решили прогуляться по набережной и вернуться в гостиницу.

Так прошло несколько предусмотренных планом пребывания в Остенде дней, и мы выехали обратно в Брюссель.

В Брюсселе я продолжал еще несколько раз встречаться с мексиканцем немецкого происхождения. В отличие от меня он жил в центре Брюсселя в первоклассной гостинице.

Однажды немец предложил мне совершить вместе с ним поездку в Льеж, очень расхваливал красоты этого города. Предложение было принято. Выехали довольно рано из Брюсселя на машине немца. Вели машину поочередно. Это объяснялось следующим: выехав на шоссе, я не мог понять, с какой скоростью идет машина. Стрелка показывала 80-90, а придорожные столбы только и мелькали. Я обратился к сидящему за рулем владельцу машины за разъяснениями. Тот посмеялся и сказал, что это машина американская, выпущенная не для Европы, а в США принято на счетчике показывать не километры, а сухопутные мили. Следовательно, мы мчались со скоростью более 140 км в час. Сказав это, владелец машины любезно предложил мне попробовать лично, как легко она, несмотря на развиваемую скорость, слушается руля. Предложение я с удовольствием принял, но неожиданно у меня, сидящего за рулем, в голове мелькнула мысль, а не допустил ли я совершенно невольно некоторый просчет. Ведь немец знал, что я выходец из богатой семьи одной из стран Латинской Америки, а следовательно, мне должна была быть известна разница между европейскими и американскими счетчиками скорости, установленными на автомашинах. Вновь подумал, как много мне, 'нелегалу', еще надо было узнать.

Прибыв в Льеж, впервые с большим интересом осматривал этот очень красивый город, утопающий в зелени и с красивыми фонтанами. Мы весело провели этот день, не отдавая себе отчет в полной мере, что это один из последних дней нашего совместного времяпрепровождения. Немец должен был уезжать, и, естественно, мы не могли рассчитывать на наши встречи.

Через несколько дней я оформил свое поступление в Брюссельский свободный университет на исторический факультет. До начала занятий оставалось уже мало времени, и я принял решение выехать в Швейцарию, как мне советовал Отто. По его же рекомендации я посетил туристическую фирму 'Американ экспресс' ('American Express') и попросил, чтобы для меня составили план туристической поездки в эту страну в целях ознакомления с ее историей и достопримечательностями. Я указал беседовавшему со мной представителю фирмы, что хотел бы пробыть в Швейцарии порядка 15-20 дней. Служащий туристической конторы попросил меня заглянуть в бюро на следующий день, чтобы окончательно согласовать предлагаемый план путешествия. При ознакомлении с планом я почти не сделал никаких замечаний. Мне все очень понравилось. Меня удивила точность, с которой он был составлен. В нем предусматривалось все, вплоть до мелочей. Так, например, помимо того что были уже точно определены места в поезде для поездки в Швейцарию и возвращения из нее в Париж, предусматривались талоны на питание в поезде. По прибытии на первую остановку в Швейцарии в Цюрихе указывалась не только гостиница, предоставляющая номер и питание своему постояльцу, но и автомашина с представителем для встречи на вокзале. Были предусмотрены экскурсии, концерты. Одним словом, все было заранее предусмотрено.

Все это меня приятно удивило. Когда же я действительно прибыл в Цюрих и меня встретили на вокзале, то мое удивление было еще больше. Встречающий не разрешил мне, гостю, несмотря на мою молодость, нести мой небольшой чемодан. Он взял его, донес до автомашины, а затем, по приезде, вынес из нее и внес в вестибюль гостиницы. Я понял, что бюро путешествий не только забронировало для меня номер, но и сообщило гостинице номер моего вагона и занимаемое место.

Я получил в туристической фирме расписание-план моего пребывания в Швейцарии, в котором предусматривалась цена всех намеченных мероприятий. Был подведен итог, оплата должна была быть произведена непосредственно в конторе фирмы. Больше того, клерк предложил в целях предосторожности не брать с собой деньги, а приобрести на желаемую мною сумму специальные чеки фирмы 'Американ экспресс' в долларах любого достоинства. Естественно, я согласился, и мне тут же выдали формуляр, в котором я должен проставить размер купюр и их количество: можно было подобрать купюры в 5, 10, 25, 50 и более долларов. Эти чеки-купюры долларового значения с подписью их владельца принимались почти во всех странах всеми учреждениями, а не только банками. При этом они обменивались на местные деньги по действующему в данной стране курсу доллара. Это было действительно очень удобно, правда, иногда при размене крупных купюр могли попросить паспорт и обложку, в которой были подшиты чеки, с подписью их владельца, что было весьма редко. В дальнейшем я узнал, что аналогичные чековые книжки существовали и в английской туристической фирме 'Кука' ('Cook'). Иногда я стал пользоваться и ими.

В Швейцарии мне довелось побывать дважды. Первый раз - в качестве туриста до начала Второй мировой войны, а второй - перед самым началом вторжения фашистской армии в Бельгию, Нидерланды и Люксембург, а затем и во Францию, то есть в марте-апреле 1940 г.

Первая поездка была чисто туристической, в поддержку легализации проживания в Бельгии, а вторая - по заданию 'Центра' в уже обострившейся обстановке в Европе после начала Второй мировой войны.

Итак, первый город, с которым я познакомился в 1939 г., был Цюрих, центр северного, наиболее развитого промышленного района немецкой Швейцарии. Экскурсовод подчеркнул, что город по праву всеми признается 'столицей' промышленности и финансов страны.

В Цюрихе я успел побывать в драматическом театре, в Национальном музее Швейцарии и в картинной галерее - 'Кунстхаузе'. Экскурсовод препроводил нас на верхушку Гроссмюнстера, построенного еще в XIII в. С этой вершины мы смогли наблюдать панораму города, озера и даже вдали вершины гор, покрытые снегом.

В Цюрихе я не задержался долго, а направился в Женеву. Мне почему-то казалось, что именно Женева является столицей Швейцарии, но вскоре я был вынужден признать свою ошибку, узнав, что столицей является Берн. Я пожалел, что не предусмотрел его посещение.

Не меньшее впечатление в мой первый приезд произвела Женева. Я остановился на центральной улице, ведущей к вокзалу, в гостинице 'Россия'. Увидев мой паспорт, администратор, смеясь, сказал, что отведет мне один из номеров, который обычно занимает министр иностранных дел Уругвая, то есть моей 'родной' страны, приезжая на заседания Лиги Наций. Естественно, это было мне, 'уругвайцу', очень приятно. Я провел в этот приезд в Женеве только несколько дней, но успел познакомиться не только с самим городом, но и с его достопримечательностями.

Мне в этот приезд в Женеву очень повезло еще по одной причине. Когда в Испании началась национально-революционная война, республиканское правительство приняло решение о необходимости самых энергичных мер для спасения национальных культурных ценностей. В числе прочих было принято решение о вывозе произведений искусства, составляющих ценную коллекцию всемирно известного музея Прадо, из Испании на хранение в Швейцарию, страну сохраняющую уже много лет нейтралитет. Конечно, под понятием 'нейтралитет' я имею в виду только неучастие в войнах. Швейцарское правительство удовлетворило эту просьбу. После 'победы' Франко над республиканским правительством, захвата власти в стране диктатор потребовал возвращения указанных богатств Испании.

Получив запрос Франко, швейцарскому правительству удалось добиться его согласия на показ возвращаемых картин музея Прадо в Женеве.

Конечно, я, хотя это и не было предусмотрено в программе, подготовленной бюро путешествий, поспешил посетить эту выставку. Лозанна - весьма своеобразный город. Он расположен на крутых холмах и как бы разделен на две части. Для того чтобы попасть из одной в другую, надо было пройти под железнодорожным мостом.

Нанятое мной и еще одним попутчиком у вокзала такси, проехав под мостом, доставило нас к гостинице, в которой нам были забронированы номера. Мой номер был уютным и очень удобным.

Приняв ванну и переодевшись, взглянув на часы и убедившись, что обеденное время настало, я направился в столовую, назову гак ресторан, так как он был предназначен только для проживающих в гостинице, пожалуй, правильнее ее назвать пансионатом для иностранных туристов.

Моими соседями за шестиместным столом оказались двое пожилых англичан, муж и жена, их сын лет 25-30 и молодая красивая англичанка. Пользуясь тем, что я уже начал говорить по-английски, разговорились и, позволю себе употребить полюбившееся мне слово, 'подружились'. Вскоре я узнал, что мои соседи в течение нескольких лет посещают Лозанну в частности и Швейцарию вообще в связи с печальными событиями. У них в Англии младший сын заболел туберкулезом. Болезнь прогрессировала, и им порекомендовали поместить мальчика в один из санаториев в Швейцарии, где с успехом лечили подобных больных. К сожалению, больной скончался и был похоронен в Швейцарии. Именно поэтому отец, мать и браг раз в год посещают его могилу. С ними приезжает и оставшаяся верной своему любимому жениху невеста, молодая англичанка.

Мои соседи, узнав, что я в Лозанне впервые, очень любезно предложили познакомить меня с городом. В первый же вечер мы пошли гулять. Прогулка состоялась в нижней части города, наиболее посещаемой иностранными туристами. Старший англичанин предложил поужинать в ресторане одной, самой известной, гостиницы.

Посещение этого ресторана позволяет мне привести еще один необычный и никем не предусмотренный факт. Заняв впятером столик и удобно устроившись, еще не успев как следует осмотреться, мы подозвали официанта, и я, 'уругваец', вместе с моими новыми знакомыми стал выбирать закуски, блюда к ужину и, конечно, вино. Официант говорил по-французски с явным испанским акцентом, к которому я уже привык и иногда даже старался подражать. Я решил обратиться к нему по-испански, чтобы поднять мой авторитет у англичан. Официант очень обрадовался и не стал расспрашивать, откуда его любезный посетитель прибыл в Швейцарию, что было бы неприлично. Подав закуски, немного наклонившись ко мне, показал на стол, за которым сидело довольно много народу. Улыбаясь, он сказал, что там с компанией ужинает их король Альфонс XIII (Альфонс XIII был королем Испании с 1902 по 1931 г.). Через некоторое время, подавая следующее блюдо, официант сказал, что король, узнав от официанта, что я, видимо, тоже испанец, пригласил меня к своему столу. Извинившись и сказав, что пришел не один, я отказался от любезного приглашения. В то же время я и сидящие со мной посмотрели в сторону короля. Мы подняли бокалы, привстав, обратившись в сторону короля.

Должен признаться, что до этого случая я не обращал внимания на лежащие у администраторов гостиниц и пансионатов какие-то журнальчики. Только потом узнал, что в Лозанне принято объявлять списки остановившихся иностранцев. Больше того, на обложке этих журналов, а вернее, бюллетеней помещались флаги тех государств, наиболее почетные граждане которых останавливались в городе или временно в нем проживали.

Знакомство с англичанами было интересно, но во время бесед с ними должен был помнить, что я разведчик. Любопытен был взгляд пожилого англичанина на обстановку в Европе вообще и в Великобритании в частности. Мой собеседник с уверенностью высказался, что война неизбежна, подчеркнув, что политика Невиля Чемберлена явно ошибочна, а поэтому он убежден, что скоро в его стране к власти придет 'человек войны' Уинстон Черчилль. В Великобритании все убеждены, что в случае возникновения новой войны спасти страну от поражения сможет только этот человек.

Пребывание в Швейцарии очень быстро подошло к концу. Я очень тепло попрощался с моими новыми знакомыми. Мы даже выпили по рюмочке коньяка за то, чтобы не было войны и чтобы мы встретились вновь. Не была исключена возможность и моего посещения Лондона, а поэтому мне вручили визитную карточку с адресом, фамилией семьи. Я возвращался в Бельгию.

Буквально через несколько дней после моего возвращения в Брюссель и начала занятий в университете я заметил, что Бельгия очень встревожена. 1 сентября 1939 г. фашистская Германия, пренебрегая предупреждениями Великобритании и Франции, напала на Польшу, началась Вторая мировая война. Уже 3 сентября Великобритания и Франция объявили войну гитлеровской Германии. Буквально в тот же день Германии объявили войну Австралия и Новая Зеландия. Несколько замедлили со своим решением о вступлении в войну против Германии Канада и Южно-Африканский союз.

Несколько опережая события, хочу подчеркнуть, что началась своеобразная война, получившая вскоре во Франции название 'странная война', а в Германии - 'сидящая война'. Эти наименования объяснялись тем, что вслед за объявлением войны Германии Великобританией и Францией военные действия на Западе не начинались в течение нескольких месяцев. Несмотря на ряд соглашений, подписанных с Польшей, ни Великобритания, ни Франция не выполняли своих обязательств и никакой практической помощи Польше не оказали.

Внешне в стране ничего не изменилось. Леопольд III и его правительство делали все возможное, чтобы убедить бельгийский народ, что ему ничего не угрожает.

У меня продолжались встречи с моими 'беззаботными друзьями'. Некоторая тревога была заметна в деловых кругах, а особенно в тех, которые были связаны с промышленностью или торговлей, а владельцами или совладельцами фирм были люди еврейской национальности. Тем не менее жизнь в стране продолжалась.

Хочу особо подчеркнуть, что я уже чувствовал себя в пансионате как дома. Все, кому принадлежал пансионат, кто там работал и проживал, относились ко мне не просто хорошо, но, как я вполне обоснованно считал, даже по-дружески. Я не мог себе представить, что жизнь моя в Бельгии будет продолжаться вне стен этого гостеприимного и уютного пансионата, тем более что расположение пансионата было очень удобным для посещения университета, одним из главных преимуществ - организации нелегальных встреч. Я понимал, что обязан выбором этого места жительства экскурсоводу, который рекомендовал этот пансионат, и я, иногда встречаясь с ним случайно, всегда пытался выпить вместе чашечку кофе и выразить ему благодарность.

Нельзя упустить еще один имеющий положительное влияние на мою легализацию фактор. В Бельгии, а в особенности в Брюсселе, было принято с людьми определенного круга принимать участие в ранних утренних конных прогулках. Чаще всего для этого использовался Буа-де-ля-Камбр, лесопарк. Здесь собирались члены высшего общества, у многих из них были собственные лошади, а те, у кого не было, могли воспользоваться лошадьми своих друзей или взять их напрокат в специально созданных для этого конюшнях. Лошади были породистыми и красивыми. На них были очень удобные мужские или дамские седла. Все наездники были одеты в специально предназначенные для верховой езды, удобные, очень красивые костюмы и сапоги со шпорами.

Вспоминая об этом, я не могу не рассказать одну весьма забавную историю. По словам бельгийцев, привычным было участие в утренних верховых прогулках короля, членов королевской семьи и приближенных ко двору. И вот на престол взошел король Леопольд III. Он, как утверждали многие, любил демонстративно держаться очень просто, в особенности это было в то время, когда была еще жива его жена, королева Астрид. Именно с этого времени якобы королевский двор перестал принимать участие в этих конных прогулках, лишив тем самым возможности наездников погарцевать перед королем и его свитой, вежливо поприветствовать их, поклонившись. Говорили, что после смерти Астрид Леопольд III любил утром промчаться через Буа-де-ля-Камбр в своей автомашине, направляясь к резиденции своей двоюродной сестры, где они часто вместе играли в теннис. Из разговоров с ван дер Стегеном, Ивонн и Эллен об установившейся для высших слоев общества привычке я не счел возможным отказаться от предложения моих 'друзей' принимать участие в этих прогулках. Это тем более, что мне любезно предложили пользоваться принадлежащей им лошадью.

Давно, будучи еще совсем юным, но уже принимая активное участие в работе добровольного оборонного общества 'Осоавиахим', я познакомился с одним активистом городской организации этого общества. Мой новый знакомый носил военную форму, а на гимнастерке имел кавалерийские петлицы и три, как тогда говорили, шпалы, что соответствовало должности командира полка. В те времена воинских званий еще не было и знаки различия (кубики, шпалы, ромбы) носили в зависимости от занимаемой должности. Несмотря на значительную разницу в возрасте, мы подружились, и вот однажды, встретившись случайно на Невском проспекте (тогда проспект 25-летия Октября), полковник, так я назвал своего друга, спросил меня, как я отношусь к лошадям, к верховой езде. Я не постеснялся признаться, что лошадей я побаиваюсь, а верхом ездить даже и не думал. Рассмеявшись, он предложил мне навестить его в школе верховой езды 'Осоавиахима', начальником которой являлся.

При посещении школы ее начальник повел своего юного друга по конюшне, где стояло немало лошадей. Каждая стояла в своем стойле, у которого висела табличка с именем. Меня попросили подойти к лошадям и погладить. Убедившись, что они ведут себя совершенно спокойно, я как-то сразу перестал их бояться. На этом дело не кончилось. Вскоре я приступил к занятиям в этой школе и даже увлекся верховой ездой.

Я думаю, всем понятно, что тогда я не мог и думать о том, что полученные совершенно случайно навыки в школе верховой езды в Ленинграде смогут пригодиться, и тем более во время моего участия в нелегальной работе за рубежом, о которой у меня в то время не было и мысли. Однако факт остается фактом, я начал принимать участие в ранних утренних прогулках верхом на лошади в Буа-де-ля-Камбр вместе с моими бельгийскими 'друзьями'.

Обычно, проскакав некоторое время на лошади, наездники направлялись в сторону расположенной в лесу закусочной, чтобы съесть несколько сандвичей, - на ломтике булки был довольно толстый слой очень густой сметаны, а на нем мелко нарезанный зеленый лук. Некоторые запивали эти сандвичи крепким черным кофе, но многие предпочитали какой-либо молочный напиток. После непродолжительного отдыха все седлали своих лошадей, и прогулка продолжалась.

В этой закусочной обычно встречались знакомые, друзья и вели веселые разговоры. Ивонн и ван дер Стеген часто представляли меня своим друзьям. После прогулок на лошадях, заканчивающихся обычно рано, все направлялись по своим делам, а я чаще всего спешил в университет. Разумеется, вначале все успевали заехать домой, чтобы переодеться.

Занятия в университете мне и нравились, и поражали. В зале, в большой аудитории собиралось довольно много молодых юношей и девушек. До выхода на кафедру профессора или просто лектора все вели веселые, шумные разговоры, смеялись, курили. Начиналась лекция, и шум в зале несколько стихал, а курение продолжалось. Из слушателей я один имел блокноты или тетради и вел какие либо записи. Некоторые студенты с нескрываемым удивлением посматривали в мою сторону.

В университете я тоже обрел 'друзей' и даже иногда участвовал вместе с ними в довольно шумных пикниках на лоне природы, посещениях танцевальных площадок. Я внимательно присматривался к молодежи, но так и не мог себе уяснить, о чем она думает, чем живет и даже зачем ходит в университет. Забегая вперед, следует сказать, что я не смог окончить университет: война, коммерческая деятельность, начавшаяся работа разведчика не позволили получить высшее образование. Однако при сдаче очередных зачетов я получал всегда хорошие оценки, часто даже более высокие, чем мои сокурсники.

Польская кампания была быстро завершена. Отто, Кент и соратники переживали напряженный период не только в нашей разведывательной деятельности, но и в личной жизни, связанной с нашей легализацией. Конечно, по внешнему виду я продолжал быть при встречах с моими 'друзьями' веселым и беззаботным. Мое проживание в пансионате было прервано совершенно неожиданно. Однажды Жермен, торжествуя и очень мило улыбаясь, решила, видимо, обрадовать меня, 'уругвайца'. Она сообщила совершенно конфиденциально, что в связи с развязанными гитлеровцами военными действиями в Польше эту страну покинул генеральный консул, мой земляк. Он должен был через несколько дней прибыть в Брюссель, и ему забронировали номер в пансионате.

Любому человеку могло бы стать понятным мое состояние после столь любезно полученной информации. Тем более что Жермен, не скрывая, несколько раз повторяла, что убеждена - проживание генерального консула в пансионате будет для него весьма приятным, так как встретятся земляки, Винсенте Сьерра сможет генеральному консулу составить компанию, и оба мы будем очень довольны совместным проживанием.

Встревоженный возможностью предстоящей встречи, которая могла бы разоблачить меня, Кента, я думал, что мне может помочь в данной ситуации. Веселясь, постоянно поддерживая теплые, дружеские отношения с Жермен и ее мужем, с сыном владельца пансионата и его женой, с самим профессором и его женой, я нет-нет, но поговаривал о том, что, возможно, по делам мне на некоторое время придется отлучиться в Швейцарию и во Францию. На этот раз я даже высказал Жермен мысль, что через день два решится вопрос о возможности моего вынужденного возвращения на 'родину' или я буду вынужден перебраться подальше от Германии. Через два дня, собрав вещи, очень мило попрощавшись со всеми и обещая вернуться при изменении обстановки, я покинул пансионат, 'переезжая во Францию', на некоторое время, пока не прояснится положение в Европе. Мой отъезд был воспринят с сожалением, но, конечно, с пониманием.

В действительности я переехал в отдельную квартиру, которую снял у мадам де Toe. Квартира была небольшая, но довольно уютная. Сама хозяйка жила в другой. Я точно не знаю, была ли она замужем, или у нее был просто роман с очень приятным среднего возраста мужчиной.

Между хозяйкой квартиры, её спутником и мною установились теплые отношения. Должен особо отметить, что меня, Винсенте Сьерра, рекомендовала мадам де Toe Ивонн. Кстати, уже до этого мы встречались с мадам те Toe в обществе Ивонн.

Не могу умолчать и тот факт, почему Ивонн меня решила рекомендовать мадам де Toe. Уже прошло некоторое время с того дня, когда сама Ивонн советовала мне прекратить мое проживание в пансионате, а, сняв отдельную квартиру, тем самым улучшить мою жизнь. Тогда я воспринял это как желание Ивонн устраивать встречи с нашими друзьями у меня на квартире, считая, что в пансионате они просто невозможны. Когда у меня возник вопрос о необходимости покинуть пансионат, встретившись с Ивонн и ван дер Сгегеном, я выразил согласие с предложением, высказанным ранее Ивонн, и решил снять отдельную квартиру. При этом, однако, я не мог не сказать, что мне неудобно покидать пансионат, гак как ко мне там очень хорошо относятся. Я даже спросил, не вызовет ли мой переезд в отдельную квартиру обиду у владельцев пансионата. Для большей убедительности сказал, что сейчас в связи с создавшейся обстановкой начали пустовать сдаваемые в пансионате комнаты. Мне посоветовали временно не говорить никому о том, что я съезжаю на квартиру. Так я и поступил.

Мадам де Toe и ее муж посещали меня, а я бывал у них. Хочу попутно подтвердить, что хозяйка принесла мне известную пользу и в моей разведывательной деятельности. Она относилась к Советскому Союзу далеко не дружелюбно, и, когда началась советско-финская война 1939- 1940 гг., у нес появилось желание принять в ней участие на стороне Финляндии. Много интересного мадам де Toe рассказывала не только о событиях в Финляндии, но и о том, что происходило в то время в Европе. Я мог понять, что она или ее 'муж' бывают в весьма компетентных в этих вопросах обществах.

Эту главу воспоминаний хочется закончить не совсем приятными для меня фактами. Обо всем: о людях, с которыми у меня установились дружеские отношения (правда, их имена я не называл), о той пользе, которую все эти отношения приносили мне, с точки зрения не только моей легализации, но и в начальной разведывательной работе, - подробно докладывал непосредственно Отто или делал это через Анну. Вскоре мне показалось, что Отто меняет свое отношение ко мне. Возможно, ему было непонятно, как мне все, о чем я докладывал, удавалось.

Я еще не знал, к сожалению, Леопольда Треппера - Отто в достаточной степени, с точки зрения различных черточек его сложного и подчас необъяснимого для меня характера. Ведь я ничего не знал о нем, впрочем, так же, как он ничего не знал обо мне.

У меня вызвало удивление многое. Почему, например, совершенно необоснованно был озабочен моим широким внедрением в различные слои бельгийского общества, умением поддерживать разговоры с различными, отдельно взятыми людьми, иногда представляющими интерес для сбора разведывательных данных? Быть может, Отто завидовал? Быть может, возникла тревога, порожденная тем, что я шагаю слишком быстро вперед, и не может ли это привести к моему провалу?

Возможно, у Отто появилось еще одно сомнение: не слишком ли я интересуюсь, став, по существу, его заместителем, чем занимаются отдельные принадлежащие резидентуре лица? Не вызывало ли у него протест то, что я критически отношусь к поведению и работе Аламо, Макарова, Боба и других?

Я смог ответить на эти вопросы. Коснусь этого дальше.

Сейчас же хочу подчеркнуть, что меня удивляла и другая сторона отношения Отто ко мне. Я постепенно убеждался в том, что он в силу каких-то соображений все больше и больше привлекает меня к работе в Бельгии. Он даже вскоре поручил мне поддерживать связь с 'Центром' через представителей 'Метро', в том числе через Большакова и Лебедева. Почти все направляемые нами, по поручению Отто, в 'Центр' материалы обрабатывал я, в большинстве случаев даже пользовался для этого имевшимся у нас шифровальным кодом.

Может быть, Отто убедился, что с моим вступлением в работу появилась польза и для оценки 'Центром' работы резидентуры?

ГЛАВА XII. 'Странная война'. Деятельность советского разведчика.

Подобрав себе новое место жительства - частную квартиру, я переехал. Правда, мне пришлось нанять домработницу, которая должна была не только убирать в квартире, но и готовить мне пищу. Я мог бы сам, но не положено.

Проживал я недалеко от пансионата. Это заставляло постоянно быть начеку. Я, советский разведчик, избежавший встречи со 'своим земляком уругвайцем', был вынужден временно избегать встреч с моими 'друзьями' по пансионату, стремясь поддерживать контакт только с Ивонн, Эллен и ван дер Стегеном. Не следовало забывать, что администратору пансионата Жермен я сказал, что временно уезжаю. Правда, не исключал возможности скорого возвращения в Брюссель. В то же время я еще продолжал учебу в университете, в Институте подготовки коммерсантов и в 'Селект скул'.

Не прерывались мои встречи с де Буа и нашими общими знакомыми, то есть со всеми, кто не был связан с владельцами и работниками пансионата.

Квартира была небольшой, довольно уютной, хорошо меблированной. Меня, Кента, она вполне устраивала, а вот Венсенте Сьерра, претендующего на право пребывать в обществе в качестве коммерсанта, стремящегося к успехам в деле увеличения имеющегося у него капитала, эта квартира не могла полностью устроить. Должен признаться, в то время у меня капитала не было. Почему же снятая квартира меня не устраивала? За рубежом, как правило, принято проживать в квартире соответственно занимаемому в обществе положению и материальным возможностям. На оплату снимаемой квартиры с соответствующими коммунальными услугами обычно затрачивается даже не очень обеспеченными съемщиками 30-40% дохода.

Учитывая, что в то время я еще не был бизнесменом, а только делал вид, мог еще потерпеть, в том числе и в подборе соответствующей квартиры, так как не было необходимости принимать у себя деловых людей. Достаточно было иногда, и то довольно редко, устраивать приемы для нескольких самых близких мне 'друзей'.

Снимаемая у мадам де Toe квартира состояла из спальни и столовой, ванной комнаты, кухни, туалета и довольно большой передней. Она размещалась в бельэтаже пятиэтажного дома. Конечно, в квартире был телефон, которым в то время я еще пользовался довольно мало.

Официально в моей легализации значилось только то, что я являюсь студентом Брюссельского свободного университета. Даже после того, как 'Центр' принял решение, согласно которому, учитывая сложившуюся в Европе обстановку, я должен был остаться в Бельгии, вопрос о моей легализации с использованием имеющейся 'надежной', по словам Отто, 'крыши' в полной мере не мог быть сразу решен. Надо было иметь в виду, что с 'крышей' уже связан 'уругваец' Аламо. Отто попросил меня показать мой паспорт. Просмотрев, он сообщил, что номера уругвайских паспортов, выданных мне и Аламо, последовательны. Это делало невозможным, по его словам, оформить нашу легализацию под одной 'крышей'. Было решено, что я остаюсь пока только студентом.

Несмотря на то, что я не скрывал от мадам де Toe, что поселился у нее ненадолго, у нас сложились теплые отношения. Учитывая, что хозяйка и ее 'муж' принадлежали к хорошему обществу, они мне помогли узнать правила поведения в нем.

Обычно у нее почти каждую неделю собирались друзья к пятичасовому чаю. Именно на этих приемах я и бывал. И тут случайно для меня был неожиданный сюрприз. Чаепитие отличалось тем, что использовался английский ритуал. Это значит, что около хозяйки, а вернее, на столе перед ней, на подносе или без него стояли чашки по числу находившихся за столом гостей. Размер стоящего на подносе чайника тоже зависел от количества гостей, а вернее, чашек. В чайнике был крепко заваренный чай.

Когда гости рассаживались за столом, хозяйка начинала разливать постепенно и понемногу крепко заваренный чай. Процедура заключалась в следующем: разливая чай, хозяйка начинала с первой чашки и, наполнив все равным количеством чая, возвращалась к первой, и это продолжалось до тех пор, пока во всех чашках не было налито примерно две трети крепкого чая. После этого она ставила чайник на стол и обращалась поочередно ко всем сидящим, прежде чем подать чашку с чаем, с вопросом: 'Кипяток?' Если гость, отвечая на этот трафаретный вопрос, говорил: 'Пожалуйста' - хозяйка доливала немного кипятка. Если же гость в вежливой форме отказывался от кипятка, хозяйка подливала в чашку еще крепко заваренного чая.

Это объясняется очень просто и вполне разумно. Основной целью было стремление к тому, чтобы во всех чашках был чай одинаковой крепости, то есть, чтобы крепость заварки была для всех равной. Действительно, наливаемый в первую чашку заваренный чай был по своей крепости более слабым, чем в последующую. Чаще всего на столе стоял небольшой молочник с молоком или сливками. Если были любители употребления чая с молоком, они добавляли в свою чашку небольшое количество молока или сливок. Я заметил, что такими любителями были только люди старшего поколения, а попросту говоря, старики и старушки. Мне разъяснили потом, что чай с молоком или сливками полезен для здоровья с урологической точки зрения.

К чаю обычно подавали нарезанные ломтики кекса с обильным содержанием грецких орехов и цукатов. Иногда подавалось различных сортов печенье, домашнего изготовления или покупного, конфеты. Для тех, кто любил сладкий чай, на столе стояла сахарница.

Я остановился на описании чаепития у мадам де Toe потому, что этот ритуал очень пригодился впоследствии, когда у меня в доме принимали видных деловых людей, а в еще большей степени, когда бывали офицеры вермахта, с которыми у меня установились после оккупации Бельгии деловые связи.

За чаепитием беседы велись на разные темы. Обменивались мнениями о выставках художников, о недавних спектаклях и концертах, а также о прочитанных произведениях известных и малоизвестных писателей. В то же время не могли обойти вниманием и вопросы, связанные со Второй мировой войной. Утверждали, что захват Австрии, агрессия против Чехословакии и Польши, итало-германская интервенция в Испании не способствуют миру в Европе и во всем мире. Однако мнения о возможности дальнейшего расширения начавшейся 1 сентября Второй мировой войны часто были различными и более того несопоставимыми. Эти разговоры часто бывали для меня, советского разведчика, очень полезными. Поэтому я любил бывать у мадам де Toe, как, впрочем, и в других обществах.

Во время этих бесед я узнавал не только о развитии 'странной войны', но и многое другое. Все чаще обсуждались вопросы возможного втягивания Бельгии в жестокую войну.

Однажды мадам де Toe с 'мужем' пришла ко мне в гости, она доверительно сообщила, что собирается скоро выехать через Стокгольм в Финляндию, куда направляется значительная группа бельгийцев, в том числе и медработники, для оказания помощи 'несчастным финнам', вынужденным воевать с 'коварными красными'. По ее словам, правительства Великобритании и Франции оказывают финнам посильную помощь, и не только гуманитарную. Они направляют в Финляндию оружие и якобы даже подготавливают к отправке туда экспедиционный корпус для участия в войне против СССР.

На мой вопрос, почему Великобритания и Франция вмешиваются в отношения Финляндии и России, 'муж' мадам де Toe сказал, что война там началась 30 ноября 1939 г., то есть после того, как Германии удалось завоевать Польшу и подойти к границе с Советским Союзом. Финляндия начала войну после того, как между Маннергеймом и фашистской Германией была достигнута соответствующая договоренность. Многим представляется, что война между Финляндией и Россией будет способствовать продвижению Германии на Восток. Он добавил к сказанному, что именно поэтому Франция и Великобритания помогают Финляндии. Чемберлен и Даладье втихую поставляют Финляндии оружие, а главное, самолеты, артиллерийские орудия и многое другое. Мой собеседник не исключал и возможности, что США поддерживают политику Лондона и Парижа, направленную на то, чтобы избежать войны в Западной Европе, направив Германию против коммунистической державы, России.

Конечно, в то время всем этим утверждениям я не мог поверить до конца. У меня не было конкретных доказательств, что Чемберлен и Даладье поддерживают своими войсками Финляндию. Несколько позднее я узнал, что Великобритания и Франция уже обращались к правительствам Швеции и Норвегии с просьбой разрешить англо-французскому экспедиционному корпусу пройти через их территорию.

Рассказанное мадам де Toe и ее 'мужем' можно было расценивать как пропаганду, которая велась во Франции и в Великобритании против Советского Союза. В некоторой прессе даже утверждалось, что именно Советский Союз помогает фашистской Германии в её военных планах. Я понимал, что это ложь. Однако определенным политическим деятелям удавалось многого достигнуть. Они одержали победу и в Лиге Наций. 14 декабря 1939 г. Советский Союз был исключен из ее состава.

Узнав об этом, я невольно вспомнил о своем первом посещении Женевы. Тогда экскурсовод нам показал большую гостиницу на берегу Женевского озера, перед которой был большой сад. Он поведал нам, что в этой гостинице всегда останавливался Литвинов с сопровождающими его членами делегации, в том числе и мадам Коллонтай. Для меня интересным было услышать о том, каким авторитетом пользовался в Лиге Наций Литвинов. Экскурсовод привел ряд примеров, в том числе и такой. Шли заседания Лиги Наций. Зал заседаний был почти пустым, не было и представителей прессы. Стоило только объявить, что на очередном заседании будет выступать Литвинов, как тут же зал заполнялся членами делегаций всех стран, а места, отведенные для журналистов, были переполнены.

Я могу с уверенностью сказать, что определенные прослойки высших слоев общества во Франции, Великобритании, США и даже в Бельгии испытывали ненависть к 'красным' и, боясь их, стремились помочь их 'жертвам', в данном случае финнам. Мне удалось вскоре даже установить, что, видимо, антикоммунисты понимают, что в успехах военных действий финнов против русских заинтересован Гитлер. Проскальзывала в разговорах на эту тему мысль, что 'линия Маннергейма' была воздвигнута с помощью, а может быть, и по совету немцев. Ни разу не упоминалось, что самостоятельность и свободу княжество царской России - Финляндия получила именно в результате Великой Октябрьской революции и все последующие годы Советская Россия никогда не провоцировала конфликта между ней и ближайшим северным соседом.

Невольно вспоминалось, как совсем еще недавно, проезжая в апреле 1939 г. через Финляндию, посетив несколько её населенных пунктов, в том числе и столицу, я мог наблюдать среди населения необъяснимую 'нелюбовь' в равной степени к русским и немцам. Это было, однако, свойственно части рядовых финнов, а стоящие у власти более дружелюбно относились к немцам. Тогда поговаривали даже, что военные и политические деятели фашистской Германии являются частыми желанными 'гостями', а вернее, деловыми визитерами в Финляндии.

Я хочу напомнить, что сама мадам де Toe, проявляя со своей стороны милосердие, выражала готовность всячески помогать жертвам кровопролитной борьбы, виновниками которой являются 'красные'. Она собиралась направиться в Финляндию через Швецию в эшелоне, в котором, помимо лиц, желающих помочь финнам, должны были находиться медикаменты и другие 'подарки' населению. Вскоре, во время очередного чаепития, я узнал, что, 'к великому сожалению, поездка, намеченная для мадам де Toe и других бельгийцев в Финляндию, не состоится'.

Как то за столом у мадам де Тое зашел разговор о возможности развязывания гитлеровцами войны. На этот раз меня не удивили рассуждения о том, что для стран Европы основная опасность заключается в стремлении России завоевать их. В то же время в разговорах допускалось предположение, что Гитлер, пытаясь защитить Европу от большевистской опасности, стремится расширить свои владения, захватив восточную часть континента. В первую очередь, допускали многие, Гитлер хочет завоевать Россию, для того чтобы присвоить себе все ее богатства, что позволит превратить Германию в самую мощную державу мира. Этот гитлеровский план якобы способен полностью отвечать интересам всех стран, и тем самым можно будет избежать войны, уничтожить основной вражеский очаг.

Только один из присутствующих выразил сомнения по поводу того, будут ли экспансионные вожделения Гитлера полностью удовлетворены в результате захвата России. Германия, став еще более мощной, не будет ли стремиться к полному мировому господству, а в этих целях, не направит ли она свои усилия в сторону Ирана, Ирака, а особенно в сторону Индии, основного колониального владения Великобритании? Не исключена возможность, что Германия не остановится перед тем, чтобы начать военные действия против ряда стран Западной Европы, и в первую очередь против Франции, Великобритании, а если агрессия по отношению к ним будет предпринята, то значительно пострадают Бельгия, Нидерланды, Дания, Норвегия и другие.

Видимо, более подготовленный в этих вопросах, собеседник подчеркнул, что нельзя забывать, как в конце Первой мировой войны все страны-победители пришли к выводу, что для Германии должна быть исключена раз и навсегда возможность вооружиться и впоследствии вновь оказаться зачинщиком новой войны, в первую очередь, в Европе. Да, 'красная опасность' в дальнейшем побудила эти страны-победительницы разрешить Германии иметь мощную армию, максимально развивать военную промышленность в целях вооружения армии.

Больше того, отметил гость, именно США, да и Франция и Великобритания всячески не только потворствовали этой политике, но и в значительной степени оказывали содействие Германии, помещая значительные капиталы в ее тяжелую промышленность, в том числе автомобильную и оборонную.

Меня поразило, что мой новый знакомый ссылался на высказывания Гитлера в его книге 'Майн кампф' и ряд выступлений и утверждал, что Гитлер и возглавляемая им партия еще до прихода к власти провозглашали своей целью создание 'Великой Германии' с помощью силы. Повторяю, еще задолго до прихода к власти национал-социалистическая, а вернее, фашистская партия считала необходимым добиваться отмены Версальского и Сен Жерменского договоров, которая давала бы возможность Германии вновь завоевать колонии, и отмены ограничений численности и вооружения немецкой армии. Выражая свою убежденность, еще малознакомый мне гость мадам де Toe прямо указывал на то, что еще в 1924 г., сочиняя свою книгу 'Майн кампф', Гитлер провозглашал, что Германия для дальнейшего нормального существования должна добиться приобретения любой ценой территории в самой Европе.

Высказывая свои мысли, гость подчеркнул, что не исключается возможность, что 'дружелюбное' отношение ряда политических деятелей разных европейских стран по отношению к Гитлеру объясняется тем, что в своей книге он подчеркивал, что завоевание территорий должно быть осуществлено в основном за счет России. Даже фашистский лидер возвращался якобы к политике, которой придерживались средневековые рыцарские ордена, стремящиеся к захвату земель на Востоке. Он еще раз подчеркнул, говоря о политике Гитлера, что тот сумел расположить к себе многих политиков в западных странах и неоднократно повторял, что намерен своей силой, силой возродившейся Германии, уберечь Запад от нашествия большевизма.

Конечно, я уже многое знал обо всем, что рассказывал гость, но слушал его с большим вниманием, так как меня интересовала реакция остальных на все сказанное.

Я не мог понять и полностью себе объяснить причину молчания и отсутствия каких-либо возражений со стороны тех, кто проявлял определенную симпатию к Гитлеру, считая его защитником Европы от 'агрессивной политики' Советского Союза. Только уже через несколько дней я узнал от мадам де Toe, что понравившийся мне гость был близок к правительственным кругам, к той их части, которая проявляла интерес к созданию коалиции против всяких военных провокаций с любой стороны, а для этого готова была даже к подписанию многостороннего договора, обеспечивающего мир. Одно время этот человек даже входил в число постоянных работников Лиги Наций.

Вынужден признаться, многое из услышанного мною было для меня абсолютно ново. Из советской периодической печати, лекций историко-партийных деятелей я знал, что наше государство, Советский Союз, всячески призывало к созданию надежной системы коллективной безопасности для всего мира. Наши государственные деятели и дипломаты не прекращали подчеркивать, что создание подобной системы безопасности отвечало бы жизненным интересам всех народов. Опасность фашистской агрессии (Австрия, Чехословакия, Испания, Польша и др.) делалась более реальной.

В то же время, находясь уже за рубежом, впервые услышал подробности поездки в 1937 г. министра иностранных дел Великобритании Галифакса в Германию и состоявшейся беседы на вилле в Баварских Альпах с Гитлером. Вернувшись в свою страну, Галифакс совершенно открыто признал 'величайшие заслуги' Гитлера, выразившиеся в том, что он превратил ставшую вновь мощной Германию в 'бастион против коммунизма'.

В разговорах у мадам де Toe все чаще и чаще возвращались к вопросу захвата Гитлером Австрии. Уже тогда многие понимали, что сговорчивость Великобритании и Франции в вопросе захвата Австрии и присоединения её к Германии играет на руку Гитлеру в его стремлении обеспечить себе господство в своей стране и в дальнейшей политике завоевания новых территорий. Я не знал тогда и того, что Чемберлен и Галифакс не восприняли должным образом предложение Советского Союза о созыве достаточно представительной конференции для выработки коллективного плана, способного воспрепятствовать самым решительным образом всяким агрессивным планам фашистского диктатора. Какова же была позиция США в этом вопросе?

Приходилось слышать разные толкования. Правда, однажды, будучи в Париже, я случайно оказался в обществе моих знакомых, где присутствовал консул США. За ужином, безусловно не догадываясь о том, что я был советским добровольцем в Испании, он подтвердил, что, несмотря на вынесенное конгрессом решение об эмбарго на поставку оружия и других товаров в Испанию, США поставляли мятежникам горючее для самолетов, танков, автотранспорта и другие материалы. Из дальнейших разговоров можно было сделать вывод, что, если начнется война в Европе, США это не волнует.

Значительно позже я узнал, что во внешней политике США продолжал занимать немалое место дипломат Уильям Буллит. Это тот самый У. Буллит, который по поручению президента США Вудро Вильсона в период Парижской мирной конференции 1919-1920 гг., закончившейся подписанием Версальского мирного договора, посетил Москву. Правда, услышав это, я уже знал о Вильсоне. Мне вспоминалось прочитанное ранее, что Вильсон был одним из основных организаторов вооруженной интервенции против только что родившейся Советской России. Больше того, я читал, а впоследствии подтверждали в разговорах политически грамотные люди, что именно Вильсон разрабатывал план раздробления России.

Что касается поездки Буллита в конце февраля 1919 г. в Москву, вынужден признаться, что об этом мало осведомлен. Потом я услышал, что Буллит в Советской России был принят не только народным комиссаром по иностранным делам, но и лично Владимиром Ильичем Лениным. Часто, правда, подчеркивалось, что, вернувшись в Париж, Буллит подробно докладывал о результатах своей поездки, но, как это ни странно, Вильсон его вообще не принял. Ллойд Джордж занял твердую позицию, заявив, что с большевиками вообще не собирается иметь дело, а раньше казалось, что он приверженец другой политики.

Я знал, что только с приходом к власти в США Франклина Делано Рузвельта, 16 ноября 1933 г., именно он, Рузвельт, установил дипломатические отношения с Советским Союзом. Первым послом США в Москве оказался Уильям Кристиан Буллит. Его даже Рузвельт считал знающим Советскую Россию и объективно к ней относящимся. Мне давалось услышать и то, что, якобы еще в 1934 г. Буллит поддерживал политику Рузвельта в части заключения пакта о ненападении между США, СССР, Китаем и Японией. Никто мне не говорил, почему этот пакт не был подписан, какую позицию в этом вопросе занимал Буллит.

Я знал, что Буллит не особенно долго задержался на посту посла США в Советском Союзе, а затем был назначен послом в... Париж (!). Ходили слухи, в том числе и о том, что при переезде в Париж Буллит довольно продолжительную остановку сделал в Берлине и имел якобы там ряд встреч. Не знаю, так ли это, но из услышанных разговоров все больше и больше казалось, что Буллит целиком и полностью признает политику, проводимую определенными группами в США. Я имею в виду, что, как и в период национально-революционной войны в Испании, некоторые группы крупных промышленников США были заинтересованы расширить рынки сбыта своих товаров, в том числе и выпускаемых военной промышленностью, за счет других государств, в первую очередь они хотели внести свои капиталы и в Германию. Это не исключало возможности их заинтересованности не только в подготовке ряда стран Европы и Азии путем оснащения выпускаемой в США военной продукции, но и их практического развязывания.

Хотелось бы закончить свои высказывания в части Буллита, чтобы к нему больше не возвращаться. Итак, я узнал, что Буллит назначен послом США в Париже. Постепенно я узнавал кое-что о его деятельности и во время войны. Я еще вернусь к событиям в Дюнкерке в мае-июне 1940 г. Сейчас хочу только сказать, что Буллит в начале июня 1940 г. сообщал в США, что Великобритания не желает оказывать Франции какую либо военную помощь, в первую очередь не включает в военные действия самолеты и военно-морской флот. Вскоре после того, как я услышал об этом, стало известно, что после оккупации значительной части Франции фашистскими войсками, сразу после падения Парижа и переезда правительства в Бордо, послом был назначен (по другим источникам, только исполнял обязанности) Биддл. Поразило меня то, что Буллит якобы оставался в оккупированном немцами Париже. Не знаю, долго ли он там задержался. Правда, в то время, как мне стало доподлинно известно, посольства всех стран, не участвующих в то время еще в воине против Германии, должны были переехать вместе с французским правительством и вскоре оказались, как и советское посольство, в Виши. В Париже было разрешено этим странам оставить службы (отделы) по установлению связи с оккупационными администрациями. Так было и с посольством Советского Союза. Почему же Буллит остался в Париже? На этот вопрос никто из моих собеседников ответа дать не мог.

Беседы с мадам де Toe, ее 'мужем' и гостями были, безусловно, интересными, однако они не были единственными, кто пополнял мои знания, столь необходимые для новичка в разведке. Я уже говорил, что владелец 'Селект скул' был весьма осведомленным в политике человеком, а кроме того, у него было много друзей, с которыми он счел возможным познакомить и меня. Поэтому хочу несколько подробнее остановиться на том значительном вкладе, который он внес в мои знания по многим вопросам. Конечно, я имею в виду не только языковые знания, а главным образом политические и исторические. Он помог мне в значительной степени разобраться в сложившейся в Европе обстановке.

Владелец 'Селект скул', видимо, к этому времени уже вполне доверял мне, своему ученику, иногда допускал высказывания, которые никак не вязались с его 'патриотизмом'. Ведь к этому времени мы все считали его, как я уже говорил, 'англичанином'.

Я могу с уверенностью заявить, что его откровенность в высказываниях оправдана тем, что он был убежден, что я не интересуюсь политикой, не занимаю никаких твердых позиций в отношении политических событий. Возможно, стремясь просветить меня, мой учитель хотел превратить меня в своего сторонника.

Вероятно, именно поэтому он резко обрушивался на проводимую Великобританией и Францией политику в Европе, поддерживаемую Соединенными Штатами Америки. Из разговоров с ним можно было понять, что, по его убеждению, проводя свою внешнюю политику в соответствии с занятыми сразу после подписания Версальского договора позициями, эти страны не только способствуют возрождению Германии как крупной военной державы, но и вынуждают ее начать войну, даже не исключая агрессию в Европе. Само собой разумеется, основной удар в своих рассуждениях 'учитель' направлял и против Советского Союза. Он делал все возможное, чтобы обвинить Советский Союз в том, что именно он поддерживает агрессивную политику Гитлера. Нанося основной удар в своих рассуждениях по СССР, он утверждал, что наша страна в целях обеспечения своей защиты, не исключая возможности не только заключения различных договоров с Германией, но и оказания ей практической помощи по многим вопросам, подталкивает Германию к новой кровопролитной войне на Западе. Он не брезговал в своих рассуждениях повторять пропагандистские утверждения не только прессы, но и отдельных видных политических деятелей. Базируясь именно на этом, по его словам, на проводимой Советским Союзом политике основывается заключенный между Сталиным и Гитлером 23 августа 1939 г. договор о ненападении. Этот договор, по мнению 'учителя', обеспечивал на случай развязывания Германией войны на Западе прикрытие фашистского тыла. Именно поэтому, по его убеждению, Бельгия, Нидерланды и Люксембург, а также Франция и Великобритания могут ждать со дня на день начала военных действий против них.

Отметив это, мой собеседник подчеркнул, что, несмотря на возникшую угрозу военной агрессии со стороны фашистской Германии, Бельгия не хочет допустить в своей внешней политике каких-либо ошибочных шагов, которые могли бы вызвать недовольство ее стороны. Леопольд III и его правительство не только отвергали все предложения, якобы поступавшие со стороны Великобритании и Франции по обеспечению коллективной безопасности, но даже уклонялись от всяких переговоров с ними и от их предложений по обеспечению защиты Бельгии в случае нападения на нее Германии.

В части поддержки политики Великобритании и Франции со стороны США 'учитель' проявил враждебность по отношению к этой заморской державе. Его возмущало, что уже в 1937 г. на совещании американских и германских монополистических кругов, состоявшемся в Сан-Франциско, якобы представители гитлеровской Германии настаивали на разделении между этими двумя будущими 'великими державами' сфер влияния. Германия настаивала на том, что именно она, и только она, должна иметь полную свободу действия в Европе, а США могут получить свободу действий на Дальнем Востоке.

Еще тогда я услышал о том, что якобы США, вернее, их империалистические круги хотели добиться согласия Германии на все свои претензии. Им бы хотелось получить ряд преимуществ за счет Советского Союза, пренебрегая интересами Великобритании, Франции, Италии и Японии.

Только значительно позже я узнал, что совещание представителей американских и германских монополистических кругов в Сан-Франциско состоялось 23 ноября 1937 г. Подчеркиваю, 23 ноября 1937 г., а 18 ноября 1937 г. посол США в Париже Уильям Кристиан Буллит имел ряд встреч с видными государственными деятелями Германии, в том числе с Герингом, Шахтом и Нейратом. Тогда утверждали в разговорах со мной, что Геринг не скрывал от Буллита, то есть от США, намечавшихся агрессивных действий Германии в Европе по захвату Австрии и Чехословакии. Я не мог понять все услышанное, сопоставить с тем, что пропагандировалось почти открыто, то есть утверждения США о поддержке политики, проводимой Великобританией и Францией по отношению к фашистской Германии. На чьей же стороне США были фактически? Возникал вопрос: зачем США понадобилось в 1934 г. восстановить дипломатические отношения с Советским Союзом и в то же время явно поддерживать антисоветскую политику Гитлера в целях 'защиты' Запада от 'красной опасности'.

Неоднократно повторяемые утверждения моего 'учителя' о том, что Бельгия может оказаться вскоре объектом военных действий со стороны фашистской Германии, и о политике Великобритании и Франции по отношению к Германии не давали мне возможности точно определить, на чьей же стороне находится рассказчик. Единственное, что я мог без всяких сомнений понять, что владелец 'Селект скул' хотел всеми силами подтвердить высказываемую им мысль о роли Бельгии в случае начала войны и стремлении начать ее именно на Западе с захвата Франции.

Обстановка в Бельгии накалялась. Временами происходили совершенно необъяснимые события. У некоторых вызывало удивление, что правительственные инстанции разрешали не только посещение Брюсселя, но и выступление видного деятеля фашистской Германии, не распространив, однако, разрешение на представителя Франции. В то же время можно было постепенно наблюдать некоторое расслоение Бельгии, противоречивость взглядов многих на политическую обстановку в Европе. Меня удивило не то, что среди фламандцев и их партии были приверженцы прогерманской фашистской политики, а то, что среди валлонов произошел раскол.

Во главе одной из, безусловно профашистских, организаций валлонов стоял Леон Дегрель. Молодой, внешне привлекательный человек, он пользовался особым расположением у женщин высшего общества. Я видел Дегреля сам и наблюдал, как реагировали на его выступления дамы. Рассказывали много историй из его авантюрной жизни и любовных похождений. Приводились конкретные примеры, назывались имена конкурирующих любовниц бельгийского 'фюрера'. Однако это было не самым главным. Даже тот факт, что он был очень умелым оратором и довольно часто выступал в различных аудиториях, не удивлял никого. Главным было то, что я услышал от вполне осведомленных людей. Они утверждали, что организация Леона Дегреля получает значительные денежные суммы от фашистской Германии. Больше того, все листовки, распространяемые этой организацией, были отпечатаны непосредственно в типографиях Германии. Дальнейший ход событий подтвердил в значительной степени правильность этих утверждений. Действительно, Леон Дегрель, как опасный элемент, в начале мая 1940 г. был арестован бельгийской полицией, а затем вывезен во Францию, где содержался в специально оборудованном лагере и был освобожден только после оккупации этой страны войсками фашистской Германии. С большими почестями он вернулся в Бельгию. Его партия почувствовала крепкую почву под ногами и стала вплотную сотрудничать с гитлеровскими оккупантами. Сам Леон Дегрель явно хотел занять вершину власти в управлении королевской Бельгии. Несмотря на активную поддержку со стороны оккупантов, попытки Дегреля достигнуть власти не имели успеха.

Все, что я услышал и узнал о Леоне Дегреле, не было голословным. Это подтвердилось дальнейшим развитием событий. После того как Гитлер начал агрессию против Советского Союза, Леон Дегрель в открытую стал на сторону Гитлера, создал и возглавил бригаду бельгийских (фламандских) нацистов и дослужился до высокого фашистского воинского звания. После поражения Германии Леон Дегрель бежал во франкистскую Испанию и, пользуясь всеми привилегиями, проживал в этой фашистской стране.

Не могу не остановиться еще на одном, сильно подействовавшем на меня событии. Не помню точно дату, но мне кажется, что еще в 1939 г. один из постояльцев пансионата как-то в беседе, в которой принимали участие другие жильцы, Жсрмен с мужем и я, вдруг обрушился на Советский Союз и лично Сталина. Он пытался доказать, что именно Сталин является одним из основных виновников начатой Гитлером войны. Он указывал и на то, что Сталин все возможное предпринимал для того, чтобы между ним и Гитлером была прочная дружба.

Этот собеседник утверждал, что Сталин ведет разведывательную деятельность во всех странах, а дабы не поссориться с Гитлером, запретил проводить работу советских разведчиков на территории Германии. Больше того, он сказал, что в Советском Союзе проводятся репрессии, направленные в первую очередь против тех, кто не согласен с проводимой внешней политикой Сталина в отношении фашистской Германии, что арестам подвергаются и советские разведчики, добывающие информацию, подтверждающую враждебность гитлеровской политики и его военных планов, направленных против Советского Союза.

Я слушал все это без особого интереса, так как уже привык к ложным измышлениям в отношении моей Родины. Тем более ко времени этой беседы я знал совершенно противоположные факты. Еще в Москве в 'Центре', как я уже указывал, меня предупреждали, что не исключена возможность развязывания Гитлером войны. Ведь прямым противоречием домыслам о том, что Германия является страной, где запрещено проводить разведывательную деятельность нашим разведчикам, является то, что наша резидентура в Бельгии должна была во время войны служить средством направления разведывательной информации из западных стран, минуя территорию Германии. Еще до начала войны 'Центр' интересовался военными приготовлениями Германии, и за несколько лет до ее начала в Берлине и других городах действовали наши разведчики. Что касается утверждения, что репрессиям подвергаются наши разведчики, которые якобы направляют в 'Центр' компрометирующую Германию информацию, об этом я, конечно, не имел к тому времени никаких сведений.

Заканчивая свои суждения, наш собеседник вдруг порекомендовал нам прочесть изданную во Франции книгу генерала Советской армии Вальтера Кривицкого 'Я - сталинский агент'. Якобы этот крупный советский разведчик, резидент советской разведки в Нидерландах, действующий во всей Западной Европе, в своей книге рассказывает о том, как ему самому удалось избежать репрессий и какова ошибочность политики Сталина. Эти слова меня насторожили, и я принял меры к поиску этой книги. Больших трудностей поиск не встретил, книгу я приобрел и полностью прочитал.

Вальтер Кривицкий в этой книге изображает себя генералом (в то время в Советском Союзе генералов еще не было), крупнейшего и наиболее заслуженного, и резидента советской разведки.

И вот читаю: 1937-й год. Вальтера Кривицкого 'Центр' вызывает для доклада в Москву. Не изменяя своей легализации, как иностранный турист, из Нидерландов В. Кривицкий прибывает, естественно, с иностранным паспортом в Москву и останавливается в одной из гостиниц. Пробыв некоторое время у себя в номере, 'иностранный турист' решает прогуляться по 'незнакомой' Москве. После продолжительной прогулки, убедившись, что за ним нет слежки, пытается из телефонного автомата связаться со своими друзьями. Вскоре у него появляется убеждение, что все они репрессированы. Он принимает рискованное решение: не возвращаясь в гостиницу, пользуясь своим иностранным паспортом с соответствующими въездной и выездной визами, направляется на Ленинградский вокзал. Покупает себе билет в Ленинград, а затем добирается до Хельсинки. Из Финляндии направляет якобы телеграмму своей жене в Нидерланды, где он легализован как владелец антикварного или комиссионного магазина, точно уже не помню. Поручает жене немедленно продать магазин и прибыть в Париж, где назначает встречу у одного из павильонов действовавшей в то время международной выставки. Жена прибывает, и они встречаются. В это время он укрывается в Париже и пишет книгу бывшего советского разведчика, решившего порвать со своей родиной, которой много лет служил верой и правдой, только для того, чтобы спасти себя и свою семью.

Книга вызвала у меня не тревогу за свою судьбу, а возмущение. Я не мог понять, как многолетний коммунист, занимавший ответственные должности, может решиться на измену Родине, на клевету против нас и тем более на рассекречивание государственных тайн. Вскоре во французской прессе появилось краткое сообщение, что генерал Вальтер Кривицкий, автор книги 'Я - сталинский агент', боясь начавшегося преследования со стороны советской контрразведки, выехал в США, а еще через некоторое время я прочитал буквально две-три строчки во французской прессе о том, что труп Вальтера Кривицкого обнаружен на одной из улиц Вашингтона.

Я бы не стал сейчас об этом вспоминать, если бы не появление в нашей печати публикаций о В. Кривицком, основывающихся на тех материалах, которые им были опубликованы в США, а еще в большей степени, если бы совершенно неожиданно недавно не была издана книга, являющаяся фактически сборником публикаций в американской прессе бежавшего в США, не боюсь применить этот термин, изменника Родины Вальтера Кривицкого. Прочитав ряд этих публикаций, а в особенности указанный сборник, я невольно встревожился: правильно ли у меня сохранилось в памяти прочитанное в книге, изданной во Франции? И вот недавно за столом сидел один французский литератор, заинтересовавшийся мною, вернее, моей разведывательной работой. Перечислив некоторые вызывающие у меня сомнения подробности из первой прочитанной книги, к моей радости, я услышал подтверждение их достоверности.

Вот после этого я еще раз убедился в том, что были претендующие на преданность нашему государству люди, которые после явного предательства посчитали нужным опубликовать свои воспоминания, полные вымыслов и самовосхваления. К великому сожалению, к этой группе 'мировых разведчиков' относится и автор книги 'Большая игра', до мая 1940 г. мой непосредственный руководитель Леопольд Треппер.

В 1939 г. в Брюссель прибыл ставший нам известным под псевдонимом Фриц присланный 'Центром' советский разведчик. В соответствии с сообщением Отто, о возможности приобрести надежные 'сапоги', то есть паспорта, и из Бельгии переправить в США советских разведчиков 'Центр' и прислал Фрица

Непосредственную связь с Фрицем поддерживал в Бельгии я. После оккупации фашистскими войсками этой страны именно я, спасая жизнь жены Треппера Л. Бройде с сыном и Фрица, через Большакова, представителя 'Метро', обеспечил их отправку в Москву. Именно от Фрица я узнал, на каком основании 'Центр' направил его в Бельгию. До этого я никогда ничего не слышал о сделанном Отто предложении. Сам факт прибытия нового советского разведчика, его рассказ подтвердили мои сомнения и, больше того, тревогу, вызванные рядом фактов, дающих мне право обвинять Отто в лживости и очковтирательстве. Ведь в мае 1940 г., то есть сразу же после оккупации немцами Бельгии, наша резидентура лишилась 'надежно созданной Отто крыши'. Уже тогда я задумался над вопросом, как мог Отто дезинформировать 'Центр'. Мои сомнения в дальнейшем окрепли, и об этом я расскажу еще дополнительно.

Каково было мое состояние, когда в выпущенной издательством политической литературы в 1990 г. книге воспоминаний Л. Треппера 'Большая игра' (с. 103) я прочитал следующее, цитирую дословно: '...в конце 1939 года к нам прибыли командированные "Центром" четыре агента с уругвайскими паспортами. Меня просили переправить их в Америку. Подданным южноамериканских государств, желавшим поехать в Соединенные Штаты, надлежало обращаться за разрешением в свои национальные консульства. Об этой маленькой подробности "Центр" не знал...'

Не буду оспаривать утверждения Отто, что 'Центр' не знал о необходимости обращаться за разрешением для поездки уругвайцев в Соединенные Штаты в свое консульство. Возможно, что это отвечает действительности. Для моих поездок во Францию, в Швейцарию и даже в разгар войны в Германию и оккупированную немцами Прагу мне не приходилось ни разу обращаться в 'наше уругвайское консульство'. Что же меня возмутило? Меня возмутило утверждение Отто, помещенное в его книге на той же странице, которое цитирую дословно: 'Эти оплошности утвердили меня в мнении, что руководство разведывательной службы, мягко говоря, не могло решать стоящие перед ней задачи...' Примерно в том же направлении с целью оправдать себя абсолютно автор книги стремится во всем обвинить 'Центр', оклеветать его. В дальнейшем читатель поймет мое утверждение, а пока же приведу еще одну цитату с той же страницы книги: 'Наконец пришла совершенно ошеломившая меня директива: "Центр" просил создать "обувную фабрику". На разведжаргоне слово "обувь" означает фальшивые документы, а человека, изготавливающего их, соответственно, называют "сапожником"'.

К концу 1939 г. Отто делал вид, что полностью мне доверяет и вводит в жизнь и деятельность нашей резидентуры и всех её членов. Больше того, у него уже не оставалось никакой прямой связи с 'Центром', вся связь обеспечивалась только через 'Метро', а я был не только единственным членом резидентуры, который поддерживал эту связь, но, получая из 'Центра' все указания, рассматривал их, конечно под руководством Отто. Никаких сведений о прибытии 'четырех уругвайцев' для направления в США у меня не было. Я знал только, как я уже говорил, о прибытии лишь одного Фрица, который утверждал, что именно от Отто поступило предложение об оказании им помощи для переправки в США наших разведчиков и их снабжении надежными 'сапогами'. О какой 'фабрике обуви', о каком 'сапожнике', неожиданно навязываемых указаниями 'Центра', могла идти речь, когда в резидентуре еще задолго до этого получал деньги разоблаченный мною при приеме от Отто резидентуры 'сапожник', о котором я еще буду говорить? Книга 'Большая игра', разбор которой мне еще предстоит сделать подробно, уже только в этой части подтверждает постоянную лживость Отто, дезинформацию 'Центра' и оправданность моих сомнений. Это может быть подтверждено моим докладом, привезенным в Москву, стенограммой моих показаний 8- 12 июня 1945 г. при допросе в НКВД после моего ареста.

Итак, воина началась с боев за захват Польши. Не случайно она получила название 'странная война', ведь ни Великобритания, ни Франция, объявившие войну Германии, ничего не предприняли в защиту Польши. Эти две державы все еще не теряли надежды изменить ход войны и, пользуясь проповедуемой политикой Гитлера о 'красной опасности', направить мощную агрессию фашистов против Советского Союза. Правители этих двух стран стремились к примирению с гитлеровской Германией. Меня крайне удивили слухи о том, что помимо законных правительств этих стран были там и определенные круги, возможно даже профашистски настроенные, борющиеся вокруг идеи капитуляции, достижения договоренности с Гитлером. Так, например, до меня доходили слухи, что во Франции возглавляет эту борьбу сенатор Пьер Лаваль, якобы мечтавший о распространении режима фашистской диктатуры во Франции. Он был не одинок, к нему примкнули Фланден Пьер Этьен, Шоган Камил, оба бывшие премьер-министры, а их поддерживал ставший послом Франции при Франко маршал Анри Филипп Петэн и другие представители деловых и политических кругов. Все чаще слышались утверждения, что и Кэ д'Орса, то есть расположенное на этой набережной в Париже МИД Франции, попадает под это влияние.

В то же время геббельсовская пропаганда со своей стороны пыталась поддержать эту прогерманскую мирную политику, начавшуюся не только во Франции, но и в Великобритании. А из ряда публикаций в прессе явствовало, что Гитлер не намерен отменить свой план (план получил название 'Гельб', или 'Желтый план') наступления против Франции и Великобритании.

Нельзя было забывать, что после того, как Франция и Великобритания оказались втянутыми в войну с Германией, а выступлениями Гитлера подтверждалось его стремление вести войну на Западе, надо было ждать со дня на день развертывания боевых действий. Постепенно поступали донесения, что германские войска сосредоточиваются близ французской и бельгийской границ. До меня доходили слухи, что бельгийский король Леопольд III всячески отвергает попытки, предпринимаемые Великобританией и Францией, направленные на усиление обороноспособности Бельгии путем ввода на ее территорию определенного количества подразделений своих армий.

Как утверждали де Буа, ван дер Стеген, де Стартер и другие, Леопольд III поступил так, стремясь избежать военных действий против своей страны со стороны Германии. Правильно ли было это решение? На этот вопрос дала исчерпывающий ответ сама жизнь!

Не исключая возможности, что в случае нападения Германии на Бельгию агрессор использует в своих интересах самый большой порт, Антверпенский порт, я совершил поездку на пару дней в этот город с целью ознакомления с обстановкой и настроением населения. Хотелось выяснить, готовится ли этот город к обороне. В Антверпене я вновь остановился в лучшей гостинице, расположенной вблизи от вокзала. В первую мою поездку в Антверпен в апреле 1939 г. была вполне спокойная жизнь. Тогда меня только поражали отношения между валлонами и фламандцами, проживающими в одном городе и являющимися гражданами единого государства. До сих пор не могу забыть совершенно поразившую меня деталь. Выйдя их гостиницы и намереваясь пройти в музей, я подошел к двум мирно беседующим на французском языке мужчинам. После того как я обратился к ним, желая уточнить, как пройти к музею знаменитого художника П. Рубенса, они по-фламандски ответили, что не понимают, о чем я спрашиваю. Этим была продемонстрирована, возможно, с их стороны ненависть к французам и валлонам.

Еще в первый мой приезд в Антверпен я заметил неподалеку от гостиницы несколько улочек, буквально запруженных мужчинами, женщинами и детьми, резко контрастирующими по своему внешнему виду с местным населением. Почти все мужчины с бородками и усиками были в черных костюмах, в пиджаках типа жакетов, а головы покрыты котелками, из-под которых свисали длинные волосы. Удивили меня косички, вьющиеся довольно длинные косички, которые свисали у многих мужчин на виски. Потом мне пояснили, что эти косички называются пейсами и они присущи верующим евреям. Женщины были очень нарядными, с большим количеством колец на руках, ожерельями и различными, видимо тоже очень дорогими, брошками. Дети были одеты довольно просто, но отличались шумливостью и крикливостью на незнакомом мне языке. Мужчины и женщины, кстати, тоже разговаривали довольно громко. Настоящих бельгийцев на этих улочках почти не было.

Позже я узнал, что после прихода к власти в Германии фашистов многие богатые евреи в срочном порядке покинули свои родные места. Часть из них, особенно кто занимался шлифовкой, отделкой бриллиантов, а также те, которые почти полностью монополизировали в Германии производство дорогой пушнины, переехали в Нидерланды и Бельгию. Как раз в Бельгии центром их проживания и явился Антверпен. Больше того, я узнал, что до этого переселения в Бельгии никто не обращал внимания на принадлежность кого-либо к еврейской национальности. Относились к ним неплохо и потом. Отношение несколько обострилось по мере приближения военных действий на Западе. Нужно честно сказать, что во многом виноваты были евреи. Хочется привести хотя бы две причины.

Во-первых, бельгийцы видели, что большинство евреев, прибывших в Бельгию, гордятся и демонстрируют свое богатство.

Во вторых, и это одна из главных причин, с обострением обстановки в армию призывались мужчины-бельгийцы, а их семьи, естественно, жили в нужде. У многих из них, во всяком случае, появилась зависть, граничащая с ненавистью, уже хотя бы потому, что никого из евреев в армию не призывали, так как эти беглые не были бельгийскими гражданами.

Интересную деталь я узнал позже. Мне пояснили, что во многих странах, особенно в тех, где были преследования евреев, погромы, гонения, у них сложились особые привычки. Именно в связи с этим в традиции многих еврейских семей постепенно якобы входило стремление иметь при себе, а вернее, на себе как можно больше ценностей, которые могли бы спасти их в случае изгнания без права вывоза имущества, а следовательно, это грозило голодом.

Во всяком случае, было очень неприятно видеть, как в поездах, следовавших из Брюсселя в Антверпен, в вагонах 1-го класса восседали, да будет мне прощено подобное выражение, расфуфыренные и громко разговаривающие дамы, резко выделявшиеся своими нарядами и драгоценностями. Многие бельгийцы, видя все это, смотрели на этих богатых евреев косо, даже с ненавистью.

В этот приезд в Антверпен я уже заметил определенную настороженность, господствующую среди местных жителей. Самое же главное, мне казалось, заключалось во враждебности, постепенно усилившейся между валлонами и фламандцами.

Вернувшись в Брюссель, я поделился своими впечатлениями с ван дер Стегеном. В ответ на высказанное мною собственное впечатление я услышал подробный рассказ.

Оказывается, враждебность между разноязычными народами, населяющими Бельгию, существовала уже давно. Короли и правительства вынуждены были принимать меры для их примирения. В этих целях было принято решение об объявлении официальными государственными языками в Бельгии на равных основаниях французского и фламандского. Вот только после этого я обратил должное внимание на то, что в Брюсселе, в столице королевства, все уличные указатели, официальные объявления были на двух языках. Больше того, даже в трамваях остановки объявлялись последовательно на двух языках. Полицейские, большинство из обслуживающего персонала в гостиницах, служащие различных контор, а также персонал универмагов и магазинов, как правило, должны были владеть двумя языками.

Постепенно обстановка в стране становилась все более настороженной. Для нас, разведчиков, это предопределяло необходимость усиления конспирации в организации встреч с отдельными членами резидентуры, связистами и особенно с различными источниками. Настал день, когда мне предстояла встреча с дамой, с которой я поддерживал связь и иногда получал ценную информацию. Разумеется, я был уверен, что она не знает, с кем имеет дело. Но эта дама была вхожа в определенные круги, ее знали очень многие в Брюсселе, а поэтому хотелось 'случайно' встретиться с ней на курорте в Остенде. Я не мог исключить возможности, что моя новая знакомая находится под соответствующим наблюдением, вызванным ее положением в обществе.

Я уже бывал в Остенде и, как указывал, использовал этот, являющийся наиболее населенным и посещаемым иностранными туристами и бельгийцами из материально обеспеченных кругов, курорт.

Мне были известны и другие курортные пункты на морском побережье Фландрии, в том числе Зебрюгге, Кнокке, Банкенберг и другие. Однако именно Остенде я использовал в моей нелегальной работе чаще, чем другие. К тому, что в Остенде съезжались иностранные туристы и просто иностранцы, живущие в Бельгии и приезжающие туда из самых различных стран, привыкли все, в том числе и полиция.

В Остенде было много различных больших и малых гостиниц, уютных многолюдных пляжей, а учитывая большое количество отдыхающих бельгийцев и иностранцев, различных туристов, - многочисленных ресторанов и баров, а также популярное в Бельгии казино.

Местные жители в основном были заняты в сфере обслуживания, которая была очень хорошо организована.

Как уже указывалось, во время первого моего пребывания в Остенде в дальнейшем я часто останавливался в самой благоустроенной и реномированной гостинице, в одном и том же номере, заранее бронируя его при необходимости, продиктованной условиями моей нелегальной работы. На этот раз мною было принято решение, в соответствии с которым дама - красивая, молодая, довольно обеспеченная, должна была остановиться именно здесь, а я использовал для своего пребывания другую, тоже хорошую, но гораздо меньшую гостиницу. С этой дамой мы должны были познакомиться 'случайно' на пляже и даже несколько раз встречаться на танцах. Однако мы не должны были уединяться, а продолжать наши встречи на виду, с тем чтобы не вызывать ни у кого сомнений в нашей порядочности.

Гостиница, в которой я остановился на этот раз, была уютной, посетители хорошо обслуживались. Многие из них, возвращаясь с поздних ночных прогулок, с танцев, перед сном посещали расположенный на первом этаже бар. Естественно, что, 'натанцевавшись', но расставшись с моей красивой партнершей после проводов в гостиницу, где она проживала, я, оставшись один, отправился в этот бар.

На этот раз я познакомился с уже немолодой барменшей, любезной и внимательной к посетителям. Этот бар я посещал часто и в дальнейшем, бывая в Остенде. В поздние часы барменшу часто подменял тоже привлекательный и очень любезный мужчина. И вот однажды, когда в зале было почти пусто, я разговорился с ним. Выяснилось, что по специальности он инженер. Много лет занимался строительством дорог. Значительную часть своей жизни провел в Конго, но работы там закончились, и ему пришлось вернуться на родину, в Бельгию. И здесь не удалось найти работу, а потому он оказался в числе многих безработных. Вот тогда его жена была вынуждена устроиться барменшей, а он стал ей помогать, часто подменяя по ночам. Это позволяло им сводить концы с концами и жить, во всяком случае, не голодая. Им не приходилось платить за квартиру, так как жили при гостинице, а кроме того, там и питались.

Я слышал и раньше, что Бельгия с 1908 г. имела колониальные владения в Конго. Муж барменши тоже говорил, что король Леопольд II разбогател благодаря владениям в Конго и, даже передав их в распоряжение королевской Бельгии, обеспечил большие доходы королевскому двору. В последнее время проведение ряда работ в Конго было прекращено, а это и вызвало безработицу среди работавших в колонии.

В дальнейшем в беседе со своим 'учителем' я постарался проверить правильность того, что уже слышал о Конго и королевском дворе. Согласившись с тем, что Леопольд II действительно обогатился за счет Конго, мой собеседник дал по этому поводу целый ряд очень интересных уточнений и дополнений. В частности, он подчеркнул, что состояние королевской семьи этим не ограничилось. Хочу представить кое-что из услышанного.

До Первой мировой войны король Альберт I получал из государственной казны, то есть за счет налогов населения, на содержание своего двора по одному франку от каждого бельгийца. Это составляло примерно 7-8 млн бельгийских франков. По окончании войны, учитывая, видимо, свои боевые заслуги, он счел эту сумму недостаточной и потребовал по 1,5 франка с каждого человека. Его требование было удовлетворено. Правда, следует иметь в виду, что, кроме того, другие члены семьи короля, в том числе и принцы Леопольд и Шарль, а также принцесса, получали дополнительные суммы. Когда же Альберт I умер и на престол взошел его сын, ставший королем Леопольдом III, то к установленной сумме для короля добавилось якобы 3 млн франков в год, выплачиваемых королеве-матери Елизавете.

Неожиданно 'учитель' рассмеялся и добавил к сказанному еще один эпизод из жизни королевской семьи. По его словам, в период революции в Мексике Франция и Великобритания и некоторые европейские страны решили задушить вспыхнувшую там революцию и посадить избранного ими на престол короля. 'Учитель' повторил, что вполне естественным было королем Мексики назначить их ставленника. Им стал австрийский принц. Избранному королю подобрали жену, будущую королеву Мексики. Ею стала бельгийская принцесса Шарлота.

Молодая королевская чета отбыла в Мексику. Предварительно для взошедших на престол молодоженов европейские государства внесли немалые суммы как деньгами, так и драгоценностями.

В Мексике королевскую чету на престоле поддерживала находившаяся в стране французская армия. Однако королевское государство в Мексике просуществовало недолго. Мексиканцы, боровшиеся за республику, став победителями, убили короля Шарля. Его жену вместе со значительной частью богатства отпустили в Европу. Прибыв к себе на родину, в Бельгию, Шарлота серьезно заболела. Утверждали, что она не выдержала гибели своего мужа, а поэтому была помещена в дом психиатрических больных. Но болезнь была 'настолько серьезной', что у нее все-таки 'хватило рассудка', чтобы написать завещание, заверенное нотариусом. Не имея прямых наследников, Шарлота просила в соответствии с составленным и подписанным ею завещанием после смерти передать все наследство, все её богатство, в том числе и значительные суммы, находившиеся на счетах в банке, тому, кто будет к этому времени на бельгийском престоле. Некоторые бельгийцы утверждали, что в соответствии с завещанием наследнику должны были перепасть и все сохранившиеся драгоценности. Этим королем оказался Леопольд III, ставший полноправным наследником 'мексиканской королевы' Шарлогы.

Я несколько раз пытался перепроверить эту информацию, разговаривая с другими бельгийцами, и, признаюсь, никто из них не возражал. Больше того, некоторые посмеивались, говоря о 'бедности' королевского двора, и добавляли мне довольно интересные факты.

Из этих разговоров я узнал еще и о проявляемой якобы огромной любви бельгийцев к своему королю Леопольду III и его семье.

Мне рассказывали, что в то время, когда будущий король Леопольд III, ещё будучи наследным принцем, должен был обзавестись семьей, ему предлагали в жены принцесс из различных королевств, в том числе Юлиану из Нидерландов. От всех предложений наследный принц якобы категорически отказывался. И вот, познакомившись с молодой и очень красивой шведской принцессой из обедневшего колена королевской династии Швеции, Астрид, он решил жениться именно на ней.

Говоря об Астрид, рассказчики этой истории, а их было немало, любили подчеркнуть, что принцесса жила в Швеции в семье своего отца и вела все хозяйство. Ее якобы часто можно было видеть с кошелкой на рынке в Стокгольме, куда она направлялась за покупками. Узнав о сделанном выборе будущего короля, бельгийцы якобы собрали даже приданое для своей будущей королевы.

Принц Леопольд и Астрид действительно поженились. Вскоре у них должен был родиться ребенок. Тогда мне так рассказывали, на одной из витрин на рю Руайяль в Брюсселе была выставлена люлька с призывом к пожертвованиям в ожидании этого ребенка. Богатые бельгийцы, не скромничая, якобы вносили немалые денежные суммы и даже драгоценности на благо новорожденного.

Будущий король Леопольд III действительно очень любил свою красавицу жену. Она, как все утверждали, действительно была очень красивой, и даже через много лет после ее неожиданной гибели фотографии и портреты, выполненные художниками, служили рекламой на многих изделиях, в том числе и на дорогих шоколадных конфетах, названных ее именем. Как же могло случиться, что молодая и очень красивая женщина погибла?

Многие утверждали, что по существующему порядку королевская семья не имела права покидать Бельгию, отправляясь в неофициальную несанкционированную правительством поездку за пределы страны. Кроме того, якобы король и члены королевской семьи должны были пользоваться автомашинами, выпускаемыми только в Бельгии. Правда, на автомашинах, как мне говорили, и в чем я мог впоследствии сам убедиться, устанавливали двигатели, выпускаемые в Германии.

Несмотря на существовавшие запреты, Астрид и Леопольд III выехали инкогнито в Швейцарию, где решили отдохнуть и попутешествовать. Далее ходили некоторые противоречивые утверждения. Одни говорили, что Леопольд III купил в Швейцарии, а другие, что только взял напрокат американскую автомашину марки 'крайслер'. На этой машине молодая влюбленная пара, 'освободившись от забот по государству своему', по дому и уходу за своими детьми, отправилась по широко рекламируемым горным дорогам Швейцарии путешествовать.

С переживаниями многие бельгийцы рассказывали о самой трагедии, постигшей королевскую чету. Якобы Леопольд III, управляя машиной, левую руку держал на руле, а правой обнимал любимую Астрид. Кроме того, сам он в это время курил. И вот в определенный момент, не подумав, король снял руку с руля, чтобы выбросить окурок. Машина марки 'крайслер', как все утверждали, очень чувствительная, в этом и сам я мог убедиться несколько раз. Едва Леопольд III убрал руку с руля, машина мгновенно свернула в сторону с дороги и опрокинулась под откос. Вот так и погибла королева Астрид, весьма любимая бельгийцами. Вывалившись из машины, она, по существу, была сразу лишена жизни. Сам Леопольд III, как утверждали многие мои собеседники, сломал себе правую руку и даже несколько лет спустя еще плохо ею владел.

Королю Леопольду III бельгийцы не могли никогда простить гибель любимой ими королевы Астрид. На похоронах, на торжественном траурном шествии из королевского дворца в Лакене до места захоронения, где находилась воздвигнутая в честь Астрид часовня, король с перевязанной рукой шел пешком. При самом захоронении в часовне произнес клятву быть всю жизнь верным памяти любимой им Астрид и посвятить себя не только государственным делам, но и воспитанию сирот, лишившихся матери.

Мне хочется особо подчеркнуть, что если все эти рассказы я воспринимал с некоторым недоверием, то нарушение принесенной Леопольдом III клятвы в верности памяти Астрид мне довелось наблюдать самому.

В подтверждение этих моих слов я хочу коротко рассказать о том, что стало известно из достоверных источников во время моей деятельности в Бельгии. Губернатор Фландрии давно уже стремился к сближению с королем, королевским двором. У этого губернатора была довольно симпатичная дочь. После того как король Леопольд III предпочел для отдыха небольшой летний королевский дворец, губернатор обзавелся хорошей виллой напротив летней резиденции короля. Здесь недалеко размещался и клуб игроков в гольф. Естественно, членами этого клуба могли быть далеко не все бельгийцы. В числе его членов был и король Леопольд III. Состояла в нем и семья губернатора Фландрии.

По установленному в клубе распорядку король якобы играл в гольф поочередно со всеми. Время от времени очередь доходила и до дочери губернатора.

При клубе было нечто вроде кафе. Однажды двое из моих бельгийских 'друзей', являвшихся членами клуба, пригласили меня в это кафе. Там я впервые увидел симпатичную молодую фламандку, а рядом с ней, видимо после совместной игры, сидевшего за чашкой кофе короля Леопольда III, уже несколько лет тому назад овдовевшего. Тогда я еще не знал значения сцены, свидетелем которой совершенно неожиданно для меня оказался.

Прошло несколько месяцев. Бельгия была уже оккупирована фашистскими войсками. Как мне стало известно, король отказался от любого сотрудничества с немцами. Он оставался в Бельгии на правах 'интернированного' в своем дворце в Лакене. Часто приходилось слышать различные рассказы о короле, его политике и личной жизни. В числе прочих среди бельгийцев начал циркулировать все больше усиливающийся слух о том, что дочка губернатора часто бывает в королевском дворце, имея на это разрешение оккупантов. Многих удивляло, так как общеизвестным являлось то, что король изолирован от внешнего мира. Чем же занималась эта молодая фламандка? Многие утверждали, что она 'развлекает интернированного короля', играя с ним в гольф, а чаще в теннис. Всему этому бельгийцы не придавали еще особого внимания, помня данную Леопольдом III клятву о верности, памяти погибшей по его вине королевы Астрид. Подчеркивали только, что факт допуска во дворец молодой фламандки доказывает хорошее отношение оккупантов с фламандцами.

Шли месяцы, и вдруг совершенно неожиданно бельгийское радио в декабре 1941 г. объявило, что некоторое время тому назад в уединенной обстановке кардиналом Бельгии было совершено бракосочетание короля Леопольда III с этой самой, 'развлекавшей' его молодой симпатичной фламандкой. Радиосообщение было подтверждено бельгийскими газетами.

Новость восприняли по-разному. Большинство бельгийцев, несмотря на то, что брак был санкционирован Папой Римским Пием XII, встретили сообщение не только настороженно, но и с явной озлобленностью. Многие вспоминали данную королем клятву на могиле Астрид. Видимо, этим были вызваны и следующие королевские шаги. Молодой жене присвоено не королевское имя, а только 'звание' принцессы. В свою очередь новая жена короля опубликовала заявление, в соответствии с которым отказывается сама и ее дети от права на трон, видимо стремясь успокоить бельгийский народ.

Вскоре бельгийцы нашли объяснение, почему до их сведения о состоявшемся ранее бракосочетании было доведено со значительным опозданием. Через несколько месяцев стало известно, что в новой королевской семье родился ребенок. По их убеждению, преждевременная беременность 'принцессы', жены короля, предопределила необходимость срочного венчания.

Среди моих знакомых и, возможно, среди остальных бельгийцев господствовало мнение, что объявленная дата бракосочетания не соответствует действительности и была указана в сообщении кардинала именно с той целью, чтобы скрыть незаконную связь короля Леопольда III с фламандкой. Многие даже утверждали, что губернатор Фландрии умышленно, исключительно в своих интересах, все это подстроил, подтолкнув послушную дочь на интимную связь с королем, а тот, будучи молодым вдовцом, поддался на соблазн, а вернее, на провокацию со стороны умелой соблазнительницы. Именно, добившись намеченной цели, но стремясь избежать светского, вернее, всенародного скандала, возможно, в дополнение ко всему они потребовали от короля до рождения ребенка признания брака. Именно этому содействовала и католическая церковь.

Так ли все было в действительности, судить не мне. Во всяком случае, именно такие слухи курсировали в народе и аристократических кругах.

Я привел содержание всех бесед, которые велись в моем присутствии и могут служить доказательством, что мое вращение в деловых и аристократических кругах бельгийского общества могло и должно было служить содействию укрепления моей легализации.

Решение 'Центра', в соответствии с которым я должен был остаться в Бельгии, а также существенные изменения в самой резидепгуре, ее перевоплощение из предназначенной исключительно для обеспечения связи между отдельными резидентурами в Западной Европе в случае начала войны с Германией с 'Центром' в чисто разведывательную резидентуру заставили меня изменить свой образ жизни.

Совместно с Отто мною было принято решение, в соответствии с которым я должен был снять себе более представительную квартиру. Но, кроме того, она должна быть более изолированной, менее поддающейся наблюдениям извне.

Как всегда, определенную помощь оказали мне мои бельгийские друзья. Я снял квартиру в большом доме на авеню Беко.

В доме был лифт. У парадного входа была установлена, что в то время являлось для меня новинкой, сигнальная дощечка с кнопками звонков во все квартиры. В эту дощечку был встроен своеобразный микрофон, который служил для переговоров между звонившими и хозяином квартиры.

Признаюсь, мне этот порядок тоже очень понравился, так как я заранее мог знать, кто пришел ко мне.

Снятая квартира резко отличалась от той, которую я снимал у мадам де Toe. Я располагал теперь двумя спальными комнатами, очень удобной ванной комнатой, туалетом. Из большой перс дней был вход еще в одну прямоугольную комнату значительной площади. Она была разделена на две части аркой. В первой части размещалась столовая, а во второй гостиная. В гостиной у окна был помещен очень удобный письменный стол с весьма вместительным шкафом. Вся мебель в квартире была модной и удобной. На полу во всех комнатах были ковры. Меня несколько удивило то, что в каждой комнате были встроены двойные розетки. Одна из них могла быть использована для настольной лампы, а вторая для телефона. Съемщику квартиры было достаточно подать письменную или даже устную, по телефону, заявку в городскую телефонную фирму, как тут же устанавливались телефонные аппараты. Количество аппаратов определял сам съемщик. Их можно было устанавливать в каждой комнате. При этом аппараты могли подсоединяться к одному номеру, или, опять-таки по желанию съемщика квартиры, ему могло быть выделено, конечно, за дополнительную плату, несколько номеров телефонов.

Переезжая в эту новую прекрасную квартиру, я не мог даже предположить, что она будет значить для меня в дальнейшем.

Хочу сразу подчеркнуть, что наличие в квартире двух спальных комнат позволило Отто часто проводить ночь у меня. Мы поздно работали, и Отто не надо было добираться до расположенной далеко, в совершенно противоположной части города квартиры. Это было очень удобно, а кроме того, как мы считали, более безопасно.

Приемы 'друзей', бельгийцев, начались вскоре после моего переезда на новую квартиру. Первый прием был посвящен новоселью, я пригласил многих. Начали бывать у меня на квартире и уже давнишние друзья, в том числе и владелец 'Селект скул' с женой. Были приглашены также мадам де Toe с 'мужем'.

Международная обстановка осложнялась, деятельность нашей резидентуры с каждым днем становилась более напряженной. Мне приходилось все чаще в этой весьма надежной квартире принимать Отто для обсуждения новых возникающих вопросов самой резидентуры, а также получаемых мною через 'Метро' отдельных заданий 'Центра'. Иногда мы даже готовили материалы для направления в 'Центр'.

Не следовало забывать, что война уже началась. Позволю себе еще раз остановиться коротко на том, что предшествовало развязыванию этой войны, и на той политике, которую предпочитали Великобритания, Франция и США в целях предотвращения этой войны на Западе.

Уже 13 сентября 1938 г. судетские фашисты предприняли открытую попытку поднять мятеж в целях отторжения области от Чехословакии. Мятеж, как известно, не удался, что повлекло за собой прямую угрозу Гитлера открытой военной расправой со всей страной. Больше того, уже 26 сентября 1938 г. он заявил, что Германия полностью уничтожит Чехословакию, если она не удовлетворит всех его требований.

В один из воскресных дней студенты собрались поехать за город на природу. Было принято предложение одного из них поехать в сторону Женваля. Молодые люди отправились погулять, подышать чистым воздухом и повеселиться. К ним присоединился и я. Побродив и нагулявшись, немного потанцевав, все сели за подготовленный стол - начался веселый пикник. Танцы продолжались, но с некоторыми перерывами. Начались разговоры на разные темы, но политики в прямом понимании этого слова никто не касался, пока одна студентка с горечью не сказала, что ее молодого брата, у которого была невеста и вскоре должна была состояться свадьба, призвали в армию и их семья очень это переживает. В связи с этим много было высказано мыслей. Основной из них, заинтересовавшей и меня, было то, что бельгийцев меньше всего должны волновать развертывающиеся события. Высказывалось и убеждение в том, что те, кто на Западе болтает о будущей мировой войне, хотят на этих разговорах только получить для себя пользу, то есть как можно больше заработать.

Некоторые студенты, смеясь, прямо указывали, что никогда ни одна из фашистских стран не осмелится начать войну против сильных Франции и Великобритании, поддерживаемых США, а, следовательно, и Бельгии не следует опасаться агрессии со стороны фашистских держав. Эти студенты подчеркивали, что из всей политики Гитлера видно, что он намеревается осуществить для своей страны завоевания Советского Союза и других стран на Востоке. Слушая эти утверждения, я невольно вспомнил сказанное в другом обществе. Тогда утверждали, что Великобритания и Франция не выполняли принятые на себя перед Польшей обязательства об оказании ей помощи, в первую очередь потому, что Германия в военном отношении была гораздо более сильной державой. Поэтому вступление в войну на стороне Польши может привести к поражению их самих.

Вскоре до нас дошли слухи, что Гитлер, видимо убедившись в политике, проводимой Великобританией и Францией, несмотря на объявление войны, не предпринимающих никаких военных действий, принял решение отозвать значительную часть воинских подразделений с Запада и направить их против Польши.

Встречавшиеся в прессе публикации, различного рода плакаты и лозунги, с которыми мне удалось познакомиться, подтверждали услышанные мною от студентов высказывания о силе вооруженных сил Великобритании и Франции и, больше того, о слабости Германии по отношению к ним. Забегая вперед, могу сослаться и на послевоенную западную литературу, высказывания высших офицеров гитлеровской армии, которые подтверждали, что западные державы были более мощными.

Наши будущие союзники не предприняли никаких реальных шагов к своей обороне даже тогда, когда после захвата Польши гитлеровцы стали перебрасывать свои войска на Запад. Нельзя не отметить, что Германия продолжала получать необходимые стратегические военные материалы через дружественные ей страны - Италию, Испанию и Турцию. До меня доходили слухи, что даже Швейцария не препятствует провозу через свою территорию военных грузов в Германию.

Я указывал на то, что принимал участие в выезде студентов университета в воскресный день за город и получил интересную информацию. На этом мои дружеские отношения со студентами не закончились. Несмотря на все возникающие трудности, я еще несколько раз продолжал участвовать в подобных пикниках. Я говорю о каких-то якобы имевшихся трудностях. Я должен сказать, что мне трудно было проводить время в компании с молодыми студентами и студентками. Ведь среди этих студенток было очень много красивых девушек, а я был молод. Многие из них нравились всем, а они любили, чтобы за ними ухаживали. Среди этих студенток была одна очень красивая, но она привлекала к себе не только своей красотой, но и зрелостью, правильностью мышления. Я могу предположить, что и я ей нравился. Мне очень хотелось сблизиться с ней, но я, как разведчик, должен был избегать подобного сближения. В результате я принял решение прекратить участие в пикниках и держаться во время занятий тоже несколько отчужденно от девушек. Это мне не всегда удавалось. И вот однажды мы с несколькими студентами вышли из здания университета. В нашей компании была и очень нравившаяся мне студентка. Она, не стесняясь, приближалась ко мне. Совершенно неожиданно один из студентов задал ей вопрос: 'Где ты была, почему пропустила несколько занятий?'

Ее ответ меня поразил и весьма заинтересовал. Она, не стесняясь и, видимо, не скрывая ничего, вдруг ответила, поразив всех, в том числе и меня, своей откровенностью. Она сказала, что ее отец принадлежит к той группе бельгийцев, которые враждебно относятся к фашистам и Леону Дегрелю. Его друзья, зная, что он с семьей долгое время жил во Франции и имеет там знакомых, а некоторые из них занимают еще и сейчас солидные должности в различных подразделениях государственного аппарата, попросили его съездить в Париж и постараться узнать, в чем заключается позиция Франции в уже развязанной гитлеровцами войне.

Вот с результатами этой поездки студентка и ознакомила нас. Ее отцу удалось выяснить, что во французском парламенте и в правительстве имеются депутаты и министры, придерживающиеся правого направления, стремящиеся к мирным переговорам с Гитлером. Якобы часть из этих лиц уже открыто дискредитирована в народных массах. В частности, она указала на то, что вскоре после начала войны и вступления в нее Франции министр иностранных дел был вынужден сменить свой пост, оставшись в правительстве, но возглавив министерство юстиции. Не решились его вывести из состава правительства, потому что у него были хорошие связи в правительственных кругах Германии и он мог в любой момент включиться в переговоры о заключении мирного договора с Германией и ее переориентации на Восток.

Я уже сейчас точно не помню, о чем еще эта студентка говорила, но мне показалось, что она могла бы быть для нас ценным источником информации. Однако на это я не решился, так как боялся в нее влюбиться в полном смысле этого слова, а мне казалось, что в моем положении это совершенно недопустимо.

Встречаясь с Отто, а иногда и с Андре, мы высказывали тревогу за будущее нашей резидентуры и намечали ряд мер, направленных на обеспечение претворения изменений в работу нашей деятельности, ставили новые задачи. Тогда я не мог себе представить те обстоятельства, которые вынуждают нас отказаться от успешного выполнения поставленных 'Центром' целей, а именно создания на случай войны на Западе, развязанной Германией, в ряде стран, в первую очередь Скандинавии, филиалов нашей 'крыши', которые должны были служить, как я уже говорил, для обеспечения связи с 'Центром'.

В разговорах с Отто и Андре, даже позднее в Марселе с Жюлем Жаспаром никто из них никогда не упоминал о якобы уже имеющихся филиалах в Швеции, Дании, Норвегии. Об этом я ничего не услышал и во время приемки нашей бельгийской резидентуры от Отто. После того как в книге 'Большая игра' Леопольда Треппера (с. 95) я смог прочесть утверждение Отто не только о том, что в этих странах были организованы уже в 1939 г. филиалы 'крыши', но и о том, что установлены связи к маю 1940 г. с Италией, Германией, Францией, Голландией и даже с Японией, я был поражен. Возникала уйма вопросов. Перечислю только некоторые из них.

Во-первых, как же можно объяснить тот факт, что если, по словам Л. Треппера, в Стокгольме, то есть в Швеции, уже имелся в 1939 г. филиал нашей фирмы, зачем же 'Центру' направлять меня именно для создания этого филиала, а Отто готовить для этой работы?

Во-вторых, в чем заключается причина, что 'все трое' скрывали от меня наличие этих филиалов? Что это было? Выражение недоверия ко мне? Ведь это не могло распространяться и на то время, когда я принимал резидентуру, когда развалилась 'крыша' и я создал новую, более надежную. Почему же мне не передали эти филиалы, а просто забросили?

В-третьих, в книге утверждается, что во всех филиалах действовали 'почтенные коммерсанты, бесконечно далекие от малейших подозрений относительно истинных целей головной фирмы в Брюсселе'. Если это отвечает действительности, то почему Жюлю Жаспару, с которым у меня установились более близкие отношения, чем те, которые были у него не только с Отто, но и с Лео Гроссфогелем, нужно было скрывать от меня факт наличия филиалов? Ведь он доверительно мне рассказывал о всей коммерческой деятельности основной, правда в мае 1940 г. полностью развалившейся, фирмы - 'крыши' в Бельгии.

Я считаю сейчас вправе утверждать, что более полное ознакомление с существующей в Бельгии резидентурой позволило мне уже тогда понять, что все заверения Отто, направляемые в 'Центр' о готовности ее структуры с полной ответственностью выполнять поставленные перед ней задачи, были ничем не обоснованными, являлись сплошным вымыслом, короче говоря, прямым очковтирательством. Все они были направлены к единственной цели - приписать только себе 'огромные заслуги' в проводимой работе.

У меня возникал тогда еще один вопрос: знал ли Лео Гроссфогсль, что его давнишний друг и в настоящее время резидент советской разведки Леопольд Треппер, он же Отто, занимается по отношению к 'Центру' очковтирательством? Мне кажется, что даже от своего друга, делавшего для него очень много, от Лео Гроссфогеля, Леопольд Треппер скрывал все это тоже.

Итак, наша резиденгура начала считать своей основной деятельностью претворение в жизнь поставленной 'Центром' задачи по проведению непосредственной разведывательной работы. При этом нас практически не интересовала разведывательная деятельность, направленная непосредственно против Бельгии. Мы должны были направлять наши основные усилия на определенные возможности возникновения и развития Второй мировой войны, зачинщиком которой является Германия. Нас, в первую очередь, интересовал сбор разведывательных материалов о планировании Гитлером агрессии против Советского Союза. При этом нельзя было игнорировать материалы, касающиеся политики Великобритании и Франции, поддерживающих антисоветскую политику фюрера.

В связи с изменением стоящих перед нами задач число направляемых через 'Метро' в 'Центр' сообщений и получаемых тем же путем, в свою очередь, нами от пего указаний значительно возросло. Отто принял решение о моем более активном привлечении к участию в работе резидентуры. По существу, я стал вторым лицом в ней.

Вскоре именно мне было поручено не только поддерживать прямую связь с нашими связистами из 'Метро', но и заниматься фактической подготовкой всех направляемых в 'Центр' материалов и расшифровкой получаемых от него в наш адрес указаний.

Когда после начала Второй мировой войны 1 сентября 1939 г. стала более реальной агрессия Германии против стран Запада и против Советского Союза, учитывая необходимость своевременного предупреждения 'Центра', мы задумались над проблемой обеспечения прямой связи с 'деревней'. Мы понимали, что, как только начнется агрессия против нашей Родины, Советского Союза, все дипломатические и торговые представительства СССР на Западе, в том числе и в Бельгии, то есть во всех странах, подвергшихся агрессии и оккупации, будут ликвидированы.

Единственным выходом из этой ситуации было обеспечение прямой радиосвязи с 'Центром', а для этого нам понадобился радиопередатчик. Вскоре на наш запрос 'Центр' направил чемодан с передатчиком, приемником и всей необходимой аппаратурой. Этот чемодан из 'Метро' получил я и по указанию Отто передал его на хранение Андре. Через некоторое время я узнал, что на одной из конспиративных квартир Андре вместе с Аламо проводили опыты по налаживанию связи с 'Центром'. Сам Андре, конечно, не имел подготовки в качестве радиста, а Аламо получил таковую еще в Москве. Вспоминаю, как Отто с раздражением сообщил мне о том, что практика показала, будто Аламо, то есть Макаров, не может быть использован в качестве радиста, у него нет минимальных навыков в этой сложной профессии.

После этого сообщения мы с Отто составили шифровку в 'Центр' с просьбой оказать нам содействие в розыске грамотного радиста. Ответ последовал довольно быстро. Нам рекомендовали радиста из параллельной резидентуры Иоганна Венцеля, с которым я вскоре познакомился и попросил его оказать нам помощь в подготовке Аламо к этой работе. Моя просьба, адресованная от имени нашей резидентуры, была с успехом выполнена Венцелем, немцем по происхождению.

Чтобы не возвращаться к вопросу о получении мною чемодана от представителя 'Метро' и установлении источника, от которого гестапо уже в 1941 г. об этом узнало, коротко скажу следующее. После моего ареста в 1942 г. стало известно из предъявленного мне в целях моего разоблачения протокола допроса Макарова, что именно он сообщил гестаповцам о том, что передатчик из 'Метро' получил лично Кент, то есть я.

Не понимая резко изменившегося отношения ко мне, я все больше и больше начинал осмысливать причины, побудившие Отто к оказанию именно мне значительного доверия. Это доверие выражалось не только в том, что мне было поручено поддержание прямой связи с 'Метро', но и в изучении шифровального кода, которым, видимо, сам Отто не мог овладеть. Больше того, мне даже поручалось составление докладов Отто для направления в 'Центр'. Очень хорошо запомнилось, что уже после начала военных действий фашистской Германии против Бельгии мною был составлен весьма объемистый доклад для 'Центра' по сведениям, собранным Отто, уже находившимся в тревожном положении в связи с лопнувшей его легализацией, и лично мною. Частично в доклад были включены и собранные нами совместно информационные материалы. Помню, что Отто поручил мне в этом докладе особо подчеркнуть хорошую организацию службы обеспечения своевременной доставки в действующую немецкую армию боеприпасов и продуктов питания.

Только лучше узнав Отто, я смог понять, почему он 'проникся ко мне особым доверием', поручая вести переписку с 'Центром'. Думаю, не ошибаюсь, утверждая, что это произошло только потому, что мой шеф не владел в достаточной степени письменным русским, французским или немецким языками. Бесспорно, он владел своими родными, еврейским и польским, а в какой степени - не мне судить. Именно поэтому ему, видимо, было трудно поддерживать прямую связь с 'Центром'.

Не успели мы еще освоиться со сложившейся после начала войны обстановкой и решить в полной мере все организационные вопросы, как к нам начали поступать слухи, а затем и подтвержденные фактами информационные сообщения.

Так, например, нам вскоре сообщили, что Гитлер осуществил против Польши очередную провокацию. В ночь на 1 сентября 1939 г. фашисты организовали на своей территории в маленьком городке близ польской границы нападение на немецкую радиостанцию. Это было сделано для того, чтобы во всем мире знали, что только после этой зверской акции, проведенной со стороны Польши, Гитлер счел необходимым дать достойный ответ и начать военные действия против этой 'агрессивной страны'.

Для нападения немцы использовали находящиеся у них в заключении 'преступные элементы', знающие польский язык. Им были обещаны после участия в планируемой акции свобода и ряд благ. Фактически же все переодетые в польскую униформу заключенные были после разыгранной провокации расстреляны.

Все больше и больше мы убеждались, что в определенных кругах в Бельгии и Франции утверждалось мнение, что объявившие войну Германии Великобритания и Франция, помимо того что не оказывали никакой помощи Польше, усиленно препятствовали Советскому Союзу в оказании помощи с его стороны. Мы смогли убедиться и в том, что многие в народе и в армии Бельгии и Франции войну не одобряют. Даже в Германии были такие люди, которые предполагали, что, несмотря на всю активную пропаганду, армия должна и в этой стране служить только целям обороны государства.

Для большинства стало совершенно неожиданным, что Польша была захвачена агрессором в течение грех недель, а вся польская армия уничтожена. Многие, утверждая, что победа была достигнута исключительно благодаря явному превосходству немецкой армии в силе, пытались спекулировать, доказывая, что против Германии нельзя начинать активных боевых действий. Они не хотели признавать, что эта победа была одержана в значительной степени благодаря занятой Великобританией и Францией позиции.

При разговорах в различных слоях бельгийского общества мне невольно вспоминались слова из услышанной совершенно случайно по радио речи, служившей, скорее всего, обращением к французскому народу, произнесенной премьер-министром Франции Эдуардом Даладье. У нас с Отто состоялась очередная встреча, на этот раз в Остенде. Проводив своего руководителя на вокзал, я немного прогулялся и, убедившись, что не привлек внимания, вернулся в гостиницу. Будучи в номере, я решил почитать газеты и послушать радиопередачи. И вот тогда услышал бодрую речь Э. Даладье. Он давал понять, что не опасается только что начавшейся в этот день войны против Польши, которая могла перерасти мировую войну. Он не говорил прямо, но можно было догадаться, что верит в то, что война эта не коснется Франции, и именно в этом он хотел, видимо, убедить всех французов.

Легко можно было предположить, что именно наличием у премьер-министра уверенности в безопасности своей страны уже тогда, в начале войны, и в дальнейшем объяснялось нежелание правительства обращать внимание на обеспечение надлежащей обороны страны. Линия 'Мажино', основа обороны границ Франции, при кажущейся гарантии ее неприкосновенности не была в центре внимания правительства, и оно не принимало достаточных мер для ее полного укрепления. То же самое, базируясь на полученной информации, можно сказать и в отношении боеспособной авиации, в первую очередь достаточно мощных бомбардировщиков.

В Бельгии тоже не принимались достаточные меры к подготовке страны к обороне. Мне часто приходилось слышать шуточные заявления:

- Нам нечего бояться за нашу судьбу, правительство с помощью народа принимает все необходимые меры для приведения страны и ее армии в боевую готовность. Примером этого могут служить сборы средств, которые позволяют направлять мобилизованным в армию зубные щетки и пасту для чистки зубов, игральные карты, конфеты и печенье!

Мне вспоминались слова, услышанные во время охоты от де Стартера, офицера запаса, призванного в армию по мобилизации, о том, что если немцы начнут военные действия против Бельгии, то эта страна не сможет себя защитить и в течение одной недели. В дальнейшем развитие событий подтвердило в значительной степени правильность суждения де Стартера.

Утром, встретившись на этот раз с Отто в Брюсселе, я коснулся услышанного по радио выступления Даладье. Оно мало интересовало Отто. На этот раз он не скрывал свою озабоченность, вызванную создавшейся обстановкой и возможным развитием событий в Европе. Впервые он затронул вопрос прочности нашей 'крыши' и легализации членов нашей резидентуры. Вот тогда впервые я услышал, что фирма под названием 'Король каучука', на базе которой в виде ее филиала была организована 'крыша', принадлежит евреям, родственникам Лео Гроссфогеля. Исходя из этого и фирма, и наша организованная при ней контора могут в случае немецкой оккупации Бельгии оказаться недостаточно крепкими. Отто высказал еще одну мысль. Если король Леопольд III и его правительство согласятся с давнишними предложениями Великобритании и Франции по вопросу ввода на территорию Бельгии войск, то легализация Андре и самого Отто может оказаться в реальной опасности. Нельзя было, в частности, забывать, что Канада, входившая в состав Великобритании, официально признана участницей объявленной против Германии войны. Именно по этим причинам и могла возникнуть опасность для Лео Гроссфогеля и Адама Миклера. Француза Лео Гроссфогеля и канадца Адама Миклера при вводе на территорию Бельгии войск Великобритании и Франции могли арестовать как дезертиров, уклоняющихся от несения службы после объявления мобилизации в этих странах.

Нервное состояние Отто, четко проявившееся при очередной нашей встрече, естественно, передалось и мне. Мы приняли решение немедленно обсудить тревожившие нас вопросы и тщательно обдумать все, что должны были предпринять. Отто предложил при необходимости привлекать и Андре. Из сказанного Отто я мог понять, что в бельгийской резидентуре кроме него самого и меня есть еще только один, заслуживший авторитет, - Андре.

Из всего сказанного следовало, что из основных членов резидентуры вне опасности могут в определенном смысле оказаться только 'уругвайцы' Аламо, Хемниц и я, Кент. Однако и им надо было предусмотреть соответствующие условия проживания в Бельгии - такие, которые не могли бы вызвать у бельгийцев, а в особенности в случае оккупации Бельгии фашистскими войсками у немцев, какого-либо сомнения в части их проживания в Европе, охваченной военными событиями. Вполне понятно было для нас, что даже моя принадлежность к зачисленным в университет студентам могла быть признана недостаточным основанием для проживания в Бельгии как гражданина одной из стран Латинской Америки.

Единственное, во что хотелось еще верить, что в Бельгию не войдут ни войска Великобритании и Франции, ни войска фашистской Германии. В то же время и эти возможности нельзя было упускать из виду.

Каждый раз, беседуя с Отто, Андре по волнующим нас вопросам, вспоминая, что услышал о бельгийской рездентуре, еще находясь в Москве, я начинал все больше и больше сомневаться не только в опытности Отто, но и в его правдивости и, больше того, в обоснованности его утверждений в части отчетов перед 'Центром' о своей деятельности. Это касалось не только надежности 'созданной' Отто для нашей резидентуры 'крыши', но и возможности деятельности всей резидентуры. Были ли у меня для этого достаточные основания? Да, были.

Еще раз повторяю, 'Центр', организуя резидентуру в Бельгии, не предусматривал возможности проведения ею разведывательной деятельности против не только этой, но даже какой-либо другой страны. Бельгия должна была стать безопасной зоной для поддержания связи различных резидентур в западных странах с 'Центром' через организуемые бельгийской резидентурой филиалы, в частности в Скандинавии. Вот в чем заключалась основная задача нашей резидентуры, и только в этом.

'Правдивость' Отто доказал и французский писатель Жиль Перро, в своей книге, изданной во Франции, если не ошибаюсь в 1967 г., и служившей исключительно одной цели - оправданию перед французской контрразведкой и полицией Леопольда Треппера, стремящегося получить разрешение на въезд в Париж из Польши, где 'крупнейший советский разведчик' находился после своего освобождения из заключения в СССР, то есть проживал у себя на родине и гордился тем, что работал разведчиком в предвоенные и военные годы в пользу СССР. Жиль Перро, видимо базируясь на рассказах Отто, услышанных еще во время пребывания в Польше, абсолютно ложно пишет, что для Отто (см.: Жиль Перро. Красная капелла. М.: Совместное советско-французское издательство ДЭМ, 1990. С. 33) 'Брюссель был удобен для работы против Англии, по деятельностью разведки, направленной против Германии, пожалуй, лучше руководить из Парижа'. Вот, оказывается, почему советский разведчик с мировым именем решил переехать во Францию только в августе 1940 г. (?!). О подлинных причинах 'переезда', а вернее, бегства из Бельгии во Францию читатель еще более полно узнает из последующих глав.

Возникает еще один вопрос: могла ли быть исключена возможность оккупации Бельгии фашистской армией в случае возникновения мировой войны, военных действий на Западе? Нет. Следовательно, надо было предусмотреть все то, что могло в дальнейшем не только помешать работе резидентуры и отдельным ее работникам, но и в значительной степени приблизить полный провал всей организации. Этого Отто не сделал!

Я все больше и больше убеждался, что Отто не просто дезинформировал 'Центр', а стремился приукрасить свою работу, заслужить у 'Центра' самую высокую оценку своей деятельности. Он в этих целях сообщал далеко не все о фактическом состоянии резидентуры, а в удобных случаях даже выдвигал ряд предложений, ни на чем не основанных. И это служило в мирное время только одной цели - самовосхвалению и доказательству своей преданности, преувеличению своих возможностей. Постепенно я все больше и больше начинал задумываться над вопросом: неужели у 'Центра' или у органов контрразведки не было возможности проверить действительное состояние резидентуры?

Я бы мог привести много доводов, вызывающих сомнения. Разве получил 'Центр' от Отто сообщение о том, что фактически основанная не им, как он утверждал, а Лео Гроссфогелем 'крыша' для нашей резидентуры базируется на фирме, владельцами которой являются евреи? Нет, я не был настроен против евреев, но, когда узнал об этом, учитывая все, что подтверждало возможность оккупации Бельгии фашистами, стал сомневаться в том, сообщал ли Отто об этом в 'Центр'. Я не мог себе представить, чтобы мне в Москве предоставили возможность моей легализации в Бельгии под этой 'крышей', если бы там знали действительное положение дел.

Я невольно многократно возвращался к вопросу, на каком основании Отто доложил 'Центру' о том, что у него имеются хорошие возможности приобретения для 'представителей' 'Центра' надежных 'сапог', то есть паспортов одной из стран Латинской Америки, приобретение которых он мог организовать в генеральном консульстве этой страны в Бельгии. Он подчеркивал надежность этих 'сапог' и заверял Москву, что он может переправить тех, кого перебросит к нему 'Центр', непосредственно в США или в любую другую страну.

'Центр' поверил Отто и на этот, к сожалению далеко не первый и не последний, раз. В Бельгию был прислан представитель 'Центра' под псевдонимом Фриц. После его прибытия и установления лично мною связи с ним выяснилось, что ни одной из названных выше возможностей у Отто не было и нет.

В эти тяжелые для резидентуры дни к другим хлопотам добавилась еще и необходимость разместить Фрица в надежном и безопасном месте. Трудно было предположить, чем это могло кончиться.

Фриц очень нервничал. Нервничал, конечно, и Отто. Невольно возникал тревожный вопрос: чем закончится этот придуманный Отто фарс и кто в нем виноват?

Несколько раз перед тем, как мне удалось отправить в 'деревню' 'Фрица', мы обсуждали возникающие у нас вопросы. Безусловно, я не мог высказать ни одного предположения, оправдывающего действия Отто. Позднее, значительно позднее, прочитав книгу 'Большая игра' (с. 104), я мог заподозрить, что Отто подвел именно тот человек, которого Леопольд Треппер очень восхваляет. Ведь он прямо пишет, цитирую дословно: 'Гроссфогель... сумел разыскать одного совершенно редкостного человека, некоего Абрахама Райхмана, безусловно, самого талантливого "сапожника" во всей Бельгии...'

Фриц в беседе со мной не обвинял 'Центр' в необдуманности его направления в Брюссель с целью приобретения надежного 'сапога' и переезда в США, он считал, что в этом вина только Отто, дезинформирующего Москву.

Положение становилось с каждым днем все более и более напряженным. Для обсуждения серьезных вопросов приходилось все чаще принимать Отто у себя на квартире, оставлять на ночлег. Это было достаточно опасно, но другого выхода не было.

Шел 1940-й год. Днем я получил из 'Метро' запечатанный конверт и тут же, связавшись по телефону с Отто, подал сигнал о необходимости срочной встречи. Мы оба тщательно изучили совершенно неожиданно полученное из 'Центра' задание для меня.

Видимо учитывая, что мне уже однажды удалось успешно выехать в Швейцарию, 'Центр' решил вновь направить в эту страну. Однако если тогда поездка имела целью только укрепление моей легализации в Бельгии, то на этот раз я уже должен был туда отправиться для выполнения сложного и очень ответственного задания.

В полученном из 'Центра' для меня задании бельгийская резидентура предупреждала об имеющейся в Швейцарии очень ценной резидентуре, возглавляемой неким Дора, с которым уже давно и на протяжении продолжительного времени утеряна всяческая связь. Я должен был посетить резидента в Женеве, передать ему шифр для поддержания связи с 'Центром' и обучить работе с привезенным мною шифровальным кодом. Кроме того, для обеспечения прямой постоянной связи Дора с 'Центром' я должен был вручить программу для работы на имеющейся у него рации. Для выполнения задания через меня Дора направлялась необходимая книга для шифрования радио граммы и специальный код, установленный только для этой резидентуры.

Естественно, мне надлежало запомнить переданный 'Центром' адрес проживания резидента в Женеве, его фамилию и имя, пароли для установления связи с ним при нашей первой встрече. Больше того, мне самому также было необходимо изучить шифровальный код, чтобы обучить пользоваться им резидента. Естественно, никаких записей при мне во время моей поездки не должно было быть, и у меня находилась только французская книга, которую я 'любил' читать.

Это было для меня, по существу, первое, весьма ответственное задание, полученное непосредственно из 'Центра'. Хочу особо подчеркнуть, что в то время я не мог даже предполагать, какую пользу для моей Родины, для Советского Союза, принесет выполнение мною полученного задания.

Немедленно после его обсуждения с Отто началась усиленная подготовка к выполнению. Нельзя было забывать, что уже продолжительное время в Европе шла война с Германией, что все больше накалялась обстановка и высказывались опасения относительно возможности прямого нападения фашистов на Францию, а следовательно, и на Бельгию. Мы должны были учитывать существовавшие трудности при получении виз в Швейцарию и транзитных виз для проезда через Францию. Нельзя было исключать повышенной бдительности на государственных границах, которые мне надлежало пересечь.

Готовясь в напряжении к предстоящей поездке и встрече с Дора, я должен был продолжать действовать и в Брюсселе. Мне очень, подчеркиваю, очень повезло. Когда я переехал на новую снятую мною квартиру на авеню Беко, 106, вскоре познакомился с пожилым чехом Зингером и его женой, проживавшими в этом же доме, а также с венгром Эрнестом Барча, который был мужем дочери четы Зингер. Он жил вместе со своей женой Маргарет и восьмилетним сыном Рене. Вскоре я познакомился с живущим в этом же доме братом Маргарет. С ним проживала его жена, довольно симпатичная немка. Все они занимали всего три разных квартиры.

Это были семьи коммерсантов, покинувших Чехословакию и Германию из опасения преследования со стороны нацистов, так как по национальности, кроме жены брата Маргарет, были евреями. Они и в Бельгии продолжали свои коммерческие дела, поддерживая активные деловые связи с отдельными фирмами и банками в Чехословакии, находящейся уже под фашистской оккупацией и превращенной в протекторат, и даже в самой Германии.

Я, Винсенте Сьерра, претендующий на свое включение в деловой мир Бельгии, заинтересовался этими семьями и, конечно, еще не мог даже представить себе, какое значение будет иметь это знакомство. Казалось только, что, возможно, мне удастся в какой-то степени принять участие в их коммерческой деятельности. При этом я не представлял, какое именно участие смогу принять, ибо 'капиталами' располагал только в беседах с моими 'друзьями' и знакомыми.

Пожилые люди со звучной фамилией Зингер, более молодой Барча и совсем молодой сын Зингер относились ко мне очень хорошо. Любили со мной встречаться и беседовать на разные темы. Часто расспрашивали о том, что мне известно о Соединенных Штатах Америки, бывал ли я там.

Почему их интересовали именно Соединенные Штаты Америки, я, конечно, не знал и не мог точно определить. Только несколько месяцев спустя совершенно для меня неожиданно был приглашен на прощальный вечер. Старики, опасаясь, что гитлеровцы смогут захватить Бельгию, решили, пока еще не поздно, выехать в США. Вот тогда я узнал, что Зингеры - миллионеры. Прощальный вечер ознаменовался еще одним, ставшим для меня значительным, событием, я познакомился с Маргарет, молодой очень красивой женщиной, ставшей недавно, во время моей поездки в Швейцарию, вдовой.

Как часто в мире и в жизни людей часто все меняется. Сейчас Соединенные Штаты Америки широко распахнули свои гостеприимные двери для различного рода беженцев и диссидентов из Советского Союза и других стран, в первую очередь тех, которых относили многие годы к 'социалистическому лагерю'. Эти люди, в особенности евреи, часто просто выдумывают, что им живется очень плохо, и они, понимая, что над ними нависла непреодолимая угроза преследования, стремятся переехать именно в США. Они утверждают, что эти преследования в еще большей степени усилились сейчас, когда произошел распад Советского Союза, а в бывших республиках жизнь для народа стала весьма сложной. Вот и стали в США считать, что надо спасать от преследования людей, как ни странно, в первую очередь ученых, зарекомендовавших себя, специалистов и других.

Многим из нас понятны эти вымыслы, но есть и такие, которые поддаются этой клеветнической, часто ничем не обоснованной пропаганде. Многие понимают, что США уже на протяжении многих лет делают ставку исключительно на злостную пропаганду с целью оказания значительного влияния на развал считавшихся много лет враждебными государств, с одной стороны, с другой стороны, переманивая к себе ученых высокого ранга и специалистов-профессионалов, они обогащаются, значительно снижая свои расходы на их подготовку.

Прошли годы после окончания Второй мировой войны, но многое из известного в то время я никогда не мог забыть.

В тяжелые годы периода Второй мировой войны, годы зверств нацистов, все понимали, что евреи в Германии, Польше, Чехословакии, да и в тех странах, которые уже оказались оккупированными нацистами или которым это еще угрожало, буквально ходят на острие ножа, могут быть сожженными в специально предназначенных для этого печах. Свидетельства подобных суждений, подтвержденные совершившимися фактами, можно было часто услышать в различных кругах общества в странах Западной Европы. И вот тогда мне стало известно, что в США была установлена квота на въездные визы для евреев с правом проживания, немногим превышающая 3,6 тысячи человек. При этом некоторые утверждали, что каждый въезжающий сам лично или кто-либо за него должен был внести в банк по 5 тысяч долларов. Если эти слухи были обоснованными, то они означали, что американцы в те тяжелые годы не хотели помочь тем, кто действительно находился под угрозой уничтожения. Вот такая разница якобы существовала и продолжает существовать в этой самой 'прогрессивной' стране мира с соблюдением 'прав человека' и стремлением показать помощь всем 'угнетенным народам'!

Я все больше и больше внедрялся в резидентуру. Знал почти всех ее членов, а также лиц, поддерживавших с ней связь или являвшихся непосредственными источниками получаемой информации. Все говорило о том, что я должен буду стать дублером Отто. Как уже было сказано, к этому времени именно я поддерживал связь с 'Метро', то есть со связистами 'Центра'. Должен особо отметить, что именно я начал принимать меры по организации прямой связи бельгийской резидентуры с 'Центром' при помощи полученной из 'Метро' рации. Уже с осени 1939 г. я хорошо владел шифровальным кодом. Как ни странно, Отто пытался его освоить, но у него ничего не получалось.

Постепенно Отто, Андре и я уже четко себе представляли, что существующая 'крыша' может окончательно рухнуть, что Отто и Андре осталось недолго проживать в Бельгии, если они не примут соответствующих действенных мер по изменению своей легализации. Вместе с тем Отто не принимал по этому вопросу никаких решений. Точного представления о том, как будет дальше существовать резидентура и кто сможет ее возглавить, ни у кого из нас еще не было. Я пытался внушить Отто, что необходимо, возможно по всем этим вопросам, проконсультироваться с 'Центром'. По непонятным для меня причинам мой резидент игнорировал предложения.

Знакомясь с составом нашей резидентуры, я установил прямую связь с Хемницем. Оказалось, что мы были, правда, в разное время, в Испании. Речь идет о Михаиле Макарове, Карлосе Аламо, Хемнице, которого Леопольд Треппер в своей книге 'Большая игра' (с. 97) представляет как героя, летчика республиканской Испании, сбившего в наиболее опасный момент вражеский самолет. Для придания героизму Михаила Макарова особого значения Леопольд Треппер подчеркивает, что он не был фактически летчиком, а'служил механиком в составе подразделения наземного обслуживания'. Встретившись с Хемницем, я сразу же вспомнил о том, что мы уже встречались с ним в Москве. Тогда как 'вольнонаемные' перед нашей отправкой на разведывательную работу за границу мы приносили новую присягу в верности служению Советскому Союзу. Сам факт нашей встречи в 'Центре' и неожиданной для меня принадлежности к одной из резидентур меня весьма огорчил. Я считал, что нахождение на работе в составе одной резидентуры людей, знавших друг друга еще по Москве, абсолютно недопустимо.

Связь между Макаровым и мною в резидентуре меня очень расстроила. Во многом я мог понять молодого, полного сил, довольно привлекательного Хемница, но, с другой стороны, его поведение, его образ жизни меня возмущали. При его молодости и физическом развитии минимальная загрузка в резидентуре и образовавшееся в связи с этим одиночество, видимо, его сильно угнетали.

После нашего 'знакомства' на поприще разведки с Макаровым меня настораживали его некоторая рассеянность, несобранность и нежелание общаться с людьми того общества, которое соответствовало бы положению владельца магазина. Даже при первых наших встречах можно было прийти к выводу, что Карлос Аламо ведет слишком 'легкий' образ жизни.

Во время одной из моих встреч с Анной, уже тогда зная, что Отто и Анна находятся в более близких отношениях с Аламо, чем со мной, я осмелился высказать свое мнение о нем как о неблагонадежном человеке и попросил передать этот разговор Отто. Тогда я не знал, сделал ли из этого Отто необходимые выводы, состоялся ли у него с Аламо по этому вопросу разговор, доложил ли он о моих наблюдениях в 'Центр'. Во всяком случае, после того как связь с 'Центром' через 'Метро' осуществлял я, подобного сообщения не последовало.

Первоначальное мое впечатление о Хемнице нашло подтверждение несколько позднее. Однажды мне понадобилось срочно с ним встретиться. Договорились о встрече у него на квартире. Когда я пришел, как-то совершенно машинально, быть может, даже случайно задал Хемницу вопрос:

- Ты один дома, никого нет в квартире?

Получил утвердительный ответ. Я уже привык к осторожности и не стал вслух говорить о причинах, побудивших меня к этой неожиданной, срочной встрече. Я вынул из кармана блокнот, сел за стол, вырвал листок и хотел было сделать соответствующую запись для Хемница, как совершенно неожиданно, внезапно из молниеносно открывшейся двери, ведущей в соседнюю комнату - спальню, выскочили две собачки и вместе с ними вышла молодая женщина, которую часто можно было встретить на бульваре, в том числе и у гостиницы 'Метрополь'. Женщина мило поздоровалась и, видимо хорошо уже зная расположение комнат, прошла на кухню. На этом мое посещение квартиры закончилось, и я, полный возмущения, покинул ее, так и не выполнив намеченного мероприятия.

О случившемся, вернее, о моем возмущении поведением Карлоса Аламо я доложил в тот же день через Анну ее мужу Отто. Какой вывод сделал из этого Отто, я не знаю. При очередной встрече я лично в разговоре с ним выразил свое возмущение поведением Хемница. Мне показалось, что Отто остался недоволен начатым мною разговором. Несмотря на это, я счел возможным при разговоре с Большаковым, связистом 'Центра' из 'Метро', затронуть волновавший меня вопрос. Не знаю, докладывал ли он о нашем разговоре в 'Центр', - об этом мне судить трудно.

В то же время Отто как-то доверительно сообщил мне, что 'Центр' потребовал немедленной отправки Макарова в Москву, но он воздержался от выполнения этого указания.

Хочу сразу сказать, что, когда я заменил Отто и стал резидентом, я счел необходимым серьезно поговорить с Аламо о его поведении и образе жизни. Я открыто выразил ему недоверие. Жизнь показала, что в моей оценке Хемница я не ошибался, а то, что с моим мнением не посчитались, нанесло значительный ущерб не только нашей резидентуре. Об этом более подробно я буду вынужден еще особо сказать далее.

Наступил день моего огьезда в Швейцарию для выполнения задания 'Центра'. На этот раз я оформил свою поездку через бюро путешествий английской туристической фирмы 'Кук', предварительно получив необходимые визы.

У меня на руках была уже программа 'туристической поездки'. В ней были указаны города, которые я, как турист, должен был посетить, гостиницы для проживания, а также перечислены увеселительные заведения и музеи, в которых я мог побывать. Бюро путешествий 'Кук' выдало мне чековую книжку с купюрами разного достоинства с портретом Кука на общую сумму, соответствовавшую внесенным мною деньгам. Естественно, в Швейцарию ехал богатый молодой человек, а стоимость поездки была немалая. Чековая книжка на большую сумму подтверждала богатство путешественника.

Был март 1940 года. Обстановка в Бельгии нормализовалась. Я побывал во Франции. Казалось, все верят в то, что никто и ничто не угрожает этим странам. Такое же впечатление сложилось у меня при посещении Нидерландов. Несмотря на то, что уже более полугода шла, вернее, была объявлена война, люди жили нормально, в театрах шли спектакли, ставились оперы, ночные клубы и рестораны были переполнены.

Всегда с улыбкой вспоминал я, как совершенно неожиданно впервые увидел королеву Нидерландов Вильгельмину I. Она прибыла с официальным визитом в Бельгию. В Брюсселе ее ждали. Встречал ее, тогда еще вдовец, король Леопольд III в военной форме. Они проехали по улицам к королевскому дворцу в специальном открытом экипаже, запряженном шестью белыми лошадьми. Старая королева была в парадном платье белого цвета и такого же цвета широкополой шляпе с перьями. Проспекты, бульвары и улицы были переполнены ликующими толпами народа. Королева и король, торжественно восседая в коляске, с улыбками на лицах приветствовали поднятыми руками в перчатках шумно встречающих их бельгийцев.

Мне показалось тогда, что королева Вильгельмина I уже очень старая. Своими мыслями я поделился с владельцем 'Селект скул'. В ответ услышал, что она действительно в преклонном возрасте, на троне уже восседает около 50 лет, что наследницей престола является тоже уже немолодая ее дочь Юлиана. Попутно мой собеседник рассказал о том, что немцы, а в особенности сам Гитлер, очень обижены на королевский двор Нидерландов. Причиной этому послужило то, что, когда Юлиана торжественно бракосочеталась с одним из отпрысков бывшего немецкого королевcкого двора, в городах были развешены флаги королевства Германии, но отказались вывесить флаги Третьего рейха со свастикой. 'Неужели это вызвало обиду у рядовых немцев?' - поинтересовался я. В ответ услышал, что действительно недовольными были Гитлер и его непосредственное окружение, а также все те, которые хотели продемонстрировать свое единомыслие с фюрером.

Позднее, когда началась Вторая мировая война, муж Юлианы якобы даже стал одним из главных деятелей в королевской пехоте, готовой вступить в бой с фашистами в случае их агрессии. Об этом мне приходилось слышать от многих моих собеседников, и это было подтверждено дальнейшим развитием событий.

Юлиану я видел как-то, находясь в Нидерландах. Я часто после этого признавался моим 'друзьям' бельгийцам в том, что не мог понять, как такой красивый принц, а об этом я мог судить только по увиденной мною его фотографии, согласился стать мужем подобной девицы. Смеясь, я подчеркивал все чаще, что все больше проникаюсь уважением и любовью к королю Леопольду III, который, будучи еще наследным принцем, якобы решительно отказался от брака с Юлианой, которую ему навязывали в невесты, а предпочел действительно красивую Астрид.

Смех у меня вызывали и другие рассказы. Так, например, когда в Нидерландах делались попытки перевести все хозяйство страны на военный лад с началом войны, в целях 'пропаганды' экономии горючего всем рекомендовали с автомашин и мотоциклов личного пользования пересесть на велосипеды. Вот тогда в разговоре со своими 'друзьями' я услышал очень позабавивший меня рассказ. Королева Вильгельмина I якобы демонстративно во время своей прогулки ехала именно на велосипеде. Этим она, видимо, хотела доказать, что и королевский двор вынужден экономить горючее. Насколько это было правдой, конечно, я не мог судить, но рассказчики, сопровождая свои повествования хохотом, указывали на то, что сзади королевского велосипеда на всякий случай ехали две автомашины, одна из которых готова была в любую минуту принять в свои объятия уставшую королеву, а во второй машине ехали охранники.

Настал день моего отъезда из Бельгии в Швейцарию. Я любезно распрощался с моими соседями по дому - чехом и венгром, в том числе и с братом жены венгра, сообщив, что уезжаю ненадолго в Швейцарию, где меня ждут неотложные дела, связанные с коммерческой деятельностью. Все пожелали мне успеха и скорого возвращения в Брюссель.

Накануне отъезда я пригласил в ресторан владельца 'Селект скул', его жену, де Буа и одну молоденькую ученицу этой школы, усиленно изучавшую английский язык, а поэтому часто принимавшую, как и в этот вечер, участие в совместных уроках, если можно так выразиться, то есть в тренировочных занятиях по совершенствованию разговорного английского языка. Эта девушка была из весьма престижной семьи, очень красивая, с прекрасной фигурой. Она мне очень нравилась еще и своей скромностью. По совершенно понятным причинам у нас с ней сложились дружеские отношения, но большего допускать я не мог.

В ресторане де Буа, узнав о моем намерении выехать на некоторое время в Швейцарию, проявил некоторую нервозность. Не стесняясь сидящих за столом, он смело и прямо сказал, что время для подобных поездок весьма неподходящее (был март 1940 г.).

- Никто не может гарантировать, что состояние затишья на фронтах сохранится надолго.

В ответ на это я, Винсенте Сьерра, пояснил, что поездка продиктована моими планами, так как в банке этой страны имеются вклады, а я хочу поместить их в предпринимаемые мною дела в Бельгии. После этого де Буа, которого поддерживал владелец школы, посоветовал мне не задерживаться в Швейцарии. При этом, улыбаясь, указал, что он лично убежден, что даже в случае развязывания в Европе активной войны эта страна сохранит свой постоянный нейтралитет. Он подчеркнул, что опыт Первой мировой войны показал, что этот нейтралитет выгоден не только Швейцарии с ее банками и промышленностью, для ее народа, но и для воюющих стран. Уже в те годы они могли через Швейцарию приобретать не только сырье, но и многие промышленные товары, несмотря на то, что все это поступало из стран-противников.

Со своей стороны, владелец школы добавил еще, что именно благодаря нейтралитету Швейцарии враждующие страны могли широко использовать в своих интересах её территорию для размещения своих секретных разведывательных служб.

После принятия 'общего решения' было выслушано обязательство Винсенте Сьерра не задерживаться. Я обещал скоро вернуться в Брюссель.

Поужинав, я пошел проводить молодую девушку. Со всеми остальными я тепло попрощался. С девушкой мы прогуливались довольно долго. И вдруг я услышал, что моя собеседница очень жалеет, что я уезжаю. Ей очень хотелось познакомить меня со своими родителями, которым она уже много рассказывала о молодом южноамериканце, с которым успела подружиться.

По её словам, отец в молодости бывал в различных странах Латинской Америки, знал тогда немного испанский язык и у него сохранились в тех странах друзья. Он выразил желание познакомиться и со мной.

Из поведения девушки мог понять, что я ей небезынтересен. Больше того, прощаясь со мной, она первой нежно поцеловала меня в щеку и попросила, чтобы я ей писал, а при возможности даже позвонил по телефону. Несколько растерявшись и не успев подумать, я тоже поцеловал ее. Услышав от девушки все, что она сказала, подумав о том, что у нее могут быть серьезные намерения по отношению ко мне, я счел необходимым 'признаться' ей, что дома меня ждет невеста, которая по существующим у нас в стране и в обществе традициям предназначена мне в жены еще с детства. Иначе я поступить не мог. Совесть не позволяла мне вступать с этой девушкой в более близкие отношения. Я ведь хорошо понимал, что живу в условиях, при которых в любой день, в любой час может произойти провал и трудно предсказать, чем все может закончиться. Я не имел повода не только связывать мою судьбу с судьбой кого-либо, но даже поддерживать с кем-либо слишком близкие отношения. Да, мне эта девушка очень нравилась, да, я при других обстоятельствах, возможно, мог бы полюбить ее на всю жизнь, но на это советский разведчик не имел никакого права.

Проводив девушку, скромно попрощавшись с ней, я долго еще бродил по улицам. Меня вновь и вновь мучила обреченность на одиночество.

Я продолжал задумываться над всем, что ждет меня впереди. В Москве, в Главном разведывательном управлении Советской армии перед моим отъездом на работу за границу разговор шел о том, что я ежегодно смогу проводить отпуск на Родине, измеряемый, с учетом особенностей предстоящей тяжелой работы, двумя месяцами. И вот сейчас мне казалось, что я неправильно тогда понял этот разговор. Как мог я предположить, что, находясь на нелегальном положении, обеспечив себе необходимую легализацию и определенное положение в местных кругах, я смогу исчезать внезапно на пару месяцев ежегодно, по пути где-то меняя свои 'сапоги'? Нет, видимо, даже в мирной обстановке подобное было совершенно невозможным, а в то время, когда в Европе разразилась война, и подавно. Мне оставалось только одно: мечтать, чтобы связь с 'Центром' не прерывалась и я мог хотя бы время от времени получать письма от моих родителей и близких и, в свою очередь, мог бы коротко сообщать о себе. Ведь дома никто не знал точно, где я нахожусь и тем более, в чем состоит моя работа.

Тяжелые думы не покидали меня всю ночь после проведенного в ресторане ужина с моими 'друзьями' и прощания с девушкой.

Днем у меня состоялась встреча с Отто. Мы обсудили многие вопросы нашей совместной деятельности. Если при рассмотрении полученного для меня задания на поездку в Швейцарию для восстановления утерянной связи 'Центра' с Дора мне казалось, что Отто чем-то недоволен, то сейчас это предположение значительно окрепло. Я почувствовал, что Отто недоволен именно тем, что подобное задание поручено мне, Кенту, а не ему. У меня уже возникало давно сомнение в том, что Отто недоволен, что мне кое-что удастся хорошо в легализации и в работе. Тем не менее, мы с ним по-дружески распрощались и выразили убеждение, что поездка пройдет нормально.

Вечером, уже в полном одиночестве, я направился на вокзал и отбыл в направлении Парижа. В Париже мне удалось приобрести билет до Женевы в 'салоне-вагоне'. В подобном вагоне я еще никогда не ездил.

Поспешив на вокзал, я направился к уже стоящему у перрона поезду. Предъявив проводнику билет, поднявшись в вагон, я увидел, что другой очень любезный проводник предложил мне оставить на вешалке пальто и шляпу и сдать на хранение чемодан. После этого я прошел в вагон. Моему изумлению не было предела. То, что я увидел, меня буквально потрясло. В вагоне стояли столики и кресла. Их можно было передвигать в соответствии со своим желанием. Там еще было мало народу. Я подвинул свободный столик и кресло к окну и сел поудобнее. Постепенно в вагон собиралась публика, передвигались столики и кресла. Пассажиры рассаживались по своему желанию.

Совершенно неожиданно ко мне приблизился человек с удивительно знакомым лицом. Спросив разрешения, он сел за занятый мною столик. Новый сосед, улыбаясь какой-то очень странной улыбкой, которая мне тоже показалась знакомой, представился, назвал своё имя и фамилию - Жан Гобен. В ответ я тоже представился и мысленно посмеялся над собой - я не узнал знаменитого актера кино.

Вскоре подали обед, и между нами завязался мирный разговор.

Жан Гобен ехал в Женеву в связи с тем, что у его сына, артиста цирка, было первое выступление. Отец хотел увидеть сына на арене в этот праздничный для него день и не скрывал, что нервничает и переживает за него. Мы обменялись своими визитными карточками и условились при возможности повторить свою встречу в Бельгии или во Франции.

Время шло быстро. Много интересного услышал я о французских артистах. Мне было очень интересно все, что рассказывал Жан Гобен. Я понимал, что никогда и нигде не смогу услышать либо прочесть все то, что услышал за столиком 'салона-вагона'.

Признаюсь, для меня соседство с Жаном Гобеном и его интересные рассказы имели очень важное, особое значение. Не хочу скрывать, но я, садясь в поезд, не переставал думать и волноваться в ожидании того, что ждало меня в Женеве. Ведь это было первое подобное задание 'Центра'. Я не мог исключить возможности, что 'Центр' потерял связь с Дора потому, что резидент был разоблачен, произошел провал его резидентуры, а это могло представлять опасность и для меня. Именно поэтому рассказы Жана Гобена имели для меня большое значение, они отвлекали меня от тревожных мыслей, действовали успокаивающе.

Поезд шел с непривычной для меня скоростью, и я не заметил, как мы прибыли на конечную станцию - в Женеву. Мы по-дружески распрощались. Каждый направился по заранее обдуманному маршруту.

И на этот раз я, уругваец Винсенте Сьерра, остановился в той же гостинице, что и при первом моем посещении Женевы. Напомню, что это была гостиница 'Россия', где, как тогда объяснили администраторы, мне отводился тот же номер, в котором обычно останавливался мой 'земляк', министр иностранных дел Уругвая. В гостинице меня встретили с улыбкой, как старого знакомого.

Началось мое второе пребывание в Швейцарии. На этот раз предстояло, повторяю, выполнить ответственное задание 'Центра'. Я, Кент, а не Винсенте Сьерра, только об этом и думал.

ГЛАВА XIII. Первое ответственное задание 'Центра'.

Итак, я вновь оказался в Швейцарии, в стране, объявившей еще на Венском конгрессе 1815 г. свой нерушимый и постоянный нейтралитет, подтвержденный Версальским договором 1919 г.

С историей этой весьма своеобразной страны я уже довольно детально ознакомился, готовясь в 1939 г. к своей первой 'туристической' поездке.

Знание истории Швейцарии, как и других стран, для меня было важно, чтобы в беседах с моими 'друзьями' и новыми знакомыми я мог показать не только свою 'грамотность' в моей коммерческой деятельности, но и осведомленность относительно развития стран Европы и, в первую очередь, тех, которые я посетил и с которыми хотел установить деловые связи.

Приехав во второй раз в Женеву, я опять не мог налюбоваться красотами природы, архитектуры и нарядами этого прекрасного города. Жители любили украшать свои дома яркими флагами, а над окнами и балконами, в особенности на солнечной набережной озера, можно было видеть разноцветные тенты, спасающие все живое от яркого солнца.

На этот раз я вновь прогуливался по улицам Женевы, но, признаюсь, уже не просто как турист. Мне надо было уточнить указанный в задании, полученном из 'Центра', адрес резидента - рю де Лозанна, дом 114. Я вновь прошел около скверика перед одной из замечательных гостиниц города, в которой, как утверждал во время поездки по городу экскурсовод, обычно останавливалась делегация Советского Союза во главе с Литвиновым, приезжавшая во время членства СССР в Лиге Наций на очередное заседание.

Вскоре я нашел нужный адрес и несколько раз прошел мимо интересовавшего меня дома. Я решил переждать некоторое время до встречи с резидентом, наблюдая за домом. Надо было убедиться, что ни за мной, ни за домом резидента не ведется наблюдение. Мне казалось, что если за иностранными туристами полиция могла устанавливать наблюдение, то мне важно в течение нескольких дней своим поведением доказать, что я веселый турист, и только.

Город жил беспечной, как мне казалось, жизнью. И в этот раз я мог наблюдать потоки автомашин, большинство из которых имели иностранные или дипломатические номера. Поговаривали, что в городе большую часть населения составляют иностранцы, а всего в Женеве в то время проживало якобы всего около 150 тысяч жителей.

В первый вечер следующего дня я решил посетить увеселительное заведение на главной площади, известное под названием 'Мулен Руж' ('Красная мельница'). Это решение я принял после того, как администратор гостиницы, хорошо помнивший меня, спокойного туриста, по первому моему пребыванию в гостинице, порекомендовал пойти в это заведение на хороший концерт.

'Мулен Руж'. Когда-то это увеселительное заведение являлось излюбленным местом иностранных туристов в Париже. Именно там, по словам французов, впервые был исполнен 'френч канкан', ставший знаменитым.

В Женеве заведение 'Мулен Руж' было выполнено действительно в виде 'Красной мельницы' - большого размера, с большим залом, с многочисленными столиками для посетителей. Здесь я побывал с несколькими иностранцами, проживавшими в гостинице, администратор забронировал нам хорошие места за удобно расположенным в зале столиком.

В переполненном посетителями большом зале был дан действительно очень хороший концерт, а затем начались ганцы. Народу было довольно много, и почти все танцевали. Танцевали и мы, приглашая дам. Нам очень понравились и закуски, вино и кофе, подаваемые по нашему заказу.

Один молодой симпатичный англичанин, участник нашего похода в 'Мулен Руж', проживающий также в нашей гостинице, предложил мне на следующий день вечером посетить очень хороший вечерне-ночной бар-кафе с американским названием, которое я уже не помню. Он сказал, что там очень уютно и весело.

Мне было не до веселья, мои мысли были поглощены тем, что надо уже приступать к выполнению задания. В то же время я не должен был забывать, что в Швейцарии нахожусь в основном ради своего удовольствия, веселья, как богатый турист. Это подтверждалось и расписанием-программой моего пребывания здесь, составленного бюро путешествий английской фирмы 'Кук'. Выслушав предложение молодого англичанина, я высказал большое удовольствие и поблагодарил, дав согласие. Потом я не пожалел, что побывал там.

Когда мы, два молодых человека, пришли в ночное заведение, все хорошо расположенные столики были заняты. Для меня еще было непривычным, что за некоторыми из них сидели только молодые парни, а за другими - молодые девушки.

Осмотревшись, мы приняли решение занять места за свободным столиком, стоявшим несколько в стороне, а пока подойти к стойке бара и выпить что-либо покрепче.

Вскоре начался концерт. Среди выступающих была одна очень красивая балерина, которая не только танцевала, но и пела по-французски и по-английски. Она выступала абсолютно нагишом, умело закрывая свое обнаженное тело огромным веером. Те же, кто сидел, как мы, у стойки бара, видели ее неприкрытой. Эта балерина привлекла мое внимание и заинтересовала не столько танцами и пением, красотой и прекрасной фигурой, сколько своим поведением. Вскоре после исполнения своей программы балерина в весьма элегантном и модном платье появилась у стойки бара.

Молодой англичанин и я пригласили ее выпить бокал шампанского, а через некоторое время мы вместе с ней сели за резервированный нами столик. Новая знакомая очень хорошо владела английским и французским языками. Началась веселая беседа. Попеременно два молодых человека танцевали с той, которую вначале считали то ли американкой, то ли англичанкой. По некоторым произносимым ею словам мы решили, что она американка.

После одного из танцев мы сели вновь за наш столик, и вдруг совершенно неожиданно к столику подошел уже совсем немолодой мужчина. Обратившись к нам и скромно попросив разрешения ненадолго присесть к нам, пришелец обратился к девушке по-русски: 'Танечка, как ты себя чувствуешь? Что-то я тебя давно не видел и, признаюсь, начал даже волноваться'.

Тут же тоже по-русски был дан короткий ответ: 'У меня все в полном порядке, я просто ездила в другие города'.

Конечно, молодые люди 'не смогли понять', о чем говорил мужчина, обращаясь к Мэри, так эта балерина представилась мне и моему напарнику. Ведь мы даже 'не могли понять', на каком языке разговаривали приглашенная нами артистка и подошедший к столику мужчина.

Винсенте Сьерра обратился по-французски к незнакомцу и, извинившись, задал вопрос, на каком языке они только что разговаривали. В ответ услышал, что на своем родном языке, то есть на русском. Разговор затянулся, и, уже почти не танцуя, все участвовали, поддерживая беседу на всем нам известном французском языке.

Пожилой мужчина представился, назвав себя по имени и отчеству, тут же предупредив, что к нему можно обращаться не как к Владимиру Игнатьевичу, а просто как к Владимиру.

В дальнейшем из беседы выяснилось, что Владимир Игнатьевич уже давно живет в Женеве. Здесь он встретил и революцию, которая совершилась в России в октябре 1917 г. Вернуться к себе на родину он не пожелал. Живет и работает в своей небольшой мастерской по ремонту часов здесь, в Женеве.

Как выяснилось, Танечка приехала в Швейцарию пару месяцев тому назад из США. Ей захотелось попутешествовать по европейским странам, заработать немного денег и повеселиться. Она дочь русских эмигрантов, живущих уже давно за границей - вначале в Канаде, а затем в США, где она и родилась. Дома, в семье, все говорили в основном на родном, самом красивом русском языке, но, естественно, родители, она и брат хорошо знали английский и французский. Французский знали, потому что родители в Канаде жили во французской части страны, а английский пришлось изучать и хорошо усвоить уже всем, проживая в США.

Проведя хорошо вечер, новые знакомые условились встретиться вновь. Немного погуляв по городу, все разошлись. Мне, естественно, не пришлось больше с ними встречаться. Вскоре я, продолжив выполнение задания 'Центра' в Женеве, должен был переехать в Монтре.

Считая, что я, богатый иностранный турист, уже вполне акклиматизировался и привык к нравам швейцарцев, убедившись, что за мной пет хвоста, я позвонил из телефона-автомата по сообщенному мне 'Центром' телефону нашему резиденту в Швейцарии Шандору Радо, имевшему псевдоним Дора. Мы условились вечером встретиться у него на квартире.

При встрече и в дальнейшем при общении с Дора я, конечно, не назвал ему ни своей фамилии, ни имени, по которым был легализован по уругвайскому паспорту. В то же время, зная фамилию и имя резидента, я не предполагал, являются ли они настоящими. Только значительно позднее мне стало известно, что Дора жил в Швейцарии, а до этого и в других странах под своей настоящей фамилией. Именно ее мне и назвали в задании 'Центра'.

После нашего телефонного разговора я решил не возвращаться в гостиницу, а провести время за обедом в ресторане, а затем пойти в кино, чтобы уйти до окончания фильма. Мне казалось, и это решение, принятое мною, тоже обеспечивает определенную конспирацию.

Должен признаться, что, когда я направлялся на квартиру Дора, нервы были напряжены до предела. Ведь это была первая в моей разведывательной практике встреча с резидентом советской разведки, с которым, по сообщению 'Центра', уже давно была прервана всякая связь. Почему? Ответить на этот вопрос я, естественно, не мог. Разговаривая по телефону с Дора, я тоже не мог поручиться, что у телефона наш резидент, а не заменивший его после возможного провала полицейский или даже представитель швейцарской контрразведки.

Только уже оказавшись в квартире Дора, я получил ответы на ряд мучивших меня вопросов. Но заявить, что услышанные объяснения меня полностью успокоили, не могу и по сей день.

Шандор Радо, возможно заметив мое напряжение, пояснил, что в его квартире помещается и контора общеизвестной фирмы. Поэтому у него бывало много посетителей, в том числе и иностранцев. Это пояснение, по его словам, должно было оправдать тот факт, что он назначил мне встречу у себя дома. Действительно, факты подтвердили в дальнейшем, что Шандор Радо уже давно занимался очень сложной и своеобразной работой по составлению различных географических карт и получал на их изготовление множество заказов от различных не только швейцарских, но и зарубежных газет и издательств.

Мне показалось, что мой приход, вернее, моя встреча с Дора для него была неожиданной, но тем не менее он был рад. Прошли годы, и мне удалось познакомиться с воспоминаниями резидента нашей разведки в Швейцарии, опубликованными в изданной в Военном издательстве Министерства обороны в 1973 г. в Москве книге Шандора Радо 'Под псевдонимом Дора'.

Признаюсь, многое в ней мне понравилось и даже заинтересовало. В то же время многое удивило, а некоторые, правда незначительные с точки зрения деятельности Шандора Радо, места даже оскорбили.

Прежде всего, меня крайне удивили заявления Шандора Радо о том, что уже в январе 1940 г. он установил связь с 'Центром'. По его словам, уже в декабре 1939 г. он установил связь с представителем 'Центра', довольно молодой женщиной, представившейся ему под псевдонимом Соня (с. 61). При этом автор утверждает, что 'примерно в начале января 1940 года с помощью Сони мы установили устойчивую связь с "Центром"' (с. 62).

Далее Шандор Радо указывает, что 'в марте 1940 года "Центр" прислал через Соню радиограмму: "Директор предупреждал, что на этой неделе ко мне из Брюсселя прибудет некий Кент"' (с. 63). Подробно перечисляя задачи, которые 'Центр' ставил перед Кентом, Дора прямо указывает, что 'для оперативной работы самостоятельная связь с "Центром" имела первостепенное значение...' (с. 62).

Если утверждения Шандора Радо в его книге отвечают действительности, то почему в задании, полученном мною из 'Центра', указывалось, что связь между 'Центром' и Дора была давно прервана? Кроме того, если Дора был заранее извещен о приезде к нему из Брюсселя 'некоего Кента', то невольно возникал ряд вопросов.

Во-первых, почему Дора принял меня как совершенно неожиданного посетителя и высказывал мнение, что он весьма рад, что, наконец 'Центр' о нем вспомнил и решил восстановить связь?

Во-вторых, надо ли было 'Центру' сообщать Дора о том, что Кент прибывает к нему из Брюсселя?

В-третьих, надо ли было в шифровке из 'Центра' через Соню передавать точно, что 'на этой неделе ко мне из Брюсселя прибудет Кент', а в то же время мне в письменном виде через 'Метро' сообщать номер телефона, точный адрес, фамилию и имя Дора? Неужели 'Центр' не мог обусловить точную нашу встречу в каком-либо нейтральном месте? Кстати, при моем направлении в Бельгию точно было определено место встречи с Отто, и ни ему, ни мне не были названы наши подлинные легализованные фамилии и имена. В случае же с Дора допускалась серьезная ошибка: назывались все подлинные данные, по которым наш резидент проживал в Женеве, был известен и во Франции, и в других странах.

Я могу понять возмущение Дора, высказанное в его книге. Цитирую дословно: 'Однако меня очень беспокоило, что "Центр" дал Кенту, как и Соне, мой настоящий адрес. Это казалось мне довольно неосмотрительным. Если не было иного способа переслать мне шифр и прочие документы из-за трудностей поездок по воюющей Европе, надо было хотя бы саму встречу с Кентом устроить, не раскрывая моей личности и адреса. Я счел нужным тотчас же радировать в "Центр", что впредь возражаю против такого рода практики. Директор, по-видимому, признал этот протест справедливым, и в будущем подобное уже не повторилось' (с. 63).

Правда, у Дора встречается и ряд ошибок. Пока назову только одну. Он утверждает, что я пришел к нему на квартиру 'без предварительного звонка по телефону' (с. 64). Видимо, память ему изменила, так как я, из осторожности, не исключая того, что потеря связи Дора с 'Центром' произошла в результате возможного провала, как уже писал, позвонил ему по телефону и обусловил время встречи.

Итак, я уже в квартире Шандора Радо. Меня встретил хозяин квартиры, основной руководитель швейцарского агентства 'Геопресс'.

Шандор Радо показался значительно старше меня. Мне было тогда немногим более 26 лет, а ему, казалось, лет на 20 больше. Только позднее я узнал, что он родился в 1899 г., то есть в 1940 г. ему было немногим больше 40 лег.

При первой встрече Дора произвел на меня несколько странное впечатление. Мне казалось, что он должен быть, безусловно, весьма культурным, грамотным и начитанным человеком, и удивило то, что он не особенно опрятный. Трудно было найти объяснение этому. Можно было подумать, что это оправдано его материальным положением. В то же время он мне лично и в беседе с Соней, до того как мы с ним встретились, указывал, что 'агентство печати "Геопресс", несмотря на то, что с началом войны его прибыли уменьшились, от коммерческого краха далеко' (с. 62).

Уже значительно позднее из различных литературных источников, а в первую очередь из книги самого Шандора Радо, я нашел объяснение не только его неопрятному виду, но и некоторой замкнутости в общении и, я бы даже сказал, какой-то стеснительности. При нашей встрече я мог думать только о том, что его сдержанность оправдана тем, что встречались впервые люди, ничего не знавшие друг о друге.

Прочтя многое, я пришел к другому заключению, которое, возможно, дает более точный. Шандор Радо в своей книге признает, что 'отец и мать были из простолюдинов' (с. 14) и только впоследствии его отец разбогател, что позволило Шандору получить соответствующее образование. В 1917 г. он окончил гимназию и был направлен в офицерскую школу крепостной артиллерии. Дора подчеркивает, что эта 'школа была единственной в Австро-Венгрии, в ней училась молодежь, главным образом, из богатых и знатных семейств' (с. 12). После окончания в 1918 г. офицерской школы он был направлен в 'артиллерийский полк, где вскоре получил назначение в так называемое бюро секретных приказов' (с. 13). Вскоре еще молодой Шандор Радо поступил на заочные факультеты (юридический и государственных наук) Будапештского университета, полюбил труды Маркса и Энгельса. Он участвовал в 'революции осенних роз', именно так называлась буржуазно-демократическая революция в Венгрии в 1918 г. Буржуазные деятели стремились сохранить королевскую власть, а солдаты и трудовые массы требовали установления республиканского строя.

Шандор Радо вступил в коммунистическую партию Венгрии в 1918 г. 21 марта Венгрия была провозглашена советской республикой, и затем он участвовал в защите республики. Не буду подробно останавливаться на ставших мне известными подробностях жизни человека, с которым я встретился в марте 1940 г. Должен, однако, еще указать на то, что 1 сентября 1919 г., после того как он пересек австрийскую границу, началась его долгая эмигрантская жизнь.

Живя в Вене, Шандор Радо приступил к учебе в Венском университете, в котором начал свою подготовку по географии и картографии. Кроме того, он публиковал военные обзоры в журнале 'Коммунизмус', первый номер которого вышел вскоре после окончания войны в Европе. Затем он был организатором информационного агентства 'Роста-Вин' ('Роста-Вена'), обеспечивавшего, несмотря на все трудности, распространение на Западе информации о Советском Союзе.

Обо всем этом я узнал в основном из книги Шандора Радо 'Под псевдонимом Дора'. О том, что мне удаюсь узнать при наших встречах, я расскажу особо.

Оказавшись впервые в квартире Шандора Радо, после того как мы обменялись паролями, он познакомил меня со своей женой Леной. Втроем мы выпили по чашечке кофе, а затем удалились с Дора в его кабинет и продолжили деловые разговоры с глазу на глаз. Оставшись вдвоем со мной, Шандор, не уточняя сказанного в разговоре о своей жене, все же счел необходимым отметить, что она является его опорой, особо доверенным помощником в самые тяжелые периоды их совместной жизни. Признаюсь, хотя мы с Леной вместе пробыли очень мало времени, мне она в беседе на немецком языке очень понравилась, понравилась в манере держаться. Невольно сравнивая ее с Анной (Любовью Евсеевной Бройде), я подумал об огромной разнице не только во внешности, но и в общей культуре, конечно в пользу Лены.

Что касается самого Шандора Радо, то, сравнивая его с моим непосредственным начальником, резидентом Отто, я мог только выразить сожаление, что мне довелось работать не с ним, с Дора. Во всяком случае, из нескольких встреч, а их было немного, я мог понять самое главное, а именно: 'Центр' абсолютно обоснованно оценивал швейцарскую резидентуру как весьма важную и ценную. Это давало мне возможность буквально с первых часов нашей встречи прийти к заключению, что, выполняя это задание, я действительно впервые приношу моей Родине и 'Центру' значительную пользу.

Мое, может быть слишком поспешное, мнение о швейцарской резидентуре нашло подтверждение после войны во многих зарубежных публикациях. Правда, иногда слишком громко высказывали свое во многом правильное мнение об этой резидентуре в книге 'Война была выиграна в Швейцарии' французские журналисты Аккос и Куэ. В Германии эта книга вышла под более правильным названием 'Москва знала все'. Безусловно, в ряде достигнутых Советской армией побед разведка играла значительную роль. Думается мне, что среди значимых резидентур советской разведки резидентура, руководимая Шандором Радо, сыграла немалую роль, но приписывать все в достижении победы, одержанной Советской армией, многонациональным пародом Советского Союза, только резидентуре в Швейцарии просто недобросовестно. Я знаю точно, что вплоть до 1944 г. Шандор Радо, пользуясь шифром, переданным ему по заданию 'Центра', как и программой прямой радиосвязи, сообщал в Москву очень ценные разведывательные данные.

Вскоре, убедившись, что я действительно имею дело с резидентом советской разведки, к которому меня направлял 'Центр', Шандором Радо, очутившись в его рабочем кабинете, я решил приступить к выполнению задания.

Перед тем как приступить к обучению Дора работе с шифром, я внимательно огляделся и увидел, что все в кабинете было буквально завалено книгами, различными географическими кар там и, маленькими кусочками бумаги тоже с изображением каких-то карт.

Мы сели за стол, с которого Дора предварительно убрал все, что на нем находилось, а я, оставяясь несколько в напряженном состоянии, достал из портфеля французскую книгу, которую 'очень любил читать', а поэтому и захватил в Швейцарию. Эта книга и должна была служить основой для работы с шифровальным кодом.

Понимая, что встречи с Дора у нас в общем не предусмотрено много времени, я предупредил резидента, что, находясь в его кабинете, мы изучим все вопросы, которые требуют не только словесной беседы, но и тщательной документальной работы.

Передав Дора изъятую из портфеля книгу, я начал объяснять, как ему придется в дальнейшем работать с шифром. Я предупредил его, что сам текст радиограммы должен быть написан на немецком языке. При этом должна быть использована таблица, которую я по памяти написал на листке бумаги.

Мы работали в течение нескольких часов. Составив текст предполагаемой радиограммы, я медленно зашифровал ее, пользуясь переданными таблицами и самой книгой. Дора с достаточным вниманием следил за моей работой. После этого, выбрав книгу на немецком языке, находившуюся в кабинете, я попросил Дора зашифровать несколько отрывков из нее. Мне показалось, что резидент отлично справляется с поставленной перед ним задачей. Тем не менее, я успокоился только после того, как он уже без моей подсказки совершенно спокойно стал грамотно пользоваться шифровальным кодом. Это тоже отличало его от Отто, который, как мне было известно, так и не осилил шифр.

Много лет спустя в книге Шандора Радо 'Под псевдонимом Дора' автор дает положительную оценку этой части выполнения моего задания. Он пишет: 'Кент провел инструктаж детально и толково. Он действительно знал свое дело' (с. 65).

Кроме обучения Дора работе с шифровальным кодом я передал ему программу прямой радиосвязи с 'Центром'. При этом я поделился с ним и своим опытом, и мнением, относящимся к работе радиостанции. Рекомендовал передачи проводить непродолжительно и постараться часто менять конспиративные квартиры для работы раций, чтобы усложнить пеленгацию вражескими контрразведывательными органами.

Затратив немало времени на обучение Дора работе с шифром, мы распрощались, предусмотрев следующую нашу встречу в Лозанне. Лозанну я выбрал потому, что она была расположена близко от Монтре, где в соответствии с программой 'Кука' я должен был разместиться в гостинице. Мне казалось, что встреча вне Женевы может быть более безопасной.

Перед тем как я покинул квартиру, Шандор Радо позвал свою жену Лену, чтобы попрощаться и с ней. Это тем более, что уже не предвиделась новая встреча.

На меня произвело очень приятное впечатление дружеское, любовное отношение между супругами. Вынужден признаться, что я даже позавидовал этому советскому разведчику, еще раз сильно переживая свое одиночество, на которое я буду обречен на все время моего нахождения на работе за рубежом. Не буду скрывать и еще одну, появившуюся у меня мысль. Как по-разному смотрят друг на друга и относятся друг к другу две семейные пары: Шандор-Лена и Отто-Анна. Чувствовалось, что Шандор Радо мне сказал правду, кем для него является Лена.

Обусловливая нашу встречу в Лозанне, я просил Дора подготовить информацию для 'Центра'. Ведь я не знал, что он поддерживает радиосвязь через Соню, а знал только, что ему надо подготовить передатчик и подобрать хороших радистов.

Запутанно прогуливаясь по улицам Женевы, стремясь исключить возможности слежки, я направился к себе в гостиницу. У входа я встретился с тем молодым англичанином, с которым мы вместе проводили время. На этот раз он показался мне весьма расстроенным. Мы решили зайти в бар и выпить по чашечке кофе. Сидя за столиком, англичанин, совершенно неожиданно для меня, доверительно сообщил, что он получил письмо из Лондона от своих родителей. В этом письме родители настаивают на его немедленном возвращении домой, так как ожидаются весьма опасные события в Европе. Задумавшись, молодой англичанин продолжил свой рассказ, указывая на то, что уже перед отъездом в Швейцарию отец и мать буквально умоляли его остаться, так как, по их мнению, 'странная война' должна в скором времени превратиться в настоящую. Они подчеркивали, что даже в том случае, если еще некоторое время сохранится 'странная война', будут очень затруднены переезды через границы.

Выслушав все сказанное, я невольно подумал, что сложность моей поездки в Швейцарию для выполнения задания 'Центра' мы с Отто расценивали правильно и поэтому тщательно вели к ней подготовку. Я не знал, как следовало поступить. Для пребывания в Швейцарии в соответствии с намеченной и оплаченной программой 'Кука' у меня оставалось еще несколько дней. Именно в эти дни я должен был встречаться с Дора. Не сомневаясь в правильности, я принял решение не изменять имеющейся у меня программы, но все же при встрече с Дора посоветоваться и с ним.

Успокаивая англичанина, я порекомендовал ему зайти в консульство или посольство Великобритании и посоветоваться там по этому вопросу. Полученная консультация внесет необходимую ясность. Я сказал, что еще попытаюсь предпринять небольшое путешествие по стране. При этом подчеркнул, что, поскольку моя страна не является участником войны в Европе, мне лично нечего опасаться.

Через день я переехал из Женевы, как это предусматривалось программой, в Монтре. В этом курортном городе я остановился в прекрасной гостинице. Начался апрель 1940 г. Меня крайне удивило, что в это время года в расположенном перед гостиницей небольшом парке уже цвели очень красивые розы, а также много других ярких цветов.

Не успел я еще расположиться в уютном номере, как услышал предложение принять участие в праздновании дней католической Пасхи. Сразу принять его я не мог и попросил дать возможность подумать.

До намеченной встречи с Дора оставалось несколько дней. Мне посоветовали посетить зимний курортный городок Гстат. На это предложение я ответил утвердительно, так как два дня пребывания там было предусмотрено и в программе моей туристической поездки. Именно исходя из этой программы мною и был подобран соответствующий день встречи с Дора.

Гстат поразил меня. Поднявшись на фуникулере, я очутился в настоящих зимних условиях, хотя воздух был довольно теплым. Почти сразу же понял, почему в бюро путешествий 'Кук' мне посоветовали захватить с собой более теплый спортивный костюм. Снежные горы, повсюду снег, в то время как внизу, в Монтре, уже цветут розы! Трудно было поверить этому, хотя у меня был уже некоторый опыт, полученный еще при посещении в Норвегии спортивной площадки недалеко от Осло.

Кроме того, в первый свой приезд в Швейцарию я побывал на знаменитой горе Юнгфрау (высота 4158 метров). Тогда на эту гору были организованы экскурсии. Предварительно в гостинице всем выдали пакеты с сухим пайком, предупредив, что кофе и другие напитки можно будет получить в кафе на горе.

Мы доехали до площадки, где уже стояло несколько автобусов и автомашин. Здесь был предусмотрен для подъема на вершину специальный лифт, размещенный в горе. С помощью этого лифта мы и поднялись на вершину Юнгфрау.

В отличие от Гстата на вершине Юнгфрау не было гостиниц. Сюда приезжали только на экскурсии. На горе, покрытой вечными снегами, можно было покататься на санях с собачьей упряжкой, осмотреть очень красивую, расположенную внизу местность с помощью специальной, весьма мощной подзорной трубы, установленной на крепко закрепленном треножнике.

На вершине Юнгфрау всем экскурсантам выдали не только специальные очки, предохраняющие от солнца, но и потребовали, чтобы те смазали кожу лица и рук специальной мазью, предназначенной для исключения возможности получить солнечный ожог.

Экскурсия на Юнгфрау произвела огромное впечатление на всех ее участников. Очень приятно и весело было на вечном снегу. Красивый вид был и во вращающейся по кругу подзорной трубе. Всех экскурсантов очень удивило тогда только одно: зачем в гостинице выдали сухой паек, к которому мало кто из нас притронулся. На вершине Юнгфрау можно было хорошо поесть, выпить крепкого кофе и другие крепкие и прохладительные напитки. Только увидев цены в кафе, стало понятно, почему гостиница выдала нам то, за что было уплачено по туристической программе. Большинство иностранных туристов было снабжено программами различных бюро путешествий.

Уже за обедом у меня наладились отношения с новыми знакомыми, проживающими в гостинице. За столом у нас было восемь мест, все они были заняты. Знакомство продолжалось все дни моего пребывания на высотном курорте.

Из бесед я узнал много интересного. Мне как-то показали пожилого мужчину, все время прогуливающегося в спортивном костюме. Иногда его можно было видеть на лыжах. Он здесь проживал со своей семьей. Мой собеседник сообщил, что этот мужчина - немец из очень видной семьи. В Германии за проявленное им резко отрицательное отношение к Гитлеру, его окружению и проводимой им политике не только предпринимали все возможное, чтобы преследовать его, но и сейчас, после того как он эмигрировал в Швейцарию, немецкие фашисты делают все для того, чтобы вынудить его покинуть Швейцарию и насильственно заставить вернуться в Германию, где его ждет самое большое наказание.

В молодости я любил лыжный спорт. Одно время я пользовался возможностью участвовать в принятых в армии тренировочных занятиях. Тогда лыжники довольно быстро скользили на лыжах за бегущей впереди их лошадью, оснащенной довольно длинными своеобразными вожжами, за которые нужно было крепко держаться. И вот я решил немного покататься в Гстате. Конечно, я не хотел рисковать и спускаться на лыжах со специально оборудованных возвышенностей типа высоких трамплинов. Рисковать мне было нельзя, я не имел права забывать, кем я являюсь на самом деле.

Прогуливаясь на лыжах, я присоединился к небольшой компании молодых людей. Раскрасневшиеся лица очень симпатичных юношей и девушек привлекли мое внимание. Все держались мило и просто. С одним парнем и двумя девушками я познакомился поближе. Они тоже приехали в Гстат на несколько дней. Мои новые знакомые планировали принять участие в организуемых в Монтре пасхальных торжествах. Я сообщил им, что живу в Монтре в гостинице и уже дал согласие на участие в этих торжествах.

Вечер мы провели вместе. Наутро мои знакомые собирались принять участие в спуске с трамплинов. Я извинился, признавшись, что не смогу принять участия в этом виде спорта, объяснив, что у себя 'на родине' никогда не имел возможности заниматься лыжным спортом. Правда, на самом деле я даже не знал, практикуется ли в 'моей стране', Уругвае, лыжный спорт.

Перед обедом молодые люди встретились вновь, прежде чем сесть за наш стол. В холле у бара они выпили аперитив. Одна из девушек, смеясь, сказала, что Винсенте умница, что не пошел с ними спускаться с гор, так как очень многие падали, а кто-то даже повредил себе ногу и руку. Тут же мне пояснили, что в Гстате это не страшно. Здесь есть квалифицированные врачи. Тут же подчеркнули, что по непонятным причинам к врачам мало кто обращается в подобных случаях, а предпочитают обращаться к 'костоправам', знахарям.

Эти дни промелькнули быстро, и надо было возвращаться в Монтре, а затем в Лозанну, где была назначена встреча с Дора. Уезжая из Гстата, я попрощался с моими новыми знакомыми, выразив надежду, что мы еще увидимся.

Вернувшись к себе в гостиницу, общаясь с дежурным администратором, беседуя с ним о моей поездке в Гстат, я убедился в том, что и она имела большое значение в подкреплении моей легализации.

По совершенно понятным причинам, убежденные в том, что Дора еще и тогда не должен был знать ни паспортной фамилии Кента, ни названия той гостиницы, в которой он остановился не в Лозанне, а в Монтре, мы встретились в обусловленном месте в Лозанне. Мы долго прогуливались по городу, пообедали в ресторане, я проводил Дора на вокзал к поезду, отправление которого в Женеву уточнил заранее по расписанию. Убедившись, что Дора сел в поезд и уехал, я решил немного еще походить по городу, чтобы на вокзале появиться незадолго до отхода поезда в направлении Монтре.

Эти часы были проведены не напрасно. Дора, предвидя, как он мне в этом признался, что прямую линию связи он установит по рации еще через некоторое время, просил меня передать в 'Центр' все, что он мне расскажет. Действительно, он передал для 'Центра' очень много интересной информации. Правда, не уточнял ни должностей, ни фамилий своих источников, по указывал на то, что у него имеются надежные связи в кругах работников Лиги Наций, имеются и другие, очень важные источники, в том числе среди весьма 'значимых' немцев, которые поддерживают связь со своими друзьями, видными офицерами немецкой армии, вплоть до генерального штаба и военного министерства. Он указывал и на то, что его связи распространяются на некоторых англичан, французов, швейцарцев.

Возможно, только показалось, а быть может, это было вполне обоснованно, что Дора стал относиться ко мне с большим доверием.

Знакомясь по рассказам Шандора Радо с его резидентурой, я ощущал, что уже первая моя оценка была совершенно правильной. Я убеждался в несравнимости нашей резидентуры со швейцарской, а также в том, что уже накопившаяся у Дора информация и та, которая поступит к нему в дальнейшем, имеет большое значение для Москвы.

Тот факт, что Дора не называл мне фамилии и точные места работы его источников, меня не смущал. Я считал, что он и в этом отношении поступает абсолютно правильно. Этот пример я широко использовал в своей работе в дальнейшем. Признаюсь, даже Отто и Андре я старался не раскрывать точные данные о моих источниках. Я считал возможным сообщать их в зашифрованном виде только в 'Центр'. Не исключена возможность и того, что это вызывало у Отто плохое отношение ко мне, хотя он старался его скрывать.

Между прочим, Дора мне доверительно рассказал о своем пребывании в Советском Союзе и о том, как совершенно неожиданно он принял предложение начать помимо работы по основной специальности, которую очень любил, разведывательную работу. Конечно, он не сообщал мне, с какой целью побывал там, с кем встречался, кто и при каких обстоятельствах приобщил его к совершенно для него новой деятельности. Уже почти перед завершением нашей встречи Шандор Радо поинтересовался, когда я был последний раз в Москве, какова там обстановка, ждут ли возможности немецкой агрессии. Вдруг, совершенно неожиданно, он поинтересовался, знаком ли я лично с Урицким. Постоянно настороженный, я сделал вид, что даже впервые слышу эту фамилию.

В то же время с Семеном Петровичем Урицким я был знаком еще в то время, когда не знал, что он имеет отношение к Главному разведывательному управлению. Он производил на меня очень хорошее впечатление. Я уже через много лет после окончания войны, встретившись с его дочерью на квартире моего двоюродного брата в Москве, часто разговаривая об ее отце и вместе с ней переживая его ничем не оправданную смерть, всегда вспоминал те его качества, которые на меня особо подействовали при нашем знакомстве. Конечно, при встречах с Дора я не знал того, что сам С.П. Урицкий пал жертвой репрессий, а его жена и дочь тоже были репрессированы. Реабилитация пришла поздно, они вновь получили разрешение на проживание в Москве. Вскоре мать, то есть жена Семена Петровича, была помещена в дом престарелых ветеранов партии, где и скончалась. У дочери жизнь сложилась нелегко, и она умерла еще довольно молодой. Не знаю, сейчас жива ли единственная представительница рода Урицкого, его внучка.

Из разговоров с Шандором Радо я узнал, что в Швейцарии он живет и работает по своей специальности сравнительно недавно, а до этого долгое время жил в Париже, где у него было картографическое агентство 'Инпресс'. Он интересовался и тем, как идет сейчас жизнь в Бельгии. Меня этот вопрос несколько удивил, ибо я не знал, что ему известно, что я прибыл из Брюсселя к нему. Повторяю, ни до встречи с Дора, ни во время встречи с ним я ничего не знал о якобы существовавшей связи его с некоей Соней и о том, что через нее он узнал о моем приезде, и именно из Брюсселя. Признаюсь, эти факты меня невольно волновали, и мое состояние становилось более и более напряженным. Уже много лет спустя, когда я прочитал о наличии связи между Дора и Соней в книге Шандора Радо (с. 61-63) и о том, что именно через нее он был предупрежден о моем приезде к нему, у меня возникло много вопросов.

Во-первых, почему перед поездкой Кента в Швейцарию, 'Центр' не счел нужным предупредить об этом? Неужели работники 'Центра' не понимали, что без этого предупреждения у меня возникает тревога, вызванная предположением о возможном провале в резидентуре, с которой уже давно потеряна связь?

Во-вторых, почему в даваемом мне задании повторялись вопросы, которые уже были разрешены ранее и о которых по поручению Дора Соня докладывала в 'Центр'? Я имею, в частности, в виду вопрос о возможности живой связи с 'Центром' через Италию (с. 62).

Прошло уже слишком много лет, всей полученной информации от Дора я не запомнил, но мне хорошо помнится, что уже в марте-апреле 1940 г. он указывал на то, что имеет достоверные данные, что 'странная война' весьма скоро придет к концу. Подчеркивая возможность начала боевых действий фашистской Германии против западных держав, он указывал, что война эта не является самоцелью Гитлера. Нет никаких сомнений, говорил он, что фашисты планируют агрессию против Советского Союза. Полученной по этому вопросу информацией от 'немецкого источника' он как бы подчеркивал тот факт, что немецкие солдаты в достаточно крупных контингентах проходят тренировку в высокогорных районах. Возможно, они готовятся к захвату Кавказа не только для обеспечения Германии горючим, но и для дальнейшего обеспечения их прорыва в страны Азии. В принципе соглашаясь с ним, я подчеркнул и то, что мне уже стало известно, что французские генералы, находясь в Африке, тоже готовят армейские подразделения для захвата Кавказа. Однако, с их точки зрения, это должно было исключить возможность прорыва немцев в страны Азии, и в первую очередь в Турцию, Афганистан и Иран.

Рассматривая вопрос об 'изгнании' Советского Союза из Лиги Наций, Дора высказал мнение, что это объясняется исключительно стремлением Великобритании и Франции всем доказывать свое желание сближения с Германией и понимания политики Гитлера, направленной на завоевание территории Советского Союза, то есть согласно интересам этих держав направить военные действия Гитлера только против СССР, прекратив полностью агрессивные действия на Западе.

Интересным было еще одно сообщение Дора, которое я услышал в первый раз. По его словам, бывший военный министр Германии Вернер Бломберг был истинным любимцем и Гитлера, и Геринга. Лучшим доказательством этого являлось то, что они выразили согласие быть свидетелями на его свадьбе с малоизвестной немкой, чуть ли не его бывшей секретаршей. Сам Вернер Бломберг происходил из немецкой знатной аристократической семьи, а влюбится в простую, но якобы очень красивую и, по словам Вернера Бломберга, весьма культурную женщину. Свадьба, хотя и не была очень пышной, прошла хорошо. И вот настал день, когда Адольф Гитлер в 1938-1939 гг. планировал начать войну. Военному министру надо было подписать соответствующий, разработанный штабистами по указанию фюрера план. Совершенно неожиданно для давнишнего своего 'друга', Адольфа Гитлера, Вернер Бломберг якобы отказался, вопреки распоряжению фюрера, впервые не выполнив его, подписать этот документ.

Дора сказал, что ему стало известно, будто Вернер Бломберг резко возразил Гитлеру в беседе с ним, заявив, что будущую войну нельзя подготовить за пять-шесть лет, на это потребуется значительно больше времени. До этого Германия, по его мнению, не сможет одержать планируемую победу. Это тем более, что Германия должна учитывать вынужденность вести военные действия на двух фронтах, на Востоке и на Западе.

После этой беседы, возмутившей Гитлера, с помощью Геринга и Гиммлера, по данным, сообщенным Дора одним из его надежных источников, было инспирировано требование 'генералов Третьего рейха' о немедленной отставке военного министра. Мотивом к подобному требованию должно было послужить решение Вернера Бломберга в нарушение всех принятых в аристократических кругах правил выбрать себе в жены женщину чуть ли не самого легкого поведения.

Уже было забыто, что на основе существовавших дружеских отношений именно Гитлер и Геринг по просьбе Вернера Бломберга были свидетелями его бракосочетания. В результате раздутой кампании военный министр Вернер Бломберг был уволен из рядов вооруженных сил Германии с нанесением ему всяческих оскорблений.

Во время встречи с Дора на мой вопрос, заданный от имени 'Центра', каковы его финансовые дела, он пожаловался, что в данное время они стали резко осложняться, а для проводимой разведывательной работы нужны средства. Я обещал доложить об этом 'Центру' и найти возможность переправить ему деньги. При этом я задал ему вопрос: 'Не опасно ли будет для него, если деньги будут направлены из какой-либо не воюющей еще страны через один из банков переводом в адрес Шандора Радо?' Дора мне ответил, что он получает переводы за те работы, которые он выполняет для различных иностранных печатных организаций и даже от отдельных ученых. Никто не обратит, по его словам, в данное время никакого внимания на поступление перевода.

Вернувшись в Бельгию, я обо всем доложил через Большакова 'Центру'. Только получив согласие 'Центра', выбрав совместно с Отто наиболее благоприятный для этого банк, я от имени Антонио Гонсалеса направил определенную сумму, но о самом переводе и о сумме переведенных Шандору Радо денег я докладывал 'Центру'. Сразу хочу оговориться, что фамилию отправителя денег Отто не знал.

Прошло много лет с тех пор, как я по-дружески расстался с Дора. Я уже знал из разных источников, что резидентура под его руководством просуществовала примерно до сентября 1944 г. Затем Дора с женой, даже не простившись со своими детьми и свекровью, бежал во Францию, чтобы там встретиться с представителем 'Центра'. Только 24 сентября 1944 г. Шандор Радо с женой с помощью французского движения Сопротивления добрался до Парижа, где, как мне удалось выяснить из печати, он встретился с Отто и вместе с ним должен был вернуться в Москву. Они вылетели на одном самолете. С чувством несдерживаемого волнения и возмущения я прочитал в книге Леопольда Треппера следующее, цитирую дословно: 'На протяжении всего полета в Москву я все не мог отделаться от мыслей о побеге Радо. Я точно знал, что свою миссию он выполнил блестяще, выше всех ожиданий, знал, что ему решительно не в чем упрекнуть себя... Действуя в Швейцарии, он в большой степени способствовал приближению победы. Однако именно в силу глубокого знания фактов, реализма оценок, присущих ему как ученому, Радо предполагал, что, невзирая на победу, в царстве НКВД никаких перемен не произошло. Он отчетливо предвидел судьбу, ожидавшую его в Москве. Не испытывая никакого энтузиазма от перспективы закончить жизнь в одном из сталинских застенков, он исчез в Каире, предварительно позаботившись о безопасности своих детей и жены в Париже' (с. 290).

В примечании автора на той же странице указывается: 'Свобода Шандора Радо была недолгой. Он спрятался в одном английском лагере, но Москва немедленно и энергично потребовала его выдачи... Через несколько месяцев после его "побега" за ним прибыли агенты НКВД, и вскоре рука дьявола раздавила его'.

Эта цитата из примечаний автора, как я считаю, является подтверждением того, что я уже слышал раньше: ради спасения своей порочной личности Леопольд Треппер был готов на любое действие. Именно он, давая показания в НКВД, указал, что Шандор Радо бежал в Каир, боясь преследования в Москве.

Читая книги Леопольда Треппера и Шандора Радо, я впервые нашел подтверждение тому, что предполагал ранее, а именно: оба автора встречались в Париже после освобождения его союзниками от фашистских оккупантов. Встретившись и получив от советских представителей в Париже подтверждение своей принадлежности к советской разведке, они 'откровенно' делились мнениями о своей разведывательной работе и о тех, с кем работали.

В это время, конечно, Леопольд Треппер - Отто, не мог себе даже представить, что произошло с Кентом. Жив ли он остался вообще? Или уже убит фашистами, гестаповцами, которые вывезли его из Парижа? Конечно, он не мог предположить, что вскоре после его бегства из гестапо Кенту удалось завербовать начальника зондеркоманды 'Красная капелла' Паннвица, а тем более, что в результате этой вербовки и проделанной совместной работы на пользу Советского Союза они - Папнвиц и я, Кент, - готовили материалы для доставки в Москву, куда вместе намечали прибыть сразу после окончания войны. Он делал попытки еще в Париже нагрянуть в здание, где размещалась зондеркоманда, с тем чтобы похитить компрометирующие его, Отто, материалы, в первую очередь его следственное дело гестапо.

Именно убежденность Леопольда Треппера в том, что меня уже нет в живых, или, во всяком случае, в том, что я никогда не вернусь в Москву, послужила для него оправданием той клеветы, которую он возводил против меня, в том числе и в беседах с Дора.

Приведу один неоспоримый факт. Шапдор Радо в своей книге прямо пишет, цитирую дословно: 'Уже после войны мне стало известно из печати, что в конце 1911 года группа Кента в Брюсселе была обнаружена и схвачена немецкой контрразведкой, но Кенту удалось скрыться и бежать во Францию. В конце концов гестапо все-таки выследило его там и арестовало.

Арест Кента впоследствии отозвался тяжелым ударом по швейцарской группе: он многое знал и, смалодушничав, кое-что выдал гестапо' (с. 66).

Это высказывание Шандора Радо основано на вымыслах Отто. О полученном мною задании знали только Отто и я. На следствии в гестапо я пытался в самом начале опровергнуть мою разведывательную деятельность. Только после изобличения показаниями Боба, Хемница и самого Отто я был вынужден признаться, что я - это Кент.

О своей поездке в Швейцарию по заданию 'Центра' я ничего не показывал, основываясь на том, что у гестапо нет для этого никаких оснований и оно не могло это узнать из каких-либо источников. И вот однажды уже в Париже, куда я был доставлен из Главного управления имперской безопасности из Берлина, мне был задан вопрос о том, к кому точно и с каким заданием в 1940 г. я ездил по заданию 'Центра' в Швейцарию. Больше того, требовали, чтобы я назвал код, которому обучал нашего резидента в Швейцарии, и сообщил его точный адрес. На одном из допросов присутствовали двое - якобы муж и жена, которым гестапо поручало поехать в

Я понял, что в части моей поездки в Швейцарию показания в гестапо мог давать только Отто. Прошло более двух лет, и Отто, видимо, не мог вспомнить фамилию резидента и его адрес, которые в свое время он знал, так как мы вместе изучали задание 'Центра'. В то же время шифровальный код Отто не понимал, так как его изучал в самом начале, еще до моего отъезда в Швейцарию, только я. Однако Отто знал то, что мною была направлена в Швейцарию определенная сумма денег через рекомендованный им банк. Он и об этом дал показания в гестапо.

Гестапо не знало, мог ли я сохранить все в памяти. Этим я решил воспользоваться и дал соответствующие показания: адрес резидента и его фамилию я не помню, забыл я и шифровальный код, которому его обучил, забыл и фамилию, по которой я сделал перевод. Присутствующих при моем допросе Герингом мужа и жену, готовящихся к поездке в Швейцарию, после моих показаний интересовали вопросы самой поездки в Швейцарию для иностранцев, порядок найма номеров в гостинице, а в части самого резидента их интересовало, на каком языке мы с ним говорили. Я сказал, что говорили мы с ним на французском языке, я лично не могу определить, на каком из иностранных языков он еще говорит.

В этой части клеветы в мой адрес я не могу обвинять Дора, ибо он лично выдумать то, что я давал показания в гестапо о его резидентуре, не мог. Безусловно, эта версия была подсказана ему в беседе с Отто.

Лучшим доказательством того, что я не давал никаких существенных показаний о моей поездке по заданию 'Центра', являлось то, что Шандор Радо проработал в Швейцарии до сентября 1944 г., а я ведь был арестован гестапо в начале ноября 1942 г. и следствие, по-существу, закончилось в первой половине 1943 г.

Да, явно нервничая, я прочитал попавшую мне в руки книгу Шандора Радо 'Под псевдонимом Дора', не только по уже приведенному примеру, но и по ряду других вопросов, касающихся меня. Остановлюсь на них.

Очень удивило то место в книге, где автор описывает мою внешность (с. 64) и после выдуманного утверждения о моей чрезмерной самовлюбленности дает оценку моим, обнаруженным им, отрицательным качествам, а именно моему 'наставническому тону' и тому, что 'мнил себя важной персоной'. Шандор Радо прямо указывает, что ему 'такие люди не по душе' (с. 65). Спрашивается, если это действительно так, то чем же можно объяснить наше дружеское прощание? Я и в данном случае обвиняю в этой клевете не Дора, а Отто, который, судя и по его книге, приписывает эти качества мне. Приводимое же автором описание внешности Кента, не отвечающее действительности, я первоначально относил к его нежеланию нарушить конспирацию, хотя прошло уже много времени и я, Кент, закончил свою разведывательную деятельность, подвергся у себя на родине незаслуженному преследованию, а ко времени издания в Москве этой книги жил под своей настоящей фамилией, никем не опознанный, в Ленинграде.

Однако кое-что из воспоминаний Дора меня не только удивило, но и предельно возмутило. Во-первых, он не подтверждает получение денег, направленных ему из Брюсселя мною по заданию 'Центра'. Во-вторых, он стал на путь прямой клеветы и выдумки, утверждая, что еще в Женеве после окончания его обучения шифру я попросил у него одолжить мне денег (с. 65), мотивируя это тем, что 'из-за рискованной дороги не захватил с собой крупной суммы, а взял лишь необходимое, надеясь, что на обратный путь он займет деньги' у него, Дора. Это место является, как и ряд других, чистейшей клеветой. Сам автор книги подчеркивает сложность совершаемой мною поездки в Швейцарию с пересечением двух государственных границ. Какую выгоду я хотел получить для себя? Я получал в Брюсселе достаточную 'зарплату' для того, чтобы нормально, даже хорошо жить. Правда, я тратил часть ее и на свою работу, оплачивая ряд встреч, транспортные расходы, квартирную плату и т.д. Но я никогда в своей жизни не думал о создании для себя каких-то капиталов. Что касается поездок в Швейцарию, как в первый раз туристом, а во второй по заданию 'Центра', я, как неоднократно указывал, в бюро путешествий 'Кука' составил подробную программу расписание своего пребывания в Швейцарии и оплатил заранее все виды транспорта - от Брюсселя до Женевы, из Женевы до Монтре и по другим городам страны, все номера, предоставляемые в гостиницах, питание и даже заплатил за ряд увеселительных мероприятий, в том числе за посещаемые театры и музеи. Кроме того, в доказательство, что и на этот раз моя поездка носит чисто увеселительный, туристический характер, я поменял значительную сумму бельгийских франков на долларовые чеки бюро путешествий, которые могли служить для оплаты всех моих расходов дополнительно к тем, которые входили в программу 'Кука' или для размена на швейцарские франки. Эта чековая книжка должна была служить доказательством того, что 'уругваец' достаточно богат. Кроме того, сейчас я уже не могу точно утверждать, это можно сделать только по моему отчету ГРУ, но мне кажется, что, услышав от Дора о его финансовых затруднениях, я передал ему некоторую сумму в долларах при моей последней встрече с ним. Допустим, что память мне изменяет, и я при встрече с Дора не передал ему никаких денег, но все же возникает вопрос: зачем понадобилась клевета на меня, того, кто обеспечил ему прямую связь с 'Центром', что позволило, между прочим, как я установил в различных публикациях, резиденту в Швейцарии получать через представителей 'Центра' деньги после того, как я переслал их ему из Брюсселя.

Я не смогу дать опровержение всему, что Шандор Радо с помощью 'дружеских' рассказов Отто позволил себе клеветать на меня, но хочу еще остановиться на одном небольшом эпизоде.

Я не говорю о том, что Лора ошибочно утверждает, что я из Женевы уехал в Лозанну, где остановился в гостинице. Ему действительно было неизвестно, что я остановился не в Лозанне, а в Монтре, но с целью наибольшей конспирации встречу с ним я назначил именно в Лозанне. Возникает очередной вопрос: зачем понадобилось Дора в его книге писать, что 'Кент потащил меня, ради знакомства, в ночное кабаре. Отказываться было неудобно: как-никак человек проделал трудный и небезопасный путь, чтобы помочь, научить; к тому же мы оба были, как говорят, товарищи по оружию' (с. 155)?

Для меня этот эпизод из воспоминаний Дора является абсолютно необъяснимым. Неужели он должен был служить цели, избранной Отто в его книге 'Большая игра', представить меня как гуляку, человека легкого поведения, любителя весело жить? Как мог честный человек, каким я считал и продолжаю считать Шандора Радо, пойти на подобные вымыслы? У любого читателя его книги может возникнуть вопрос: как же могли два разведчика, встретившись в Лозанне, направиться в ночное кабаре, когда надлежало одному добраться еще из Лозанны в Женеву, а второму - к себе в гостиницу в Монтре? Могли ли они согласиться с нарушением элементарных требований, предъявляемых к разведчикам, - соблюдать все меры предосторожности, чтобы не допустить случайного провала?

Временно прекращая анализ книги Шандора Радо, хочу все же сделать еще один вывод. Я до сих пор уверен в том, что Шандор Радо был прекрасным разведчиком, честным человеком, каким он мне казался с первой нашей встречи. Зачем же ему понадобились все эти измышления? Не является ли это результатом его плохой памяти, или же он попал под влияние Отто, стал ему доверять во всем, в том числе и в возводимых против Кента небылицах?

Убежден, что, прочитав до конца мои воспоминания, любой читатель многое поймет и даст правильные оценки сказанному мною и моими бывшими соратниками по разведывательной работе.

Мне предстояло вернуться в Брюссель, и не только приступить к исполнению обязанностей заместителя Отто, но и вновь вступить в общение с бельгийцами, с которыми меня уже связала жизнь. Мне было очень важно иметь возможность правдиво рассказывать моим будущим собеседникам о моей поездке в Швейцарию.

Если в первый свой приезд в Швейцарию молодой 'уругваец' Винсенте Сьерра не сумел побывать в столице, в Берне, то на этот раз по настойчивому совету клерка из бюро путешествий в программу поездки было включено и посещение этого города и ряда других памятных мест этой прекрасной страны. Посетив Берн, я не жалел, что побывал в этом одном из наиболее старинных городов Швейцарии.

Выполнив задание 'Центра', я должен был торопиться со своим возвращением в Бельгию, а точнее, в Брюссель. Мне казалось, что я имею право гордиться тем, что в сложных условиях я выполнил это задание с успехом. Очень хотелось доложить об этом 'Центру'.

Моя поспешность с возвращением в Брюссель приобрела действительно огромное значение. Вскоре после моего приезда фашистские войска начали боевые действия на Западе, и одной из первых стран, подвергшихся агрессии, как мы и ожидали, явилась Бельгия.

Когда я предъявил швейцарским пограничникам и таможенникам уругвайский паспорт, они очень внимательно посмотрели на меня, видимо проверяя, соответствует ли мое лицо имеющейся в паспорте фотографии. Очень мило улыбнувшись, вернули его и даже не стали проверять мой багаж.

Примерно то же самое произошло и на границе, когда в вагон вошли французские пограничники и таможенники. Правда, таможенники попросили меня открыть несессер, а затем, едва взглянув на пего, па нем и на чемодане мелом проставили пометку о произведенном досмотре, однако последний они даже не вскрывали. На границе Бельгии проверка прошла почти незаметно.

Вернувшись в Брюссель, на следующий день я доложил о проделанной работе, о моих наблюдениях Отто. После этого приступил к составлению подробного отчета 'Центру', который, закончив, передал Большакову в 'Метро' для направления в Москву.

Вечером, вернувшись, домой, я встретил в лифте жену Эрнеста Барча, венгра, с которым я определенное время уже контактировал. Она была в трауре, рядом с ней стоял спокойный и даже печальный мальчик, которого я знал как их сына. Спрашивать, чем вызван траур, счел неудобным, но молодая женщина сама сообщила, что во время моего отсутствия внезапно скончался её муж. После его смерти всеми коммерческими делами занимаются ее отец и брат. Она подчеркнула, что никто из них не знал о моем отъезде, и они были удивлены, что я не выразил им своего соболезнования и не присутствовал на похоронах. Только потом им стало известно, что меня не было в Бельгии. Она подчеркнула, что её отец и брат очень интересовались тем, когда я вернусь в Брюссель, но, конечно, никто не мог им ответить на этот вопрос.

У меня налаживалась нормальная жизнь. Никто не знал, что будет дальше. Я, кроме того, не мог предвидеть, какую огромную роль в моей легализации и, больше того, в моей разведывательной деятельности будут играть и отец, и сын Зингеры, и даже сама Маргарет Барча.

ГЛАВА XIV. Кент становится резидентом.

После возвращения из Швейцарии начались напряженные дни. Помимо того что надо было составить для 'Центра' подробный отчет о поездке и выполнении задания, зашифровать несколько сообщений, обработать несколько других материалов, подготовленных Отто и мной лично, пришлось более интенсивно встречаться с источниками и связистами.

Надо признаться, что в это время было еще трудно поверить в то, что в ближайшее время кончится 'странная война' на Западе и начнутся активные военные действия. Правда, можно было слышать даже в малокомпетентных кругах бельгийцев недоумение по поводу того, что Великобритания и Франция, зная, что Германия еще не полностью, но все же в достаточно значительной степени сконцентрировала свои вооруженные силы на Западе, в том числе и на границах Франции, Бельгии, Нидерландов, не предпринимают военных действий против нарушителя мира. В различных сообщениях по радио и в прессе муссировалась мысль, что Великобритания и Франция во многом превосходят в военном отношении фашистскую державу. Некоторые опасения у многих французов, с которыми мне приходилось встречаться теперь и раньше, то есть когда я возвращался из Испании домой, вызывали два фактора.

Во-первых, как поступит граничащая с Францией ставшая фашистской Испания? Ведь в Первую мировую войну Франция, уверенная в своих добрососедских отношениях с Испанией, могла все свои вооруженные силы направить против кайзеровской Германии. Возникал вопрос: а что будет сейчас? Видимо, Франции следует на этой границе тоже держать свои войска, гарантирующие неприкосновенность государства. Во-вторых, высказывались сомнения и в части политики Муссолини. Существовало опасение, что Италия, а вместе с ней Германия и Португалия смогут блокировать Гибралтарский пролив и тем самым обеспечить свое господство в Средиземном море. Это могло привести к тому, что Франция и Великобритания лишатся безопасных коммуникаций со своими колониальными владениями не только непосредственно через Средиземное море, но и через Суэцкий канал.

Совершенно неожиданно в мою дверь позвонили. Поинтересовавшись, кто это, услышал голос Зингера-старшего, отца Маргарет Барча. Я с удивлением открыл дверь. У входа стояли Зингер и его сын. Они попросили разрешения войти. Естественно, учитывая сложившиеся между нами добрососедские отношения, я пригласил их пройти в гостиную, предложил кофе и, получив согласие, тут же его приготовил.

Уже за чашкой кофе Зингер-отец обратился ко мне с вопросом: 'Винсенте, вы собираетесь долго оставаться в Бельгии, не боитесь ли вы начала войны?' Немного задумавшись, я вскоре ответил: 'Мне, как гражданину Уругвая, ничего не угрожает. Кроме того, я связан с рядом фирм и могу предполагать, что им тоже ничего не угрожает. Больше того, я еще не потерял веры в то, что учеба в университете в Брюсселе и мои деловые отношения могут быть мне достаточно полезными'.

После моего ответа я узнал многое, правда, еще далеко не полное об их семьях. Впервые услышал, что они евреи, именно это в свое время заставило их эмигрировать из Чехословакии. Узнал я и то, что жена брата Маргарет является чистокровной немкой. Более подробно они рассказали о том, как умер Эрнест Барча.

О смерти Эрнеста Барча я уже знал от самой Маргарет. Из разговора с ее отцом и братом мне стали известны некоторые подробности. Маргарет была моложе своего мужа на семнадцать лет. Он венгр по национальности, приехал на отдых в Чехословакию, где они и познакомились, а вскоре, полюбив друг друга, поженились. Ей не было тогда еще и двадцати лет. В 1932 г. у них родился сын, которого они назвали Рене. Семья была очень хорошей, они любили друг друга, жили дружно и вполне обеспеченно. Он был почти миллионером. По уже указанным причинам три семьи эвакуировались в Бельгию.

15 марта 1940 г., то есть в то время, когда я находился в Швейцарии, Эрнест, как всегда, играл с соседями в карты и уже довольно поздно ночью вернулся к себе и лег спать. Совершенно неожиданно он скончался. Врачи определили, что у него произошла закупорка сосудов.

После этого вступления мои гости перешли к основной теме нашего разговора, побудившей их обратиться ко мне. Зингер-отец с женой не исключали возможности в ближайшее время выехать во Францию, а затем в США. Зингер-младший тоже предполагал необходимость покинуть Бельгию, боясь, что он и его жена-немка могут тоже подвергнуться преследованиям в случае оккупации фашистами страны. На некоторое время он еще задержится, так как пока твердо нельзя предположить, что будет иметь место фашистская агрессия. Он должен будет заняться наведением порядка в той фирме, которую они создали в Брюсселе.

Явно волнуясь, Зингер-отец медленно поведал мне, что его дочь, Маргарет, отказывается покинуть Бельгию, где покоится ее муж. Она заявила, что навсегда останется у могилы Эрнеста. Вот именно поэтому, узнав меня в достаточной степени за время нашего совместного проживания в доме на авеню Беко, 106, и нашего знакомства, они решили просить меня оказывать Маргарет покровительство, заботясь о ней и ее сыне. Для материального ее обеспечения они согласны передать мне некоторые деловые связи их фирмы. Узнав от меня, что я занимаюсь тоже какими-то деловыми отношениями, они полагают, что мне это сможет принести пользу. Уезжая из Европы, некоторые свои деловые связи они попытаются сохранить. Свой разговор Зингер закончил вопросом: согласен ли я удовлетворить их просьбу? В то же время он меня заверил, что, устроившись в США, они попытаются уговорить Маргарет переехать к ним. И в этом отношении они не лишают себя надежды, что я поддержу со своей стороны их усилия.

Выслушав все это, я был вынужден подчеркнуть, что не могу представить себе, согласится ли Маргарет на какое-то мое участие в ее жизни. Ведь мы с ней почти незнакомы. Очень редко около дома встречались, здоровались, прощались, только в этом состояло наше знакомство. Со своей стороны, я, конечно, готов помочь ей и ее сыну. Тем более что живем мы в одном доме.

Прощаясь со мной, мои гости заверили, что к этому разговору еще вернутся, а пока о нем не следует никому знать. Совершенно понятно, что это относится и к самой Маргарет.

Оставшись один, я задумался. Я не мог себе представить, в чем будут заключаться наши отношения с Маргарет и ее сыном. Я понимал, что совершил явную ошибку, заверив Зингеров, что намереваюсь пробыть в Бельгии долгое время и что даже начавшаяся агрессия фашистов меня не переубедит в моем решении. Имел ли я право говорить об этом? Ведь даже в то время, когда мы разговаривали с моими соседями, я не мог ручаться, что мне ничего не угрожает. Не создает ли мое, даже не очень близкое, отношение с Маргарет для нее какой-то опасности? Ведь речь идет не только о ней, но и о ее маленьком сынишке!

Думая обо всем этом, я невольно вспоминал образ Маргарет. Я не знал, что она на год старше меня, выглядела достаточно молодо. Безусловно, стройная блондинка с хорошими чертами лица была вполне красивой. Признаюсь, даже редко встречаясь с ней, я чувствовал, что она мне нравится. Кроме того, я сразу мог определить, что она принадлежит к числу весьма культурных людей. До смерти Эрнеста Барча, как мне казалось, она всегда одевалась с большим вкусом, но довольно скромно, вернее, не вызывающе. После его смерти я ее видел всегда в трауре.

Вскоре после посещения и разговоров со мной Зингер-старший познакомил меня со своей дочкой, предупредив ее в моем присутствии о том, что мы уже давно, то есть с момента совместного проживания в этом доме, находимся в дружеских отношениях. Можно было понять, что речь идет не только о самом отце и его жене, но и об Эрнесте Барча, и о браге Маргарет. С этого дня, правда, по сложившимся обстоятельствам недолгое время мы несколько раз встречались на квартире у Зингера и один раз у самой Маргарет.

По вполне понятным причинам в эти тяжелые дни я не мог уделять достаточно времени нашим встречам. Однако мне казалось, что и мои новые 'друзья' чем-то заняты, чем-то встревожены. Мне надо было больше уделять внимания своей деятельности, понимая, что обстановка обостряется.

Нельзя было забывать, что, объявив Германии войну после её нападения на Польшу, правительства Чемберлена и Даладье не предпринимали никаких действенных мер, направленных против инициаторов новой мировой войны.

Эти правительства, выбрав своей тактикой 'странную войну', несомненно, надеялись на то, что Гитлер, поняв их политику, не предпримет реальных военных действий на Западе. Больше того, они явно надеялись на то, что фюрер вслед за Чехословакией и Польшей, предшествовавшей им Австрией, захваченными без особого напряжения, согласившись на подписание соответствующего соглашения с Великобританией и Францией, двинется уже непосредственно против Советского Союза. Они считали, что для подобного мнения у них были достаточные основания, так как сам Гитлер еще в своей книге 'Майн кампф', а затем и в дальнейших своих пропагандистских выступлениях делал вид, что, по его личному убеждению, в интересах великодержавной Германии находится в основном завоевание территорий России, использование ее богатств с одновременным превращением ее населения в рабов после того, как неугодная ее часть будет полностью уничтожена. Он мечтал о сокрушении большевизма. Имели место высказывания Адольфа Гитлера о его стремлении предотвратить якобы существующую угрозу Сталина завоевать всю Западную Европу. Фюрер открыто объявлял, что стремится превратить Германию в защитный барьер Европы от большевистской опасности.

Можно было слышать среди бельгийцев и французов и такие предположения, что в определенных существующих кругах в Великобритании и Франции имеет место стремление столкнуть фашистскую Германию с большевистской Россией. Они, опираясь на опыт крупных промышленников и финансистов Германии, видели в фашизме меньше опасности, чем в большевистской России и ее сторонниках.

Именно в последние месяцы, предшествовавшие началу действительной агрессии Гитлера на Западе, я все чаще слышал имена сенатора Лаваля и якобы поддерживающего его политику посла Франции в фашистской Испании маршала Петэна. Часто высказывалось мнение, что они и примкнувшие к ним круги политиков и промышленников являются сторонниками и инициаторами капитуляции перед Гитлером.

Мне лично случайно удалось увидеть в Париже Пьера Лаваля. Он подъехал на машине к одному из домов на Елисейских полях. В этом доме помещалась фирма с мировой известностью, занимающаяся созданием дамской моды. Пьер Лаваль был скромно одет в темно-синий, а быть может, даже в черный костюм, сейчас я уже этого не помню. И тут я увидел на нем белый галстук. По словам смеявшихся французов, белый галстук был странным увлечением этого видного сенатора. Тогда я еще не мог себе представить, какова будет роль, отведенная Пьеру Лавалю в истории Франции.

Не мог я себе представить, какова будет роль, принадлежащая маршалу Анри Филиппу Петэну. Вынужден признаться, что в то время я не придавал должного внимания слухам о том, что маршал Петэн, находясь в должности посла Франции в фашистском франкистском Мадриде, сдружился с послом Германии Эбергардом фон Шгорером, и эта предвоенная дружба двух послов сохранилась и в период начавшейся в результате гитлеровской войны.

Возможно, я и Отто пропустили в бельгийских газетах сообщения о выступлении Гитлера в Данцинге в сентябре 1939 г., вскоре после нападения и завоевания Польши. Об этом выступлении я лично услышал от моего 'друга', владельца 'Селект скул'. Как-то в разговоре со мной он упомянул, что якобы Адольф Гитлер, выступая в Данцинге, заявил, что он не стремится к развязыванию военных действий против Великобритании и Франции. Он предупреждал, что это его нежелание должны хорошо понимать и правительства этих стран.

Мы не знали, откуда об этом выступлении Гитлера узнал мой собеседник, но впоследствии стало известно, что с подобными предупреждениями Гитлер выступал неоднократно на разных уровнях и, больше того, это вошло и в различные заверения фашистской дипломатии.

США, хотя официально объявили о своем нейтралитете в отношении разыгравшихся в Европе событий, в действительности тоже предпринимали определенные шаги, направленные на достижение примирения между Великобританией, Францией и Германией.

В это время Бенито Муссолини, глава итальянской фашистской партии, еще не заявлял в открытую о своей позиции в отношении войны.

Мне казалось, что все усиливавшиеся разговоры о возможном нападении фашистской Германии на Запад обязывают меня попытаться установить, что предпринимается в Бельгии на случай агрессии со стороны Германии. В этих целях я довольно часто в компании моих 'друзей' совершал прогулки по Бельгии, и даже 'случайно' мы оказывались в районах, расположенных вблизи границы с Германией. Нигде нам не удавалось заметить какую либо напряженность, повышенную боевую готовность войсковых частей.

Подобное же положение я наблюдал в моих поездках в Нидерланды и Люксембурге.

Меня крайне поражало только то, что многие бельгийцы высказывали свое удивление политикой, проводимой королем Леопольдом III и его правительством, которые якобы всячески продолжали отклонять настойчивые предложения Франции и даже Великобритании, предусматривающие ввод на ее территорию их воинских подразделений для подкрепления бельгийской армии. Многие, очень многие из моих собеседников вспоминали, как в Первую мировую войну их страна оказалась в центре кайзеровского военного плана Шлифера, предусматривающего прорыв немец кой королевской армии на Запад. Многие высказывали сомнения в той части, которая касалась невозможности использования этого плана в настоящих условиях. Были и такие, которые указывали на то, что этот план, возможно в несколько измененном виде, будет все же применен и гитлеровским военным командованием. Хочется особо подчеркнуть, что для исключения подобной возможности ни у кого не было достаточно веских оснований.

Часто встречаясь с Отто, мы неоднократно обсуждали все это. Иногда в разговоре принимал участие и Андре. При обсуждении вопроса о возможности прорыва немецких войск в Бельгию и ее оккупации у собеседников все в большей степени появлялась тревога по поводу того, что будет с 'крышей' и членами нашей бельгийской резидентуры. Явно чувствовалось, что эти вопросы были крайне неприятны для Отто.

У меня крепло убеждение, что Отто должен не в меньшей степени испытывать тревогу и за то, что он допускал крупнейшие ошибки и в ряде случаев прямую дезинформацию 'Центра' по весьма важным вопросам. В то же время мне казалось, что Андре, несмотря на то что являлся ближайшим и давнишним другом Отто, не понимал до конца, что волнует Отто.

Невольно вспоминались мои беседы в 'Центре', в том числе и о 'крыше', созданной, как нам было известно, именно Отто. Тогда подчеркивалась ее надежность и уже положительное использование. Возникаю у меня и сомнение в той части, которая касалась возможности возникновения второй мировой войны. Ведь именно в 'Центре' он узнал, что бельгийская резидентура на случай развязанной фашистами войны на Западе должна служить надежной организацией связи наших резидентур с 'Центром'. Неужели 'Центр' не мог предвидеть неизбежность фашистской оккупации Бельгии, а также возникновения военного союза между Францией, Великобританией и Бельгией? Ведь предвидя эту возможность, соответствующие сотрудники 'Центра' должны были усомниться в правильности выбора 'сапог' для легализации Отто и Андре. Они должны были знать, что в соответствии с этими 'сапогами' Андре мог быть привлечен к ответственности за отказ от своих обязанностей при мобилизации, объявленной французским правительством. По паспорту он был французом, в возрасте, не дающем права уклониться от своих обязанностей. Что же касается Отто, канадского гражданина, то и ему угрожала опасность привлечения к ответственности. Ведь всем было хорошо известно, что в армию Великобритании были включены и граждане Канады.

В части надежности 'крыши' 'Центр' мог, закономерно доверяя Отто как резиденту, верить его донесению. Я мог предвидеть, что Отто не докладывал в Москву о том, что 'крыше' угрожает не только опасность на случай фашистской оккупации Бельгии, но и полнейший крах, как базирующейся на фирме, принадлежащей евреям.

Постепенно я убеждался все больше и больше в том, что в нашей резидентуре почти нет представляющих интереса разведчиков. Мои встречи с членами резидентуры все продолжались и расширялись. Мы встречались довольно часто с такими ее членами, как Боб, Мальвина, Сапожник и другими. Тогда я не знал еще, что между Отто и почти всеми, кого он считал членами нашей резидентуры, существовала давнишняя дружба, начавшаяся еще в Палестине или в других странах в сионистских кругах. Тем не менее, у меня все чаще появлялась мысль, что по каким-то причинам он просто-напросто стремится оказывать им постоянную денежную помощь за счет средств, отпускаемых советской разведкой. Однако высказать свое мнение Отто я еще не решался, а лично принять меры к пресечению ни на чем не обоснованных затрат 'Центра' я не мог.

Еще находясь в Швейцарии, а затем и вернувшись в Бельгию, я все чаще слышал о надвигающейся опасности. Временами совершенно неожиданно для меня курсировали слухи о возможном захвате гитлеровцами Дании. Невольно вспоминались мои беседы в пансионате с офицером датской армии, который высказывал мнение, что в самом начале военных действий на Западе Германия или Великобритания захотят захватить Данию.

Действительно, 9 апреля 1940 г. германские войска вторглись в Данию, несмотря на подписанное еще 31 мая 1939 г. обязательство о ненападении. Без сопротивления Кристиан X, король Дании, счел необходимым капитулировать, признав свою страну побежденной, в подтверждение решения короля вооруженные силы Дании не оказывали агрессорам сопротивления.

Несколько иная ситуация сложилась в отношении захвата Норвегии. Вскоре после того, как к берегам Норвегии стали подходить корабли военно-морского флота Германии, на борту которых находились десантные войска, и началась их высадка в портах, король Хокон VII, члены правительства и многие члены парламента незамедлительно покинули Осло. Как потом стало известно, бежавшие из Осло сумели захватить с собой значительную часть государственных архивов и ценностей.

Уже тогда, вскоре после фашистской агрессии в Норвегии, все чаще стало встречаться имя Квислинга, создателя еще в 1933 г. норвежского фашистского Национального союза. Только значительно позднее до нас дошли слухи о том, что уже в период агрессии против Польши в Германии разрабатывался план 'Везерюбунг', который предусматривал захват Дании и Норвегии. Стало известно и то, что Квислинг еще до начала вторжения фашистов в Норвегию свободно посещал Германию и имел там ряд важных встреч.

Имя Квислинга я впервые услышал в беседе с моими бельгийскими друзьями, которые, узнав о том, что этот признанный предателем деятель сразу же сформировал в Осло профашистское правительство и возглавил его, высказывали некоторую тревогу, опасаясь, что в их стране, Бельгии, будет 'свой Квислинг' в лице Леона Дегреля.

У многих вызывал не только недоумение, по и страх тот факт, что Великобритания и Франция не оказали достаточной помощи Дании и Норвегии. Стремление Германии завоевать эти страны не было для Великобритании и Франции секретом. Буквально накануне они пытались помешать высадке десанта с моря, минировав омывающие берега Норвегии воды, но эта помощь была недостаточной.

Сейчас может возникнуть более четкий, чем в те, ставшие далекими, годы, вопрос: что лежало в основе проводимой Эдуардом Даладье и Невелем Чемберленом политики в 'оказании помощи', в частности, в отношении Норвегии? Это напоминало их политику во время советско-финского конфликта и стремлении оказать военную помощь главнокомандующему финской армии Карлу Маннергейму, Финляндии 'в целом'. Ведь, как я уже указывал на мои разговоры с мадам де Toe, Великобритания и Франция не только оказывали так называемую гуманитарную помощь, но и направляли оружие и, больше того, готовили к направлению в Финляндию экспедиционный корпус численностью 150 тысяч воинов. Они стремились добиться от Швеции и Норвегии согласия на использование их территорий для транспортировки экспедиционного корпуса их армий.

Все принимаемые Великобританией и Францией политические действия были направлены на превращение войны в мировую войну против Советского Союза. В оправдание своей антисоветской политики правительства этих стран даже добивались официального обращения к ним Финляндии с просьбой об оказании ей помощи. Основной целью правительств, возглавляемых Невилем Чемберленом и Эдуардом Даладье, являлось именно создание возможности отвлечь Германию от войны против них и дружеских с ними странам путем вовлечения в давно задуманную войну против Советского союза.

Признаюсь, и на этот раз я многое недопонимал. Мне приходилось прислушиваться к тому, что говорили мои 'друзья', и прибегать к чтению рекомендованной некоторыми из них литературы. Так, например, если я знал, что 14 декабря 1939 г. Советский Союз в результате усилий Чемберлена и Даладье был исключен из Лиги Наций, то я не знал, конечно, что и это имело целью создать предпосылку общественному мнению о необходимости непосредственного включения в советско-финский конфликт ряда стран.

Могли ли на Западе не знать, что после объявления 3 сентября 1939 г. войны Германией уже 9 октября была разработана директива верховного командования Германии о подготовке нападения на Францию через Люксембург, Бельгию и Нидерланды, а 24 февраля 1939 г. уже был принят и сам план наступательных операций против Франции, Бельгии и Нидерландов? Какова же была цель в деятельности разведывательных служб США, Великобритании и Франции, не говоря уже о Бельгии и Нидерландах, неужели им не удалось установить наличие подобных замыслов Германии?

Безусловно, достоверных сведений обо всем этом мы, Отто, я и наши источники, не имели. Я лично узнал об этом значительно позднее, уже после окончания войны.

В то же время я лично, опираясь, повторяю, на рассказы моих 'друзей' и прочитанную литературу, мог поставить перед собой вопрос: неужели США, Великобритания и Франция, Бельгия и Нидерланды продолжают верить Гитлеру, его абсолютно ложным заверениям о том, что он 'не посягает ни на какие иностранные государства'? Ведь уже в интервью директору газеты 'Тан' Шастене еще 15 декабря 1933 г. недавно пришедший к власти фюрер Третьего рейха подчеркивал, что он 'не нуждается во внешнеполитических успехах', и, больше того, заверял, что, не стремясь проводить политику реваншизма, будет делать все для того, чтобы между Германией и Францией установились навсегда хорошие, дружеские отношения.

Открыто, продолжая свои высказывания, приведенные в его нашумевшей в свое время книге 'Майн кампф', Гитлер все чаще повторял только одну свою убежденность, а именно то, что существует 'большевистская опасность'. Вот именно этот миф о 'большевистской опасности' с успехом служил ему в вопросе равноправия с другими державами в области вооружения и создания передовой мощной военной промышленности.

В литературе мне довелось прочесть и о том, что гитлеровские дипломаты вручили Франции меморандум, который подтверждал высказывания Гитлера и служил для того, чтобы успокоить страны Запада, заверяя их, что ни против одной западной державы он не будет предпринимать никаких агрессивных действий.

Не могу теперь уже точно вспомнить, что именно и когда я узнал о том, как еще в марте 1933 г. Муссолини выступил по согласованию с Гитлером с предложением о создании 'пакта четырех', то есть соглашения по созданию союза между Великобританией, Францией, Германией и Италией, который должен был служить объединению этих империалистических держав против Советского Союза.

Чтобы закончить с вопросом об отношении западных держав к советско-финскому конфликту, считаю необходимым подчеркнуть, что мне уже в то время пришлось слышать, что, помимо желания поддержать Финляндию, проявляемого Великобританией и Францией, нельзя забывать и того, что США были на их стороне. Всезнающий владелец 'Селект скул' как-то в одной из бесед со мной прямо указал на то, что США не только оказывали Финляндии политическую, финансовую и экономическую помощь, но и поставляли все виды оружия и боеприпасов. Так же было и в отношении Финляндии в период национально-революционной войны в Испании, когда были открыты Франко значительные кредиты.

Оценивая события, связанные с захватом фашистскими войсками Дании, а в особенности Норвегии, можно было услышать в определенном смысле аналогичные высказывания и по отношению к советско-финскому столкновению. Действия Великобритании и Франции в части оказания помощи Норвегии оценивались некоторыми однозначно, а именно в том смысле, что они были умышленно направлены на то, чтобы создать военный очаг, к которому было бы привлечено внимание Германии, с целью изменения фашистских планов и переключения военных действий с западного фронта на страны вблизи Советского Союза. Нам становилось все понятнее, что предсказания Дора, переданные в 'Центр' через меня в части возможной агрессии Германии не только на Западе, но и против Советского Союза, оправданы. Однако было ясно и то, что перед началом решающих военных действий со стороны Германии на границах с Советским Союзом они предпримут все необходимые меры по обеспечению безопасности своего тыла на Западе, то есть мы могли предвидеть, что военные действия против Бельгии тоже могут вскоре начаться. Безусловно, мы не только не могли установить точную дату начала агрессии против Бельгии, но и примерно предположить, когда это произойдет.

В один из дней при очередной встрече с Отто мы обусловили, что 9 мая 1940 г. соберемся у меня на квартире для составления доклада 'Центру' и для обсуждения ряда вопросов, составляющих нашу ближайшую работу. В назначенный день, вечером, мы действительно встретились и очень долго работали. Уже поздно ночью решили лечь спать, чтобы утром разойтись по своим делам, а их накопилось у каждого из нас много.

Во время сна, казалось, ничто не должно было нас беспокоить. И вдруг почти одновременно оба проснулись от шума моторов летящих над городом самолетов. Оба вышли из своих комнат и направились в гостиную, к окну. Естественно, у нас возникло удивление оттого, что король Леопольд III осмелился в такую рань в существовавшее крайне напряженное время проводить учения. Выразив подобное удивление, мы подняли жалюзи и стали наблюдать за небом. Ничего не было видно! Это еще в большей степени удивило нас. Вынужден признаться, ни Отто, ни я и в мыслях не имели, что уже началась фашистская агрессия против Бельгии.

Совершенно машинально, стоя у окна и ни о чем не задумываясь, я повернул ручку рядом стоящего радиоприемника и включил его. Услышанное нас очень насторожило. По радио переда вали бельгийский государственный гимн, исполняемый оркестром, и другую бравурную музыку. Внезапно гимн оборвался... Неожиданно прозвучал голос диктора. Явно сильно встревоженный голос передал в эфир чрезвычайное сообщение... Он сообщил, что внезапно на Бельгию совершено нападение фашистских вооруженных сухопутных сил и авиации. Бельгия уже охвачена войной. Сброшены первые бомбы. Все население призывается к спокойствию и бдительности. Бельгия будет защищаться!

Тревога охватила и нас. Отто решил быстро добраться до своего дома, где, скорее всего, в большом смятении его ждала жена, Анна.

Перед тем как расстаться, мы договорились о том, в чем будет заключаться наша деятельность в ближайшие часы, с кем должен каждый из нас встретиться, когда состоится наша очередная встреча, что надо предпринять для сохранения нашей резидентуры.

Не завтракая, быстро оделись и выбежали на улицу. И тут нас поразило еще одно совершенно неожиданное явление. По улице в направлении расположенной казармы вблизи от дома, в котором я жил, жандармы и полицейские сопровождали какие-то небольшие группы людей. В одной из групп я узнал хозяина пансионата, в котором я жил несколько дней, перед тем как переехать в отдельную квартиру, и, установив хорошие отношения с самим хозяином и его сыном (которого, как и отца, сопровождали жандармы), я несколько раз навещал. Что это могло значить, конечно, ни Отто, ни я четко представить себе не могли. В то же время, увиденное нас несколько встревожило, что ускорило необходимость расстаться с Отто, еще раз четко обусловив время и место нашей очередной встречи.

Вынужден вновь сделать некоторое отступление. Читая книгу Леопольда Треппера 'Большая игра', я вдруг обнаружил его утверждение, что он, находясь дома, на рассвете 10 мая узнал о начале наступления вермахта на Запад, когда самолеты нацистских ВВС бомбили Брюссель. После этого он 'пошел к Кенту, чтоб составить свое первое шифрованное донесение о военных действиях...' (с. 106).

Смею заверить читателей, что описанное мною отвечает действительности. У меня никогда не было и нет цели искажать ее. Это тем более, что все то, что я излагал в отношении пребывания Отто у меня в ночь на 10 мая 1940 г. не имеет никакого значения для поднятия моего престижа. Что касается сказанного Отто, это не только искажает действительность, но и является попыткой вновь повысить его цену. Зачем ему это понадобилось? Не знаю, но могу заверить читателей, что это один из самых незначительных примеров лживости так называемых воспоминаний советского разведчика и резидента. Может быть, это является результатом забывчивости.

Много, очень много искажений действительности в его мемуарах, что, возможно, объяснится стремлением Леопольда Треппера к самовосхвалению, сокрытию его предательства по отношению к своим соратникам, желанием приписать себе подлинные заслуги других лиц и т.д. Об этом придется еще говорить в дальнейшем. Однако имеют место и лживые утверждения автора, направленные в значительной степени на желание оклеветать Советский Союз и, главным образом, Главразведупр Генерального штаба Красной армии. Сейчас приведу только один пример.

Леопольд Треппер, не стесняясь, в своих воспоминаниях утверждает, цитирую дословно (с. 101): 'В конце 1939 года я получил несколько приказаний, из которых явствовало, что новое руководство "Центра" уже не заинтересовано в создании крупной разведсети. "Центр" не только перестал засылать обещанных нам эмиссаров для работы в филиалах фирмы "Король каучука", но вдобавок в нескольких телеграммах, каждое слово которых было тщательно взвешено, настойчиво просил меня вернуть в Москву Аламо и Кента, а Лео Гроссфогеля отправить в Соединенные Штаты.

Что же до меня, то меня пригласили... вернуться в Москву.

Мой ответ был ясен и четок: война между Германией и Советским Союзом неизбежна. Если "Центр" этого требует, то Аламо и Кент поедут в Москву. Но не следует рассчитывать на то, что я и Лео Гроссфогель разрушим созданное нами...'

Прочитав это место воспоминаний 'крупного резидента' Леопольда Треппера, я счел возможным хотя бы мысленно задать себе следующие вопросы.

Во-первых, как могло случиться, что Отто получал 'телеграммы "Центра"', минуя меня, ведь к этому времени с 'Метро' поддерживал связь только я и получал все письменные указания для нашей резидентуры через 'Метро' только я?

Во вторых, о каких телеграммах в конце 1939 г. могла идти речь? Никаких телеграмм мы в 1939 г. не получали, так как у нас еще не было прямой радиосвязи с 'Центром', а если бы такая связь существовала, то расшифровкой телеграмм тоже мог заниматься только я.

В-третьих, в случае получения Отто телеграммы с требованием 'Центра' 'вернуть' меня в Москву, почему же мне было официально объявлено, что я остаюсь в этой стране для укрепления резидентуры в Бельгии, а первоначальное мое планируемое направление в Стокгольм отменяется?

В-четвертых, мог ли Отто, резидент советской разведки, подчиненный непосредственно 'Центру', с такой наглостью сообщать, что 'Центр' не может 'рассчитывать на то, что я и Лео Гроссфогель разрушим созданное нами'? Что именно имел в виду Отто в своей якобы направленной телеграмме, говоря о разрушении созданного им и Лео Гроссфогелем?

Можно было бы задать еще множество вопросов, касающихся даже только приведенной цитаты. Однако остановлюсь на этом и продолжу свои воспоминания.

Через несколько часов после того, как мы расстались с Отто, я неожиданно увидел колонны весело поющих, восседающих и возлежащих на автомашинах и, если память мне не изменяет, на танках и бронемашинах французских, а вскоре и английских солдат и офицеров. Я понял, что Великобритания и Франция получили разрешение короля Леопольда III и его правительства на ввод своих воинских подразделений в Бельгию. Естественно, из-за 'неожиданного' нападения Германии на его страну Леопольд III не имел другого выхода, а обязан был полагаться только на помощь этих западных держав. В то же время у многих возникал вопрос: чем можно было объяснить слишком поздно данное разрешение?

Что означала для нашей резидентуры, лично для Отто и Андре агрессия фашистской Германии против Бельгии и вступление в эту страну французских и английских войск? Более полный ответ на этот вопрос все мы получили значительно позднее, однако уже в этот момент у меня возникла тревога за сохранение нашей 'крыши' и за возможность безопасного пребывания в Бельгии 'француза' Андре и 'канадца' Отто.

Первым, с кем я решил встретиться после первых переживаний, был де Буа. Я имел основания считать его не только крупным промышленником, но и человеком, имеющим доступ к весьма осведомленным правительственным кругам.

При первой же встрече с ним, предшествовавшей намечаемой с владельцем 'Селект скул', я узнал, что моя вторая встреча не состоится, так как последний был арестован сразу же после начала агрессии фашистской Германии бельгийской полицией. Дс Буа поведал, что якобы наш друг, выдававший себя за англичанина, как было установлено, был немцем и его подозревали в шпионаже в пользу нацистов.

Вскоре это сообщение было подтверждено и другими нашими общими 'друзьями'. Они указа ли мне, что арестам подверглись все лица, заподозренные в принадлежности к немецкой разведке. О подобных подозрениях бельгийская полиция и даже контрразведка якобы ничего не знали, а сведения получили непосредственно из французских источников, сумевших заранее подготовить таковые для передачи Бельгии, Нидерландам и другим странам, которые могли подвергнуться фашистскому нападению.

Вскоре я встретился с Маргарет Барча, которую было трудно узнать. Она была не только взволнована, но и просто потрясена всем тем, что произошло с ее близкими. Плача, она поведала мне, что ее отец и мать, заранее все подготовив, сразу же после начала военных действий в Бельгии выехали, а вернее, бежали во Францию, чтобы немедленно направиться в США. Волнения Маргарет были вызваны еще и тем, что бельгийская полиция арестовала ее брата, а его жена немедленно бежала во Францию. Она высказывала также тревогу, так как эмигрировала в Бельгию вместе со своим мужем, евреем.

Маргарет предупредила меня, что квартира брата переведена на ее имя. Она подчеркнула и то, что в соответствии с данным мне ее отцом обещанием у нее находятся документы, касающиеся тех деловых связей, которые он намеревался мне передать.

На основании создавшегося в Бельгии положения де Буа поведал мне о том, что ему стало известно. 9 мая 1940 г. после настойчивых требований правительств Великобритании и Франции на разрешение ввода их войск в Бельгию, мотивируемых тем, что якобы полученными их разведывательными службами данными подтверждается, что Германия готовится к немедленному осуществлению несколько измененного плана Шлиффсна, министр иностранных дел Бельгии Спаак обратился к немецкому послу с просьбой подтвердить заверения Германии о соблюдении нейтралитета его страны. Он просил, чтобы Германия без отлагательства подтвердила свою политику.

По словам де Буа, уже в начале ночи с 9 на 10 мая 1940 г. посол Германии посетил министерство иностранных дел Бельгии и заверил лично Спаака, что Германия намерена всегда соблюдать бельгийский нейтралитет, и даже гарантировал от имени правительства своей страны.

С возмущением де Буа подчеркнул, что через несколько часов после этого заверения посла Германия неожиданно, нарушив нейтралитет Бельгии, начала военные действия не только против нее, но и против Нидерландов и Люксембурга.

Вспоминая разговор с де Буа, содержание которого я сразу же доложил Отто, считаю необходимым подчеркнуть, что несколько позднее от появившихся у меня немецких 'друзей' я узнал совершенно новую версию. Немецкие 'друзья' уверяли меня, что им хорошо известны реальные факты. Из их высказываний можно было понять, что Германия, узнав о намерении Великобритании и Франции нарушить нейтралитет Бельгии и ввести на ее территорию свои войска, то есть, по существу, оккупировать ее, решила принять меры предосторожности. Аналогичное решение было принято и в отношении Нидерландов и Люксембурга.

В соответствии с высказываниями моих немецких собеседников, несмотря на то, что уже в апреле 1940 г. Гитлер не скрывал своих намерений обеспечить безопасность своего тыла на Западе в целях направления большей части своих вооруженных сил на Восток, против Советского Союза, он готовился к войне на Западе. Именно с целью укрепления стратегических позиций своей армии Германия произвела и захват Дании и Норвегии, то есть свой прорыв в Скандинавию, к северным границам СССР.

Что касается внезапности нападения Германии на Бельгию, Нидерланды и Люксембург, немцы утверждали, что за несколько дней до этого гитлеровская дипломатия подготовила меморандум. Этот меморандум был якобы вручен правительствам Бельгии, Нидерландов и Люксембурга за несколько часов до начала военных действий 10 мая. Чему же должен был служить этот, якобы врученный, меморандум? Оказывается, эти правительства были поставлены в известность о том, что германские войска немедленно вступят на территории их стран. Какова была в соответствии с высказываемой немцами версией цель? Оказывается, далеко не враждебная Германия стремилась вводом своих армий только обеспечить нейтралитет граничащих с ней стран.

На мой вопрос, почему же сами военные действия, предпринятые Германией, явились для правительств и народов, подвергшихся агрессии со стороны Германии, столь неожиданными, а именно это мнение господствует, как мне известно, в Бельгии, четкого ответа я не получил.

Мне объяснили, что Великобритания и Франция знали, что должен наступить день, когда 'странная война' превратится в реальность. Именно поэтому, опираясь на получаемую достоверную информацию, были сосредоточены войска на границах Франции.

Вот на какие измышления были готовы для своей защиты гитлеровцы. Признаюсь, услышав от немцев вышеприведенные сведения, я был убежден в том, что в значительной степени они являлись ложными. Я им не верил. Мне казалось, что версия, высказанная де Буа, более справедлива.

Один из моих источников сообщил мне, что все задержанные бельгийскими властями подозреваемые в принадлежности к немецкой разведке были вывезены во Францию и большинство из них заключены в специальные лагеря. Высказывалась даже мысль, что в этих целях частично были использованы лагеря, основанные во Франции в период национально-революционной войны в Испании, в которых находились республиканцы. Меня удивило подтверждение источника, ранее слышанное, что списки для арестов всех подозреваемых в принадлежности к немецкой разведке были переданы бельгийским властям французскими секретными службами.

События разворачивались с неимоверной скоростью. При очередной встрече с Большаковым, связистом 'Метро', мне стало известно, что в первый же день начала агрессии фашистской армии здания советских посольств и торгпредств были оцеплены бельгийской полицией, а к ней присоединились и бельгийские жандармы. Пришлось принять ряд мер предосторожности и даже прибегнуть к уничтожению некоторых документов, не подлежащих оглашению. Сразу хочу отметить, что оцепление советских представительств продолжалось недолго и вскоре все успокоилось. Однако мы должны были принимать ряд мер по обеспечению конспирации в нашей резидентуре.

С Отто я продолжал встречаться. В первые дни после начала военных действий против Бельгии наши встречи были краткими, и я не мог понять, что происходит с резидентом. Мне казалось, что он озабочен не только вопросами, связанными с нашей деятельностью разведчиков, но и какими-то другими. Во всяком случае, он был явно в очень нервном состоянии. Ему самому пришлось перейти полностью на нелегальное положение в первый же день, то есть после ввода английских войск в Бельгию, так как это создавало для него определенную опасность, о которой я уже писал, - его принадлежность в соответствии с 'сапогами' к канадцам. Кроме того, безусловно, его волновало и положение его семьи. Правда, тогда он мне не рассказывал об имевшейся угрозе Любови Евсеевне в первый же день начала войны в Бельгии. Об этом он пишет только в своей книге 'Большая игра' (с. 106). Не говорила мне об этом и Люба, хотя мы с ней встречались, так как я обеспечивал для нее конспирацию, а затем ее переселение в 'Метро' вместе с детьми. Утверждение Отто о том, что Любовь Евсеевна с детьми были помещены в 'торговом представительстве' СССР по принятому им совместно с Андре решению и его, Отто, личной договоренности с 'нашим связистом', где они находились 'две недели, прежде чем их поселили на нелегальную квартиру' (с. 106-107), по моим сведениям, совершенно нелепо.

Я убежден в том, что не искажаю действительность, утверждая, что в 'Метро' направил Любовь Евсеевну с детьми и Фрица именно я, а оттуда они непосредственно были направлены в Москву.

Не могу до сих пор понять отношение ко мне со стороны Отто. Он постоянно демонстрировал не только свое расположение, доверие ко мне, по и сам факт, что вводит меня полностью в курс деятельности нашей резидентуры. В то же время у меня есть основания утверждать, что многое он скрывал от меня. Нет, я имею в виду не то, что он выдумывает в своих воспоминаниях, а только нашу практическую работу. Так, например, вскоре после оккупации Бельгии мы договорились с Отто, что я вновь должен буду встретиться с Хемницем и Аламо. И вдруг узнаю, что якобы Отто дал указания Аламо из Остенде, где сгорел его магазин, выехать во Францию, а тот не сумел по каким-то причинам выполнить и это задание. Где правда и в этом вопросе? Дать ответ я не могу. Об Аламо мне придется более подробно еще рассказать.

Этот член нашей резидентуры требует особой оценки, как и отношение Отто к нему, а в особенности те домыслы, на которые пошел сам Отто, а с его легкой руки и Жиль Перро в публикациях.

Все больше и больше поступало к нам информации о ходе военных действий в Бельгии. Многие высказывали свое недоумение по вопросу, почему Великобритания и Франция совместно с Бельгией, имея явные преимущества перед фашистской армией, допустили ее прорыв через Нидерланды, Бельгию и Люксембург в обход имевшихся укреплений, в том числе и на так называемых линии Мажино во Франции и канале Леопольда в Бельгии, и не оказали должного сопротивления вторжению во Францию. У нас возникал вопрос, неужели франко-английское командование не учло возможность прорыва немцев через Арденны, неужели это не понимало и бельгийское командование? Почему они отдавали предпочтение возможности наступления немцев через центральную часть Бельгии?

Среди местного населения ходили слухи о том, что бельгийцы не успели взорвать мост через канал Леопольда, что также ускорило прорыв немцев. Было всем совершенно ясно, что бельгийская армия не сможет одна справиться с фашистскими войсками, а франко-английское пополнение явно недостаточно. Все чаще курсировали слухи, что Леопольд III просит значительного подкреп ления авиации и танков.

Больше того, гот же де Буа и другой достоверный источник, как бы сговорившись между собой, указывали на то, что в форте Брепдапек, расположенном вблизи Брюсселя, состоялась встреча на высшем уровне представителей Бельгии, Франции и Великобритании. В результате этих встреч Бельгия якобы получила заверения двух держав, принимавших в них участие, что помощь в боевой авиации и танках будет незамедлительно оказана. Однако буквально через пару дней эти же источники сообщили мне, что якобы французский генерал Жорж доложил бельгийскому командованию, что в связи с осложнением обстановки никакой существенной помощи оно не получит.

Вскоре мы узнали, что Люксембург, являвшийся тоже одним из основных путей для нанесения удара на Западе, был полностью оккупирован фашистами почти сразу же после начавшегося наступления. И мая стало известно и то, что в этой стране уже установлена немецкая администра ция. В разговорах с бельгийцами мне пришлось слышать, что их нисколько не удивляла столь быстрая сдача страны. Они утверждали, что это зависело не только оттого, что армия, естественно, была маломощной, по и оттого, что среди населения были прогерманские настроения.

Более существенное сопротивление фашистские войска встретили в Бельгии. Нам стало известно, что в соответствии с заранее разработанным англо-французским военным планом французский генерал Гамелен, получив сообщение о начале немецкого наступления, 10 мая отдал приказ, согласно которому англо-французские войска вступили в Бельгию. Генерал Жиро, командовавший одной из французских армий, двинулся через Бельгию и Нидерланды. Позднее, встретившись с женой генерала Жиро в 1945 г., я услышал от нее, что ее муж очень переживал тот факт, что, по существу, он не мог ничем помочь Нидерландам в отражении немецкой агрессии. Никакой помощи этой стране не оказал и английский флот. Фашистским войскам понадобилось меньше недели, чтобы полностью оккупировать Нидерланды, заставив королеву Вильгельмину и ее правительство покинуть страну и выехать в Великобританию.

Я уже не могу сейчас точно определить, сколько дней в Бельгии оставались англо-французские войска, но, во всяком случае, их отступление было за несколько дней до того, как немцы заняли Брюссель, а это случилось 17 мая 1940 г.

Положение бельгийской армии было крайне осложнено тем, что на территории Бельгии, которая продолжала вести борьбу с агрессорами, с каждым часом росло количество беженцев. Многие из них сумели захватить с собой часть своего скарба. Скопление народа на все уменьшающейся территории действий бельгийской армии крайне затрудняло ее маневренность.

Обстановка в Бельгии осложнялась с каждым днем. На дальнейшем ходе событий отрицательно сказался еще один факт. Отто и я узнали, что бельгийское правительство, возглавляемое премьер-министром Пьерло, в полном составе эвакуировалось во Францию и временно находится в городе Лимож.

После бегства, а иначе нельзя назвать действия правительства, во главе бельгийской армии остался только король Леопольд III. Бельгийцы верили в то, что их король будет, повторяя героический подвиг своего отца, короля Альберта I, продолжать борьбу с фашистскими захватчиками. Надежды народа не оправдались. Можно было понять, что король, тщательно изучив обстановку в стране и на фронте, окончательно поняв, что ни на какую эффективную помощь со стороны мнимых союзников рассчитывать, несмотря на все их обещания, нельзя, буквально растерялся.

Видимо стремясь остаться при всех ожидаемых сложностях жизни со своим народом, король Леопольд III, узнав о намерении правительства покинуть страну, решил твердо не следовать за Пьерло и всеми министрами. Некоторые бельгийцы утверждали, что бегство правительства из Бельгии было инспирировано французским правительством. Не исключена возможность, что этого же мнения придерживался и король. Во всяком случае, можно было твердо утверждать, что король, не собираясь сотрудничать с гитлеровцами, решил остаться в своей стране, отказавшись от бегства во Францию, а затем и в Англию.

Положение короля осложнялось еще и тем, что все важные решения, все королевские указы в соответствии с законодательством должны были визироваться по крайней мере одним из министров, чья подпись должна была стоять на принятом документе. Клерикал Ю. Пьерло как раз поэтому принял решение бежать со всем правительством во Францию, а затем переехать в Великобританию, в Лондон. Безусловно, дабы лишить короля возможности принимать какие-либо решения, в том числе и о капитуляции перед фашистскими войсками, Пьерло в состав эвакуированного им правительства включил и военного министра.

Некоторые мои собеседники, бельгийцы, высказывали мысль, что Ю. Пьерло принял свое решение о бегстве правительства в полном его составе только после того, как узнал о намерении Леопольда III подписать акт о капитуляции. Эти бельгийцы утверждали, что Пьерло действовал в интересах правительств Великобритании и Франции, забывая о том, какие жертвы может принести Бельгии и её народу продолжение военных действий. Они даже высказывали предположение, что Пьерло и все правительство покинули Бельгию 28 мая 1940 г., то есть в день подписания королем акта о капитуляции. Подписывая этот акт, Леопольд III добровольно объявил себя военнопленным, предупредив о том, что будет себя считать таковым до того момента, пока последний бельгийский военнопленный не будет возвращен к себе на родину. Правда, некоторые, не скромничая, утверждали, что король стремился с помощью гитлеровских захватчиков сохранить за собой трон. При этом можно было слышать даже и утверждения, что король во всех своих действиях опирался на правое крыло католиков и на фламандских националистов. Как я уже указывал, после капитуляции и возвращения в Брюссель официально сохранивший свой королевский титул Леопольд III вновь разместился во дворце в Лакене, где, по распространяемым слухам, он имел право находиться с семьей, а также со своей 'военной свитой' и своими слугами.

В отношении королевской семьи тоже ходили противоречивые слухи. Одни утверждали, что дети короля попали под опеку его сестры, вышедшей уже до этого замуж за наследного принца Италии, и переехали в Рим. Некоторые поговаривали, что воспитанием детей занимается бельгийская герцогиня, сестра Альберта I. Более точные сведения были в части местонахождения брата короля, принца Шарля. Действительно, к этому времени он уже успел переехать в Лондон.

Что же произошло с воинами капитулировавшей бельгийской армии, число которых определялось в пределах до полумиллиона? Мнения по этому вопросу были весьма противоречивыми.

Некоторые утверждали, что все воины попали в немецкий плен, по другим сведениям - довольно многим удалось избежать плена и продолжить борьбу с немецкими оккупантами в возникшем в стране движении Сопротивления.

Решение короля Леопольда III о капитуляции было громогласно провозглашено правительством Пьерло как преступление, идущее вразрез с законодательством, а поэтому являющееся незаконным. Эту позицию поддерживали и правительства Великобритании и Франции. Повторяю, значительная часть бельгийского народа решительно хотела продолжать борьбу против гитлеровцев.

Не могу не упомянуть и о том, что нам вскоре стало известно о положении англо французских войск, находившихся на территории Бельгии. Численность этих армий тоже определялась по-разному. Большинство сходилось на том, что их число перевалило за 400 тысяч, при этом больше половины были в англо канадской армии. По полученной нами информации, эти армейские соединения оказались прижатыми к морю фашистской армией, и уже до подписания Леопольдом III акта о капитуляции началась их эвакуация из Дюнкерка в Англию. Якобы большая часть эвакуированных принадлежала английским войскам. По этому вопросу французское правительство выразило правительству Великобритании протест. Действительно, по полученным нами сведениям, французские войска остались в основном заброшенными. Больше того, все чаще и чаще приходилось слышать, что англичане не предоставляют не только достаточной, но и практически никакой помощи Франции.

Считаю необходимым особо подчеркнуть, что уже 10 мая премьер министром Великобритании стал Уинстон Черчилль, а во Франции к этому времени премьер-министром был Поль Рейно.

Узнав о назначении Уинстона Черчилля премьер-министром Великобритании, я невольно вспомнил мое пребывание в Лозанне в период моей первой поездки в Швейцарию, моей встречи там с англичанами.

В это время Германия уже проявляла свою захватническую политику, правда, пока она была направлена только в сторону Востока. И вот как-то англичанин заговорил более подробно и на эту тему. Совершенно неожиданно для меня я услышал его мнение по поводу политики Великобритании, проводимой премьер-министром ее правительства Невилем Чемберленом во время национально-революционной войны в Испании 1936-1939 гг., начатой в результате мятежа, поднятого фашистским агентом Франко, и в виде гражданской вскоре после итало-германской интервенции переросшей именно в национально революционную. Конечно, англичанин не называл эту войну так, как ее было принято называть в прогрессивных кругах. Однако он охарактеризовал ее как результат стремления Германии не только получить для себя богатую испанскую сырьевую базу, столь необходимую, в первую очередь, для военной промышленности. Именно это служило тому стремлению, которое открыто демонстрировали гитлеровцы, - посадить на 'престол' главы государства диктатора, своего человека - Франко. Они хотели, безусловно, завоевать ключевые позиции в Средиземном море, а также обеспечить себе важные стратегические позиции на границе Франции, возможность осуществления подчинения себе всех коммуникаций, всех морских путей, в том числе связывающих Францию и Великобританию с их колониальными владениями.

Мой собеседник, англичанин, указывал и на то, что в промышленных кругах далеко не все одобряли проводимую правительством Чемберлена политику в части Третьего рейха. В то же время он высказал и некоторые оправдывающие эту политику аргументы. К числу таковых, по его мнению, относится и то, что в руководящих правительственных, а также в промышленных, торговых и финансовых кругах опасаются 'большевистской' Советской России. Именно поэтому, идя на ряд уступок Гитлеру, эти круги стремятся направить его политику в основном на ограждение Европы от 'красных'.

Выслушивая все высказывания моего собеседника, я позволил себе несколько возразить. При этом я сослался на публикации статей Уинстона Черчилля в бельгийской газете 'Ле Суар'. Не находясь еще в правительстве Великобритании, автор этих публикаций в достаточно осторожной форме высказывал свои сомнения в части проводимой правительством его страны политики. Ряд моих бельгийских 'друзей', прочитав статьи У. Черчилля в газете, выразили свое мнение, давая им положительную оценку и подчеркивая, что, видимо, у себя на родине этот в прошлом крупный политический деятель Великобритании не имел достаточной возможности позволить себе подобные публикации!

Особый интерес у меня вызвала оценка, данная моим собеседником Черчиллю. Он назвал его 'человеком войны', подтвердив данную им оценку, хорошо известную всем англичанам, да, пожалуй, и в других странах, в том числе в период Первой мировой войны. Именно поэтому, сказал пожилой англичанин, тоже промышленник, 'если бы Великобритании угрожала реальная война, то только Черчилль являлся бы человеком, способным возглавить правительство на время военных действий'. Признаюсь, я, узнав о том, что Уинстон Черчилль действительно возглавил правительство Великобритании, был поражен точностью прогноза. В то же время назначение на этот пост Уинстона Черчилля вызывало у меня ряд сомнений. Это касалось, в первую очередь, вопроса, какую позицию он займет по отношению к Советскому Союзу. Общеизвестным было его антикоммунистическое, а быть может, и антисоветское настроение.

После капитуляции Леопольда III немецкие войска оккупировали всю Бельгию. Напряжение возрастало, и мы буквально не могли уследить за развитием событий. Нервозность Отто и Андре становилась все более и более заметной.

Вскоре после захвата севера Франции, по непонятным мне причинам, было образовано одно, объединенное командование оккупационными войсками Бельгии и севера Франции, во главе которого был поставлен довольно известный фельдмаршал Фолькенгаузен. О нем, кстати, тоже ходили различные слухи. Одни утверждали, что, будучи генералом, Фолькенгаузен пользовался у Гитлера достаточным авторитетом. Авторитетом он пользовался и у Кейтеля. Однако это продолжалось до поры до времени и внезапно прекратилось. Некоторые утверждали, что Фолькенгаузен был якобы одно время советником у Чан Кай Ши в Китае и встречался там с военными советниками из СССР, военными Советской армии довольно высокого ранга. Высказывались даже мысли о том, что он имел некоторые возможности ознакомиться с вооруженными силами Советского Союза. И вот, узнав о том, что Гитлер намерен, завершив военные операции на Западе и тем самым стремясь исключить возможность нанесения удара в тыл, начать военные действия против Советского Союза, он, Фолькенгаузен, как утверждали некоторые, осмелился на каком-то совещании, проводившемся на высшем уровне, заявить, что немецкое командование недооценивает мощь советских вооруженных сил и именно поэтому намеревается предпринять крайне опасный шаг - начать захватническую войну против Советского Союза. Как указывали многие, именно это заявление Фолькенгаузена очень обидело фюрера и тот в отместку принял решение отстранить Фолькенгаузена от непосредственного участия в боях, оставив в тылу на Западе и возложив на него, боевого офицера, обидную малозначимую миссию.

В 1945 году, встретившись в фашистском лагере с находящейся в нем бельгийской графиней Руспули, вдовой итальянского принца, погибшего во время войны, я узнал, что она была арестована, видимо в результате ее довольно близких отношений с Фолькенгаузеном. Он приглашал ее к себе на устраиваемые им приемы, часто разговаривал с ней на разные темы. Она высказала предположение, что Фолькенгаузен находился под наблюдением немецких секретных служб, а их хорошие отношения могли вызвать у них некоторое подозрение, так как графиня имела доступ к высшим бельгийским аристократическим кругам и даже к отдельным лицам, приближенным к королевскому окружению. Именно это, по ее мнению, и послужило причиной ее ареста.

Учитывая все начавшиеся 10 мая 1940 г. крупные события, что же происходило непосредственно в самой нашей резидентуре?

Прежде чем ответить, я должен признаться, что сейчас мне очень трудно в моральном отношении и, больше того, не хочется касаться деталей. В то же время еще в мае 1940 г. я подробно обсуждал эту тему при приеме от Отто резидентуры в присутствии представителя 'Центра' Большакова. Все вопросы освещались мною в написанном еще в Париже перед возвращением на Родину докладе на имя начальника 'Центра', доставленном с другими материалами в Москву.

Почти незамедлительно после ввода французских и английских войск 'француз' Андре и 'канадец' в соответствии с 'сапогом', имевшимся у него, Отто, были вынуждены в срочном порядке перейти на полное нелегальное положение. Практически прекратилась всякая активная деятельность в резидентуре.

Вынужден, как бы ни было неприятно, отметить, что об активной их деятельности с помощью 'друга', работника болгарского консульства в Брюсселе, в сфере разведывательной, исключительно ценной разведывательной деятельности, описанной Леопольдом Треппером в его книге 'Большая игра' (с. 108-110), мне ничего не было известно. У меня есть основания сомневаться в правдивости этих описаний. Никогда раньше, ни потом, даже при составлении доклада 'Центру', над которым мы работали совместно, ни о каком 'Петрове', работнике болгарского консульства, Отто не упоминал.

Владельцы фирмы 'Король каучука', по национальности евреи, родственники Лео Гроссфогеля, были вынуждены вначале бежать во Францию, оставив доверенность на ведение дел их фирмы на имя работавшего у них довольно продолжительное время управляющего. Впоследствии мне удалось выяснить, что этот управляющий, после того как фирма была взята немецкими оккупантами под секвестр, сотрудничал весьма успешно, в первую очередь, в своих интересах с фашистскими властями. Короче говоря, он стал в полном смысле этого слова коллаборационистом.

Созданный при этой фирме филиал 'Отличный заграничный плащ', служивший 'крышей' для резидентуры после перевода 'Короля каучука' под немецкий секвестр, после перехода Андре на нелегальное положение незамедлительно рухнул. К великому сожалению, мои сомнения в надежности 'крыши' резидентуры полностью подтвердились.

С крушением 'крыши' у меня возникал и вопрос в отношении того, пропали ли средства, выделенные 'Центром', и в какой сумме они были вложены. Несмотря на мои попытки уточнить этот вопрос в беседе с Отто, я никогда не получал от него какого-либо вразумительного ответа.

Наибольшее мое возмущение вызвало послесловие к книге воспоминаний Леопольда Треппера 'Большая игра', написанное кандидатом военных наук капитаном 1 ранга А.И. Галаганом. Сплошная неправда всего изложенного автором послесловия потребует от меня более подробного анализа в дальнейшем. Сейчас хочу остановиться на некоторых вопросах.

Итак, А.И. Галаган, видимо опираясь только на утверждения защищаемого им Леопольда Треппера, утверждает, что последний, несмотря на все трудности, старался спасти средства, вложенные в 'крышу'. Ему удалось снять со счетов 'крыши' '300 тысяч франков и перевести их в Париж' (с. 362). Если это утверждение отвечает действительности, то возникает ряд вопросов.

Во-первых, почему об этих крупных денежных суммах Отто не поставил меня в известность при передаче резидентуры или даже раньше, когда мы составляли с ним отчеты для 'Центра'?

Во-вторых, почему о своем выдающемся успехе Отто даже не упомянул при приеме мною от него резидентуры в присутствии Большакова, представителя 'Центра'?

В-третьих, почему, сдавая мне бывшую свою резидентуру, Отто не оставил в Бельгии никаких денег со снятой им значительной суммы с переставшей существовать 'крыши'?

В-четвертых, почему, зная о моих трудностях в части создания новой 'крыши' в финансовом отношении, Отто не пожелал помочь мне, выделив из 300 тысяч хотя бы немного средств?

Для укрытия после его перехода на нелегальное положение Андре некоторое время пользовался квартирой Маргарет Барча, о чем с ней договорился лично я. Естественно, он жил там всего несколько дней, без какой-либо прописки, то есть на протяжении того времени, которое ему требовалось на свертывание своих личных дел и обеспечения перехода во Францию его жены, Жанны Пезан. Как мне было известно, он вскоре за своей женой тоже последовал во Францию. О том, что с 16 мая 1940 г. Лео Гроссфогель скрывался в советском посольстве в Брюсселе, мне не было известно, хотя, повторяю, со связистами 'Центра', то есть с 'Метро', уже давно осуществлял связь только я. Откуда получил эти сведения А.И. Галаган, касаясь их в своем послесловии (с. 362), я не могу даже предположить.

Я знал только в то время, когда стал уже резидентом в Бельгии, что и Отто, перейдя тоже на полное нелегальное положение, вскоре вслед за Андре бежал в Париж.

В первые дни после оккупации Бельгии фашистскими войсками я не только не знал, что будет с резидентурой, но и не мог даже себе представить, как мы будем в дальнейшем работать. Недолго, правда, существовало у меня опасение, что будет прервана полностью связь с 'Центром'. Ведь сразу же после начала военных действий советское посольство, торгпредство и консульство были оцеплены бельгийской полицией.

Мы знали, что после подписания 23 августа 1939 г. в Москве советско-германского договора о ненападении муссировались слухи о том, что СССР всячески помогает гитлеровской Германии в ее агрессивной политике. У многих, хорошо относящихся к Советскому Союзу, это вызывало возмущение и смех. Я имею в виду, что при появлении в Бельгии, а затем и во Франции гитлеровских военных в кожаных сапогах и с кожаными поясами многие наши недоброжелатели, показывая пальцами, утверждали, что и это является доказательством имеющихся крупных поставок Советским Союзом немецкой армии, то есть оказания конкретной помощи Германии в развязанной ею войне.

До нас доходили слухи, что 16 января 1940 г., то есть вскоре после исключения Советского Союза из Лиги Наций 14 декабря 1939 г., 16 февраля 1940 г. французское правительство вносило в парламент вопрос о разрыве дипломатических отношений с СССР. Нам было известно и то, что не только в Бельгии, но и во Франции полиция предпринимала меры по изоляции советских представительств, а в начале февраля даже была предпринята попытка организации налета на советское торгпредство.

Совершенно неожиданно Отто и я получили сигнал о том, что в Брюссель прибыл представитель 'Центра', с которым необходимо незамедлительно встретиться. Это сообщение поступило буквально через несколько дней после оккупации фашистскими войсками Бельгии.

К этому времени мы уже составили письменный доклад для 'Центра'. Писал доклад я в присутствии Отто по материалам, собранным нами. Мы подчеркивали хорошее вооружение немецкой армии, обратили внимание на характеризующую ее высокую дисциплинированность, а также включили в него все ставшие нам известными военные операции, проведенные агрессором, позволившие в такой короткий срок покончить с сопротивлением войск Бельгии, Нидерландов и Люксембурга.

Я помню отлично, что в этом докладе мы особо подчеркивали большое значение, произведшее на нас огромное впечатление, службы планомерного снабжения быстро продвигающейся вперед армии с боеприпасами, продуктами питания и т.п. Действительно, целые подразделения спецслужбы, оснащенные мощными автотранспортными средствами большой грузоподъемности, слаженно обеспечивали мощные армейские соединения, и это несмотря на быстроту их передвижения.

Доклад, написанный нами, был уже передан связисту 'Метро', если не ошибаюсь, Лебедеву, для срочного направления в 'Центр'.

Встреча с представителем 'Центра' состоялась на одной из подготовленных мною конспиративных квартир. Наше удивление при встрече с ним вызвало то, что представителем 'Центра' оказался хорошо известный нам Большаков.

Признаюсь, я никогда не мог и по сей день не могу забыть весь ход этой встречи. Это объясняется многими причинами. В первую очередь тем, что 'Центром' было принято решение, предусматривающее в целях самосохранения Отто его срочный переезд во Францию, где он был обязан попытаться создать новую резидентуру. Это решение полностью совпадало с намечаемым самим Отто не переездом, а фактическим бегством во Францию совместно с Андре и любовницей резидента Джорджи де Винтер. Правда, о бегстве вместе с Отто его любовницы я тогда не мог и предполагать, так как об этих 'качествах' моего резидента я не мог ничего знать.

Поистине меня больше всего взволновало сообщение Большакова о том, что бельгийскую резидентуру от Отто должен был принять незамедлительно я, и с момента ее принятия я превращался в резидента, непосредственно подчиненного 'Центру'. Ни о каком моем продолжающемся подчинении непосредственно Отто не было и не могло быть речи.

Услышав решение 'Центра' о моем назначении резидентом совершенно самостоятельной нашей бельгийской резидентуры, я был вынужден честно высказать свою тревогу, вызванную тем, что сумею ли я, молодой разведчик (мне ведь тогда еще не было полных 27 лет) и, как мне казалось, еще малоопытный, справиться с новыми, весьма ответственными обязанностями. После того как я заявил Большакову о том, что у меня недостаточный разведывательный опыт, к моему удивлению, Отто, в свою очередь, это мое мнение опроверг, сказав, что годовая совместная работа доказала ему, что я уже достаточно опытен в работе, и это дает ему право утверждать, что я вполне справлюсь с возлагаемыми на меня обязанностями.

Мне тогда показалось, что одобрение со стороны Отто моего назначения на должность резидента бельгийской резидентуры может быть объяснено только его желанием немедленно переехать в Париж.

Понимая возлагаемую на меня ответственность, я решился на полное откровение перед Большаковым, которого хорошо знал и, как мне казалось, с которым у меня во время нашей совместной работы, частых встреч сложились дружеские отношения.

Я понимал, что все то, что я намереваюсь сказать, должно вызвать негодование со стороны Отто. С другой стороны, принимая резидентуру, я не видел возможности скрыть от 'Центра', от его представителя целый ряд весьма важных фактов.

Начал я с того, что заявил в открытую, что объявленная Отто 'Центру' надежная 'крыша' рухнула. Я подчеркнул, что о надежности 'крыши' я слышал еще в Москве на приемах в 'Центре'. Теперь мне стало ясно, что 'крыша' рухнула, так как Отто допустил ряд просчетов при ее организации. Эти весьма существенные просчеты Отто тщательно скрывал от 'Центра'. Учитывая создавшееся положение, принимаемая мною резидентура остается лишенной 'крыши'.

Передавая мне резидентуру, Отто не назвал мне ни одного до этого не известного члена резидентуры, связиста или источника. В то же время я уже знал, что кроме Макарова, Аламо, и меня, Сьерра, по паспортам легализировавшихся как уругвайские граждане, почти все известные мне, связанные с резидентурой лица были евреями, а, следовательно, должны будут скрываться от оккупантов. Их переход на нелегальное положение не может обеспечить безопасность проживания в Бельгии, ибо они довольно широко известны среди рядовых бельгийцев, а кроме того, часть из них имеет семьи.

Я подчеркнул, что Большакову известно хорошо, что радиосвязь с 'Центром' тоже пока еще не налажена полностью. Ее пытались наладить с помощью в свое время направленного нам 'Центром' радиопередатчика Андре и Хемниц. Однако пока еще ничего не получилось.

Я счел необходимым поставить вопрос перед Большаковым о том, что следует дальше делать с семьей Отто и Фрицем? И получил успокоивший меня ответ: 'Метро' обеспечит их безопасность и направление в Москву.

Последний вопрос, который я счел нужным задать, сводился к моей легализации. Меня интересовало мнение Большакова, может ли считаться достаточной моя легализация в качестве студента Брюссельского свободного университета.

Представитель 'Центра' Большаков не скрывал своего удивления от всего услышанного и попросил Отто высказать свое мнение. Не буду скрывать, мне показалось, что Большаков с некоторым укором смотрел в мою сторону, явно недоумевая, почему я ему раньше при наших встречах ничего не рассказывал по тем вопросам, которые сейчас освещал. Очевидно, он не мог понять, что все, что я высказал, хотя иногда вызывало у меня сомнения, не было четко определено, так как я далеко не все знал еще о нашей резидентуре. Я мог предполагать, что Отто не считает нужным полностью меня во все посвящать.

На просьбу представителя 'Центра' высказать свое мнение по затронутым мною вопросам Отто ничего вразумительного сказать не смог. Ему нехотя пришлось согласиться со всеми доводами, которые я приводил. Он согласился и с тем, что, учитывая ход событий, начиная с начала Второй мировой войны созданная легализация для него самого и для Андре становилась необдуманной.

Явно нервничая от самого хода передачи мне резидентуры, он, со своей стороны, просил помочь в решении вопроса, касающегося быстрейшего направления из Бельгии его жены с детьми в 'деревню'. Говоря об этом, он коснулся и необходимости направления в Москву Фрица. Выслушав Отто, представитель 'Центра' не выдержал и тоже высказал свое возмущение тем, что Отто необдуманно вносил свои предложения 'Центру' в отношении возможности приобретения для советских разведчиков надежных 'сапог' и дальнейшей их переправы из Бельгии в США.

По поводу возвращения в Москву Любови Евсеевны Бройде, жены Отто, с детьми и Фрица, представитель 'Центра' вновь обещал срочно разрешить этот вопрос непосредственно в Бельгии, а в случае каких-либо затруднений сразу после своего возвращения в 'Центр' с его руководством.

Большаков обещал также оказать нам содействие в организации связи с помощью радиопередатчика между принятой мною резидентурой и 'Центром'. По просьбе Отто, Большаков пообещал оказать и ему содействие по организации радиосвязи между ним из Парижа и 'Центром'. Был обсужден еще ряд вопросов.

Расставаясь, Отто, я и представитель 'Центра' пожали дружески друг другу руки. При этом мне показалось, что Большаков выражал явную солидарность, понимание сложности моего положения и моего морального состояния.

С Отто мы попрощались менее дружелюбно. Это было вполне понятно после всего, что бывший резидент выслушал от меня. Заметив проявление открытого изменения отношения ко мне, я задумался, оставшись один, над тем, как сложатся наши отношения с Отто в дальнейшем.

В течение многих лет, включающих нашу совместную работу, поддержание связи между мной, резидентом в Бельгии, и Отто, резидентом во Франции, установившейся связи с ним после моего вынужденного переезда в Марсель, у меня складывалось разное мнение о существовавших между нами отношениях. Более точный ответ я сумел получить только в 1956 году при нашей единственной встрече в органах государственной безопасности в Москве, а особенно после чтения книги Леопольда Треппера 'Большая игра' и ряда других публикаций, основанных на его рассказах. Обо всем этом я буду рассказывать более подробно.

Итак, вскоре я остался один как руководитель бельгийской резидентуры советской разведки. Еще раз подчеркиваю, что от Отто я принял практически развалившуюся резидентуру, лишенную 'крыши'. По существу, какие-либо деловые связи мне не передали ни Отто, ни Андре. Единственным человеком, с которым меня познакомил Андре и который помогал мне в дальнейшей работе в моей коммерческой деятельности, был Назарен Драйи, он же Шоколадный директор.

Безусловно, я не мог в дальнейшем довольствоваться моей легализацией в качестве студента Брюссельского свободного университета. Мне следовало обеспечить себе более твердую почву под ногами. Продолжая занятия в университете, самое большое внимание я уделял занятиям в институте, в котором готовились деловые кадры.

Мне надо было продумать основательно все вопросы, связанные не только с возможностью продолжать, а вернее, развертывать и укреплять разведывательную деятельность, по с созданием для меня лично легализационной базы и 'крыши' для всей резидентуры. Эта 'крыша', созданная заново, должна была в противовес ранее существовавшей и рухнувшей создать возможность 'сотрудничества' с оккупантами.

Наблюдение за всем происходящим не только в Брюсселе и Бельгии вообще, но и в Нидерландах и Франции давало мне возможность убедиться в том, что только 'сотрудничество' с оккупационными администрациями может создать все необходимые условия для моей легализации и приобретения достаточных средств на содержание резидентуры. Последнее в особенности, с учетом возможности прекращения связи с 'Центром'.

В отношении создания прочной и преуспевающей в деловых отношениях 'крыши' мне оказали значительную помощь де Буа, Тевене, а в особенности Маргарет Барча, которая в 'Центре' стала уже известна по моим сообщениям также под псевдонимом Блондинка.

Задумываясь над всеми этими вопросами и претворяя в жизнь принимаемые решения, я не мог ни на минуту забыть и о прямой своей работе резидента. Я старался ближе познакомиться и узнать об их практических способностях, необходимых для нашей резидентуры, с Михаилом Макаровым (Карлос Аламо, Хемниц), Германом Избутским (Боб), Рейхманом (Вассерман), Ф. Гофштаджеровой (Мальвина) и другими. Как я и предполагал, абсолютно все они не представляли почти никакой ценности для нашей резидентуры с точки зрения разведки. Через Боба мне удалось установить связь с Исидором Шпрингером (Ромео), а через него - с Ритой Арну (Жюльеттой). Однако и они использовались мною в основном - Ромео в качестве связиста, а Жюльетта для найма на ее имя конспиративной квартиры, вернее, виллы.

Через некоторое время с помощью 'Центра' и по его указанию была установлена очень ценная связь с Иоганном Венцелем (Герман), опытным радистом, который лично стал обеспечивать не только прямую связь моей резидентуры с 'Центром', но и хорошую подготовку по этой профессии Хемница. После этой подготовки Хемниц тоже обеспечивал мою прямую радиосвязь с 'Центром'.

Постепенно работа в резидентуре нормализовалась. Начали поступать и некоторые ценные разведывательные данные, передаваемые мною незамедлительно в 'Центр'.

К числу ценных источников следует отнести вернувшегося из лагеря во Франции, в котором он находился после ареста 10 мая 1940 г., 'англичанина', владельца 'Селект скул'.

Приняв резидентуру, я стал зондировать почву, позволяющую создать 'крышу'. Де Буа подсказал мне, что более реальным и полезным будет в качестве моего коммерческого предприятия организовать акционерное общество. Как мне удалось впоследствии организовать фирму и какова была ее практическая польза для наших резидентур, я более подробно остановлюсь несколько дальше.

Сейчас хочу особо подчеркнуть, что знакомство с Маргарет Барча, с Блондинкой, оказалось весьма полезным не только в деловых, коммерческих отношениях, но и еще в большей степени в нашей разведывательной деятельности. Правда, это произошло для меня совершенно неожиданно. Выполняя свое обещание, данное Зингеру, отцу Маргарет, я поддерживал добрые отношения. Помог устроить ее сына, Рене, в католическую школу-интернат. Интересовался ее материальным положением, но вскоре мог понять, что 'пока она не нуждается ни в какой помощи в этом отношении'.

Через Блондинку я продолжил некоторые деловые связи, переданные мне ее отцом и братом, а поэтому часто подчеркивал в разговоре с ней, что я перед ней в долгу. Конечно, она не знала, что в это время я практически еще никакой коммерческой деятельностью не занимался.

Однажды Маргарет мне сообщила, что звонил прибывший из Праги чех по фамилии Урбан и просил, чтобы она его приняла. Она сказала, что Урбана она знала еще по Праге. Он связан деловыми отношениями со своим дядей Беранеком, являющимся владельцем крупных плантаций хмеля, который считается лучшим в мире и экспортируется буквально во все страны. Фирма Беранека является многолетним партнером в деловых отношениях с Зингером. В разговоре со мной Маргарет указала, что ей не хотелось бы принимать Урбана у себя и вести с ним деловые разговоры, к которым она не подготовлена. Мы решили, что прием Урбана мы организуем у меня.

Визит Урбана состоялся. Я рассказал ему о том, что в настоящее время создаю собственное предприятие, вернее, коммерческую фирму, а до этого просто размещал свои капиталы в различные предприятия. Уточнять, в каких предприятиях я участвую, не потребовалось. Мы договорились, что будем поддерживать с ним связь, а он попытается установить, какие чешские фирмы будущая моя контора сможет представлять.

После довольно продолжительной беседы, затрагивающей множество вопросов, в том числе и об образе жизни в протекторате, мы дружески расстались. Маргарет осталась довольна тем, что я очень хорошо отзывался о ее недавно умершем муже, об отце и брате. Мне же показалось, что знакомство с Урбаном может быть для меня полезным.

Наиболее значимым событием явилось то, что в один из дней, вскоре после оккупации Бельгии немцами, Маргарет пригласила меня на ужин к себе, сказав, что к ней придет в гости ее родственница. Приглашение было немедленно принято.

Придя к назначенному часу в квартиру с букетом цветов, я заметил, что в гостиной сидели сама хозяйка и молодая дама, оказавшаяся немкой. Она представилась как фрейлейн Аман. В каком родстве она находилась с Маргарет, конечно, сразу я понять не мог. Только несколько позже узнал, что она сестра жены брата Маргарет.

Фрейлейн Аман знала адрес своей сестры, с которой часто переписывалась. Прибыв в Брюссель, решила навестить её. Она не застала в известной ей квартире сестры и узнала от соседей о том, что Зингер с женой больше здесь не живут. Они порекомендовали ей после сказанного обратиться к сестре Зингера, которая проживает в этом же доме по другой лестнице, и назвали номер квартиры. Воспользовавшись полученными сведениями, фрейлейн Аман сразу же направилась в квартиру Маргарет, которую до этого она видела один-два раза. Застав хозяйку квартиры дома, она условилась провести вечер вместе. В свою очередь, Маргарет решила пригласить на ужин и меня.

Из разговора за ужином с фрейлейн Аман я узнал, что она по специальности машинистка и работает в Берлине в какой то торговой фирме. Когда в армейских и других службах, расширившихся во время войны, повысился в значительной степени спрос на машинисток, в Германии многих из них призвали и направили в армию или другие службы. Так произошло и с фрейлейн Аман. Она была направлена для несения службы в интендантуру. Вскоре продвинулась по службе, так как, кроме того, что она имела опыт работы машинисткой, долгое время работала в торговой фирме и секретаршей.

Когда же Бельгия была оккупирована немцами, была укомплектована интендантская служба для направления в Брюссель. В состав этой интендантуры была направлена и фрейлейн Аман со своим начальником, если память мне не изменяет, полковником немецкой армии.

Отзываясь о своем начальнике, фрейлейн Аман с большим уважением подчеркивала, что и он не является кадровым офицером, а ему удалось пристроиться к интендантуре, чтобы не быть направленным на фронт. Ее начальник якобы один из самых крупных владельцев табачных фабрик, выпускающих сигары, сигареты и даже табак для трубок.

Еще не полностью поняв, с кем имею дело, я вел себя очень осторожно и проявлял по отношению к молодой немке допустимую любезность. Я позволил себе даже пригласить ее и Маргарет к себе в гости.

Конечно, я не осмелился пока пригласить её вместе со своим начальником. При первой нашей встрече я еще не знал, каковы взаимоотношения между полковником и его секретаршей. Во всяком случае, мне казалось, что фрейлейн Аман сможет мне пригодиться и в моей будущей коммерческой деятельности, и в разведывательных целях. Дальнейшие события показали, что я в своих предположениях не ошибся, но и не мог еще даже предвидеть, насколько значимой будет помощь со стороны моей новой знакомой.

Конечно, ни фрейлейн Аман, ни даже Маргарет не знали, да и, пожалуй, не могли себе представить, что их 'приятный' собеседник, Винсенте Сьерра, уругвайский гражданин, в действительности является советским разведчиком Кентом.

Правда, в ходе развития дальнейших событий Маргарет стало известно, что друг ее отца, покойного мужа и брата, Винсенте Сьерра, в действительности гражданин Советского Союза и работает в разведывательной службе. Однако то, что она сама известна в 'Центре' и имеет псевдоним Блондинка, так никогда и не узнала. Несколько лет благодаря своим действиям она могла быть уверена, что во всех отношениях она содействует коммерческой деятельности не только Винсенте Сьерра, но и его другу, приезжающему из Парижа, который был известен как Жильбер. Жильбер проявлял по отношению к ней свои чувства любви, что Маргарет очень не нравилось.

Разведывательная деятельность принятой мною от Отто резидентуры постепенно расширялась. Я сумел, кроме всего, организовать плановую работу радиосвязи с 'Центром'. Кстати, до конца 1941 года моя радиостанция обслуживала полностью и вновь организуемую резидентуру Отто во Франции, так как у него радиопередатчика не было и тем более у него не было радистов.

Больше того, в связи с тем, что Отто не умел не только составлять, но и тем более шифровать радиограммы, именно мне приходилось шифровать все направляемые мною и Отто материалы в 'Центр'. 'Центр' в свою очередь направлял свои шифровки со своими указаниями обоим резидентурам в мой адрес. После их расшифровки мною те радиограммы, которые предназначались для Отто, передавал ему. В этих целях я выезжал в Париж или Отто приезжал ко мне. Подобная радиосвязь была более активной после того, как связь с 'Центром' через связистов 'Метро' была полностью прервана.

Справедливость требует, чтобы было признано большое участие в работе бельгийской резидентуры Германа и Хемница. Они выполняли сложную и опасную работу по обеспечению систематической, четкой радиосвязи с 'Центром'. В результате того, что Отто не сумел долгое время у себя в Париже организовать работу радиосвязи, в Бельгии мои радисты были перегружены, им приходилось работать почти каждый день и по многу часов. Я неоднократно предупреждал Отто, что ему необходимо иметь свою радиолинию с 'Центром', но он долгое время никаких надлежащих мер не предпринимал.

Создалось недопустимое положение со слишком частой работой радиосвязи. Надо было иметь несколько конспиративных квартир для Германа и Хемница. Я поручил Хемницу подобрать соответствующие помещения для работы его радиостанции. Убедившись в том, что Хемниц оказался неготовым к выполнению моих указаний в достаточной степени, я решил, чтобы красивая молодая Жюльетта сняла на свое имя подобранный мною небольшой домик. Ее молодость и красота позволяли создать впечатление и объяснить то, почему у нее часто ночевал молодой гражданин из Латинской Америки, проживающий в Брюсселе по уругвайскому паспорту на имя Аламо. Я предусматривал, что, кроме Хемница, этим домом никто не будет пользоваться. У Германа, как он меня заверял, было достаточно конспиративных квартир.

Отто пришлось согласиться со мной в той части, что нельзя слишком загружать радиостанции бельгийской резидентуры, и через некоторое время он прислал в Брюссель из Парижа двух 'надежных' агентов: не особенно молодую женщину Софи Познанскую, которую я должен был обучить работе с шифрами, и молодого человека Альбера Десме (Давида Ками), будущего радиста парижской резидентуры, обучение которого было поручено Хемницу.

Я не видел ничего предосудительного в том, что будущая шифровалыцица будет проживать в доме, снятом Жюльеттой. Проживание двух молодых женщин в одном доме позволяло в дни работы рации и при необходимости участия в ней двух радистов устраивать 'встречи' этих женщин с молодыми юношами. В эти вечера и ночи, несмотря на работу рации, в доме поздно горел свет и играла музыка, что могло создать впечатление у жильцов ближайших домов, что молодежь веселится.

Прошло уже много лет с того времени, когда я стал резидентом, но вынужден отметить, что среди ряда предполагаемых моих ошибок в моей деятельности есть одна неоспоримая. Серьезной ошибкой явилось то, что я не исключил возможности для Отто узнать адрес дома, арендованного нами на имя Жюльетты. Не исключаю возможности того, что этот адрес даже я сам ему сообщил. Я действительно еще некоторое время считал Отто своим 'старшим'. Говоря 'считал старшим', я не имею в виду, что я продолжал быть его подчиненным, нет, я был подчинен только непосредственно 'Центру'. 'Старшим' я продолжал еще некоторое время считать Отто в том смысле, что оп был более опытным разведчиком, чем я.

Должен также отметить, что Отто продолжал делать вид, что относится ко мне весьма доброжелательно и, как мне даже казалось, с определенным уважением. Во всяком случае, он любил это всячески демонстрировать. Иногда у меня возникало сомнение в том, не старается ли он по каким- то соображениям делать вид, что не таит по отношению ко мне обиды за сказанное мною в его адрес при передаче от него резидентуры в присутствии представителя 'Центра'. Я себя успокаивал тем, что Отто должен был признать, что я не занимался клеветой, не выдумывал обвинения в его адрес, а говорил истинную правду. Во всяком случае, я постоянно поддерживал связь с Отто и старался ему помогать.

Мне казалось, что сохранению хороших отношений между мною и Отто должно было способствовать и то, что именно мне с помощью 'Метро' удалось обеспечить безопасное возвращение в Москву жены Леопольда Треппера с детьми и находящегося в Брюсселе в результате допущенной Отто ошибки Фрица.

Длительное время Отто был лишен возможности приезжать в Бельгию из Франции. Его приезды стали возможны только после того, как он сменил свои 'сапоги' и стал Жильбером. Этому содействовала во многом созданная мною в Бельгии надежная 'крыша' и образованный филиал в Париже. Правда, господин Жильбер никогда не входил в руководство созданной фирмы и ее филиала, а был только связан с ней на правах коммерсанта, пользующегося 'оплатой' в размере установленных по договоренности с ним процентов от операций, в которых он принимал участие.

Сразу хочу особо отметить, что во время своих приездов в Бельгию господии Жильбер всегда останавливался у меня. Он познакомился и с Маргарет. В разговоре со мной он постоянно высоко оценивал переданные через нее мне ее отцом деловые контакты с различными фирмами в Германии и Чехословакии. Узнав о том, что именно благодаря Маргарет и ее родственнице мне удалось наладить контакт с немецкой интендантурой еще до создания в скором времени мною новой фирмы, он высоко оценил и эту её помощь. Конечно, я предупреждал Отто, что Маргарет ничего не знает о моей разведывательной деятельности. Безусловно, я не ставил в известность Отто и о том, что доложил о Маргарет Барча в 'Центр' и присвоил ей псевдоним Блондинка.

Вскоре через фрейлейн Аман я познакомился с одним из руководящих работников немецкой интендантуры, как мне казалось, полковником. На наши встречи вначале он приходил в штатском. Однако мне удалось уточнить его фамилию. Он был не полковником, а майором Бретшнейдером. Прошло немного времени, и я узнал, что Бретшнейдер не только является непосредственным начальником фрейлейн Аман, но и ее любовником. Мне удалось узнать еще одну весьма важную деталь. Как я уже указывал, Бретшнейдер в мирное время был владельцем крупных табачных фабрик. Эту свою деятельность он не оставил и в военное время. Имея сравнительно незначительное звание майора, занимая в интендантуре более высокую должность, ему удалось, вначале по непонятным для меня причинам, завоевать значительный авторитет среди руководства.

Мое сближение с майором Бретшнейдером произошло совершенно неожиданно. Буквально через пару месяцев после знакомства с фрейлейн Аман, а затем и с ее шефом Маргарет, заручившись моим обещанием никому не рассказывать о нашем разговоре, совершенно конфиденциально поинтересовалась, нет ли у меня знакомого врача гинеколога, который мог бы тайно помочь фрейлейн Аман. Не поняв вопроса, я попросил расшифровать причину, вызвавшую подобную просьбу. Еще раз получив от меня заверения, что содержание разговора будет сохранено в строжайшей тайне, Маргарет, явно волнуясь, сообщила мне, что фрейлейн Аман уже несколько месяцев беременна в результате интимных связей с шефом. Конечно, имеющий семью шеф и сама фрейлейн Аман должны были сохранить в глубочайшей тайне их близкие любовные отношения.

Врач был среди моих знакомых. Он часто появлялся в обществе моих бельгийских 'друзей', и мы с ним уже довольно давно сблизились. После моего конфиденциального разговора с этим врачом он согласился за соответствующее вознаграждение сделать аборт, сохранив все в абсолютной тайне.

В соответствии с договоренностью с врачом было принято решение, что фрейлейн Аман на несколько дней переедет в квартиру Маргарет, а врач, предварительно проверив свою новую пациентку в необходимых клинических условиях, принесет весь необходимый инструмент, сделает на частной квартире аборт и проследит за нормальным ходом полного выздоровления. Все прошло удачно, и, конечно, Бретшнейдер знал, что ему и фрейлейн Аман помогли Маргарет и я, Винсенте Сьерра, а поэтому наши 'дружеские' отношения значительно окрепли, участились встречи.

Как я уже указывал, вскоре после оккупации Бельгии немецкими войсками в Брюссель вернулись из лагерей, расположенных во Франции, тоже уже оккупированной гитлеровцами, освобожденные все ранее арестованные бельгийской полицией граждане. Владелец 'Селект скул' сразу после своего возвращения в Брюссель оповестил об этом своего ученика, а при нашей встрече с ним сердечно благодарил меня за то, что я очень внимательно относился к оставшейся в одиночестве его жене и даже оказывал ей материальную помощь. Я не ошибся в предположениях о том, что мой учитель был арестован союзниками по подозрению в его принадлежности к немецкой разведке. Тогда я мог только предположить, что в случае победных действий гитлеровцев в Западной Европе учитель вернется в свою школу и я смогу продолжить свою учебу. В то же время я предполагал, что если действительно он верой и правдой служил гитлеровской Германии, то, вернувшись в свою школу, будет еще иметь какое-то привилегированное положение со стороны оккупационных властей. При хорошем его отношении ко мне я мог рассчитывать на определенную с его стороны помощь в моей деятельности без фактического посвящения моего учителя в ее действительную направленность.

Мои предположения очень быстро оправдались, и я почувствовал определенную помощь. Вскоре 'учитель' познакомил своего 'любимого ученика' с одним рексистом, который занимал довольно заметную должность в немецкой комендатуре. Почти сразу же я получил постоянный пропуск, дающий право круглосуточного передвижения по Брюсселю, включая и период комендантского часа. Через некоторое время я получил еще и специальный пропуск на мою автомашину, разрешающий тоже круглосуточно передвигаться по городу. Несколько опережая ход событий, хочу указать, что в дальнейшем уже не только с помощью рексиста, но и при содействии немецкой интендантуры мною был оформлен еще один очень важный для меня документ.

Не могу не вспомнить смешной инцидент, связанный именно с этим документом, с совершенно особым пропуском. Однажды вместе с Маргарет я выехал на машине из Брюсселя и направился в одно из сел во Фландрии, чтобы пополнить мои и ее продовольственные запасы. Мы купили окорок, яйца, кур, масло и прочее. В это время при наличии продовольственных карточек, выдаваемых городской администрацией под контролем оккупантов, проводилась активная борьба против спекуляции и незаконного приобретения продуктов питания в нарушение установленных лимитов. Эту борьбу, в первую очередь, осуществляли бельгийские полицейские и жандармы, которые услужливо сотрудничали с оккупантами. Уже возвращаясь в Брюссель, проехав довольно значительную часть пути, наша машина была остановлена бельгийскими жандармами, потребовавшими осмотреть все, что находилось внутри машины и в багажнике.

Не растерявшись, я сделал вид, что не понял, о чем идет речь, и, не произнеся ни одного слова, жестом показал на приклеенный к смотровому стеклу пропуск. В нем стояла подпись и обычная печать синего цвета городской комендатуры и красная печать немецкой полиции, а если говорить правду, по существу, гестапо. Больше того, этот документ был не совсем обычным пропуском, а, скорее, обращение с требованием, чтобы владельцу машины все административные органы оказывали внимание и необходимое содействие. Все изложено на немецком языке, так как было обращено, в первую очередь, к оккупационным службам. Кроме этого документа был прикреплен пропуск установленного образца, составленный на немецком, французском и фламандском языках, дающий право передвижения в установленном порядке.

Естественно, пропуск письмо на немецком языке жандармы прочесть не могли, но, увидев на нем синюю и красную печати, подчеркиваю, в особенности красную, они быстро среагировали, вежливо попросив извинения, и разрешили следовать дальше. Надо было видеть выражение лица Маргарет, вначале испугавшейся и растерявшейся. Она не только стала улыбаться, но с недоумением пристально смотрела на меня. Мы спокойно продолжали наш путь. Этот пропуск позволял мне иногда, правда, с небольшим риском, передвигаться, имея в машине довольно хорошо замаскированный радиопередатчик. Часто это было необходимо при перемене места работы радиста моей резидентуры и даже позволяло совершать выезд в этих целях за город в снимаемые нами дома. Повторяю, в связи с тем, что нам длительное время приходилось обслуживать связью с 'Центром' находившегося в Париже Отто, радистам приходилось работать часто и подолгу.

Вернувшись в Брюссель, Маргарет была очень благодарна за доставленные продукты. Это позволило ей подкармливать сына, Рене, и угощать фрейлейн Аман, часто навещавшую ее, и, безусловно, лучше питаться самой.

В связи с увеличением объема работы мне понадобилась еще одна надежная связистка. По совету Ромео я выбрал ее из бельгийского движения Сопротивления. Рекомендуя молодую патриотку, Ромео подчеркнул, что она себя ничем пока еще не скомпрометировала перед оккупантами, умело выдает себя за рексистку. Ей я дал псевдоним Вера.

Возник вопрос, где организовать первую встречу с Верой. Мне надлежало с ней о многом переговорить и предпринять в целях дальнейшей предосторожности в нашей совместной работе ряд мер. Позволю себе остановиться несколько подробнее. Возможно, некоторым наша первая встреча с Верой может показаться вульгарной и недопустимой в работе разведчика. Нет, это далеко не так. Не желая еще раскрывать перед Верой адреса наших конспиративных квартир, я решил воспользоваться в целях разрешения возникшего вопроса широко распространенными в Брюсселе домами свиданий.

Я уже знал к этому времени от ван дер Стегена, что в Бельгии официально, как и во многих католических странах, публичные дома и проституция запрещены. Но, подчеркнул ван дер Стеген, на улицах Брюсселя можно встретить немало женщин легкого поведения. Среди них якобы немало француженок. Все девушки, стремящиеся заработать деньги, обязаны были встать на учет в полиции и получить там так называемые желтые карточки, дающие право, по существу, заниматься проституцией. Эта карточка была действительна на все время занятия этими девушками фактически запрещенной профессией. Как только, заработав достаточно денег, девушка принимала решение о прекращении этой позорной деятельности, она была обязана сдать карточку обратно в полицию и тем самым возвращалась к добропорядочному образу жизни, могла даже, выйдя замуж, обзавестись семьей.

Что касается публичных домов, то они в Бельгии фактически существовали и до войны. Больше того, их адреса легко было установить. Для этого было достаточно приобрести ежедневную газету, выпускаемую массовым тиражом под названием 'Дерньер ор'. На последней странице этой газеты помещались объявления с адресами 'домов с лечебным массажем или лечебными ваннами'. Всем было попятно, что это публичные дома.

Естественно было бы задать вопрос, какой интерес для разведчика может иметь проституция? Жизнь показала, что и он подлежит изучению по многим причинам. Одной из причин является то предупреждение, которое я получил еще в 'Центре'. Оно гласило, что разведчик должен опасаться проституток и публичных домов, так как девушки, избравшие себе эту специальность, могут оказаться агентами полиции. Меня же этот вопрос интересовал еще и по другой причине.

Почти сразу же после оккупации Бельгии в стране появились официальные публичные дома. Правда, на каждом из них, специально предназначенных для оккупантов, висели предостерегающие надписи: 'Только для офицеров', 'Только для рядового состава', 'Только для вольнонаемных' и т.д. Зачем же немцам понадобились эти публичные дома? А ведь некоторые из них были размещены на некоторых улицах буквально рядом друг с другом. Ответ я получил из многих источников.

Так, например, во Франции некоторые публичные дома размещались близ расположения воинских казарм. Одно время шла борьба за их закрытие, но не возымела успеха. Официально было дано объяснение, что наличие публичных домов близ казарм имеет большое значение. Утверждали, что, во-первых, при получении увольнительной для отдыха солдаты часто путаются с подозрительными девицами, что подвергает их риску получить венерическое заболевание, в то время как в публичных домах обеспечивается медицинский надзор; во-вторых, даже приличные девушки, познакомившись с проходящими службу в армии юношами, часто беременеют от них, что порождает большое количество незаконнорожденных детей; в третьих, к находящимся на краткосрочном отдыхе солдатам якобы могут быть подосланы вражеские агенты в виде девушек легкого поведения.

Поделившись услышанным с де Буа и моим 'учителем', я получил не только подтверждение всего сказанного, но и дополнительные разъяснения. Оказывается, многие француженки, получающие в Бельгии 'желтые карточки', иногда принадлежали к добропорядочным семьям, но материально не обеспеченным. Больше того, у некоторых из них были даже весьма порядочные женихи, желающие не только обрести хорошую семью, но и предварительно получить высшее образование. У этих парней не всегда на это хватало денег. Вот тогда молодая девушка, то ли из желания обеспечить себе и своей будущей семье лучшую жизнь, то ли помочь жениху исполнить его желание, отправлялась на некоторое время в Бельгию, подальше от дома, от своих родных и друзей, на промыслы, получая на некоторое время 'желтую карточку'. Заработав достаточную сумму денег, она возвращалась домой, раз и навсегда сдав полученную карточку. Во Франции эта девушка выходила замуж за своего жениха, уже получившего благодаря ее 'заработку' высшее образование. Молодая семья иногда получала возможность открыть собственную табачную лавку или открыть небольшой салон по изготовлению шляп или мелкому пошиву. У них образовывалась дружная благопристойная семья.

Что же касается имеющихся в Брюсселе 'салонов массажей или гигиенических ванн', адреса которых печатались в газете, то они размещались в отдельных небольших, по уютных домах или виллах. Как мне рассказывал ван дер Стеген, 'желающих получить массаж' или 'принять ванну' встречали в небольших уютных гостиных, где их якобы угощали вином или другим каким-либо напитком, а через некоторое время, выяснив у посетителя, какую даму он хочет встретить - блондинку, брюнетку, шатенку, очень молодую или уже имеющую достаточный опыт, ему приносили несколько фотографий предлагаемых женщин. Оказывается, время, затраченное на угощение и на уточнение ряда пожеланий посетителя, не было напрасным - 'девушки' могли посмотреть через глазок, незаметно вделанный в стену, своих клиентов. Им важно было видеть, не отец ли, не муж ли, или просто знакомый пришел. Убедившись, что посетитель незнакомец, 'массажистка' разрешала показать ему свои фотографии.

Де Буа и мой 'учитель' подчеркнули в разговоре со мной, что, несмотря на то, что во всех подобных заведениях ведется медицинское наблюдение, они не советовали бы по многим причинам их посещать. Если же я, молодой и одинокий Винсенте Сьерра, захочу вступить в интимную связь с какой либо благопристойной девушкой, действительно принадлежащей к порядочному обществу, но согласной на это, то они могут порекомендовать воспользоваться услугами тайных домов свиданий. В эти дома можно прийти с любой дамой, безразлично, замужем она или еще девушка, не боясь никакого разоблачения. Заплатив за комнату, а, в некоторых случаях, и за какое либо угощение, гости проходят в предоставляемое помещение. Никто не спрашивает, кто они, не просит предъявить какие-либо документы. После окончания свидания гости уходят через черный ход, что гарантирует недопущение неожиданной встречи с новыми гостями, в числе которых, как я уже сказал, может оказаться отец, муж или жена, сын или дочь, просто знакомый.

Проявив интерес к рассказанному, я все же поинтересовался, как может полиция допускать подобные нарушения? Рассмеявшись, мои собеседники пояснили, что все эти заведения весьма доходны и их владельцы способны заинтересовать полицию в их деятельности.

После этих разговоров я решил иногда посещать подобные дома свиданий, пользующиеся доверием и хорошей репутацией. Иногда мне надо было организовывать встречи с женщинами, являющимися связистками или источниками, если надо было затратить некоторое время на обработку материалов, снятие копий или обсуждение задания. Так было и в случае первой моей встречи с Верой.

Мы посетили хороший дом свиданий, пробыли там обычно затрачиваемое влюбленными время. Создали впечатление, что приходили с определенной целью. Для этого мы привели в беспорядок имеющуюся в комнате кровать, даже намочили полотенце, оставили следы губной помады на наволочке и простыне. В действительности же я внушил Вере, что она подписывает составленное мною тайнописью (это я делал только вид, что употребляю тайнопись) обязательство не разглашать наши действительные отношения и выполнять безоговорочно все мои задания. Кроме того, я в письменной форме, чтобы никто не мог подслушать, дал ряд поручений. Записку с заданием тут же после ее прочтения Верой я мелко изорвал и спустил в унитаз. Естественно, в данном случае и при других подобных 'свиданиях' ни о каких любовных отношениях не могло быть и речи.

Вера работала неплохо, выполняя все мои поручения. Но после того как появилась угроза ее провала, она переехала в неоккупированную зону Франции и продолжала свою связь с имевшейся там группой движения Сопротивления.

В один из осенних дней Ромео попросил срочной встречи со мной. Она состоялась в Брюгге. Ромео был заметно возбужден. Едва поздоровавшись со мной, он начал, иногда даже путаясь в словах, излагать, что его вывело из нормального состояния. Ему сообщили из бельгийского движения Сопротивления, что многие участники этого движения, по национальности евреи, получили предупреждение от какой-то сионистской организации, запрещающее им принимать активное участие в каком-либо сопротивлении оккупантам.

Ромео не мог понять, на чем основывается подобное указание. Ведь в Бельгии, как это было раньше в самой Германии и захваченных ею странах, все евреи были обязаны явиться в соответствующие органы, где на удостоверении личности ставилась печать с изображением обычно латинской буквы 'J', первой буквы слова 'еврей'. Больше того, все евреи должны были нашивать на свою одежду желтые шестиконечные звезды с надписью по-французски: 'Еврей'. Многих арестовывали и отправляли в немецкие лагеря, часто в народе называемые лагерями смертников.

Ромео, не зная, что мне уже известны примеры подобного зверства по отношению к евреям со стороны оккупантов, рассказал об одном из таких случаев.

В одной из католических церквей Бельгии был арестован католический священник. Причиной ареста явилась допущенная им 'провокация', так объяснили свой поступок оккупанты. 'Провокация' же заключалась в том, что католический священник во время церковной службы появился в положенном для него одеянии, но на груди была вышита желтая шестиконечная звезда, подтверждающая, что он иудей.

Священник якобы при своем аресте дал исчерпывающее объяснение, но это ему не помогло. Чем же он объяснил свой поступок, оцененный как провокация? Ссылаясь на известный Нюрнбергский закон, священник пояснил, что этот закон предусматривает такое положение, при котором евреем считается каждый, у кого в родстве в трех поколениях, а вернее, в одном из них были евреи. То, что прапрадед, прадед, а быть может, и дед в свое время отреклись от своей веры, веры своих предков, приняв католическую веру, или, быть может, даже посвятили себя церковной католической или протестантской службе, в соответствии с действующим законом не принималось в расчет при установлении национальности последующих поколений.

Я не мог тогда ничего ответить Ромео на его вопрос о том, существуют ли указания сионистских организаций, запрещающие какое-либо участие евреев в сопротивлении фашистам. Я обещал Ромео постараться уточнить этот вопрос.

Признаюсь, несмотря на полученную информацию, я относился к ней с подозрением и мог даже предположить, что ее источниками являются сами фашистские оккупанты, стремящиеся внести определенный раскол в возникающее и всевозрастающее по численности в оккупированных ими странах движение Сопротивления.

Действительно, трудно было поверить в возможность такого положения, когда какие-либо сионистские организации, которые должны были защищать евреев, спасать их от преследований и даже от возможной гибели, способны были идти на 'примирение' с теми, кто стремится их поработить и даже больше того - полностью уничтожить.

При очередной встрече с Отто я рассказал ему об этих слухах, но и он не мог поверить в то, что они являются обоснованными.

Сейчас я вынужден признаться, что проявленное мною и Отто недоверие было ошибочным. Много лет спустя в различных публикациях, в особенности посвященных деятельности Эйхмана, я обнаружил ряд фактов, свидетельствующих о том, что часть стоявших во главе сионистской международной организации руководителей действительно шли на этот, по существу изменнический шаг по отношению к евреям. По этим публикациям можно только предположить, что сионистские организации стремились достигнуть 'договоренности' с фашистами, в результате которой была бы спасена хотя бы их верхушка, то есть находящиеся в их руководстве наиболее богатые евреи. Больше того, возможно, путем этой 'договоренности' с арийцами они, сионисты, могли бы создать изолированное государство в целях объединения на его территории всех оставшихся в живых евреев.

Каковы были применяемые для этого сионистами методы, я мог, уже многие годы не связанный с разведывательной работой, довольно исчерпывающе узнать из литературы, изданной в Советском Союзе, и из зарубежной литературы.

В своей работе я уделял внимание мерам предосторожности для тех членов резидентуры, которым могла угрожать опасность со стороны фашистских оккупантов как лицам еврейской национальности.

Заканчивая эту главу, мне хочется еще раз остановиться на поездках в Швейцарию. На этот раз мои воспоминания должны служить единственной цели, а именно доказательству правильности моего стремления в период пребывания в Гельветической федерации изучить ее историю и ознакомиться с теми городами, в которых я побывал. Да, в моей разведывательной деятельности все это приобрело достаточно большое значение.

В Брюсселе пришлось бывать с моими 'друзьями' в одном из ночных клубов. Они познакомили меня с одним, уже немолодым, человеком, который, как мне казалось, был совладельцем этого клуба и выполнял обязанности распорядителя в большом зале, где размещались столики для гостей и устраивались концерты и танцы.

Посещая довольно часто это заведение, мы подружились с этим человеком, оказавшимся швейцарцем. В дальнейшем наши отношения настолько сблизили нас, что ко времени создания мною акционерного общества я предложил ему стать нашим акционером. Он согласился.

Кроме того, этот швейцарец служил для меня в некотором смысле и источником для получения необходимой информации по многим вопросам и создал возможность установить знакомство со своими клиентами, не только бельгийцами, но и немцами и одним, оказавшимся для меня ценным, выходцем из Люксембурга.

К сожалению, сейчас вспомнить его фамилию я не могу, но, если бы кому-либо из моих читателей хотелось ее установить, он мог бы попытаться ознакомиться с бельгийским 'Королевским вестником', в котором опубликовано сообщение о создании нашего акционерного общества и перечислены все его акционеры.

Я принял решение познакомить 'швейцарца' с Маргарет.

У читателей может возникнуть вопрос, зачем мне понадобилось в разговоре со 'швейцарцем' упоминать Маргарет? Это объясняется в первую очередь тем, что я решил в дальнейшем довольно часто пользоваться этим клубом для встречи с моими друзьями, среди которых собирался подобрать своих будущих коммерческих соратников. Мне казалось полезным участие в этих компаниях привлекательной, высококультурной женщины.

В дальнейшем мои предположения полностью оправдались, так как Маргарет очень много помогала в подборе будущих акционеров создаваемого акционерного общества, одним из которых стал и 'швейцарец'. Кроме того, на всех устраиваемых мною приемах она выполняла роль 'хозяйки моего дома'.

Желая укрепить наши отношения, я пообещал 'швейцарцу' рассказать еще многое, но для этого в клубе не хватит времени, а потому пригласил его к себе на обед. Вот здесь, у меня на квартире, он впервые познакомился с Маргарет. Она ему тоже очень понравилась. Его поразили ее культура и глубокие знания.

Мы еще не раз вернемся к нашим отношениям с этим 'швейцарцем'. Позвольте перейти непосредственно к тому, что происходило в моей деятельности дальше.

Из участившихся бесед с фрейлейн Аман и майором Бретшнейдером я узнал, что у них в данное время много работы, так как им надлежит размещать довольно большие заказы на изделия, необходимые для немецкой армии на случай ее боевых действий в жарких странах и странах с низкой температурой воздуха. На основе сказанного можно было предположить, что Германия готовится к военным действиям в районе Ближнего Востока, на Африканском континенте и... (а это было самым главным: в случае усиления военных действий в Скандинавии и начала агрессии, несмотря на заключенный договор о ненападении) против Советского Союза.

Естественно, всю поступающую информацию я срочно направлял в 'Центр' до начала Великой Отечественной войны в основном через 'Метро', а после только по имеющейся в моем распоряжении рации.

Одновременно с попыткой усилить разведывательную работу я уделял большое внимание созданию 'крыши'. Как развертывалась эта работа, подробно расскажу в следующей главе. Я убежден, что этот рассказ внесет полную ясность по ряду вопросов, связанных с работой двух независимых резидентур - в Бельгии и во Франции. Еще в большей степени эта часть моих воспоминаний поможет совершенно четко опровергнуть многие измышления, встречаемые в отечественной и зарубежной литературе и даже в ряде выпущенных, особенно за рубежом, кинофильмов, посвященных 'Красной капелле'. Это, с моей точки зрения, весьма важно для восстановления исторической правды.

ГЛАВА XV. 'Крыша'. Коммерческая и разведывательная деятельность

После того, как я уже окончательно стал резидентом советской военной разведки в Бельгии, все свои силы и возможности я направлял на создание не только новой, действительно работоспособной резидентуры, но и ее надежной 'крыши'. От Отто ни в том ни в другом случае я не мог ждать помощи, потому что, боясь провала в Бельгии, он буквально удрал во Францию (по тем же причинам вместе с Отто в Париж бежал Андре).

Кстати, после принятия мною от Отто в присутствии представителя 'Центра' Большакова бельгийской резидентуры ни он, ни 'Центр' не сочли нужным уведомить меня о том, что Отто остается нашим руководителем. Это было вполне логично после всего, что я докладывал Большакову в присутствии Отто и он не мог мне возразить. Только недавно, после моей реабилитации в 1991 г., стало известно, что якобы Отто по поручению 'Центра' продолжал руководить мною, резидентом бельгийской резидентуры. Удивление и, больше того, возмущение этим заявлением вызвано еще и тем, что в период моей работы до декабря 1941 г. связь с 'Центром' поддерживал непосредственно я. Все указания 'Центра' в части работы бельгийской резидентуры шли только на мое имя, а направляемая мною информация и сообщения по организационным вопросам, а также о принятых мною вопросах шли тоже только за моей подписью, подписью Кента.

Я должен указать и на то, что с начала Великой Отечественной войны и опять-таки до конца 1941 года Отто из Франции поддерживал связь с 'Центром' только по имеющейся у меня рации. Правда, в некоторых случаях, если память мне не изменяет, я, направляя эти шифровки, ставил свою подпись, но в тексте обязательно указывал, что этот материал направляется от имени Отто.

Если в самом начале моей разведывательной деятельности обнаружились некоторые недостатки полученной мною в 'Центре' подготовки, то по мере моего врастания в новую жизнь я начинал чувствовать все с новой силой, как важно было в процессе обучения и подготовки легализации, создания вокруг меня легенды обращать значительно больше внимания на некоторые, казалось бы не имеющие значения, мелочи.

В самом начале я думал только о том, что мне надо было бы лучше знать мою 'родину' в строгом соответствии с выданным мне 'сапогом', знать детально мой 'родной' город, а быть может, немалое значение имело бы создание какой-либо связи по почте с моими родными и друзьями. Ведь не мог же хороший сын, уехав надолго в Европу, ни разу не написать своим любимым родителям, не получить от них ни одного письма, а быть может, и денежного перевода. Если бы я попал под наблюдение полиции или других спецслужб в Бельгии, на это, несомненно, могло быть обращено достаточное внимание и даже вызвать нежелательное подозрение.

По мере врастания в бельгийское общество, состоящее из аристократов, представителей культуры и делового мира, я обнаруживал и ряд других более мелких, но не менее настораживающих пробелов в моей подготовке в 'Центре'.

Молодому человеку из богатой и хорошей семьи надо было знать элементарные правила поведения, хорошего тона. И на это в 'Центре' не обращали внимания. Может быть, думали, что я достаточно подготовлен был моими родителями. Но и в этом случае перед направлением на работу за границу необходимо это проверить.

Приведу еще несколько примеров. Однажды мне необходимо было присутствовать на банкете. Стол был буквально загружен различными яствами. Почти за каждым креслом гостя стоял лакей. Он наливал в рюмки соответствующие тому или иному блюду вина, а в бокалы прохладительные напитки. Неожиданно перед каждым сидящим за столом была поставлена сделанная со вкусом мисочка, а вернее, полукруглый серебряный сосуд, внутри как бы позолоченный. В нем была вода, в которой находились кусочки лимона.

Признаюсь, я не знал тогда, для какой цели были разложены различные приборы, расставлены различные рюмки и бокалы, а тем более, для чего предназначался серебряный сосуд с водой и ломтиками лимона. И вот я принял решение: не надо торопиться. Я внимательно присматривался к тому, как и что они едят, что и когда пьют, то есть в данном случае я старался получить навыки поведения за столом в хорошем обществе.

Невольно вспомнилось мое поведение после того, как я случайно узнал от знакомой корреспондентки о том, как Хемниц, оказавшись на приеме, так же, как и я, не получив в 'Центре' достаточной подготовки в этом отношении, увидел сосуд с водой и лимоном и решил утолить жажду. Взяв его обеими руками, он стал пить. Все собравшиеся за столом обратили на это внимание, и у некоторых вызвало улыбку. Потом Хемниц сам мне рассказывал, что когда он сделал первый глоток, то сразу же понял, что совершил ошибку... Вода была теплая, а это означало, что она не была предназначена для питья.

Я же, присутствуя на банкете, внимательно наблюдал за другими и, повторяя увиденное, вскоре узнал, что нам, гостям, подали спаржу. Едят ее с довольно жирным соусом. При этом направляют вилкой, находящейся в правой руке, а левой поддерживают и подталкивают саму спаржу ко рту. После того как с этим очень вкусным блюдом все расправились, в теплой воде, находящейся в серебряном сосуде, обмывают покрытые жиром пальцы рук, а лимонные кусочки служат для того, чтобы ускорить процесс удаления с пальцев жира.

Действительно, надо было все время быть начеку. Я должен был думать не только о своем поведении за столом в обществе, по и о том, в какой одежде в зависимости от общества и времени суток должен был появляться, как держаться в обществе дам различных возрастов. Сказанное далеко не полностью может осветить все то, что я должен был тщательно изучать.

Легко было себе представить, что волновало меня. Ведь еще совсем недавно я абсолютно ничего не знал ни о структуре коммерческих предприятий, ни об их деятельности, ни об обязанностях их владельцев, руководителей и отдельных работников.

Продолжая числиться студентом Брюссельского свободного университета, занятия в котором я стал посещать реже, большее внимание стал уделять учебе в институте, в который поступил по совету владельца 'Селект скул'.

Больше всего меня интересовало, учась в институте, существующее в Бельгии законодательство, имеющее прямое отношение к порядку создания, оформления и деятельности коммерческих фирм, порядку оформления договоров с различными фирмами и заказчиками, а также соглашений с организациями, финансирующими работу подобных фирм. Также я обращал внимание и на порядок оформления на работу отдельных работников и даже привлечения к работе по соглашениям отдельных коммерческих представителей. Мне казалось совершенно необходимым со всей тщательностью изучить принятую в Бельгии бухгалтерию, чтобы знать в дальнейшем, как ее использовать в интересах нашей резидентуры, когда понадобятся средства для ее работы.

Должен признаться, что занятия был