Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

20. Дальневосточный фронт 1941-43 гг.

Как я уже упоминал, за несколько месяцев до начала войны командующим Дальневосточного Фронта был назначен генерал армии Опанасенко, Иосиф Родионович. Даже внешностью своей он был нам неприятен, не говоря уж о том, что за ним и впереди него шла слава самодура и человека малообразованного, неумного. По внешности он был как бы топором вырублен из ствола дуба. Могучая, но какая-то неотесанная фигура, грубые черты лица, голос громкий и хрипловатый, и в разговоре с большинством имеет какой-то издевательский оттенок. Когда ругается, выражений не выбирает, как правило, делает это в оскорбительном тоне и с употреблением бранных слов. И еще одно - несдержан. Может быстро придти в бешенство, и тогда виновник пощады не жди. И хуже всего, что это состояние наблюдаемо. Вдруг из-под воротника кителя шея начинает краснеть, эта краснота быстро распространяется вверх - краснеет вся шея, подбородок, щеки, уши, лоб. Даже глаза наливаются кровью.

В общем, все мы были не в восторге от смены командующего. Однако очень скоро те, кто стоял ближе к Опанасенко, убедились, что идущая за ним слава во многом ни на чем не основана. Прежде всего мы скоро отметили колоссальный природный ум этого человека. Да, он не образован, но много читает и, главное, способен оценить предложения своих подчиненных, отобрать то, что в данных условиях наиболее целесообразно. Во-вторых, он смел. Если считает что-то целесообразным, то решает и делает, принимая всю ответственность на себя. Никогда не свалит вину на исполнителей, не поставит под удар подчиненного. Если считает кого-то из них виновным, то накажет сам. Ни министру, ни трибуналу на расправу не дает. Я мог бы еще много хорошего сказать о нем, но лучше перейдем к примерам.

Почти одновременно с Опанасенко приехало много работников высшего звена фронтового управления, которые были отобраны самим Опанасенко. Все это люди умные, что само по себе говорит в пользу Опанасенко. Чем-то он ведь привлек. Прибыл и новый начальник оперативного управления генерал майор Казаковцев Аркадий Кузьмич. Георгий Петрович Котов как только передал ему оперплан, уехал к новому месту службы - в Украину. О передаче оперплана устно и письменно доложили начальнику штаба, а затем командующему. Опанасенко сразу же пожелал лично ознакомиться с оперпланом. Начали с плана прикрытия. Докладывал я, т.к. был ответственен за эту часть оперплана. Казаковцев стоял рядом. По мере доклада Опанасенко бросал отдельные реплики, высказывал суждения. Когда я начал докладывать о расположении фронтовых резервов, Опанасенко сказал: «Правильно! Отсюда удобнее всего маневрировать. Создастся угроза здесь, мы сюда свои резервы, - и он повел рукой на юг. - А создастся здесь, сманеврируем сюда», - двинул он руку на Запад. Казаковцев, который молчал, когда рука Опанасенко двигалась на юг, теперь спокойно, как о чем-то незначительном, бросил: «Сманеврируем, если японцы позволят».

- Как это? - насторожился Опанасенко.

- А так. На этой железной дороге 52 малых туннеля и больших моста. Стоит хоть один из них взорвать, и никуда мы ничего не повезем.

- Перейдем на автотранспорт. По грунту сманеврируем.

- Не выйдет. Нет грунтовки, параллельной железной дороге.

У Опанасенко над воротником появилась красная полоска, которая быстро поползла вверх. С красным лицом, с налитыми кровью глазами он рявкнул: «Как же так! Кричали: Дальний Восток - крепость! Дальний Восток - на замке! А оказывается, сидим здесь, как в мышеловке!» Он побежал к телефону, поднял трубку: «Молева ко мне немедленно!»

Через несколько минут вбежал встревоженный начальник инженеров фронта генерал-лейтенант инженерных войск Молев.

- Молев! Тебе известно, что от Хабаровска до Куйбышевки нет шоссейной дороги?

- Известно.

- Так что же ты молчишь? Или думаешь, что японцы тебе построят! Короче говоря, месяц на подготовку, четыре месяца на строительство. А ты, - Опанасенко повернулся ко мне, - 1 сентября садишься в газик и едешь в Куйбышевку-Восточную. Оттуда мне позвони. Не доедешь, то, Молев, я не завидую твоей судьбе. А список тех, кто виновен, что дорога не построена имей в кармане. Это твою судьбу не облегчит, но не так скучно будет там, куда я тебя загоню. Но если ты по серьезному меня поймешь, то вот тебе мой совет. Определи всех, кто может участвовать в строительстве - воинские части и местное население - всем им нарежь участки и установи сроки. Что нужно для стройки, составь заявку. Все дам. И веди строгий контроль. У меня на столе каждый день должна быть сводка выполнения плана. И отдельно - список не выполнивших план.

1 сентября 1941 года я приехал на газике из Хабаровска в Куйбышевку-Восточную и позвонил Опанасенко. На спидометре у меня добавилось 946 километров. Я видел, что сделано, и в начале и в конце этой дороги поставил бы бюсты Опанасенко. Любой более образованный человек остановился бы перед трудностью задачи. Опанасенко же видел только необходимость и искал пути достижения цели, борясь с трудностями и не останавливаясь перед ними. В связи с этой дорогой легенда о его самодурстве пополнилась новыми фактами. За время стройки двух секретарей райкомов он сдал в солдаты, что впоследствии было использовано против него, как доказательство его диктаторских замашек.

Когда он принял командование, дорожная сеть, особенно в Приморье, была уже относительно развита. Но части дислоцировались не на дорогах. А подъездные пути шоссированы не были. Поэтому в распутицу во многие части можно было пробраться только на лошадях. Опанасенко загонял легковую в самую грязь подъездных путей, бросал ее там, а на другой уезжал, заявив во всеуслышание: «К таким разгильдяям я не ездок». Затем вызывал командира части к себе. Слухи о жестоких взысканиях, о снятии с должностей и понижениях в званиях быстро распространились по частям. Везде бросили все и занялись строительством подъездных путей. За какой-нибудь месяц во все городки вели прекрасные шоссе, а сами городки - улицы, технические парки, хозяйственные дворы были загравированы, а кое-где и заасфальтированы. Не самодурство было все это. До сего времени невозможно было в распутицу выйти из городков по тревоге. Теперь же - в любое время года и суток выходи и в бой. Вообще же дороги были слабостью Опанасенко. Сознаюсь, я - генштабист - теоретически понимал значение дорог, но так их чувствовать, так заботиться о них, как Опанасенко, не мог. Только Опанасенко привил нам всем, дальневосточникам, подлинное уважение к дорогам. Время его командования Дальневосточным фронтом, с основанием можно назвать эпохой дорожного строительства и отличного содержания построенных дорог.

Не таким был и грозным, как казалось, этот командующий. Его страшные приказы о снятиях, понижении в должности и звании были известны всем. Но мало кто знал, что ни один из наказанных не был забыт. Проходило некоторое время. Опанасенко вызывал наказанного, давал достойное назначение и устанавливал испытательный срок: «Сам буду смотреть, справишься, все забудем, и в личное дело приказ не попадет. Не справишься, пеняй на себя!» И я не знаю случая, чтобы человек не исправлялся.

И все же основания для обвинения Опанасенко в самодурстве несомненно были. С началом войны командующим фронтами было предоставлено право присваивать воинские звания до капитана включительно. Вскоре после того, как это право было получено, на Дальний Восток приехала на гастроли Тамара Ханум. На первом ее концерте присутствовало все фронтовое управление. После концерта Опанасенко устроил для артистов прием. На приеме, как водится, выпили. И то ли под влиянием винных паров, то ли благодаря женским чарам Ханум, Опанасенко присвоил ей звание капитана и преподнес погоны и военный костюм. Приказ писался на следующий день. Начальник штаба Иван Васильевич Смородинов - штабник до мозга костей и тонкий дипломат, попробовал было оформить все вчерашнее «хитрой грамотой» о том, что Тамара - «капитан» в своем ансамбле, но Опанасенко на него так рыкнул, что он сразу ушел в кусты и единственно, что отстоял, что приказ подпишет не первым, как обычно, а последним, после командующего и члена Военного Совета. Видимо Иван Васильевич рассчитывал, что член Военного Совета такой приказ не подпишет. Но Яковлев беспрекословно подписал. Однако Смородинов, как выяснилось впоследствии, свою подпись так и не поставил и доложил об этом факте начальнику Генерального Штаба. Месяца через два, когда Сталин пришел несколько в себя от первых поражений на фронте и от собственного испуга, он приказ отменил. При чем Опанасенко отделался указанием на «неправильное использование предоставленных прав». Яковлев же был отстранен от должности члена военного совета «за беспринципность».

Начало войны по-особому высветлило облик Опанасенко. Не могу сейчас утверждать в какой день от начала войны, но несомненно в самом начале ее, пришло распоряжение отгрузить немедленно на Запад весь мобзапас вооружения и боеприпасов. Смородинов, который долгое время был руководящим мобработником генштаба, возмутился: «Какой же дурак отбирает оружие у одного фронта для другого. Мы же не тыловой округ, мы в любую минуту можем вступить в бой. Надо идти к Опанасенко. Только его одного «там» могут послушать».

Как только Опанасенко понял, в чем дело, он не стал слушать дальнейших объяснений. Голова его быстро налилась кровью, и он рыкнул:

- Да вы что! Там разгром. Вы поймите, разгром ! А мы будем что-то свое частное доказывать? Немедленно начать отгрузку! Вы, - обратился он к начальнику тыла, - головой отвечаете за быстроту отгрузки. Мобилизовать весь железнодорожный подвижной состав и с курьерской скоростью выбрасывать за пределы фронта. Грузить день и ночь. Доносить о погрузке и отправке каждого эшелона в центр и мне лично».

Так впервые у нас на ДВК прозвучало слово РАЗГРОМ. В этой честной правде отличие Опанасенко от тех, кто информировал нас из Генштаба. Я написал «информировал», но это неправда. Нас по сути все время пытались дезинформировать. Не указывали, какой картой пользуются составители оперсводок. Указывая линию фронта, перечисляли наиболее незаметные пункты. Брали, например, небольшое селеньице рядом с крупным городом или даже высоту. А это сельцо или высота на картах разных масштабов названы (обозначены) по разному. И вот расстилаем карты всех масштабов, и один читает, а все остальные операторы лазят по картам. И не находим. Да разве же догадаешься, что составитель вместо большого отданного противнику города, называет высоту под городом. Помню одну высоту так и не нашли. Вызываю по прямому проводу направленца ДВК, спрашиваю, где? Отвечает - не знаю, ищите! - Так и пошли докладывать Опанасенко. Говорим, вот не нашли высоту. Он снимает ВЧ», вызывает того же направленца (полковника Шевченко): «Где такая-то высота?» Лицо Опанасенко мрачнеет. Он кладет трубку: «Высота!.. Вильно сдали». Вернулись мы от Опанасенко и сразу же нашли эту высоту на 100-тысячной карте. На всех других она не показана. Вот такие ребусы мы и решали каждодневно.

Но мы могли решать. Мы не воевали. У тех же, кто на фронте, этого времени не было. Да и квалификация у операторов там не наша. Значит, оперсводки генштаба они вообше не расшифровывают и не знают, что происходит на всех других участках фронта. Для этого и затеяна эта шарада. Лживый общественный строй не смог не лгать и на войне. И лгал с привычным лицемерием. И сводка написана, и послана, и истинное положение в сводке дано, да только никто этого не прочитает и истину не узнает. Тем более, что каждый раз надо искать по всей карте. Писалось так, что не поймешь: наступают, обороняются или бегут наши войска. Писалось, например, так: «Сокрушительными ударами войска (такой-то группировки) нанесли серьезные потери противнику и, отбросив его, передовые подразделения ведут бои на рубеже...» Естественно, что прочитав такое, начинаешь искать этот рубеж впереди вчерашнего рубежа. Потом уже начинаешь и позади, но где-то вблизи. Потом находишь где-то в 40-60 км. сзади. А некоторые армии, которые мы называли марафонскими, за сутки умудрялись отойти на 100 и более километров. Мы, разумеется, понимали, что этих армий уже фактически нет, что рубеж, который нам указан, занят какими-то тыловыми подразделениями, или вообще никем не занят, но только известно, что там, пока что, нет немцев. Как близки мы были к истине, свидетельствует генерал Штеменко в своих мемуарах. Он пишет, что офицеры оперуправления Генштаба, готовя оперсводку, обзванивали колхозы, спрашивая, не пришли ли к ним немцы.

Мы понимали губительность такой информации, но опять первым высказался Опанасенко. Просмотрев карту очередной оперсводки Генштаба, он задумчиво сказал: «Значит, воюют все только за себя. Что у соседей, что на других направлениях, никто не знает». Это была правда.

Но Опанасенко не был пассивным критиком, брюзжалой. Он должен был действовать. И он начал. Первая мысль, которая ему пришла - отобрать из частей учебные винтовки, пулеметы, минометы и орудия и привести их в боеспособное состояние. Но начальник вооружения доложил, что учебные винтовки, пулеметы, неисправные орудия и минометы, а также оружие устаревших конструкций и иностранных марок имеются в значительных количествах на складах. С этого и началось военное производство на Дальнем Востоке. Опанасенко, назначенный к этому времени представителем Совета Труда и Обороны и Ставки Верховного Главнокомандования на Дальнем Востоке, взялся железной рукой организовывать это производство. Ему как представителю Ставки и СТО были подчинены крайкомы партии, крайисполкомы, предприятия всех наркоматов и уполномоченный НКВД по Дальнему Востоку Гоглидзе. И Опанасенко полностью использовал свою власть.

Первым делом начали превращать учебные винтовки в боевые. Их оказалось на складах свыше 300000. Открыли мастерскую, которая стала заваривать отверстия, просверленные в казенниках винтовок. Затем открылось орудийно-ремонтное и реставрационное производство, начали изготавливать новые минометы, наладили производство: телефонных аппаратов, радиостанций «РБ», начался выпуск артиллерийских снарядов и мин. Таким образом, в случае мобразвертывания мы могли хоть частично вооружить новые формирования. Но и Москва опомнилась. Вспомнила об опасности, грозящей Дальнему Востоку. Не забрав и половины нашего мобзапаса, она приостановила дальнейшую отгрузку. Но зато от нас потребовали оружие и боеприпасы вместе с воинами. Пришло распоряжение немедленно отправить восемь полностью укомплектованных и вооруженных дивизий на Москву. Темпы отправки были столь высокими, что войска из лагерей уходили на станции погрузки по тревоге. При этом часть людей, находившихся вне части, к погрузке не поспевали, в некоторых частях был некомплект вооружения и транспорта. Москва же требовала полного укомплектования, а Опанасенко был не тот человек, который мог допустить нарушение приказа. Поэтому была организована проверочно-выпускная станция - Куйбышевка-Восточная - резиденция штаба 2-й армии. На этой станции был создан резерв всех средств вооружения, транспорта, средств тяги, солдат и офицеров. Командиры убывающих дивизий и полков через начальников эшелонов и специально назначенных офицеров проверяли наличие некомплекта в каждом эшелоне. По телеграфу это сообщалось во вторую армию. Там все недостающее подавалось в соответствующие эшелоны. Персонально ответственен за это перед Опанасенко был начальник штаба армии. Каждый эшелон с проверочно-выпускной станции должен был выходить и выходил фактически в полном комплекте.

С одной из уходящих дивизий (с 78 сд) едва не уехал и я. Командир этой дивизии полковник (впоследствии генерал армии) Афанасий Павлантьевич Белобородов один из наиболее культурных и военно-грамотных командиров дивизий пользовался особой симпатией Опанасенко. И вот теперь зашел проститься с ним. Я находился в это время в приемной, а у Опанасенко кто-то уже был. Поэтому мы, поздоровавшись, уселись рядом с Белобородовым поговорить. Афанасий Павлантьевич сказал: «Хочу напомнить Иосифу Родионовичу, чтоб не забыл в Куйбышевке подсадить ко мне начштаба. Мой же уехал на дивизию, а начальник первого отделения слабоват». У меня мелькнула мысль, и я сказал:

- Попроси меня. Иосиф Родионович тебя любит и согласится. Попроси!

- Ты это серьезно? Действительно поедешь? С должности зам. нач. оперупра на начальника штаба?

- А что? Мне надо в войска. А то, что я буду по большим штабам!

- Если серьезно, попрошу.

Вскоре его вызвали в кабинет, а некоторое время спустя позвали и меня.

- Серьезно хочешь в войска? - спросил Опанасенко.

- И в войска, и на фронт.

- Ну тогда собирайся, получай предписание и догоняй.

- А мне собираться нечего. Мой чемодан собран. Взять в руку и ехать. Если не задержат с предписанием, то я хотел бы ехать вместе с Афанасием Павлантьевичем.

Я заехал на квартиру, взял чемодан, подержал в руках фигуру спортсменки, потом сунул и ее в чемодан. Семьи не было. Отправлена в эвакуацию на Алтай. Оставил соседу ключи с записочкой и вышел. Белобородов ждал в машине. Два дня мы еще пробыли в Хабаровске и я успел полностью включиться в работу штаба. Потом пошел и наш эшелон. Уезжая, жалел, что не смог проститься с Казаковцевым. Он отправлял эшелоны из Приморья.

В Куйбышевку прибыли часов в 5 вечера. Я только собрался выйти поискать начальника штаба 2-й армии, как Вавилов сам вошел в вагон, за ним следовал майор (я уже был подполковник).

- Ну, где твои вещички? - улыбаясь, спросил Вавилов. - Вот смену тебе привел. Твое начальство не хочет с тобой расставаться. Аркадий Кузьмич такой шум устроил, что Иосиф Родионович даже сам звонил: «Смотрите, не пропустите Григоренко». Так бесславно закончился мой первый поход на фронт.

Возвратился я в Хабаровск злой и недобро настроенный против Казаковцева.

Когда я вошел в кабинет, он сидел, что-то писал: «Садитесь!» - буркнул он своим ровным глухим голосом, слегка кивнув головой. Я сел. Через некоторое время он отодвинул бумагу, положил ручку, поднял взгляд на меня.

- Ну что, сердитесь? Не дал Вам совершить героические подвиги во Славу Родины? Еще успеете совершить. Войне этой только, только начало. Вы же не Анатолий Петрович (Булатов - комиссар штаба). Это он собирается отступать в Маньчжурию и оттуда продолжать войну за коммунизм. А Вы знаете историю. И Вы прекрасно понимаете, что немец идет пока что по инорусским землям. Войдет в Россию - застрянет. Я не знаю, будут ли русские воевать за коммунизм, но Россию они не отдадут. На России Гитлер себе также сломает шею, как сломал Наполеон. Куда же Вы торопитесь? Повремените. Придет и Ваш черед. Те, кто сейчас воюют, только почву унавоживают. Они выносят на себе главную тяжесть войны. Основная их масса гибнет, а слава и ордена достанутся тем, кто кончать войну будет.

- А я не хочу ни славы, ни орденов. Я хочу защищать свою Родину.

- А смерти Вы хотите?

- Во всяком случае я к ней готов.

- А вот я не готов... к Вашей смерти. Вы занимаете очень важную должность. И Вы на месте. От нашей с Вами работы зависит, вступят ли японцы в войну на стороне Гитлера против нас. Если вступят, наше дело безнадежное, и Ваши подвиги на Западе пойдут «псу под хвост». Здесь Вы нужны персонально, как личность, а там на Ваше место, Вы сами это видели, можно назначить любого майора. Но что мне Вас уговаривать. Если у Вас не хватит ума, чтобы все понять самому, то есть приказ: Вы зам.нач. оперупра и обязаны подчиниться этому. Ну, а после работы заходите ужинать. Это уже не мой приказ, а жены. А жен не слушать нельзя.

Я так и не узнал, как воздействовал Казаковцев на Опанасенко, но факт этот показывает, что «непоколебимый» Опанасенко может иногда и отступать.

И еще одну прекрасную черту Опанасенко узнал я вскоре. Ни у кого не спрашивая, Опанасенко на месте убывших дивизий начал формировать новые дивизии. Была объявлена всеобщая мобилизация всех возрастов до 55 лет включительно. Но этого все равно было недостаточно. И Опанасенко приказал прокуратуре проверить дела лагерников и всех, кого можно, освободить и направить в войска. Меня он послал в Магадан с приказом - лично некоронованному царю Магаданского края Никишову, организовать проверку лагерей и максимально возможное количество заключенных освободить и направить во Владивосток. Маленький, довольно противного вида, мозглявый полковничек, приняв меня в богатом кабинете дома с колоннами, странно контрастировавшего с пустынной местностью и лагерными вышками, начал читать мне лекцию о Магадане, о том, что здесь не держат маловажных преступников, и что он, если нависнет угроза, прикажет всех перестрелять, а оружие в руки никому не даст. Я не очень вежливо перебил его, сказав что выполняю поручение представителя Ставки Верховного Главнокомандования и СТО, и что у полковника есть его приказ, на который он обязан дать ответ. Полковник, который в течение всего разговора ни разу не снял папаху, по-видимому полагая, что она делает его выше и внушительнее, откозырял мне и сказал, что ответ он подготовит. Что он написал, я так никогда и не узнал. Знаю только, что Опанасенко вызывал Гоглидзе и долго с ним говорил. И еще знаю от Аркадия Кузьмича, что из-за этой поездки или из-за другой - я еще ездил в Оху на Сахалин, где на базе ремонтной мастерской бурового оборудования создавалось военное производство. Или же на основе обеих поездок, но я стал предметом разговора между Сталиным и Опанасенко. Опанасенко заранее знал, когда будет разговор и приглашал кое-кого из должностных лиц. Во время одного из таких разговоров, на котором присутствовал и Аркадий Кузьмич, он услышал, как Опанасенко сказал:

- Григоренко? Есть такой, Иосиф Виссарионович. Затем он внимательно что-то выслушал и заговорил снова:

- Иосиф Виссарионович, все это вымысел. Мои подчиненные, если едут по моему поручению, то выполняют мои указания самым точным образом. Григоренко тоже выполнял мои указания, и за то, что он сделал, несу ответственность я один.

Затем снова, после паузы:

- Нет, нет, Иосиф Виссарионович, проверять нечего. Я уже проверял. Григоренко прекрасно выполнил мое поручение. Вот же сволочи, - сказал он, положив трубку, - наплели такое, что только под расстрел.

Очевидно, если б Опанасенко повел себя по другому, не писать бы мне этих воспоминаний.

Война ускорила течение времени. Дела и события наваливались с такой скоростью, что казавшееся очень важным еще вчера, погребалось под грузом сегодняшнего и уходило в небытие. Только вчера мое партийное дело дамокловым мечом нависало надо мной, а сегодня ушло так далеко, что и не вспоминается. Дел, дел - невпроворот. Одних организационных, сверхважных, хватило бы даже на удвоенный состав управления. Сейчас шла сверхсрочная отправка восьми дивизий на спасение Москвы. Потом приказали отправить еще 4, потом по одной, по две отправили еще 6. Всего 18 дивизий, из общего числа 19, входивших в состав фронта. Не отправлена только одна 40-ая, да и то, видимо, потому, что вынимать ее из Посьета было очень трудно. Вместо каждой отправляемой на фронт Опанасенко приказывал формировать на том же месте второочередную. За эти формирования Опанасенко тоже заслуживает памятника. Ведь все формирования он вел по собственной инициативе и на собственную ответственность, при неодобрительном отношении ряда ближайших своих помощников и при полной безучастности и даже иронии центра. Центр знал о формированиях, но был убежден, что формировать что-либо на Дальнем Востоке, без помощи центра невозможно: людей нет, вооружения нет, транспорта нет и вообще ничего нет. Поэтому центр, зная об организационных потугах Дальневосточного фронта, делал вид, что ему об этом ничего не известно. Пусть, мол, поиграются там в мобилизацию. Но Опанасенко все нашел. Провел мобилизацию всех возрастов до 55 лет. Основательно пообчистил лагеря, имевшие выход к шоссейным или железным дорогам. Даже из Магадана получил какое-то количество призывного контингента, в том числе офицеров. Таким образом, вопрос с людьми был решен. Здесь не место подробно рассказывать как решались вопросы вооружения, транспорта. Что-то за счет развернувшегося местного военного производства, что-то подбрасывал и центр: лошадей из Монголии, артиллерию и транспорт из Сибири. Позднее стали присылать даже пополнение из Средней Азии. Правда, это была условная помощь, поскольку присылалось совершенно небоепригодное пополнение взамен хорошо обученных солдат - дальневосточников - отправляeмых по требованию Москвы маршевыми батальонами на фронт В общем, несмотря на совершенно невероятные трудности, взамен всех ушедших, были сформированы второочередные Их было сформировано даже больше на 2 или 3. Когда новые формирования стали реальностью, у генштаба, наконец, «прорезался голос». Были утверждены и получили номера все вновь сформированные дивизии. Причем центр настолько уверовал в серьезность новых формирований, что забрал в Действующую армию еще 4 дивизии, уже из числа второочередных.

Таким образом, за время с июля 1941-го по июнь 1942-го года Дальний Восток отправил в Действующую армию 22 стрелковые дивизии и несколько десятков тысяч маршевого пополнения. Теперь мы знаем уже, что в течение первого года войны между японцами и немцами шла серьезная перепалка. Немецкая разведка утверждала, что советы «из под носа» японцев уводят дивизии и перебрасывают их на Запад. Японская же разведка настаивала на том, что ни одна советская дивизия не покинула своих мест дислокации. Трудно даже представить как развернулись бы события на Дальнем Востоке, если бы там командовал человек-исполнитель. Он бы отправил все войска, как того и требовала Москва и ничего бы не сформировал, поскольку самовольные формирования запрещены категорически. Одной оставшейся дивизией, тремя штабами армий и одним штабом фронта, даже вместе с пограничниками, не только оборонять, но и наблюдать огромной протяженности границу Дальнего Востока невозможно. Опанасенко проявил в этом деле государственный ум и большое мужество. Принцип - «не оставлять пустого места там, где дислоцировалась отправленная дивизия», не только укрепил обороноспособность фронта, но и явился прекрасным способом маскировки, признанным впоследствии и генштабом. Когда забрали последние 4 дивизии, (уже второочередные), генштаб, не имея сил и средств на создание такого же числа новых (третьеочередных) дивизий, приказал сформировать взамен каждой из них по стрелковой бригаде. Среди этих четырех бригад была и Хабаровская - 18-я отдельная стрелковая бригада. Меня назначили командиром этой бригады.

Где-то в конце января 1943-го года было проведено большое двухстороннее учение с войсками. Темами для сторон были: 1) наступление на Хабаровск и 2) оборона Хабаровска. Руководил учением сам Опанасенко.

Мне после разбора этих учений Опанасенко написал отличнейшую характеристику. Я стал перспективным работником для Дальнего Востока и меня с группой других офицеров отправили на стажировку в Действующую Армию.

В Москву прибыли мы 21 марта 1943-го года. Меня сразу же потянуло хотя бы взглянуть на тот дом, где жила единственная женщина, которую я так и не смог забыть. По слухам она будто вышла замуж... и я от этого похода отказался. На следующий день моей решимости не хватило. Человек всегда ищет себе оправданий. Вот я и думал: «Еду ведь не к теще на блины... на фронт. На стажировку, конечно, а не на постоянно. Но фронт есть фронт. Ни пуля, ни снаряд не разбираются, где тут идет стажер, а где кадровый фронтовик. И если мне придется умереть, я никогда себе не прощу того, что мог ее видеть и не видел».

Подагитировав таким образом сам себя, я после работы над картами и документами в Генштабе, отправился на Хамовнический плац. Мысль о том, что я иду только на дом взглянуть, была напрочь забыта, когда я увидел этот самый дом. С замирающим сердцем поднялся на третий этаж. Дверь открыла мать Зины - Александра Васильевна. Встретила очень тепло.

- Раздевайтесь. Зина сейчас придет.

Я разделся. По-приятельски поздоровался с отцом Зины, Михаилом Ивановичем. Внимательно осмотрелся и явно не ощутил присутствия в этом доме другого мужчины, кроме Михаила Ивановича. Вскоре пришла Зинаида. Мы дружески обнялись, радуясь встрече. Казалось странным, что не виделись четыре года.

Спустя некоторое время Зинаида смутившись сказала: «Мне надо ехать на вокзал встретить жениха. Я выхожу замуж, кстати он тоже Петр». Я как бы окаменел. Задохнулся. Затем формой приказа сказал: «Женой будешь моей - пойди и скажи ему». Зина задумалась, долго молчала, и как-то посветлев тихо сказала: «Да будет так». Пока она ходила, трудно передать мое состояние.

Мне казалось я не могу дышать.

Зина вернулась быстро. Легкой походкой подошла, обняла и сказала:

- Ну что же, пойдем рядом. Выезжай на фронт и знай, что я жду тебя. Жду. Улыбнувшись добавила:

- Никаких женихов больше не будет. Сам виноват, долго раздумывал. С праздничным чувством, переполнявшим грудь, поехал я и на фронт. Да и там все время что-то светлое и радостное шло со мной, хотя обстановка к радости не очень располагала.

Сначала мы объехали некоторые участки фронта, встречались и говорили с опытными боевыми командирами. Из этой поездки особенно запомнилась беседа с командармом 16, тогда генерал-лейтенантом Иваном Христофоровичем Баграмяном.

Встреча с Баграмяном происходила как раз в период самой большой моды на него. Его армия совершила прорыв позиционной обороны немцев под Жиздрой. Шел большой шум, как о новом достижении в осуществлении прорыва. Иван Христофорович встретил нас у входа в свой полевой кабинет. Поздоровался со всеми. Когда подошел я, он еле заметно, поприветствовал меня взглядом. Затем начался его рассказ, вопросы. Заняло это часа полтора - два. Когда мы поднялись уходить, Иван Христофорович сделал мне знак остаться. С остальными раскланялся:

- Встретимся за обедом.

Когда все вышли он пригласил меня сесть поближе.

- Спасибо, что от вопросов воздержался. Честно говори, я твоих вопросов боялся. Ты-то ведь понимаешь, что порох я не открывал.

- Ясно. ПУ-36, (Полевой Устав 1936 года).

- Правильно. Но, ведь, если бы я сказал, что желаю наступать, руководствуясь ПУ-36, то очень просто заработал бы «по шапке», а так как я при обосновании операции писал: опыт войны показал, что на каждый эшелон обороны надо иметь эшелон наступающих войск, то мне все поддакивали.

- А вы что думаете, никто не догадывается?

- Да нет! Я прекрасно понимаю, что все опытные командиры, кто по-серьезному учился, подлог раскусят сразу, но против не пойдут. Всем надоели эти легонькие, неустойчивые цепочки и они, под любым соусом примут незаконно отброшенную, основательную тактику прорыва. Ну что делать этими цепочками, напоровшись на основательную оборону?! Тут сколько не маневрируй, а рвать надо. А чтобы рвать, надо глубоко эшелонировать войска.

В общем, Иван Баграмян оказался хитрее своих коллег. Он сумел возвратить военному искусству, под видом новых открытий, отобранный и подсуммированный боевой опыт многих лет, превращенный поколениями военных ученых, в стройную теорию, которая была уничтожена жестоким тираном вместе с создателями этой теории. Тем самым Иван Христофорович указал путь, на который встали многие, а потом и все. Сначала молча использовали старые уставы, наставления, инструкции, потом начали упоминать их в болeе тесном кругу, а затем начали и официально ссылаться.

После «экскурсии» по войскам, нас разослали по должностям. Меня назначили дублером командира 202 стрелковой дивизии. Это была довольно сложная ситуация. С одной стороны, в указаниях о моей стажировке было распоряжение передать управление дивизией в мои руки, дать мне возможность приобрести опыт командования дивизией в боевой обстановке, а с другой стороны, основной командир дивизии не освобождался от ответственности за дивизию. Поэтому все подчиненные слушали дублера и одновременно поглядывали на командира дивизии. Но мы с ним сумели найти общий язык. Когда надо было принимать ответственное решение, я сам согласовывал его с основным комдивом. И у нас за весь месяц стажировки не было ни одного недоразумения. Большую половину срока стажировки дивизия стояла в обороне. Потом перешла в наступление. Ну, а если быть точным, то в преследование, т.к. противник сам начал отвод своих войск. Но т.к. отходил он не торопясь, (за неделю мы продвинулись на 30-40 км), то эти действия можно было назвать и наступлением. Дивизией командовал генерал-майор Поплавский и знакомство с ним, по-моему, было наиболее достопримечательным событием моей стажировки.

В 1935-ом году, то есть на год позже меня, Поплавский закончил академию. Был участником «счастливого» выпуска - присутствовал при произнесении Сталиным его знаменитой речи «Кадры решают все». Послушавши эту речь, он и попал с ходу в руки «кадров». Им заинтересовался отдел кадров. При том, конкретным вопросом, - не поляк ли он.

- Нет, - говорит Поплавский, - среди моих родственников поляков нет.

- А почему же у тебя фамилия кончается на «ий».

- Я не знаю, дорогие товарищи, не знаю! Но «дорогие товарищи» не верят «не помнящим своего происхождения». Поэтому «изучают» его дальше и дальше, но не находя ничего подозрительного, «на всякий случай», увольняют из армии, без мотивировки. Ну, а раз из армии уволили, то партийная организация не может же допустить такого беспорядка, чтоб уволенный попал в гражданские условия с партийным билетом (армия не доверяет, а партия будет доверять?! Непорядок!). И его исключают из партии за сокрытие своего польского происхождения. Это увольнение и последующее за ним исключение из партии, очевидно, и спасли его. Как раз наиболее массовые аресты Поплавский пережил не в своей обычной среде, а там, где его не знали. К тому же, он был занят только тем, что добивался восстановления в партии. И добился, наконец. Партколлегия ЦК признала, что одного только «ий» на кончике фамилии недостаточно для того, чтобы быть поляком. Как минимум, надо хотя бы уметь говорить по-польски. И его восстановили. В партии. А так как это был уже 38-ой год, когда ряды командных кадров поредели настолько, что кое где даже из тюрем выпускать стали, то Поплавского за одно и в армии восстановили. Согласились и с тем, что он не поляк, и что не шпион. Снова началась его нормальная служба. Начав войну командиром полка, в звании подполковника, он принимал меня на стажировку в апреле 43-го года в должности командира дивизии, в звании генерал-майора. Так бы и продолжать ему службу, но беспокойный «ий» снова вмешался.

После того, как Андерс увел свою армию, состоящую из настоящих поляков, в Иран, пришлось подбирать всяческие «ий». И Поплавский снова был признан поляком, по теперь уже вполне нашим - положительным поляком. И он был направлен в 1-ую польскую армию и там дослужился до генерала армии. Может, и до сих пор служил бы верой и правдой Народной Польше, но полякам почему-то пришла на ум та же самая мысль, которая приходила в свое время и Поплавскому, что одного только «ий» явно не достаточно, чтобы быть поляком. И таким «полякам» как Рокоссовский и Поплавский пришлось прекратить свою «полезную» деятельность в Польше и вернуться в Россию, где они и жили до тех пор.

В Москву я летел, как на крыльях. Правда, недолго я там пробыл, но это были счастлиейшие дни в моей жизни. 23 марта Зинаида стала моей женой. Под впечатлением этого счастья проделал и обратный путь на Дальний Восток. Тем более, что жена позаботилась о поддержании этого настроения в пути. Она заготовила письма на каждый день дороги и дала одному из моих спутников, чтобы он каждый день вручал их мне. И хотя я понял после первого же письма, что они будут ежедневно, но нарушать игру не захотел и не требовал от «почтальона» письма наперед. На каждое письмо я отвечал. Время от времени посылал телеграммы.

Снова встретились мы с Зиной через два месяца. Она приехала на Дальний Восток. И здесь у нас было немало счастливых дней и часов. Были, конечно, и тяжкие годины. Но радость и счастье всегда запоминаются лучше.

Наш маленький домик на могучем Амуре в городке бригады оставил по себе самые теплые воспоминания. Великолепная Уссури, на которой был лагерь бригады, на всю жизнь запомнится широким разливом вод и прогулками на быстроходном катере. Хорошо было полежать после купанья в прохладной воде, на мелком уссурийском песочке. Правда и гнус донимал, но мы были молоды и счастливы своей любовью. И этого никакой гнус отнять у нас не мог.

Зина не только отдыхала. Сразу по приезде, она подала заявление в армию. Сдала экзамен по программе медсестры, и была аттестована в звании старшего сержанта с назначением на работу в медчасть бригады. И так она рядом со мной стала военнослужащей.

Но небо не может быть всегда безоблачным. Молнией разнеслась весть, что СТО «освободил» Опанасенко от всех его должностей - командующего, уполномоченного СТО и ставки Верховного Главнокомандования. Неделю не показывался Иосиф Родионович. Потом сел в свой вагон и отбыл, не попрощавшись и не дождавшись нового командующего - генерала армии Пуркаева. Самое главное, что особенно потрясло Опанасенко, это то, что решение о нем пришло письменно, и что Сталин не захотел разговаривать с ним.

Впоследствии, Василий Георгиевич Корнилов-Другов, который ехал по вызову в Москву в вагоне с Опанасенко, рассказывал:

- Всю дорогу Иосиф Родионович был в мрачном состоянии. Много пил, не пьянея при этом. Со спутниками по вагону почти не общался. Прибыли в Москву во второй половине дня. В тот же день, вернее в ночь, он был принят Сталиным. Разговаривали больше двух часов. В вагон возвратился под утро, в приподнятом настроении, воодушевленный и вдохновленный. Рассказал о встрече со Сталиным и говорил об этом, вспоминая все новые и новые подробности, остаток ночи, все утро, и каждый раз, когда сходились в вагоне, в течение тех нескольких дней, что они оба были в Москве. Передаю этот рассказ, как он мне запомнился, пытаясь сохранить строй речи и интонации Василия Георгиевича.

Первый вопрос Сталина, который встретил Опанасенко стоя:

- Ну, что, обиделся на меня?! Нэт, нэт, Нэ отвэчай! Сам знаю: обидэлся. Ну как же, так старался, а Сталин недооценил. Нэ довэряет. Снимает со всэх постов, повэрил навэтам. Так же думал, когда цэлую нэдэлю адин пыл у сэбя на квартирэ? Нэ отвэчай! Садысь! Все равно нэправду скажэшь. Заявышь, на Сталына ныкогда нэ обыжался. Это может и правда, да нэ вся. На Сталина, как на чэловэка, можэт и нэ обыдэлся, а на его дэйствие обыделся. Каждаму чэловэку абидна, еслы он стараеться, а к нэму с нэдовэрием.

Да только к тэбэ-то нэдовэрия и нэ было. Скажи, кому я еще так довэрял, как тэбэ? Ну, скажи! Нэ скажэшь! Патаму что ныкому. Тэбэ на Дальнэм Востокэ власть была дана болшэ чем царскаму намэстнику. Тэбэ я подчынил всё и всех. Боркова (секретаря Хабаровского крайкома, П.Г.) подчынил. Пэгова (секретаря Приморского крайкома. П.Г.) подчынил. Самаво Гоглидзе (уполномоченный НКВД по Дальнему Востоку. П.Г.) и Никишэва (начальник Дальстроя - царь и Бог колымского лагерного края) тожэ подчынил. А каво нэ падчинил?! Всэх падчынил. А как ты думаешь, им это панравылось? Как думаешь, им нэ хотэлось из-под твоей власти уйти? Хотэлось! И дабывались. Пысали. И на тэбя пысали. Чего только нэ пысали?« Дажэ то, что ты хочешь отдэлить Дальний Восток от Рассии и стать царом на Дальнэм Востокэ. А я повэрил? Нэт! Нэ павэрил! Я знаю, что ты прeданный партыи и... Сталыну чэловэк. А вот ты нэ подумал об этом довэрии Сталына. Ты забыл это, когда мы тэбя освободыли от всэх пастов. Я знаю, что если б я тэбэ позвонил и сказал: знаэшь Иосыф, партии ты нужэн в другом мэсте. Ты бы и нэ подумал возражать или обыжаться. Ты бы с радостью пошел даже на понижэние. Но я нэ хотэл этого. Я хотэл тэбя поучить. Ты подумал, что Сталын забыл добро, а я так поступыл, чтоб научыть тэбя нэ забывать сталынское дабро, нэ забывать то огромное довэрие, каторое было оказано тэбэ.

Ну, а тэпэрь я тэбэ объясню, почэму мы тэбя освободыли с Дальнэго Востока. Во-первых, Дальний Восток тэпэрь ужэ в ином положэнии, чэм был в началэ войны. (Далее по тексту не соблюдаются сталинские интонации).

Нападение японцев на Дальнем Востоке теперь практически исключено. Этим мы обязаны, прежде всего, нашим победам на советско-германском фронте и, не в последнюю очередь, твоей деятельности на ДВК. А в условиях относительной безопасности советско-маньчжурской границы нет смысла оставлять там руководителя такого масштаба, как ты. Теперь там можно обойтись и Пуркаевым, как командующим фронтом. Одновременно «выпустить на волю» Боркова и Пегова, Гоглидзе и Никишова. Главное же, что я не хочу терять из руководства таких преданных людей, как ты. Что было бы, если бы мы тебя оставили на Дальнем Востоке? Боркова, Пегова, Гоглидзе и Никишова все равно пришлось бы освобождать от твоей опеки. Обстановка не требует сохранения промежуточного лица между ними и Москвой. А что они сделали бы, освободившись? Наверняка наделали бы тебе всяких неприятностей. И вот заканчивается война, а она уже через зенит прошла, и кто ты? Командующий не воевавшего фронта. Да еще командующий, на которого наветов написано не меньше, чем Дюма романов написал.

Поэтому я решил дать тебе возможность покомандовать действующим боевым, воюющим фронтом. Чтоб войну ты закончил маршалом, возглавляющим один из решающих фронтов последнего периода войны. Но начнем не с командования фронтом. Надо сначала освоиться с условием боевой обстановки и поучиться. Поэтому поедешь сейчас заместителем командующего фронтом к Рокоссовскому. Я знаю, что он в свое время был у тебя в подчинении. Но на это ты не обижайся. Он уже третий год воюет. Прекрасно командовал армией. Теперь один из самых сильных командующих фронтами. У него есть чему поучиться. И я уверен, что ты, без амбиций, будешь учиться. Долго я тебя в заместителях не продержу, потому учись быстрее».

Я не сомневаюсь в правдивости Опанасенко. Он не мог ни придумать этот разговор, ни неправильно его интерпретировать. Он так обожествлял Сталина, что мог передавать только действительно услышанное. А его невероятная память, позволяла ему запоминать события и разговоры с величайшей точностью. Не мог извратить рассказ Иосифа Родионовича и Василий Георгиевич Корнилов-Другов. Этот умный и честный человек мог передать только то, что действительно слышал. Я тоже уверен, что рассказ Василия Георгиевича, в его сути, излагаю правильно. Поэтому для меня во всем этом деле одна только неясность: зачем Сталину потребовалось давать столь обстоятельные объяснения Опанасенко, объяснения, похожие на оправдывание.

Хотя, быть может, в характере Сталина было и желание привлекать к себе души людей. Не мне решать этот вопрос. Я не сталкивался со Сталиным непосредственно и не занимаюсь исследованием его личности. Но я слышал еще два рассказа людей, лично общавшихся со Сталиным и вынесших из этих общений чувство не только уважения, но и тепла к этому человеку. Ну, один из этих рассказов можно подвергнуть сомнению, так как это рассказывалось сразу после разгрома немецкого наступления под Москвой. Рассказывалось о встрече со Сталиным в тот период. Но другой был реакцией на доклад Хрущева на 20-м съезде, то есть в тот период, когда ругать Сталина было выгодно. И рассказывал человек очень скромный. Мы, близкие знакомые генерал-лейтенанта Петра Пантелеймоновича Вечного, никогда не слышали от него, что он продолжительное время, в самом начале войны, работал в непосредственном окружении Сталина, хотя любой карьерист об этом напоминал бы постоянно. Рассказал он мне об этом после того, как мы прочли доклад Хрущева. Петр Пантелеймонович тяжко вздохнул и сказал: «А я знал другого Сталина». И он начал рассказ. Мы просидели несколько часов. Я не ощущал времени. Рассказ лился и лился - простой человеческий рассказ, о совсем простых событиях и разговорах. Но из рассказа вставал человек - большой и человечный. Я уверен, что Петр Пантелеймонович был искренен и честен. Он, значит, действительно уловил и почувствовал в человеке то, о чем рассказывал. Сталин, значит, на него действительно произвел такое впечатление, что он смог с ним свободно обсуждать обстановку на фронте и даже спокойно возражать ему. И Сталин, видимо, действительно не забыл его, так как ничем другим не объяснить, что его одного Сталин вычеркнул из приказа, в который он был внесен как один из основных виновников провала Керченской операции в 1942 году. Читая проект приказа, Сталин, дойдя до фамилии Вечный П.П., ничего не объясняя, вычеркнул эту фамилию.

Я рассказал это все, чтобы читатель понял, что мое антисталинское высказывание в первый день войны отнюдь не знаменовало мое бесповоротное осуждение Сталина и сталинизма. Идеологически я продолжал оставаться сталинистом и культ вождя, если и с отдельными сомнениями, распространялся все же и на меня. Поворот в ходе войны я связывал, как и все люди моего круга, с именем Сталина, а отдельные рассказы о нем, как о человеке, способствовали росту обаяния его личности. Поэтому начавши войну с сомнений в «мудрости» сталинского руководства, я заканчивал ее в убеждении, что нашему народу сильно повезло, что без сталинской мудрости, без сталинского гения, победа, если бы и была добыта, то значительно большими жертвами и за более продолжительное время.

Сейчас же, слушая Василия Георгиевича, я думал: «Какой же заботливый человек Иосиф Виссарионович, и как же мудро он все обосновал». Одновременно и другая мысль, касавшаяся уже меня лично, вытекала из этого рассказа. Мне думалось: «Но ведь и я к концу войны могу остаться человеком без боевого опыта. Об Опанасенко позаботился Сталин, а о себе придется думать мне самому. И я подал рапорт новому командующему генералу Пуркаеву об откомандировании меня на фронт.

На второй или третий день в наш домик на Амуре позвонил начальник отдела кадров фронта полковник Сергеев.

- Как настроение?

- «Настроение бодрое. Идем ко дну» - невесело пошутил я.

- Ну, тогда приезжай за назначением.

- За каким?

- Ты же просился на фронт. Вот и решили удовлетворить твою просьбу.

- Ну, спасибо! Еду! - Я подхватился как угорелый, и умчался в штаб фронта.

Получив документы, зашел к Пуркаеву. Состоялся короткий, но довольно душевный напутственный разговор.

- Я рекомендовал Вас для использования на должности командира дивизии, - сказал Пуркаев.

Когда мы уже стояли у дверей, он, взяв мою руку, промолвил: «А жаль все-таки, что Вы уезжаете. Мы бы с Bами, очевидно, хорошо сработались. Как там у Вас сложится на новом месте. А здесь Вы пользуетесь уважением. Так что, если передумаете примем обратно.

- Нет, хочу повоевать.

Дальше