Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Снова в соколиной семье

Хотя я и служил в управлении дивизии, но Новый год встречал в полку со своими друзьями. Все они, и Федя Садчиков, и Володя Сухачев, и Коля Дрозд, не считали меня чужим. Их дружба помогала мне легче переносить ту неудачу, которая свалилась на меня. Они так относились ко мне, будто я и не уходил из эскадрильи.

Новогодняя ночь выдалась по-русски морозной. Снег смачно хрустел под нашими унтами, а вокруг луны был огромный ореол. Иней плавно кружился в воздухе, искрясь серебряными блестками в лунном свете.

Больше всего нам хотелось, чтобы Новый, 1945 год был годом нашей окончательной победы над проклятым врагом.

Наши пожелания сбывались. Вскоре после Нового года мы перелетели в Восточную Пруссию, в местечко Заалау. Все для нас здесь было ново и чуждо. Мрачные серые дома с черепичными островерхими крышами. Кирхи со стреловидными готическими окнами и шпилями. Даже сам воздух был пропитан какими-то своеобразными незнакомыми запахами. Местных жителей почти не было. Населенные пункты были мертвыми. Дома стояли пустые с брошенной утварью.

23 февраля, вечером мы пришли в клуб, расположенный в кирке, на торжественное собрание и были приятно [108] удивлены, увидя на стене во всю ее ширину не библейские сюжеты, а «ил», врезающийся в скопление вражеской техники, и портреты Кости Шуравина и Николая Забирова. Наш комдив генерал Александров зачитал Указ Президиума Верховного Совета СССР о присвоении званий Героя Советского Союза нескольким летчикам нашей дивизии. В их числе был и наш друг, комэск Федя Садчиков. На следующий день мы провожали своих героев в Москву за получением высоких наград Родины.

В самом начале марта мимо нашего аэродрома, растянувшись на несколько километров, шла колонна пленных гитлеровцев. Мы с Мишей Цветковым подошли к дороге, чтобы поближе рассмотреть бывших солдат вермахта. С воздуха их было почти не видно. По возрасту это была довольно уже разношерстная публика: юнцы лет семнадцати и пожилые мужчины лет за пятьдесят.

Несколько пленных подошли к нам и почти хором затараторили:

- Битте айн цигареттен!

В это время на аэродроме стали взлетать «илы». Они должны были идти на штурмовку врага. Пленные притихли, наблюдая за взлетающими штурмовиками. Они, очевидно, понимали, что кому-то из их соотечественников, кто еще не сложил оружия, сейчас крепко достанется. Вдруг кто-то бросил какую-то реплику, и стоявшие рядом засмеялись. Им можно было сейчас смеяться. Им эти «илы» теперь были не страшны.

К началу марта советские войска стояли уже под стенами Кенигсберга. Пришел приказ нашей дивизии передислоцироваться почти к самой линии фронта на стационарный, с бетонными взлетными полосами и рулежными дорожками, бывший немецкий военный аэродром Витенберг. Вскоре все полки дивизии улетели из Заалау. Перебазировался и штаб дивизии. Опустело местечко. Затих аэродром. Всего три неисправных самолета остались на земле. Через несколько дней техники доложили, что ремонт самолетов закончен. Нам с майором Лобзуковым предстояло перегнать их в Витенберг.

Утром следующего дня мы вместе пошли на аэродром. Техники доложили, что самолеты к полету готовы. Майор стоял в нерешительности. Он в который уже раз поглядел [109] на небо. Черные тучи тяжело плыли над аэродромом, над местечком, цепляясь за шпиль кирхи.

Лобзуков посмотрел на меня и нахмурился.

- Пойдем-ка, брат, на «метео» погадаем, что день грядущий нам готовит? - пошутил он.

На метеостанции долго запрашивали Витенберг, соседей, но те так ничего вразумительного нам и не ответили.

Вдруг в комнате сразу потемнело. За окном бушевал буран. Все исчезло в снежном вихре. А минут через пятнадцать опять сияло солнце. Метеорологи только руками развели.

По дороге домой нам встретился полковник Пинес - начальник штаба дивизии.

- Вы все еще не улетели? - раздраженно спросил он.

- Погода, товарищ полковник, подводит,- ответил Лобзуков.

- Погода, погода,- глядя на яркое солнце, процедил полковник.- Тут лететь-то всего двадцать минут, а вы будете сидеть, неделю погоды ждать! - сказал он и пошел дальше.

- Ну, что будем делать, товарищ майор? - спросил я. Лобзуков посмотрел вслед полковнику.

- А-а, подождем часок, потом пообедаем, а там видно будет.

Часа через полтора я зашел к Лобзукову.

- Ну, что, товарищ майор, полетим? Майор посмотрел в окно.

- Видимость километра полтора,- отметил он как бы про себя.- Ты обедал? Нет? Иди, Ладыгин, обедай и приходи на аэродром. А я зайду на метео. Если увидишь, что я взлетел, лети и ты.

Так мы и поступили. Я сидел в кабине и прогревал мотор. Лобзуков взлетел и, не делая круга над аэродромом, прямо взял курс на Витенберг. Наступила моя очередь.

Но только я вырулил на старт, как налетел снежный буран, и все потонуло в белом вихре. Но не прошло и пяти минут, как вихрь унесся на юг.

Взлетев, я сделал круг над аэродромом. Облачность была сплошной и низкой. Взяв курс 265 градусов, я пошел на Витенберг на высоте 30 метров. Через пять минут полета снежный шквал налетел с севера, и все растворилось в белой мгле. Я напряженно вглядывался вниз, прямо под собой, стараясь определить высоту и положение своего самолета. На счастье, я различил под собой какие-то [110] постройки, и это помогло мне определить, что самолет идет на высоте метров 20 - 25. Промелькнул изгиб речки. Я взял планшет на колени. Изгиб проходил по линии маршрута. Сейчас должен быть лес.

Я чуть-чуть потянул ручку на себя. И тут же кромка леса промелькнула под крылом. Вести самолет стало легче - внизу, метрах в 15, темнел лес. Скоро должен быть населенный пункт. Я проверил курс и чуть довернул вправо. Под крылом замелькали домики. Иду верно. Промелькнула дорога... И вдруг! Вижу - прямо передо мной стена леса чернеет. Дернул ручку на себя и дал полный газ. Чуть не зацепив верхушки деревьев крылом, самолет помчался над лесом. Где-то недалеко должна быть высоковольтная линия... Тяну ручку на себя. Проскакиваю шоссейку и... вижу под собой еловые ветки, натыканные через ровные промежутки... Так ведь это обозначена укатанная взлетно-посадочная полоса.

Сердце радостно застучало. Ура! Это аэродром Витенберг!

Снова тяну ручку на себя - на аэродроме высокие строения в четыре этажа. Вот они замелькали внизу. Становлюсь в круг. На мое счастье, снег пошел реже. Стала видна и утыканная елочками посадочная полоса. Смотрю, черный флажок воткнут у начала полосы, а посадочное «Т» все засыпано снегом - и намека не видать. И ни одной живой души. Скорее на посадку, а то вдруг опять снег повалит гуще! Заруливаю на стоянку и только тут встречаю живого человека - механика. Он показывает мне, как поставить самолет. Выключаю мотор и первым делом спрашиваю:

- Майор Лобзуков прилетел?

- Нет,- говорит,- никто не прилетал,- а сам удивляется, как это я в такую погоду добрался сюда.

Вылез я из самолета, снял парашют и бегом на КП, на второй этаж - прямо к генералу. Доложил я ему, что Лобзуков раньше меня минут на пять вылетел... Не дослушал меня генерал и в сердцах начал ругать за то, что мы в такую погоду вылетели. Звонил он с полчаса по всем близлежащим аэродромам. Нигде нет Лобзукова.

Вдруг раскрылась дверь, и вбежал шофер с бензозаправщика и говорит, что в нескольких километрах в поле разбился самолет...

- Показывай где,- генерал выскочил из комнаты,- сел на «виллис» и укатил... [111]

Самолет Лобзукова, потеряв пространственное положение, зацепил крылом за землю и разбился на том самом поле, где и я чуть не врезался в лес.

На следующий день мы хоронили Лобзукова и техника, который летел вместе с ним.

В клубе пахло хвоей. Играл оркестр. Глядя на красный гроб с останками майора, я отчетливо представил себе, как в белой мгле возникла передо мной стена леса. И я ясно понял, что только чистая случайность вчера спасла меня от гибели.

Полеты на У-2 хотя и были для меня некоторой отдушиной, но «илы» властно тянули к себе. Я часто навещал свою бывшую эскадрилью, своих друзей. Честно говоря, мое положение не боевого летчика, а пилота звена управления - унижало меня в собственных глазах. Я сам не мог считать себя среди них. А мне так хотелось вновь быть с ними в одном строю...

И я решился написать третий рапорт генералу о переводе меня обратно в полк на «илы». Два предыдущих он велел мне порвать при нем же. Аккуратно написав рапорт, я решил пойти в баню, помыться перед таким важным свиданием с начальством. Баня на аэродроме была переоборудована на русский манер - с парилкой. В бане мылось несколько французов из эскадрильи «Нормандия - Неман», которая располагалась с нами на Витенбергском аэродроме и иногда ходила прикрывать нас.

За время пребывания в России некоторые французы привыкли к нашим морозам и нашим парным в банях, так что они поддавали парку, не стесняясь.

Вдруг послышались взрывы. Смех и шум в бане оборвались. Все прислушивались, стараясь понять, что происходит там, на улице. А там ухали взрывы, тревожно выла сирена.

- Фашист, бомба! - крикнул мой сосед француз и, окатившись шайкой воды, выскочил в предбанник. Быстро одевшись, мы выглянули из бани, чтобы понять до конца, в чем дело, и, если необходимо, укрыться в убежище.

В небе вражеских самолетов не было. А кругом рвались снаряды. Как оказалось потом, это дальнобойная артиллерия из фортов Кенигсберга вела огонь по нашему аэродрому. [112]

Мы остались в предбаннике и, приоткрыв дверь, наблюдали за происходящим.

Сквозь вой и грохот снарядов донесся рокот запускаемых моторов. И через какую-то минуту-две четыре «ила» одновременно пошли на взлет по двум бетонным полосам. Как стало известно позже, четыре штурмовика взлетели по приказу комдива. Вел группу комэск Иносаридзе. Им предстояло найти и подавить вражескую артиллерию. Взлетев, невзирая на артобстрел врага, они обнаружили аэростат, с которого корректировался огонь фашистской артиллерии, и сходу сбили его. А затем нашли и артиллерийские позиции, с которых враг обстреливал наш аэродром. После нескольких штурмовых заходов четверки «илов» дальнобойная батарея врага прекратила стрельбу. Благодаря быстрым и решительным ответным действиям фашистам не удалось нанести ощутимого урона нашему аэродрому. Обстрел длился минут двадцать. Несколько снарядов попало на летное поле, но ни одного не попало в бетонные взлетные полосы. Еще несколько снарядов угодило и в без того разрушенные ангары. Несмотря на то что техники на аэродроме было много, сгорел только один У-2 и повреждены еще три самолета, но не существенно. Тяжело был ранен инженер полка Каракчиев, а инженер дивизии Титов контужен.

Мартовское солнце клонилось к горизонту. Последние самолеты, пришедшие с задания, садились на широкую бетонку.

Генерал Александров стоял на гранитных ступенях крыльца командного пункта и наблюдал за садящимися «илами». Последний самолет плавно коснулся посадочной полосы. Генерал проводил его удовлетворенным взглядом. Еще один боевой день был закончен.

Он повернулся, чтобы идти на КП, и тут я перехватил его.

- Товарищ генерал-майор, младший лейтенант Ладыгин, разрешите обратиться?

Он пристально посмотрел на меня.

- Что, опять рапорт?

- Так точно, товарищ генерал,- несколько озадаченный его проницательностью, ответил я.

Ничего не сказав, он повернулся и быстро пошел к лестнице, ведущей на второй этаж, где располагался командный пункт дивизии. [113]

Я кинулся за ним. Генерал сел за стол. Рядом стояли несколько штабных офицеров. У окна, сложив руки на груди, стоял начальник политотдела дивизии.

Генерал посмотрел на меня и с серьезным видом сказал:

- Полковник Калугин, вот Ладыгин пришел к тебе на меня жаловаться.

Все присутствующие обернулись в мою сторону. А начальник политотдела, шагнув ко мне, спросил:

- В чем дело, Ладыгин?

- Я товарищу генералу рапорт хотел подать, а он не берет.

- Какой рапорт? О чем? - спросил полковник.

- Да вот все на «илы» рвется,- пояснил генерал. Он поднялся и зашагал по комнате.

- Ладыгин, ведь есть заключение медкомиссии.

- А мне, товарищ генерал, стыдно своим товарищам в глаза смотреть. Все они воюют, а я на У-2 пиляю, как сачок. Прошу вас, возьмите мой рапорт.

Комдив недовольно поглядел на меня и уселся опять за стол.

- Не знаю, не знаю... Имей дело с врачами,- отмахнулся он от меня. - Они тебе запрещали летать, пусть они тебе и разрешают.

- Товарищ генерал,- взмолился я,- да вы хоть напишите на моем рапорте, что вы не против, чтобы я поехал на комиссию,- и протянул ему рапорт.

Комдив вздохнул, нехотя взял мою бумажку и написал: «Послать на медкомиссию».

- Спасибо, товарищ генерал! - поблагодарил его и, взяв свой рапорт, мгновенно покинул КП дивизии.

Первый шаг к заветной цели был сделан.

На следующий день с утра я пошел к полковому врачу, а потом и к дивизионному. Показав резолюцию генерала, «вынудил» их написать мне справки, в которых говорилось, что после госпиталя я ни разу не обращался к ним с жалобами на состояние своего здоровья. А также получил направление на медкомиссию.

Собрав за день все необходимые документы и характеристики, я был уже готов сразиться с неумолимой медкомиссией.

Через день меня послали в штаб армии с фотопланшетами. Сдал я армейским штабистам пакеты и фотопланшеты, забрал почту и бумаги, что надлежало доставить в [114] нашу дивизию, и скорее к своему двукрылому другу У-2, чтобы успеть в госпиталь. Армейский пилот мне точно отметил карандашом на планшете, где расположена посадочная площадка госпиталя 3-й воздушной армии. Когда я приземлился на ней, то оказалось, что до госпиталя еще шесть километров. Значит, туда да обратно - двенадцать. «Слетаю-ка, посмотрю - это же всего три минуты. Авось, где-нибудь приткнусь неподалеку. Уж больно не хочется терять столько времени». Залез я обратно в кабину. Взлетел, повел самолет вдоль дороги, по которой предстояло бы идти пешком. Вот и госпиталь. Рядом с ним вижу площадку, пригодную для посадки. Стал кружить над ней. Со всех сторон она была окружена высокими деревьями. Так что заход на посадку был затруднен. Тормозов-то на У-2 никаких нет. Решил все-таки рискнуть и с трудом посадил самолет. На пробеге наскочив одним колесом на что-то, машина лениво подпрыгнула, задела правой дужкой крыла за землю и, немного развернувшись вправо, остановилась, застряв колесом в рытвине с водой. На мое счастье поблизости на дороге стояла автомашина. Возле нее было двое солдат. С их помощью мне удалось вытащить самолет из предательской ямки. Догнав женщину в белом халате, я спросил:

- Где у вас тут медкомиссия бывает?

- В главном корпусе,- кивнула она на самое большое здание. А потом, оглядев меня, спросила: - Вы что - на комиссию?

- Да,- ответил я.

- А сегодня комиссии нет,- огорошила она меня.- Комиссия бывает у нас по вторникам и пятницам. А сегодня среда,- довольно строгим голосом произнесла женщина. Наверное, она была одним из врачей или не меньше старшей сестры.

- А что же делать? - растерянно спросил я.- Может быть, пойти к начмеду?

Заместитель начальника госпиталя по медицинской части, полковник медицинской службы, широкоплечий, красивый мужчина с крупной седеющей головой, выслушав меня, ответил приятным баритоном:

- Придется потерпеть до пятницы. В пятницу приезжай, голубчик, и если летная работа тебе надоела, комиссуем. В пехоте тоже дел много.

- Товарищ полковник, вы меня не так поняли. Летная работа мне совсем не надоела... [115]

- А чего же ты тогда с комиссией торопишься? - прервал меня полковник.

- Я на «илах» хочу летать. А мне после госпиталя только на У-2 разрешили. Но прошло уже четыре месяца, я чувствую себя хорошо. Вот справки от наших врачей,- протянул полковнику бумажки.- Вот рапорт товарищу генералу, нашему комдиву. Вот его резолюция направить к вам. Сегодня я летал в армию и по пути завернул в ваш госпиталь. Самолет у меня тут стоит на поляне.

Я достал из сапога тягу и для большей убедительности показал ее главврачу.

- Так это ты, голубчик, тут над госпиталем куролесил?

- Я не куролесил, товарищ полковник, а площадку выбирал, где сесть.

- Ну и где же ты сел?

- Я же говорю, на поляне, возле дороги.

- Это вот здесь, за госпиталем?

- Да.

- Так говоришь, обратно на «илы» потянуло? - улыбнулся главврач.- Прилетай в пятницу, комиссуем. Не могу я из-за одного тебя комиссию собирать.

- А вы и не собирайте, а пошлите меня просто по врачам. Все равно же комиссия из них состоит. Напишет мне каждый свое заключение, а вы потом подпишете и все.

Полковник несколько озадаченно посмотрел на меня, а потом сказал:

- Видно, ты очень хочешь летать. Ладно уж, в порядке исключения придется воспользоваться твоим предложением.

Он взял бумагу и, что-то написав на ней, протянул ее мне.

Я кинул взгляд на бумагу, и сердце мое запрыгало от радости. В ней было написано: «Комиссовать. Направить по врачам - членам комиссии».

- Отдашь это со своими документами старшей сестре. Она заполнит медкарту и проводит тебя к врачам.

Полковник, положив свою руку ко мне на плечо, проводил меня до двери своего кабинета. В дверях я остановился и, посмотрев в умные глаза главврача, искренне сказал:

- Огромное вам спасибо, товарищ полковник!

- Ладно, ладно. Пройдешь всех врачей, зайдешь ко мне. Может быть, еще тебе и не придется на «илах» [116] летать, а ты уже благодаришь. Посмотрим, что врачи скажут. Ступай.

Чуткое отношение и понимание начмеда вселило в меня уверенность. В приподнятом настроении я смело проходил одного врача за другим, и все мне ставили в конце своей графы: «Годен». Когда часа через полтора я покинул последний кабинет, душа моя ликовала. Бегом спустился на первый этаж и сияющий влетел в кабинет начмеда. Но его не оказалось на месте.

Старшая сестра, которую я разыскал, сказала, что полковника срочно вызвали по делам, и его сегодня не будет.

- Заместитель уехал вместе с главным. Сегодня вам никто не подпишет,- «обрадовала» меня сестра.

- Ну, а замполит на месте? - ухватился я за последний шанс.

- Есть. Но вряд ли он подпишет ваш документ. Узнав о моих злоключениях, замполит махнул рукой:

- Ладно уж, возьму грех на свою душу! - Пододвинув медкарту и обмакнув ручку в чернильницу, он четко написал внизу «годен без ограничения» и расписался.

- Летай на здоровье, Ладыгин. Сейчас еще печать надо поставить. Пойдем со мной.

В строевом отделе замполит поставил печать на мою медкарту и вручил ее мне. От души поблагодарив майора, я побежал к самолету.

Самолет одиноко стоял на краю опушки. Возможно, сейчас мы сделаем последний прощальный полет. Не подведи, дружок! Я поставил тяги на место и попытался запустить мотор. Но холодный мотор никак не запускался. Надо было, чтобы кто-нибудь провернул винт. На счастье, на дороге появился солдат. С грехом пополам нам удалось запустить непослушный мотор. Прогрев его как следует и развернув самолет у самого леса, я прошел пешком еще раз по полянке, выбирая самую ровную часть для взлета. Теперь предстояло самое трудное - взлететь и вырвать самолет из чаши полянки, не задев верхушек деревьев. Подпрыгивая на неровностях, все убыстряя бег, самолет понесся к лесу. Расстояние до высоченных деревьев быстро сокращалось. Вот уже половина полянки осталась позади, а самолет все еще бежал по земле. Может быть, убрать газ и прекратить взлет? Нет, буду взлетать!

Машина подпрыгнула на бугорке и оторвалась от земли. Переводить сразу в набор на малой скорости или выдержать над землей и, набрав скорость, горкой преодолеть [117] этот высоченный забор? Я выдержал машину над землей, а когда до леса оставалось всего метров тридцать, резко перевел ее в набор. Самолет как бы подпрыгнул с разбега и... верхушки деревьев остались внизу. Теперь все было в порядке. Набрав метров четыреста высоты, сделав над госпиталем несколько петель, переворотов, а в заключение штопор, излив таким образом свою радость, я взял курс на Витенберг...

Зарулив на стоянку, я выключил мотор, забрал все документы и побежал на КП. Возле одного из самолетов заметил командира дивизии. Мне захотелось тут же поделиться с ним своей радостью. Не в силах скрыть своего торжества, я выпалил:

- Товарищ генерал! Медкомиссия разрешила мне летать на «илах»!

В тот же день я переселился к своим друзьям в эскадрилью. А через день полетел с ними на боевое задание.

Вернувшись из очередного полета, спрыгнув с плоскости, я стал отстегивать парашют и тут заметил, что по нашей стоянке идет генерал. Увидев меня, он подошел и протянул мне руку.

- Здравствуй, Ладыгин, как дела?

- Хорошо, товарищ генерал. Сегодня уже второй боевой вылет сделал,- похвастался я.

Повернувшись к механику, генерал приказал:

- Сержант, позовите командира эскадрильи.

Механик убежал, а генерал стоял, отвернувшись от меня, и смотрел в небо, наблюдая, как собирается взлетевшая группа. А я все гадал: зачем он послал за комэском. Может, объявить мне выговор за то, что я летал на медкомиссию без спроса и посадил самолет на поляне вместо посадочной площадки? Так об этом никто не знает, кроме начальника госпиталя. Благодарность же объявлять мне пока еще не за что...

В это время подбежал комэск и доложил:

- Товарищ генерал, капитан Садчиков по вашему приказанию прибыл.

- Вот что, Садчиков,- не глядя на меня сказал генерал,- больше одного боевого вылета в день Ладыгину не давать! Он же всех врачей обманул!

- Ясно, товарищ генерал,- озадаченно посмотрев на меня, ответил Федор. [118]

Дальше