Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

По сигналу сирены

Предгрозовая атмосфера сгущалась с каждым днем. Все мы - и летчики, и техники - шестым чувством воинов улавливали приближение войны. Между тем жизнь в полку шла своим чередом. После полетов мы иногда собирались в бильярдной. Игра шла азартная - на "под стол". Иными словами, проигравший две партии из трех должен был проползти на четвереньках во всю длину бильярдного стола туда и обратно под смех товарищей. Жены бранили нас за пристрастие к бильярду, а мы оправдывались: доказывали, что эта игра развивает глазомер, повышает точность движений руки и это совершенно необходимо военным летчикам. Впрочем, сам я не очень верил в ценность бильярда для летной тренировки. Просто любил игру, а необходимостью развивать глазомер защищался от справедливых, надо признать, упреков Сашеньки.

Но в субботу, 21 июня 1941 года, я вечером не играл в бильярд, а решил помыться в нашей парной бане, похлестаться свежим веником. Мы парились, соревнуясь, кто выдержит на полке больше всех. Дома в этот день было как-то особенно тепло, уютно. Мы долго не гасили в комнате свет. Сашенька притянула к себе мою голову, понюхала волосы, сказала:

- Как приятно пахнет березой. А почему в день женской бани не топят парную? Я тоже хочу, чтобы от моих волос пахло березой...

...Мы проснулись от знакомого, но почему-то особенно надрывного и тревожного воя сирены, установленной на крыше нашего клуба. Вскоре летчики и техники, обгоняя друг друга, бежали на стоянку самолетов. Я, как начальник парашютно-десантной службы эскадрильи, значился по боевому расписанию за номером тринадцать. Мы встали неровным строем, ожидая указаний командира отряда капитана Владимира Федоровича Полтарака.

Все в эти минуты, видимо, думали об одном и том же: хорошо ли подготовили себя и самолеты к боевому вылету по сигналу тревоги? Дальнейшее было делом командира эскадрильи. Только он имел право разрешить одному из отрядов подняться в воздух.

Капитан Полтарак необычно долго задержался в штабе эскадрильи. Мы ждали, и нам уже казалось, что вот-вот загудит короткими сигналами сирена: отбой тревоги!

Мы, летчики, пойдем в летный класс эскадрильи, там все получат замечания, Полтарак даст нахлобучку тем, кто через забор, минуя проходную, мчался на стоянку самолетов. На этом и закончится для нас воскресная ночь 22 июня. А может быть и иное: летчики разлетятся в зоны ночного пилотирования, затем по сигналу серии зеленых ракет совершат посадку и, естественно, получат заслуженную оценку. Потом сдадут самолеты техникам, да и пойдут небольшими группками по плохо освещенному городку к своим домам...

...Когда капитан Полтарак быстро подошел к нам, лицо его было бледным и усталым. Кто-то подал команду "смирно".

Капитан тише обычного произнес "вольно" и обвел всех взглядом. Все ждали затаив дыхание.

- Товарищи! Всему флоту объявлена боевая готовность номер один. Есть предположение, что немецкая авиация может совершить налеты на нашу Родину Нам необходимо рассредоточить самолеты по западной части аэродрома. Отряды с рассвета должны быть готовы к отражению удара авиации противника. Первый отряд поведу я. Моим левым ведомым будет лейтенант Голубев, правым - лейтенант Князев. Приказываю: сейчас отрулить самолеты, поставить по звеньям. Летчикам находиться у самолетов! Адъютанту отряда обеспечить связь с эскадрильей и установить дежурство у телефона.

Он быстро пошел к своему самолету, принял на ходу рапорт старшего техника отряда о полной готовности материальной части и специальных машин.

Через несколько минут два отряда И-10 и отряд И-15 в полной темноте с помощью техникой и мотористов зарулили на стоянки в прилегающем к аэродрому лесу.

Сразу за кустарником начиналось болото, по которому протекал небольшой ручеек, от ручья и от болота тянуло холодной сыростью. Стоял густой туман.

Мы понемногу успокоились, и все стало утихать, только автостартеры, бензо- и маслозаправщики с погашенными фарами продолжали подыскивать для своих рассредоточенных стоянок удобные места.

Вдоль стоянки с карманным электрическим фонариком в руке шел капитан Полтарак.

Мой истребитель стоял метрах в двадцати от самолета командира, и я первым подошел к капитану. Полтарак стоял у левой консоли крыла. Он осветил меня на мгновение фонариком и подал руку. Мы молча обменялись рукопожатием и также молча обнялись.

- Ну, Василий, свалим сегодня "мессера" или нет? - сказал Полтарак.

- Разумеется, свалим, Володя, обязательно! - ответил я ему, улыбаясь и не веря еще в серьезность наступившего момента.

Мы крепко дружили с командиром отряда. Разница в звании и положение начальник-подчиненный не играли никакой роли. Мы были почти одинакового возраста и оба увлекались парашютным спортом. Я обучал капитана затяжным прыжкам. Мы не раз пугали жителей гарнизона, и особенно мою жену, постоянно наблюдавшую наши прыжки с затяжкой до высоты триста метров. Тем, кто смотрел на нас с земли, казалось, что купола уже не откроются - так долго продолжалось свободное падение...

Полтарак же научил меня за короткое время управлять "строгим" ["строгим" летчики называли самолет, очень чутко реагирующий в полете на малейшее изменение скорости и работу механизмов управления] самолетом И-16 днем и ночью. На воздушных стрельбах и во время учебных воздушных боев мы часто встречались как "противники", ни в чем не уступающие друг другу.

Мы молча стояли в темноте, пока не собрались все летчики отряда. Кожаный реглан капитана был расстегнут. На груди тускло поблескивал орден Красного Знамени. Наконец Полтарак заговорил:

- Вылет дежурного отряда или звена - по сигналу красной ракеты с командного пункта эскадрильи. При двух красных - взлетают первый и второй отряды, при трех красных - взлетает вся эскадрилья. В случае воздушного боя с бомбардировщиками атаковать звеном один самолет с двух сторон. Левому ведомому вывести из строя воздушного стрелка хвостовой турели, затем прикрыть при выходе из атаки командира звена и правого ведомого. Самому выходить резким отворотом в сторону и вниз.

Повторение атаки делать по сигналу командира звена - покачиванию с крыла на крыло. Истребители противника в нашем районе вряд ли будут - радиус их действия таков, что они не долетят. Финские летчики, наверное, не будут воевать вместе с немцами. Направление па противника и его высоту будут показывать полотнищами с указательного пункта, который находится на западном берегу озера Пейпия. При вылетах всем обязательно выходить на пункт целеуказаний. Остальные два пункта, напоминаю, если кто забыл, - у Шепелева маяка и в трех километрах восточное Нарвского моста. Звеньям от меня не отрываться! Вот и все. Кому что неясно? - Строй молчал, это капитану не понравилось, молчания он не терпел. Подождав немного, он добавил:

- За тридцать минут до рассвета всем занять места в самолетах и быть готовыми к вылету, а пока еще раз проверьте маскировку самолетов. Разойдись!

Мы еще немного постояли, затем медленно пошли к своим самолетам. Было около трех часов ночи. Каждый, по-видимому, не верил, что вот так может начаться война. И я тоже спокойно думал о том, что если учебного вылета ночью не дадут, то на рассвете это беспокойное, особенно в воскресный день, мероприятие все-таки кончится.

Со мной рядом шел младший лейтенант Цветков. Холостой, веселый, беззаботный парень, он без всякого стеснения сказал мне:

- Вот не вовремя эта тревога! У меня в Петергофе как раз сегодня встреча с Надюшей. Она будет ждать на вокзале в десять утра. Нескладно получается. Ну, ничего, как дадут отбой, я с первой же "кукушкой" в Ленинград, а оттуда - мигом в Петергоф.

- Ну, а если на самом деле война?

- Тогда все, любовь пропала, - в голосе Петра слышался смех.

Я повернул к своему самолету, а Цветков, ускорив шаг, пошел дальше...

...В четыре часа утра мы заняли свои места в самолетах, а в четыре тридцать из леса взвились одна за другой три красные ракеты - сигнал взлета всей эскадрильи.

Этот, как выяснилось, первый для нас боевой вылет, или, как позже шутили летчики, "первый военный блин", едва не вышел комом. Да каким еще комом! Вполне могли погибнуть без всякого участия врага десяток или больше пилотов.

Когда мы начали разбег, то, пересекая почему-то наш курс, взлетал второй отряд И-16, а навстречу - уму непостижимо! - лоб в лоб взлетали "бисы". То ли нам повезло, то ли оттого, что самолет И-15 ("бис") имел малый разбег и сразу уходил с набором высоты, мы как-то разошлись, не столкнувшись. В поднявшейся кутерьме три девятки самолетов на пересекающихся и встречных курсах без потерь ушли на первое боевое задание. Чего только не случается в авиации...

Мы пошли на пункт целеуказаний. До него нам было ближе всех. Длинная стрела указывала на восток. Три поперечных полотнища показывали: высота - 3000 метров. Это значило, что противник где-то на востоке, на высоте 3000 метров, а дальше ищи его сам...

Наш отряд летел в сторону Петергофа. У Шепелева маяка по сигналам указательного пункта мы повернули на юг и снизились до 1000 метров. Навстречу попалось несколько групп наших самолетов - "мигов", "яков", "ишачков" и "чаек" - все они покачали крыльями, показывая, что свои.

Возле Волосова в небе было пусто, и мы полетели вдоль железной дороги к Нарве. Там лежал указатель на восток, мы полетели этим курсом и пришли прямо на свой аэродром, иначе говоря, сделали полный круг. Самолетов противника во время этого первого боевого вылета не встречали.

Подрулив к стоянке, капитан Полтарак сбросил парашют, вскочил на подножку автостартера и помчался на КП эскадрильи. Мы понимали, что командир решил разобраться; по чьей вине летчики чуть не разбились почти на старте, едва оторвавшись от земли. Но стоило ли искать виновных! Мы все понимали: управление полетами остается нашим слабым местом. Радиостанций на самолетах, обещанных еще в марте-апреле, так и не установили. По-прежнему командиры вынуждены были давать сигналы разноцветными ракетами да приказывать уложить в том или ином направлении указательные полотнища. И, в сущности, судьбу боя в начале войны решали глазомер, умение да находчивость летчиков...

Вернувшись из штаба эскадрильи, капитан сказал:

- Из бригады (штаб ее был в Петергофе) сообщили, что немецкие самолеты сбросили мины и бомбы на Кронштадтский рейд. - И добавил: - Ну, а таких самоубийственных взлетов, как сегодня утром, больше не будет. Адъютанту поставить дежурного по отряду, который будет дополнять команды дежурного по полетам.

Быстро заправили горючим самолеты, надели парашюты и заняли места в кабинах. Эскадрилья дежурила всем составом. Солнце поднялось над горизонтом и ярко светило прямо в глаза. Я надвинул светофильтровые очки, положил ладони на ручку управления и склонил голову. Постепенно мысли мои стали путаться: бессонная ночь брала свое, и я впервые в жизни уснул в кабине самолета. Техник Богданов, увидев, что я сплю, не стал меня будить: он знал мой беспокойный характер и хотел, чтобы я получше отдохнул после первого боевого вылета. В двенадцать часов дня по радио передали выступление В.М. Молотова, который объявил народу о начале войны с фашистской Германией. Техник подбежал к кабине и стал меня трясти за плечо:

- Товарищ командир, товарищ командир!

Я, спросонья не поняв в чем дело, стал запускать мотор, но техник отвел мою руку от электростартера и громко закричал:

- Командир, Молотов сообщил, что началась война с Германией! Фашисты наступают по всей западной границе! Авиация немцев бомбит города и аэродромы! Понимаешь или нет?

Я понимал, конечно, значение этого страшного сообщения. Но тогда еще не осознавал, что предстоит пережить народу, стране и, конечно, каждому летчику. Не знал я, с чего начинать. И все же снял все запрещающие таблички, страховочные резинки с множества рычагов, тумблеров и защелок в кабине самолета и, подав их технику, сказал:

- До конца войны мне все это не показывай. Теперь не до техники безопасности. Самолет, как и летчик, должен отдавать в бою все, на что способен, и еще чуточку сверх того. Понял?

Техник хотел что-то возразить, но, подумав немного, взял таблички и ограничители, положил их в карман комбинезона и тихо сказал:

- Ваша правда... Война с фашистской Германией будет очень тяжелой. Ох, сколько горя впереди!.. - Потом, как бы опомнившись, произнес: - Я подежурю у самолета, а вы выйдите из кабины, разомнитесь немного...

Я расстегнул парашют, сбросил лямки на борт кабины и спрыгнул на землю. В это время к стоянке отряда подбежал механик комиссара эскадрильи и, приложив ладони ко рту, крикнул:

- Всему летному составу, кроме дежурных звеньев, собраться на стоянке самолетов управления на митинг! Начнется через пятнадцать минут.

Поравнявшись с нами, он, козырнув, вновь громко закричал:

- Все на митинг!

Младший лейтенант Цветков издали помахал мне шлемом и громко крикнул:

- Товарищ лейтенант, скажите на митинге, что мы, чугуевцы, не подведем!

Он имел в виду летчиков, окончивших Чугуевское летное училище и шесть месяцев тому назад прибывших в нашу эскадрилью.

- Ладно, ладно, "чугунок", скажу, что ты здесь, а не в Петергофе и что ждешь свидания не с Надюшей, а с "юнкерсом"...

Комиссар эскадрильи открыл митинг. Он произнес взволнованную речь, потом выступили два летчика и два техника. Я молчал, потому что вообще не любил и не умел выступать на многолюдных собраниях. Да и не хотел повторять сказанное - и очень хорошо - другими. У меня в тот момент было единственное желание; скорее в бой, скорее встретить врага в воздухе...

Последним взял слово командир эскадрильи. Его выступление было самым коротким. Он сказал:

- Товарищи! Фашисты знают, как советские люди умеют защищать свою Родину. Наши летчики будут уничтожать врага не только в воздухе, но и на земле. Война долго не продлится, враг будет разбит!

В это время оперативный дежурный эскадрильи выскочил из находившейся рядом палатки, пустил одну за другой три красные ракеты и крикнул:

- Самолеты противника идут вдоль залива на восток, высота две-три тысячи метров!!

Не дожидаясь других команд, все бросились к своим самолетам. До наших истребителей было метров шестьсот. Пока мы бежали, от каждого отряда взлетело по одному звену и скрылось из виду.

К самолетам первыми прибежали капитан Полтарак и я, остальные порядочно отстали. Личная физическая закалка была налицо. Я вскочил в кабину самолета, запустил мотор и, пока он прогревался, быстро застегнул лямки парашюта и поясной привязной ремень. Плечевыми ремнями я не привязывался. Это давало свободу движений в кабине, и поэтому я лучше видел все справа, слева и позади. Мне часто говорили товарищи:

- Вылетишь, Василий, на отрицательной перегрузке из кабины.

Я же смеялся и отвечал:

- Ну и что? Вылечу и спущусь на парашюте, но зато не прогляжу друга в беде или подкрадывающегося врага.

Мелочь, конечно. Но впоследствии я не раз убеждался в своей правоте. Десятки раз удавалось своевременно обнаружить врага в задней полусфере, и это спасало меня и товарищей от верной гибели.

По сигналу командира отряда мы взлетели шестеркой вслед за звеном командира эскадрильи и пошли к Кургальскому мысу. Все помнили слова дежурного, что противник идет вдоль Финского залива, и надеялись на встречу с ним. Выйдя в Нарвский залив, встретили три наших самолета МБР-2. Их мы в шутку называли "самолеты с домиком". Издали действительно казалось, что на них сверху имеется какая-то своеобразная, непохожая на военную постройка. Они покачали крыльями. Это уже стало известным всем сигналом "Мы свои".

Вернувшись на аэродром, мы узнали, что вражеские самолеты-разведчики были в районе Таллина, а нашу эскадрилью подняли по ошибке, увидев свои самолеты МБР-2, которые вылетали в Финский залив с гидроаэродрома Пейпия, находившегося от нас всего в шести километрах.

После этого полета капитан Полтарак разбора не делал, а только сердито сказал:

- Ну и безответственность... Даже сосед в шести километрах не знает о вылете своих самолетов...

...Война начинается и ведется на каждом участке вроде бы одинаково и все-таки по-разному. Вот и сегодня здесь, под Нарвой, мы ее не ощутили, хотя за эти пятнадцать часов в других местах погибли десятки тысяч людей. Кровопролитные бои шли и на земле, и в воздухе. А на Балтике вся авиация флота, за исключением двух эскадрилий самолетов МБР-2 в Либаве и Риге, еще не вступала в боевые действия.

Надо сказать, ближе всех к врагу из частей истребительной авиации находился наш 13-й истребительный авиаполк, который в первые дни войны базировался на двух аэродромах. На Ханко - 4-я эскадрилья "чаек" уже 21 июня по указанию командира военно-морской базы (ВМБ) генерал-лейтенанта Кабанова патрулировала над базой, где шла погрузка на турбоэлектроход "И. Сталин" 2500 человек - членов семей военнослужащих. Эскадрилья, поднятая по тревоге, прикрывала базу с воздуха и весь день 22 июня. В 18 часов 27 минут турбоэлектроход, приняв на борт людей и грузы, в сопровождении боевых кораблей под прикрытием звена истребителей покинул полуостров Ханко. Через сорок минут, когда конвой был в десяти милях от берега, группа фашистских самолетов Ю-88 нанесла удар по военно-морской базе. Но гитлеровцы сбросили бомбы на пустое место. Все шесть торпедных катеров были в море, несли дозорную службу, а турбоэлектроход тоже находился уже далеко от берега.

К вечеру мне разрешили сходить домой, взять бритвенный прибор и другие необходимые вещи, так как жить теперь нам предстояло в палатках, поставленных в кустарнике в полусотне метров от стоянки самолетов. По дороге к дому я думал: что скажет мне Сашенька? Ведь она жена военного летчика. У нее и так было немало тревог, как, впрочем, и у всех женщин, связавших свои судьбы с пилотами. И вот война... Я вспоминал нашу первую встречу в августе 1938 года на молодежном вечере в Старом Крыму, в городском парке. После этого мы встречались каждый выходной день. Много говорили о жизни нынешней и будущей. Я рассказал ей о своей мечте: стать военным летчиком-истребителем. Но с грустью добавил, что пока моя мечта не сбывается...

- Но ведь это опасно... Очень опасно... - сказала Сашенька.

- Ну, что ты... Нормальная работа. В конце концов и на земле можно ногу сломать, а то и шею, бывает...

В ноябре заканчивался срок обучения в высшей летной школе Осоавиахима, где мы осваивали новые модели спортивных самолетов. На выпускном вечере было много молодежи из Старого Крыма и Феодосии. Пришла и Сашенька, как я стал ее называть. На этом вечере и произошло объяснение в любви. Я просил ее стать моей женой. Саша не отказалась и не согласилась. Сказала, что ей надо подумать, и вскоре ушла. Одна. Я просил ее приехать на следующий день на вокзал в Феодосию. Но не дождался. Мне предстояло ехать в Минеральные Воды, поскольку я получил назначение на должность инструктора-летчика во вновь созданный аэроклуб. И там, на вокзале, я принял решение: любой ценой добьюсь, чтобы Сашенька уехала вместе со мной. Сдал билет, сел на попутную машину и поехал в Старый Крым. Сашу я нашел дома. Она жила в маленькой комнатке рядом с детским садом, где работала старшей медсестрой. Когда она открыла дверь, с изумлением глядя на меня, я сказал:

- Без тебя не уеду. Завтра пойдем в райком комсомола и в здравотдел просить, чтоб тебе дали расчет.

- Вася, - ответила она, - признаюсь, что я ждала тебя, мне хочется тебе верить, но у меня много сомнений. Все случилось так быстро, и я не совсем понимаю, что происходит со мной...

Сашенька была очень скромна и застенчива. Не знаю, откуда взялись у меня слова, откуда появилась сила убеждения. Наверно, и правда, что любовь рушит любые преграды... Так или иначе, но этот день стал первым днем нашей совместной жизни. А свадьбу (и, кстати, Новый год) мы отпраздновали - очень скромно - 31 декабря 1938 года. Потом я поступил в Ейское авиационное училище морских летчиков. Сашенька тоже приехала в Ейск. А в июле 1940 года мы вместе отправились на Балтику...

Было около девяти часов вечера 23 июня, когда я подходил к авиагородку. Солнце склонялось к горизонту и от двухэтажных восьмиквартирных домов падали длинные тени. Уютный городок, расположенный рядом с густым лесом, был безлюден, только старушка мать командира авиационно-технической базы сидела на детской площадке с кучкой ребятишек, строивших песчаные домики.

Дверь в квартиру была закрыта. Ключ мы оставляли под половичком, когда уходили надолго. На столе я нашел записку: "Вася, ушла вместе с женщинами на боесклад набивать пулеметные ленты для вас... Целую. Твоя С..." Да, война вошла и в жизнь Сашеньки, и в жизнь других жен летчиков и техников. Взяв нужные вещи, я осмотрел нашу чистенькую и светлую комнату. Все в ней было спокойным и родным. "Неужели кончилось то прекрасное, что радовало нас обоих?" - подумал я, выходя из дому. Солнце медленно опускалось за макушки леса. Постояв немного на крыльце, я пошел на аэродром дорогой, которая шла мимо боесклада. И почти сразу же увидел грузовик, ехавший навстречу. В открытом кузове машины, держась друг за друга, стояли двадцать или тридцать женщин. Одна из них громко закричала:

- Саша, смотри, твой парашютист на свидание пришел.

Машина промчалась мимо, обдав меня пылью. Я решил вернуться на несколько минут домой. Машина у окраины поселка остановилась, из кузова с шумом и визгом выскочили молодые женщины, потом степенно и неторопливо спустились на землю те, кто постарше. Донесся тот же звонкий голос:

- Саша, он же ждет тебя!

Из толпы женщин ко мне бежала Саша. Я быстро пошел ей навстречу. Ее лицо, руки и даже пышные локоны каштановых волос были измазаны маслом. Она обняла меня, прижалась горячей щекой и заплакала. Впервые я увидел ее слезы. Но ничего ей сказать не успел. С противоположной стороны аэродрома, там, где стояли замаскированные в кустах самолеты нашего отряда, на небольшой высоте с глухим рокотом моторов появился самолет. От его фюзеляжа отделились дна темных предмета и упали в район стоянки. Это был фашистский самолет Ю-88.

Вот теперь, не на секретном плакате, а воочию я впервые увидел "юнкерс". Застекленная кабина штурмана с пулеметной установкой выдавалась немного вперед от гондол двух моторов. Толстый, круглый и длинный фюзеляж заканчивался массивным хвостовым оперением. На желтоватом фоне широких эллипсовидных крыльев чернели большие кресты с белой окантовкой, а на высоком киле - паучья свастика. Прямо из-под фюзеляжа, чуть сзади гондол убранных шасси, торчал ствол пулемета.

Во время разворота верхний стрелок дал несколько длинных очередей, ливень трассирующих пуль летел в сторону ангаров и служебного здания. Потом стрельбу открыли штурман и нижний стрелок. Они вели огонь по стоянке самолетов второго отряда и звена управления.

По "юнкерсу" тоже беспорядочно стреляли трассирующими пулями из винтовок и одного пулемета, установленного недалеко от палатки командира эскадрильи. Три И-16 второго отряда прямо из-под самолета Ю-88 начали взлет на его перехват. Нижний стрелок "юнкерса" дал по ним длинную очередь, пули подняли впереди и левее взлетавших истребителей столбики пыли. Видимо, фашист стрелял торопливо и неприцельно...

Ю-88 со снижением уходил в сторону Финского залива, южнее военно-морской базы Ручьи. Наши истребители убрали шасси и всем звеном сделали правый разворот, погнались за скрывшимся за лесом "юнкерсом". Это был дальний разведчик, предвестник возможного бомбового удара в сумерках или в период короткой и светлой июньской ночи. А так как я входил в расчет экипажей, выделенных для ночных действий, то нужно было срочно бежать на аэродром. Я крепко обнял растерявшуюся и испуганную супругу.

- Иди домой, - крикнул я ей уже на бегу, но она продолжала стоять на том же месте.

Пробегая мимо стоянки самолетов звена управления, я увидел, что на автостартере (машина для запуска моторов самолета) повезли раненого механика. Вот и первый ручеек крови пролился в нашей авиационной семье. А как этот ручеек будет течь дальше, превращаясь в огромную реку, я тогда не думал.

Техник с мотористом стояли у самолета. Техник взволнованно сказал:

- Нам повезло. "Юнкерс" сбросил две бомбы, и они не взорвались, их сбросили вместе с предохранителями от ветрянок взрывателей. Наверное, руки тряслись у разбойника - не успел спять. Сейчас оружейники готовят длинные тросы, будем оттаскивать бомбы к болоту и подрывать. Во втором отряде и в звене управления есть поврежденные самолеты и ранен механик...

Выслушав техника, я сел на ящики с пулеметными лентами - это был тот самый боекомплект, который готовили наши жены.

В ранних сумерках приземлились дежурные истребители. Догнать "юнкерса" им не удалось, он ушел на финскую территорию.

Так просидел я до наступления полной темноты, потом пошел в палатку, лег не раздеваясь на матрац, лежавший поверх душистых березовых веток. Я испытывал беспредельное недовольство собой. С четырех часов утра и до восьми вечера дежурил в истребителе, вылетал перехватывать противника, оказавшегося на поверку нашими же самолетами. А когда прямо на аэродром прилетел "юнкерс", я оказался с женой около дома и беспомощно смотрел, как над головой пролетел враг, сбросивший бомбы и стрелявший из пулеметов...

Да, неудачно прошел первый день войны. Какими-то будут второй, третий?.. А может быть, и сотый? Тогда никто не мог предполагать, что впереди без малого полторы тысячи боевых дней, боль потерь, пьянящая радость побед.

Тогда я еще не знал о событиях в районе Таллина и о том, что 25 июня летчик 13-го полка Алексей Антоненко собьет первый фашистский самолет. Это будет первой победой в Балтийском небе. Но рассказать об этом придется позже со слов друзей-очевидцев, потому что в бою я не участвовал. К тому же последовательность событий приходится несколько смещать, иной раз возвращаться к прошлому...

Дальше