Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Часть I.

Полет прирученного сокола

11. Будем воевать

Итак, я стал военным. Вспоминая впоследствии это превращение, я с удивлением отмечал, что память не засекла каких-либо особенных переживаний. Военная форма не была новостью. Мы носили ее в институте во время летних лагерных сборов, в порядке прохождения высшей вневойсковой подготовки. Даже квадратики, которые я привинтил к петлицам по прибытии в Академию, получены в институте, когда нам, успешно закончившим двухгодичный курс вневойсковой подготовки, присвоили квалификацию командира взвода запаса. Даже и воинскую присягу принимал я в институте.

Не вызвала заметных переживаний и смена будущей жизненной профессии. Мне куда труднее было расстаться с мечтой о мостах.

Я уже давно был подготовлен психологически к вступлению в военную службу. Раннее детство прошло в военные годы, в чаду героики войны. Затем пришла комсомольская юность. В неполных 15 лет я стал бойцом ЧОН (Частей Особого Назначения) города Бердянска. О моем отношении к этому акту можно судить хотя бы по тому, что я до сих пор помню номер первой своей винтовки (японская 232684). ЧОН, в состав которых входили все коммунисты, комсомольцы и беспартийные, по тщательному отбору, воспитывались в чрезвычайно агрессивном духе. Официально, особенно во всеуслышание, говорилось о защите завоеваний революции, но пели мы: «Кто не с нами, тот наш враг, тот должен пасть». А в воспитательной работе с чоновцами упор делался на «содействие мировой революции», на помощь «братьям по классу» в странах капитала. И, конечно, использовались в этих целях подходящие международные события. Я уже не помню содержания ультиматума Керзона, а в то время и не понимал его, но хорошо помню ночные тревоги, проводившиеся партийными комитетами, призывы «дать по зубам» империалистам, многочисленные демонстрации, на которых мы орали во всю силу своих легких: «Сдох Керзон, Сдох Керзон, Сдох!» и пели героические военные песни.

Еще настойчивее разжигался ура-патриотизм во время военного конфликта на КВЖД. Тоже демонстрации, ночные тревоги, митинги. А затем встреча с героями войны против «бело-китайских милитаристов». Так же, как перед этим в отношении Керзона горланили хотя и бессмысленное, но очень поднимавшее наш дух: «Ой, чина-чина-чина - упала кирпичина, убила Чжан Цзо Лина, заплакал Чан-Кай Ши». Упор делался на то, что Красная Армия непобедима, а ее враги - Чжан Цзо Лин, Чан-Кай Ши и другие - ничтожные людишки, которые хотели поживиться нашим добром. Прославлялось вторжение Красной Армии на чужую территорию (в Маньчжурию) и захват «построенной русскими» КВЖД - Китайско-Восточной железной дороги. Уже тогда были прокламированы теории превентивной войны - защищать интересы страны советов, выходя за пределы ее границ. Впоследствии эти теории были сформулированы в общепонятной стратегической задаче, которая долгие годы повторялась во всеуслышание в виде политического лозунга: «Ответить на удар двойным и тройным ударом! Воевать только на чужой территории! Воевать малой кровью!»

Вырастая в такой атмосфере, мы, естественно, считали себя солдатами грядущей войны, а существующую пока что мирную обстановку периодом подготовки к ней. Все возрастающая пропаганда войны под маской обороны (путем нападения) и начавшееся в начале 30-х годов интенсивное развертывание все новых формирований, возбуждали в нас чувство близости войны, ожидания того, что партия скоро позовет нас «в последний и решительный бой». О том, что идет интенсивное развертывание, я был осведомлен. Да это и ни для кого не было секретом.

Введение высшей вневойсковой подготовки также шло в общем фарватере развертывания. Мы чувствовали себя командирами, которых в любой момент могут призвать на укомплектование новых формирований. Я попал в число тех, кого мобилизовали для подготовки пополнения старшего комсостава. И думать было нечего. Война близка. Надо напрячься и учиться.

Вот так, в течение всех предыдущих лет нас вполне подготовили к агрессивной войне. И тут уж не наша вина, что агрессию совершили не мы. Мы к ней были готовы, но руководство оказалось неспособным использовать эту готовность. Более того, оно разрушило ее разгромом лучших своих военных кадров.

Надеяться на то, что и нынешние советские руководители не смогут использовать агрессивный потенциал своей страны, по меньшей мере, наивно. Но среди западных руководителей встречаются и такие, кто вообще не верит в агрессивные намерения советских правителей. Таким я посоветовал бы поприсутствовать, если их, разумеется, допустят, на всесоюзной пионерской военной игре «Зарница», рукoвoдимой маршалом Советского Союза Баграмяном. Теперешние советские правители ушли в деле военной подготовки всего населения, начиная от детей, значительно дальше, чем в мое время. Теперь существуют обязательные для всего населения занятия по гражданской обороне, комсомольские военизированные походы по местам боевой славы, комсомольские военные игры и всесоюзная пионерская игра «Зарница». Но теперь, показав вам, как мальчишки со свирепыми лицами спрыгивают с танков, с настоящих боевых танков, и бросаются в атаку, могут с серьезным видом прочитать статью Уголовного Кодекса, запрещающую пропаганду войны. Блажен, кто верует. Но пусть знает, что советских людей не пропагандируют, их учат воевать и приучают делать это не рассуждая. Возможности же развертывания теперь не идут ни в какое сравнение с 30-ми годами. Ведь чем больше войск, тем больше можно развернуть формирований 2-й и 3-й очереди. В общем, живите спокойно, господа демократы. О вас, при случае, позаботятся.

Мы в то время тоже собирались «позаботиться» о «прогнившем капиталистическом обществе» - «подать руку помощи» «братьям по классу». Развертывались не только войсковые организмы, но и высшие учебные заведения. Студенческий набор, с которым прибыл и я в Военно-Техническую Академию осенью 1931 года почти удвоил ее численный состав. Но это еще не было развертывание, а лишь подготовка к нему. Уже ранней весной 1932 года начальник нашего факультета Цалькович сообщил партийному активу о правительственном решении: расформировать Военно-техническую академию и на ее базе создать ряд специальных военных академий - Артиллерийскую, Бронетанковую, Военно-Инженерную, Связи, Электротехническую, Химическую, которая в целях маскировки была названа Противо-Химической защиты. В основу каждой такой Академии берутся соответствующий факультет Военно-технической академии и одно из подходящих по профилю гражданских высших учебных заведений. Наша Военно-инженерная академия создавалась на базе Военно-инженерного факультета Военно-технической академии и старейшего российского высшего инженерно-строительного учебного заведения - ВИСУ (Высшее Инженерно-Строительное Училище). Разумеется, наша академия должна была находиться в Москве. Для этого ей передавались в качестве учебной базы все учебные здания и лаборатории ВИСУ, студенческие общежития и дома профессорско-преподавательского состава - для размещения слушателей и постоянного состава, прибывающих из Ленинграда. Намечалось ускоренное строительство городка стандартных домов на Шоссе Энтузиастов - в районе прожекторного завода. Профессорско-преподавательский состав и студенты ВИСУ, за исключением тех, кто по различным причинам были отсеяны и направлены в другие ВУЗы, призывались на военную службу и получали назначения во вновь созданную академию.

Вся реорганизационная суета, нашего (ленинградского) состава, коснулась мало. Факультет в зародышевой форме нес в себе структуру будущей академии. Он состоял из отделений: командного, оборонительного строительства, необоронительного строительства, аэродромного строительства, морского строительства, строительных машин и электротехники. Все эти отделения развертывались в факультеты и все, кроме командного, с нового учебного года получали пополнение из числа бывших студентов ВИСУ. Текущий учебный год мы заканчивали в Ленинграде. Отсюда получили и распределения на лето - на топографическую практику. Нам выдали также отпускные документы и предписание прибыть к новому месту службы в Москву - Покровский бульвар 5 - к 1 октября 1932 года.

Реорганизационные дела, в свете последующих событий, спасли меня от многих возможных бед. Из-за этих дел я не смог поехать в отпуск и не видел страшный призрак нового голода, надвигавшегося снова на мою родную Борисовку и на всю округу. Топографическая практика проводилась в районе Парголово - Юкки под Ленинградом. Затем почти два месяца (июнь-июль) я руководил завершением строительства «ансамбля» в Могилев-Подольском укрепленном районе. Девять огневых точек, связанных между собой подземными ходами («потернами»), будучи во взаимной огневой связи, седлали высокий берег излучины Днестра и держали под плотным орудийным и пулеметным обстрелом зеркало реки и противоположный берег на фронте свыше километра. Работой я был чрезвычайно увлечен - пропадал там весь день, а часто и ночь, засыпая на короткое время в одном из многочисленных «карманов» потерн.

Я во что бы то ни стало хотел достроить свой ансамбль. А это не просто.

Наиболее характерной приметой фортификационного строительства является длительная его незавершенность. Хотя и в гражданском строительстве этой болезни хватает. Выполнят огромный объем работ, останутся лишь мелочи внутреннего оборудования и их никак доделать не могут. Один начнет, не закончив, бросит. Пройдет время и надо начинать сначала. А тем временем припасенные предыдущим исполнителем детали где-то запропастились, а запасных нет. И снова бросят. Идет и идет время, а оно работает не на улучшение сделанного руками человека, а на разрушение.

Когда я пришел на «ансамбль», там царила мерзость запустения. Двери не закрывались, ни один механизм не работал, все позаржавело, обтюрации (герметизации) не было. И вообще был мертвый железобетон и помещения, непригодные даже для овощехранилища. Чтобы вдохнуть во все это жизнь, надо было потрудиться, имея при этом все детали и детальки, необходимые для работы. А их уже успели поломать, порастерять или засунуть в такие уголки огромных складов, откуда их не достать без специальной экспедиции. Розыски или поделка всего этого стали основным содержанием моей работы в предстоящие два месяца. Два наиболее развитых паренька все время обшаривали склады и цемас (центральные мастерские), благо, начальник инженеров Укрепрайона, толстогубый и добродушный еврей Максимов, дал мне право на это. У себя на «ансамбле» я создал походную кузницу и слесарную мастерскую. В цемасе на ансамбль работал токарный станок. Когда я в конце июля сдавал работу, все механизмы работали. Двери и амбразуры были тщательно обтюрированы. Потерны при ярком электрическом свете сверкали белизной сухих и ровных стен. Все лестницы и другие металлические части были очищены от ржавчины и покрашены. Подземная электростанция ансамбля на ходу.

Обходя ансамбль перед сдачей, я приглядывался к каждому пулемету, к каждому орудию, наводил их на противоположный берег и «видел» свои трассы и атакующие наши войска, поддерживаемые метким огнем из «ансамбля». Именно наши атакующие войска «видел» я, а не наступающего противника, которого мы «косим» своим огнем. Это только наивные люди думают, что в этом главная задача укрепленных районов. Нет, укрепленные районы строятся для более надежной подготовки наступления. Они должны надежно прикрыть развертывание ударных группировок, отразить любую попытку врага сорвать развертывание, а с переходом наших войск в наступление поддержать их всей мощью своего огня. Ни одну из этих задач наши западные укрепленные районы не выполнили. Им уготована была иная судьба. Их взорвали, не дав сделать ни одного выстрела по врагу.

Я не знаю, как будущие историки объяснят это злодеяние против нашего народа. Нынешние обходят это событие полным молчанием, а я не знаю, как объяснить. Многие миллиарды рублей (по моим подсчетам не менее 120) содрало советское правительство с народа, чтобы построить вдоль всей западной границы неприступные для врага укрепления - от моря и до моря, от седой Балтики до лазурного Черного моря. И накануне самой войны - весной 1941 года - загремели мощные взрывы по всей тысяча двухсот километровой линии укреплений. Могучие железобетонные капониры и полукапониры, трех, двух и одноамбразурные огневые точки, командные и наблюдательные пункты - десятки тысяч долговременных оборонительных сооружений - были подняты в воздух по личному приказу Сталина. Лучшего подарка гитлеровскому плану «Барбаросса» сделать было нельзя. Но ответьте вы, читатель, как это могло случиться?

Ну, за Сталина мы можем оправдаться, предположив, что он был сумасшедший, давший безумный приказ в пароксизме психического затмения. Но как оправдать и объяснить действия тех десятков, а может и сотен тысяч людей, которые изготовляли и доставляли взрывчатку, закладывали ее, тянули провода и включали рубильники. И это на глазах «соратников» «великого кормчего» и многих других людей, понимавших преступность этой акции. И никто, подчеркиваю, НИКТО не решился сказать, что если укрепления не нужны сегодня, то есть очень простой способ избавиться от расходов на них - произвести консервацию, положить, так сказать, в запас, на всякий случай - может еще пригодится.

Уезжая из Могилев-Подольского, я не мог даже предположить, какая судьба ждет мой ансамбль.

После Могилев-Подольского я впервые в своей жизни встретился с Дальним Востоком, куда приехал на войсковую стажировку. Это не была стажировка в общепринятом смысле. Это была, скорее, полевая поездка. Группой, в составе восьми человек, мы проехали вдоль границы от Благовещенска до Владивостока и побывали на «Русском» острове, где в то время шло строительство морского укрепленного района. Своеобразие дальневосточной природы я описывать не буду. Специфика моей работы приучила меня смотреть на природу с особой, непривычной для подавляющего большинства людей, точки зрения. Природу эту я весьма подробно описал с помощью трех офицеров, работавших под моим руководством, в фундаментальном труде «Маньчжурский театр военных действий», который издан (закрытым изданием) в 1942 году.

Описывать красоты природы и трудности передвижения с общечеловеческой точки зрения мне трудно, как в силу вышесказанного, так и потому, что я был на Дальнем Востоке после того еще дважды, каждый раз с большим перерывом во времени. За время перерыва все сильно изменялось. Поэтому в моем воображении все перемешалось и мне часто бывает трудно сказать от которого времени то или иное впечатление. Твердо от первой поездки по Дальнему Востоку запомнились пустые станицы амурских и уссурийских казаков и обилие овощей во Владивостоке. Опустелые станицы нагоняли тоску и вызывали недоумение. Везде следы поспешного ухода. Болтающиеся двери, бездомные коровы, лошади, овцы. На улицах станиц одичавшие собаки, разбросанные во дворах и на улицах различные домашние вещи и утварь, брошенный как попало, сельскохозяйственный инвентарь. Почему ушли эти люди с родной земли, от родных очагов, из страны - родины трудящихся всего мира, в какую-то Маньчжурию, которая в моем представлении была страной отсталой, полудикой. Я все время думал об этом и осаждал вопросами сопровождающего нас штабного командира из 3-го колхозного корпуса, в который мы и были командированы.

- Ну как же они ушли? - допытывался я.

- Очень просто, - отвечал он. - Как только «стали» Амур и Уссури, так они по льду и пошли. Со всем скарбом, со скотом. Я сам всего этого не видел, конечно. Наш корпус сформирован на Западе и переброшен сюда уже после ухода казаков, для их замены. Это пограничники рассказали нам об их уходе.

- А что ж пограничники смотрели? Почему не остановили?

- Попробуй, останови. Это же казаки. Обученные воевать и вооруженные. А пограничников - сколько их тут. Застава от заставы на сотню километров. Казаки прекрасно знают их расположение. Блокировали заставы. Пограничники думали больше о том, как бы самим не попасть в руки казакам. Тем более, что у казаков было все сговорено. Их с той стороны встречали свои.

- Так может те, с другой стороны, запугали этих, принудили уходить, - хватаюсь я за первую возможность оправдать уход чьей-то злой волей, а не личным желанием. Но собеседник мой отбивает эту попытку.

- Кто их там запугивал? Они сами туда посылали своих гонцов, просили помочь им.

- Да как же так? Что им здесь не понравилось? Как же так, бросить все завоевания революции и идти на чужбину.

- Какие там у них завоевания?! Начали чуть не сплошное раскулачивание и высылку на север. Разве вольный казак это потерпит? Убегали, прятались, а потом уходили в Маньчжурию. Появилась статья Сталина «Головокружение от успехов». Немного изменилось. Потом потихоньку стали снова зажимать. И снова побеги в Маньчжурию. Оттуда и стали приходить вести, что ранее ушедшие туда «кулаки» получили землю и живут как в старину. А тут хлебозаготовки страшные. Забрали весь хлеб. Нависла угроза голода. И вот, сговорившись с земляками в Маньчжурии, чтоб те встречали на том берегу и, в случае чего, помогли, в одну ночь все казачество перемахнуло по льду Амура и Уссури, бросив все, что взять не смогли или забыли.

Меня эти объяснения не удовлетворяли. Получалось, что виновата Советская власть, а я этого воспринять не мог. Поэтому дальше расспрашивать не стал.

Сразу с Дальнего Востока направился в Москву для подыскания квартиры. Потом поехал за семьей в Ленинград. Затем началась учеба. Совесть моя ничем не была потревожена. Ленинград и Москва жили относительно благополучной жизнью, хотя и при карточной системе. Об остальной стране я знал только по газетам. А там всегда все было «о'кэй».

Лицо академии резко изменилось. Вместо спокойных, тихих, малолюдных помещений, строгой тишины библиотек, читален, лабораторий, подтянутых, строгих и в большинстве уже пожилых военных, - переполненные студенческой молодежью коридоры и классы. Военная форма сидит на них кое-как, шумят и галдят они как и все студенты мира. Их в 5-6, а может и в 7 раз больше, чем было у нас на факультете в Ленинграде и мы, «кадровики», потонули среди них. Но учеба шла, юноши мужали, новые наборы наполняли академию иным - военным контингентом и все приходило «на круги своя» - академия становилась военной во всех отношениях.

Два оставшихся года учебы пролетели незаметно. Было много всего, но это будни учебы, все не перескажешь. Я остановлюсь лишь на эпизоде, связанном с моей производственной практикой 1933 года. В этом году, видимо, ЦК поставил задачу привести УР'ы в боеготовное состояние. Технических руководителей в самих УР'ах для этого не хватало, да и квалификация их, как увидел я впоследствии, была явно не на высоте. Эти кадры удовлетворительно справлялись со своей задачей пока шли земляные работы, опалубка, армирование, бетон. Справились они и с маскировочными работами. А вот внутреннее оборудование застопорилось, и весьма существенно. Многие прорабы - люди гражданские: не знакомые ни с баллистикой, ни с техническими данными оружия, ни с противохимической защитой - избегая незнакомого дела, увольнялись, а те, кого не увольняли, опускали руки. Люди предпочитали получить любое административное взыскание за невыполнение плана, т. е. за ничегонеделание, чем сесть в тюрьму за вредительство, т. е. за неправильную установку оружия и других технических средств.

Поэтому уже ранней весной академия получила указание на высылку в УР'ы всего состава моего (фортификационного) факультета. Меня, во главе группы из шести человек, направили в Минский Укрепленный Район. Сюда же были направлены еще 3 или 4 группы слушателей. Все прибывшие погруппно были направлены на участки. Моя группа поехала в Плещеницы. Начальник участка Целуйко, сугубо гражданский человек, к тому же без высшего образования (я даже сомневаюсь, имел ли он среднее) направил меня на подучасток Саладзиневичи заместителем начальника подучастка, остальных 5 моих товарищей он оставил в своем распоряжении. Саладзиневичи - наиболее удаленный от Плещениц пункт. К тому же большую часть года отрезан от управления участка полным бездорожьем.

По объему работы подучасток Саладзиневичи охватывал большую половину всего участка. Руководил подучастком гражданский строительный техник Васильев. Он был абсолютно самостоятелен. Целуйко никогда к нему не приезжал. И даже телефонная (совсем никудышная) связь была надежнее с Минском, с управлением УР'а, чем с участком. Отчитывался Васильев тоже прямо перед УР'ом. Целуйко руководил остальной (меньшей) частью участка и отчитывался только за нее. Несмотря на это, снабжение было единым для всего участка, что создавало немалые трудности для Васильева. Целуйко, при распределении получаемых на участок материальных ценностей, учитывал, прежде всего, интересы «своей» части участка. Так он поступил и с практикантами. Отдав одного (меня) Васильеву, пятерых оставил в своем подчинении. Правда, под такой «дележ» он подвел базу «общих интересов». Всех, оставленных у себя, он назначил начальниками циклов, а так как каждый цикл один на весь участок, то таким распределением как бы удовлетворялись общие интересы. Практически же это означало, что до Саладзиневических объектов никто из них никогда не доберется. Так это потом и было.

Саладзиневичи - деревушка из восьми полуразвалившихся домишек и хозяйственного, весьма запущенного, двора подучастка. Кухня-столовая, конюшня, контора - все полузаброшено, на всем печать бесхозности. Только домик руководящего состава и казарма выглядели более или менее прилично. Приехал я на подучасток где-то в первой половине марта 1933 года в пасмурный день... Мелко сеющийся дождик, туман и разжиженная почва, довершали безрадостную картину, делали настроение совсем никудышным. Немного рассеяла мрачный дух встреча с Васильевым. Красивый высокий брюнет сидел в полном ничегонеделании в конторе подучастка. Это и был Васильев. Он искренне обрадовался моему приезду. Сам проводил в отведенную мне комнату. Затем потащил к себе обедать. Его очень милая жена тоже обрадовалась приезду нового человека и я весь остаток дня провел в беседе с этими приятными людьми.

Вечером Васильев собрался на «рапорт», т. е. на встречу с возвращающимися с работы бригадирами. Я поднялся идти вместе с ним. Но он весело сказал: «Зачем это тебе? Там ничего интересного. Они (бригадиры) все равно безбожно врут. Но я их насквозь вижу. Со временем и ты научишься. Тогда будем попеременно ходить. А сейчас отдыхай».

Но я все же пошел. Дело обстояло именно так, как говорил Васильев. Бригадиры сдавали рапортички о выполненных работах. Васильев просматривал и иногда замечал: «Э, нет, этого ты не делал. Я же знаю. Это было уже сделано». И он что-то вычеркивал из рапортички. Никто из бригадиров даже не пытался возражать. Но бывало и так: «А двери ты разве не сделал? Я же тебе указывал в наряде».

И бригадир опять-таки без возражений сознавался, что забыл записать. Но сделать сделал. Тут же он, под наблюдением Васильева, вносил исправление в свою рапортичку. Просто поражала эта осведомленность Васильева о том, что делалось за 4-5 или даже 10-12 км от него.

Я сказал ему об этом, когда мы возвращались домой. Он засмеялся: «Я же это делаю уже два года. Тут ведь вопрос не в том, сделали или не сделали, а в том, что солдат надо кормить и одевать. У нас, ведь, вольнонаемных фактически нет. Я, да конюх, да еще жена числится секретаршей. Работа же на плечах стройбата. Их призывают - полторы сотни человек - на три месяца. Потом на смену приходят другие, потом третьи. Потом три месяца - никого. Затем начинается новый цикл. У меня это уже третий цикл начался. На двух предыдущих я набил достаточно шишек и теперь уже не ошибусь. В чем не ошибусь? Не в том, чтобы что-то пропустить в рапортичке или записать лишнее. На это наплевать. Этого никто проверить не может. Если б можно было поднять все рапортички и подытожить, то наверно все болтики оказались бы привинченными не менее 10-20 раз. Поэтому я забочусь только о том, чтобы солдат заработал достаточно для своего пропитания, казарменного содержания и обмундировки, а на руки чтоб он получил за три месяца несколько рублей, не больше... и если ему даже на обратную дорогу не хватит его заработка, то это уже не моя забота. Не могу же я платить за ничегонеделание. Они же черти ничего делать не хотят. Наказать за это голодом или не выдать обмундирования я не имею права. Они же пришли сюда не по своей воле. Да и начальство этого не дозволит. Если заработка не хватит на оплату пропитания, проживания, обмундирования, поднимется такое, что не приведи Господи. Скажут, что я наношу вред государству. А не заработали сверх того, то не моя вина. Так работали».

Утром следующего дня я снова пошел с Васильевым на встречу с бригадирами. Эта утренняя встреча называлась «наряд». Суть ее в том, что Васильев вписывал бригадиру в бланк наряда, что и где сделать за день. И снова я был поражен памятью Васильева. Он заполнял бланки, не заглядывая ни в какие записи. Когда я ему сказал об этом, он засмеялся: «Ничего, походишь несколько дней на мои наряды и будешь заполнять не хуже меня».

Но я этому так и не научился. Дня через три я попросил Васильева обходиться на нарядах и рапортичках без меня, а мне дать его лошадь, чтобы я смог объездить и изучить подучасток. Первый день я просто объезжал. Вернулся поздно, весь в грязи. Конь из белого превратился в серого. К Васильеву не пошел. Решил, начиная со следующего дня внимательно обследовать каждую огневую точку. А значит надо было отоспаться.

Около двух недель я занимался обследованием. Подробно описал все недоделки в каждой точке. Попутно убедился, что действительно никто ничего не делает. Бригады шли на назначенные им по наряду объекты. Там отдыхали и тем же путем шли обратно. Если объекты были недалеко (2-3 км), то что-нибудь делали на них. Если же далеко - в 8-ми, 10-ти, 12-ти км, то ограничивались простой прогулкой туда и обратно.

Закончив обследование подучастка, я пришел к Васильеву:

- Ну, слезай со своего стула. Наряды начну теперь выписывать я. - И положил перед ним толстую тетрадь, в которой были описаны недоделки на всех огневых точках. Но с Васильевым случилось что-то неожиданное. Куда девались его приятельский тон и всегдашняя приязнь ко мне. Он отодвинул тетрадь и сухо официально произнес:

- Нет уж! Начальник подучастка я, и все будет делаться, как делалось до сих пор.

Я попытался перейти на шутливый тон. Потом начал доказывать, что надо по-серьезному взяться за ликвидацию недоделок, так как действуя по-старому мы никогда их не устраним. Но Васильев был непреклонен.

Тогда я сказал:

- Ну, значит вместе нам не работать и взялся за телефон.

Васильев активно помогал мне добиться связи. После долгих усилий, наконец появился Минск, а затем и начальник инженеров Минского Укрепленного Района Загорулько (К-10, один ромб). Слышимость была отвратительная, разговор часто прерывался, но в конце концов я сообщил:

- Недоделки, если их устранять так, как это делается сегодня, никогда не будут устранены. Я предложил другую методику, но Васильев категорически против. В таких условиях мое пребывание здесь абсолютно бесполезно. Прошу перевести в любое другое место, где я мог бы работать с пользой, а не штаны просиживать.

В ответ я услышал:

- Сам решить этот вопрос не могу. Доложу коменданту. Никуда не выезжайте. Решения ждите на месте.

Часа через полтора пришла телефонограмма: «Васильеву немедленно выехать в управление начальника инженеров для получения нового назначения. Дела по подучастку передать практиканту Григоренко. Подписал Загорулько». Я понес телефонограмму Васильеву на квартиру. «При жене, может, меньше ругаться будет», - подумал я. Но каково же было мое удивление, когда он, прочтя телефонограмму, бросился в другую комнату крича: «Ура! Едем в Минск. Ура!» Потом вернулся, обнял меня: «Ну спасибо. Если б ты знал, как выручил. Век не забуду. Ну что тебе сдавать? Говори. Я хочу скорее ехать!» Я ответил, что мне нечего принимать у него. Я и так знаю, что где находится. - «Правда? - крикнул он. - Тома, складывайся. Едем сейчас же». И они действительно выехали в тот же день, попросив меня отправить попутным транспортом их домашние вещи. Впредь мы так и остались друзьями.

Васильев уехал. И на следующее утро мне самому надо было проводить наряд. Все оказалось просто. Я знаю, что надо делать. Дам реальные задания бригадирам и дело пойдет. Оказалось не так. Во-первых, много времени ушло на выписку нарядов - более двух часов рабочего времени. Во-вторых, я не имел представления, что такое реальное задание - что ни точка, то разные недоделки. А кто проводил нормирование всех мелочей? Да если кем-то и производилось, то где взять эти нормы? В-третьих, где взять необходимые детали, которые в свое время были завезены и где-то затерялись и, наконец, и это главное, как проконтролировать работу полутора десятков бригад, как добиться, чтобы они не бездельничали, как прежде.

Начал я с самого доступного - попросил Загорулько дать приказ Целуйко прислать мне в помощь одного из практикантов. Приехал Алеша Глушко. Теперь на контроле нас уже было двое. Но что дал нам этот контроль? Только одно. То, что нам и без того знать надо было: наши стройбатовцы простые крестьянские парни, без каких бы то ни было производственных квалификаций, представления не имеют как выполнять полученные задания. Как, например, произвести тонкую подгонку пулеметного стола, т. е. выполнить работу столяра высокого разряда.

Мы растерялись перед этой задачей, много говорили с Алешей на эту тему, советовались с бригадирами и даже провели производственное совещание со всеми строителями. Идея пришла как-то сама собой. Алеша всегда утверждал, что это моя мысль. А у меня такое чувство, будто мне кто-то подсказал. Да, видимо, это и была своеобразная подсказка. Я вспомнил одну из лекций в академии по организации работ. Очень плохой, косноязычный лектор, да еще и строитель, никогда не участвовавший в стройке, прочел маловразумительную лекцию о применении поточного метода на стройках США. Все у нас тогда лишь посмеялись, передразнивая косноязычие лектора. Затем забыли об этой лекции. Но у меня, видимо, что-то из нее задержалось в самых далеких уголках сознания. Во всяком случае, когда я столкнулся с трудностями организации работ, припомнилась эта лекция и на ум стали все чаще приходить слова: «поточный метод».

И вдруг, в какой-то момент, мое описание недоделок как бы осветилось волшебным светом и мне стало ясно, что ряд одних и тех же недоделок есть на всех огневых точках. Уже упоминавшиеся столы, скажем, надо подгонять везде, где они поставлены. Надо подгонять двери, обтюрировать амбразуры и т. д. И пришло простое решение: вместо однотипных, как сейчас, бригад, которые должны устранять все недостатки на заданной точке, создать специализированные группы - установки столов, их подгонки, обтюрации амбразур, подгонки дверей и т.д. Эти группы, выполняя каждая только один тип работы, быстро приобретают квалификацию, а в процессе работы, идя через все точки, где есть данная работа, совершенствуются в мастерстве и достигают высоких производственных показателей. Теперь оставалось только так организовать поток этих групп, чтобы они не мешали друг другу, не сталкивались на одном и том же объекте. Для этой цели был разработан специальный график.

И теперь, вечером на рапорте, мы только уточняли график на следующий день в зависимости от результатов сегодняшней работы. Утром теперь никаких нарядов не проводилось. На работу все отправлялись сразу после завтрака. Кроме упомянутого выше каждодневно исправляемого рабочего графика, я изготовил еще два варианта - один для себя, второй для начальства. Первый (мой) примерно на месяц отставал от рабочего, второй - еще на полмесяца. Этот второй я и отправил в Управление начальника инженеров на утверждение. Там это было как бомба. До этого никто так детально не планировал и не ставил сам для себя таких твердых сроков, принимая тем самым личную ответственность за их выполнение.

У строителей - и гражданских, и военных - уже в традицию вошло назначать сроки таким образом, чтобы в них не был указан день полной готовности и чтобы план можно было считать выполненным даже при наличии существенных недоделок. Здесь же был указан день приведения подучастка в полную боевую готовность, без каких бы то ни было недоделок. И комендант Укрепрайона (К-12, три ромба) Померанцев решил сам съездить взглянуть на чудаков, набросивших петлю на собственную шею. Он не знал, разумеется, что петля была довольно просторная.

Померанцеву не повезло. Его машина застряла на пути между Плещеницами и Солдамневичами. Он оставил ее и пошел пешком, но не по дороге на подучасток, а по огневым точкам. Таков был Померанцев - предприимчивый, активный, отлично знающий свое дело. Мне сообщили о его появлении на подучастке, и я, сообразив как он примерно может пойти, поехал навстречу. Встретились и пошли вместе. Он был недоволен, брюзжал, придирался. Только один раз заговорил по-деловому. Проходя мимо одной из огневых точек, - он прекрасно знал весь УР, а чем-то примечательные точки знал и по названиям - спросил: «Ну, а что с Бугульмой собираетесь делать?»

- Не знаю. Еще как следует не мог подумать. Более срочного много.

- Да что думать? Водой затоплена наполовину, стреляет вон прямо в бугор. Так хорошо посажена, так к месту, а наверное придется четыре заряда под четыре угла и... в воздух.

Каким же пророческим оказалось это «...и в воздух». Только не для одной Богульмы. Для всего Минского УР'а, для всех западных УР'ов.

Только к вечеру добрались мы на подучасток. Померанцев заказал ужин в уже отведенное ему для ночлега помещение. Он предупредил, что график будет рассматривать утром.

По утру он был менее раздражен, но рассматривая график, продолжал бубнить с притворным раздражением: «Картинки... Все картинки рисуем... Картинки рисовать научились, а вот выполнять планы не умеем. Третий год слушаю я обещания, а подучасток как был не боеготовный, так и есть. И конца этому не видно. Не картинки рисовать, а отвечать за реальные сроки надо. Вот возьму, да и утвержу ваш график. И запомню срок, который вы сами поставили. Посмотрим, какие картинки вы мне покажете, когда придет этот срок. И имейте в виду, до окончания работ в академию вас не отпущу».

Подписав график, пошел к бричке, в которую мы наложили сена и запрягли лучших лошадей. Предстоял нелегкий путь до Плещениц, куда была доставлена и его застрявшая машина. Он уселся в повозке и подозвал меня поближе: «Вы не расстраивайтесь на мою ворчню. Это не на вас. Этот подучасток у меня в печенках сидит. Прямо прорва какая-то. Бросаем, бросаем средства, а ничего боеготовного нет. Вам я поверил. Вы думаете я не видел вчера, что на точках все люди делом заняты и торопятся что-то сделать. У них есть какие-то твердые задания. Такого я на этом участке еще не видел. И график ваш разумный. Это, конечно, не картинка, а деловой документ. Так что, успеха вам. Надеюсь, график выполните. Ну, а на месяцок отстанете, ничего. Прощу. Но не больше. А принимать приеду сам. Обещаю твердо. Как закончите, шлите телеграмму лично мне.

Но я не торопился с телеграммой. У меня был другой план. Я хотел попытаться возродить Бугульму, используя сэкономленное время. В чем здесь было дело? Эту точку ошибочно посадили ниже проектного уровня. В результате трассы двух амбразур упирались в проходящее перед ними небольшое возвышение, в 20-50 метрах, а из третьей можно было стрелять на расстояние около 100 метров. Чтобы дать всем трем амбразурам нормальный обстрел, надо было убрать около 5000 кубометров земли. По той же причине (низкая посадка) боевые отсеки и колодец для фильтров оказались затопленными грунтовыми водами. Чтобы осушить сооружение, надо было понизить уровень грунтовых вод не менее, чем на 2,5 метра. Вот на эти работы я и бросил весь батальон, после того, как были приведены в боеготовность все остальные сооружения.

Снять и переместить грунт в пределах рабочей площадки, т. е. не более чем на 100 м, дело при современной технике не столь уж большое. Но в тех условиях, когда не было даже простейших бульдозеров, когда все делалось при помощи лопаты и тачки вручную - одной только живой силой - это была работа огромная: на каждую работающую единицу приходилось около 50 кубометров. Это, как минимум, полтора месяца работы. Понижение уровня грунтовых вод тоже было делом не простым. С планировкой мешавшей нам возвышенности, мы справились отлично. Предварительно снявши дерн, переместили землю в расположенные рядом ямы, котловины, лощины и затем все снова тщательно задерновали. Мешавшей огню возвышенности, как не бывало. Все амбразуры могли вести огонь во всем секторе на полную дальность. После проведенной маскировки исчезала с глаз и сама Бугульма. Именно в связи с низкой посадкой, ее оказалось очень легко замаскировать под скат высоты. Даже в 100 м. от нее трудно было заметить признаки нарушения естественного состояния местности. Кстати, руководил работой по маскировке Бугульмы единственный из начальников циклов - начальник маскировочного цикла, которого в виду отсутствия работы по маскировке на участке Целуйко, последний согласился передать в мое распоряжение. Но это была огромная помощь мне. Хазанов выполнил маскировку отлично. Неудача постигла нас только с понижением уровня грунтовых вод. Сколько мы не бились, больше чем на 1 метр 4 сантиметра снизить этот уровень не удалось. Боевые отсеки от воды освободились. В них было сухо, но фильтро-вентиляционный колодец был заполнен водой до краев. Несколько слов об этом колодце. При проектировании типовых оборонительных сооружений, фильтро-вентиляционная система не была предусмотрена. Но когда железобетон уже был уложен во всех западных УР'ах, вспомнили об этой системе. Кинулись к проектировщикам и те быстро нашли выход: предложили построить рядом со входами в сооружение колодец для установки в нем фильтров. На вполне резонное замечание практиков, что незащищенные бетоном фильтры будут выведены из строя в первые же минуты после начала артиллерийского обстрела противника, проектировщики ответили, что по теории вероятности, в заглубленные и расположенные на необстреливаемой прямым огнем стороне сооружения, фильтры могут быть поражены лишь как исключение.

Удобная вещь наука. С ее помощью можно оправдать все, что угодно. С помощью науки «доказано», что вода, сбрасываемая в Байкал с целлюлозного комбината, так здорово очищена, что лаборант пьет ее перед кинокамерой и утверждает, что уж Байкалу-то она, тем более, повредить не может. Но не слишком ученые люди наивно спрашивают: «Если вода так чиста, то зачем бы целлюлозникам отдавать ее Байкалу? Устроили бы закрытый цикл и всем спорам конец». Но тут наука молчит.

Молчала она и в связи с вопросами практиков о надежности вынесенной из огневой точки фильтро-вентиляционной системы. А нам на Бугульме она вообще ничего не говорила. Нам поставить фильтры было некуда. Хоть сверху покрытия ставь. И вдруг, как-то вечером, уже лежа в постели, Алеша Глушко, руководивший работами по понижению уровня грунтовых вод и очень переживавший то, что не смог осушить фильтро-вентиляционный колодец, обратился ко мне: «Пэтро! А що, як мы внэсэмо фильтры в одиночный бойовый отсек?. Я что-то хмыкнул недовольно. Вроде того - несешь, мол, чепуху.

Но он продолжал настаивать. Все равно, мол, эту точку считали погибшей. А она живет. Но в условиях применения отравляющих веществ она без фильтро-вентиляции ничего не стоит, т. е. гибнут все три пулемета. А мы займем одиночный отсек и два пулемета будут полноценными. А может и третий, когда будет туго, постреляет хоть и в стесненных условиях. Я еще возражал, спрашивая, как воздух подвести, но ответ напрашивался сам собой - через то же отверстие, через которое он подводился и с фильтро-вентиляционного колодца. И я все больше заражался Алешиной мыслью. Чуть свет мы поднялись и я отдал распоряжение везти фильтры на Бугульму. За фильтрами вскоре отправились и мы с Алешей. Внесли фильтры в боевой отсек. Установили в угол. Получается, ведению огня не должны мешать. Надо было проверить. Приказал привезти пулемет. Установили. Начали действовать. Фильтры ведению огня не мешают. Решаю: установить фильтры на постоянно.

Только после этого я послал телеграмму Померанцеву. Через несколько дней прибыли гарнизоны на все огневые точки и приехал Померанцев. Началась проверка боеготовности. Большинство точек посетил сам Померанцев. Остальные проверили офицеры его штаба. Кроме того он выслушал всех начальников гарнизонов ДОТ. Настойчиво доискивался недостатков. Но гарнизоны давали отличную оценку. Померанцев был явно доволен, удовлетворен. Примерно в половине дня наш путь пролег мимо Бугульмы. Померанцев, уже утомленный, сидел задумавшись. Но вдруг как бы очнулся и вскрикнул, обращаясь к шоферу: «А ну, стой...» Тот остановился. Померанцев вышел из машины, осмотрелся и удивленно спросил: «А где же Бугульма?»

- Вот она. - Указал я на находившуюся примерно в 150 метрах от нас точку.

- Где?

- Да вон же она. Вон!

- Вы что же ее замаскировали? Зачем трудились. Все равно без толку. Стрелять у себя под носом. Стоит ли ради этого вкладывать столько труда в маскировку (Бугульма до того замаскирована не была).

- Мы обстрел увеличили. Давайте зайдем посмотрим. Может и не надо «под четыре угла»? Может она какую-то пользу принесет?

И мы пошли. Без его ведома гарнизон был вызван и в эту точку. Едва Померанцев шагнул в первый боевой отсек, как вскрикнул: «Сухо!» Затем он занялся проверкой секторов обстрела и у каждой амбразуры вскрикивал: «Великолепно! Так полная же дальность на весь сектор!» Он так расчувствовался, что не командирскую благодарность высказал, а вскрикнул: «Спасибо», - и обнял меня.

- Тут моей заслуги немного, товарищ комендант, - сказал я. - Это работа Глушко и Хазанова.

- Эту работу ни вам, ни им я не забуду, - сказал он и пошел к выходу. Шагнув за порог, он вдруг обратил внимание на заполненный водой фильтро-вентиляционный колодец.

- Да, жаль, что не удалось осушить и его. Такая прекрасная огневая точка и без фильтровентиляции.

- Нет, фильтры мы поставили. Временно, конечно. Я хотел, чтобы вы посмотрели и приняли решение.

- Где же фильтры?

- В одиночном боевом отсеке.

- А как же я не видел?

Что я мог ответить? Видимо, увлекшись секторами обстрела, в условиях многолюдья - на небольшой площади - 5 человек гарнизон, мы двое и адьютант коменданта. Людей полно. За ними, очевидно, и не обратил внимание на что-то стоящее в углу. Теперь он вернулся специально за этим. Осмотрел фильтры, систему нагнетания и отсоса, поработал за пулеметом. Потом повернулся ко мне и, посерьезнев еще больше, спросил:

- Да вы понимаете, что вы сделали? Теперь эта точка лучшая в Советском Союзе. Вы ее сделали боевой, а все остальные не боеготовны в противохимическом отношении. Фильтры, находящиеся за пределами точки - не фильтры. Я знаю, вы собрались уезжать. Но я вас не отпущу. С завтрашнего дня в самом срочном порядке переносите все фильтры из колодцев в сооружения. Доложите об исполнении, тогда и будем думать об отъезде.

Через несколько дней приехал Загорулько и с ним Васильев. Последний, по приятельски шутливо, но с какой-то долей горечи или зависти сказал:

- Ну, показывай, что ты натворил тут с фильтрами. А то наш хозяин жизни не дает. Все тобой хвастает.

Они осмотрели несколько точек, составили чертежи и уехали. Оказывается, Померанцев по всему УР'у приказал «взять фильтры под крышу» и послал соответствующее сообщение с приложением чертежей в Главное Военно-Инженерное Управление (ГВИУ) и в генеральный штаб.

Я закончил работу с фильтрами, но опять не уехал. Прибыл приказ о ликвидации моего подучастка и в связи с этим мне вверили весь участок. Целуйко уехал в Минск за новым назначением. Мне было поручено проверить все сооружения участка и сдать их в эксплуатацию. Уехали мы в Москву только в октябре. Почти 8 месяцев заняла моя последняя академическая практика. А результаты ее сказывались несколько лет.

При отъезде я был премирован восемью окладами начальника подучастка. Мне вдогонку была послана характеристика, какой я больше никогда не получал. Выглядел я в ней почти гением, если не больше. Я привез в академию и сдал на кафедру организации работ все три варианта графиков, подробный отчет об организации работ поточным методом, а также об организации снабжения и о контроле выполнения графика. Эти документы кафедра организации военно-строительных работ превратила в учебные пособия. Не знаю, где они сейчас, но последний раз, когда я был в этой академии (в 1954 году), этими пособиями еще пользовались. Кафедра увидела во мне «светило» организации работ и вознамерилась добиться моего оставления на кафедре, что никак не соответствовало моим намерениям и привело к конфликтной ситуации. Меня запомнил Померанцев и впоследствии оказал влияние на мою службу. И, наконец, преславная характеристика с производственной практики подложила мне «огромную свинью» с дипломной работой.

В самый последний момент ГВИУ дало дипломную тему: «Строительство долговременного батальонного района в 14 суток». При этом было указано, что эта тема должна быть разработана обязательно. Я понял сразу ее трудность.

- 18-я тема для дурачков - сказал, обращаясь ко мне во время ознакомления с тематикой, один из наиболее сильных слушателей нашей группы Оксман.

- Безусловно, - ответил я и записал для себя тему «Доусиление укрепленного района в угрожаемый период».

18-ю тему не взял никто - ни в нашей группе, ни в других. И вдруг меня вызывают к начальнику академии. У него на столе моя характеристика с практики. Мы с начальником академии Цальковичем еще с Ленинграда, где он был начальником факультета, в самых добрых отношениях.

- Петр Григорьевич, я горд, что слушатель нашей академии получает такую характеристику. Да еще от кого - от старейшего и самого крупного теоретика и практика УР'ов Померанцева.

Я не знаю, к чему клонится дело и помалкиваю.

- В общем, я вижу, - продолжает он, - что у вас большие задатки исследователя и организатора, а вот дипломную тему вы берете меньше своих возможностей. Сдерживаете, так сказать, свои силы, гробите свой талант. А ведь в списке есть достойная вас - 18-я тема...

- Это не тема, - отвечаю я. - Это комплекс тем.

- Ну так уж и комплекс. Детали разрабатывать, конечно, не требуется. Достаточно общих, принципиальных решений.

- Нет, эту тему я не осилю.

- Ну а кто же осилит? Больше никому я не могу ее вручить, а ГВИУ требует, чтобы она обязательно кем-то разрабатывалась. Короче говоря, обижайтесь, не обижайтесь, а тему эту я приказом закрепляю за вами.

Тема оказалась сложнее даже чем я думал. Мне пришлось разработать: тактическое решение за батальон - отдельная дипломная тема; пять типов оборонительных сооружений, применимых к строительству в столь короткий срок - пять дипломных тем; план организации работ - отдельная дипломная тема; график потока материалов - отдельная дипломная тема; график работы транспорта - отдельная дипломная тема.

Итого - 9 дипломных тем. Я имел в виду сделать еще две темы - проект бетонного завода и проект центральных мастерских. Но этого я уже не успел, хотя и работал буквально день и ночь. Я страшно вымотался, но результатом был доволен. Я видел, что разработка моя реальна, батрайон в 14 суток построить можно, даже без применения быстротвердеющих цементов, которыми наша страна тогда фактически не располагала. Доволен был и мой научный руководитель, который ничем мне помочь не мог, но, наблюдая за работой, убеждался в ее результативности и поддерживал мой дух. Довольно было и начальство.

В результатах защиты никто не сомневался. Была написана выпускная аттестация, в которой черным по белому было зафиксировано: «дипломную работу на тему... защитил на отлично», «академию закончил первым (из семнадцати)». Прекрасно шла и защита. Аудитория была заполнена до отказа. Причем много было из ГВИУ. Доклад я закончил под аплодисменты. Потом посыпались вопросы. Тема явно интересовала многих. Вопросы деловые и отвечал я на них по-деловому. Где что-то было незакончено разработкой или даже еще не начато, я так и говорил. Дело шло явно к концу, и вдруг, молчавший несколько дней член комиссии от ГВИУ, человек с двумя ромбами, изрекает глупейшее замечание:

- У вас бетонный завод не справится с производством такого количества бетона, - указывает он на мой график потока бетона, - надо было сначала бетонный завод разработать, а уж потом и смотреть, что вы можете построить.

Всем было очевидно, что он сморозил глупость. И никто бы меня не осудил, если бы я просто отмахнулся от этой глупости какой-нибудь тактичной отговоркой. Так мне впоследствии начальник кафедры фортификации профессор Хмельков и сказал:

- Ну, он сморозил глупость, но ведь у него на петлицах два ромба, а у вас один квадратик. При таком соотношении глупость можно и не заметить. А вы?.. А я на его замечание сказал:

- А что вы называете бетонным заводом? Строили ДнепроГЭС и там был бетонный завод. Мы бетонируем огневую точку и около нее работают две полукубовых бетономешалки и это мы тоже называем бетонным заводом. Поэтому ни один грамотный инженер не начинает проектирования с бетонного завода. Он сначала определяет поток бетона. Я это сделал. Спроектировать по этому графику завод, это уже сугубо техническая задача.

За этот ответ мне дважды перечеркнули «черное по белому» и записали красным по черному там, где было написано «защитил дипломную работу на тему... с оценкой отлично», вместо «отлично» - «очень хорошо», а там, где было «окончил академию «первым», вместо «первым» - записали «четвертым». Показывая мне эту аттестацию с уже внесенными исправлениями, начальник академии сказал, указывая на красные записи от руки:

- Это вам не за знания и не за трудолюбие, а за поведение. Учитесь вести себя, т. к. это может плохо кончиться.

Но я так и не научился улыбаться глупости и склоняться перед неправдой. Да и помогла ли самому Цальковичу его тактичность. Тюрьму ему, правда, обойти удалось, но уволили его из академии еще в те страшные годы и вместо трех ромбов получил он три шпалы. Как говорится: «в старые дырочки вставил новое содержание».

Выпускали нас в Кремле в Георгиевском зале - 4 мая 1934 года. Присутствовало все Политбюро. Нам поднимали дух, главным образом, Ворошилов и Буденный, все время находившиеся в зале после того, как из ложи один за другим были произнесены тосты «За Сталина!», «За партию!», «За Ворошилова!», «За армию и выпускников!». Тосты такой скорострельности могут свалить кого угодно, особенно, если люди не выспались и голодны. А с нами именно так и было. И вот почему. Построение в Кремле было намечено на час дня. Ответственный - начальник академии им. Фрунзе. Естественно, что он назначил сбор на 12. Начальник нашей академии взял себе больший запас - 2 часа. Начальник факультета не отстал от него и назначил сбор на 8 часов утра. Командир нашей группы тоже позаботился о себе и приказал нам прибыть к 7 часам. А так как мы жили на Шоссе Энтузиастов, то подняться с постели нам надо было не позже 5 часов. Но в такое время можно только стакан чая выпить. А в академии и по выходе из нее подкрепиться и негде и некогда. То построение с проверкой, то перчатки меняют - белые на коричневые, то наоборот. В результате, когда в час дня Калинин, наконец, появился перед строем и начал речь, мы уже еле на ногах стояли. А пришли в зал и попали под оглушающий залп тостов и большинство «поехало». Мне повезло. Рядом оказался опытный человек. Он еще до того как нам позволили сесть, отхватил кусок масла и съел, посоветовав мне сделать то же самое. В результате я домой возвратился в тот же день. Большинство же моих однокашников оказались неспособными на такой подвиг. Только на следующий день, переночевав в милиции, они часам к двум, трем добрались до родных пенатов и здесь уж началась пьянка по-домашнему, которая длилась почти неделю.

Протрезвившись, пошли в академию за назначениями. Их еще не было, но я оказался исключением. Начальник кафедры организации военно-строительных работ профессор Скородумов - мы, слушатели, звали его за быстроговорение и нередкое высказывание слишком поспешных выводов и замечаний «Быстродумовым» - с радостным лицом отозвал меня в сторону и, схватив за руку, восторженно заговорил:

- Поздравляю, поздравляю! Мне все-таки удалось добиться своего, нарком обороны разрешил оставить вас адъюнктом моей кафедры.

- А меня об этом спросили? Я ни в коем случае не останусь в академии. Кого и чему смогу я научить по организации работ, если эти работы видел только во время практики. Да и какие работы? Недоделки, переделки. Такие работы любой добросовестный десятник организует лучше меня. А основное строительство я и не нюхал.

Возмущенный, я отправился к начальнику факультета за разрешением обратиться к начальнику академии. Разрешение получено и вот я у Цальковича. Я выложил ему то, что уже говорил «Быстродумову» и добавил:

- Месяца не прошло после приказа Наркома, в котором ясно сказано, что адъюнктура набирается из войск, а если академия хочет оставить кого из выпускников, то она зачисляет его кандидатом и направляет на три года в войска. Приказ есть, а делается опять по-старому.

- Ну это исключение. Кафедра слабая. Надо усилить.

- Усиливайте людьми с производства, имеющими опыт, а я пойду на их место учиться, приобретать опыт.

- Ничего не могу поделать. Есть решение наркома.

- Ну тогда, разрешите обратиться к наркому.

- Разрешаю! - И тут же начал набирать телефонный номер.

- Товарищ Хмельницкий (генерал для поручений наркома), здравствуйте. Я передаю трубку выпускнику академии. Прошу выслушать его. - И передал мне трубку.

- Товарищ для поручений, с разрешения начальника академии, прошу наркома принять меня по личному вопросу.

- А в чем ваш вопрос?

- Меня назначают адъюнктом академии, что противоречит приказу Наркома. Я хочу просить его отменить это назначение и дать любое другое.

Дальше