Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

В лесном массиве

В первых числах декабря нас перебросили на левый фланг армян, к населенному пункту Сечевцы. Там же сосредоточивались 128-я и 242-я дивизии. Хорошо, что наш корпус всегда действовал в одном и том же составе. Мы, командиры дивизий, знали, у кого какие сильные стороны, какие недостатки, помогали друг другу. Это тем более важно, что горнострелковому корпусу приходилось действовать в наиболее трудных районах.

Вот и теперь мы должны были прорвать сильно укрепленные позиции немцев на горном хребте Хельялья, преодолеть Дарговский перевал и освободить крупный промышленный центр Словакии город Кошице. Такую задачу поставило перед нами командование.

Местность в районе Кровьяны, Бачково, Даргов была горно-лесистая. Единственная дорога проходила через Дарговский перевал. Противник создал на этом выгодном рубеже крепкую оборону, надежно прикрыл Кошицкое направление. Все командные высоты находились в руках гитлеровцев. Сплошной лесной массив и горы помогали противнику незаметно сосредоточивать резервы в любом пункте своей оборонительной полосы.

Командир нашего корпуса принял такое решение: 128-я горнострелковая дивизия прорывает вражескую оборону на участке Кровьяны — Бачково; 318-я Новороссийская горнострелковая дивизия находится во втором эшелоне, готовясь развить удар 128-й дивизии с рубежа Нижняя Каменица — Свиница. Левее, в направлении Даргово — Клеченово должна была наступать 226-я стрелковая дивизия 11-го стрелкового корпуса.

Так планировалось. А на деле получилось иначе.

Утром 9 декабря, после успешной артподготовки, пехота 128-й горнострелковой дивизии перешла в атаку, овладела первой траншеей и вражеским опорным пунктом Бачково. Ожесточенный бой переместился в лесной массив западнее Бачково. Здесь все шло хорошо. А вот сосед, наносивший удар на Даргово, успеха не имел: левый фланг 128-й дивизии оказался открытым.

Противник не преминул этим воспользоваться. Подтянув [137] в район Даргово резервы, враг контратаковал левый фланг 128-й дивизии. Фашисты бросили в атаку пехоту и танки, стремясь любой ценой восстановить утерянные позиции. Немцам удалось потеснить советские части и отбросить их на рубеж Бачково. Обстановка к концу дня стала очень сложной.

Командир корпуса не имел, вероятно, точной информации о том, что происходит на передовой. Он распорядился, как было намечено по плану, ввести в бой нашу дивизию. Мы начали выдвигаться вперед уже в сумерках. Противник к этому времени частично восстановил эти позиции в районе Бачково.

Нам, естественно, не пришлось развивать удар, как это положено вторым эшелонам. В темноте мы столкнулись с противником и сразу начали отбивать его контратаки, не зная обстановки и не имея артиллерийской поддержки. Наша артиллерия еще не успела занять огневые позиции, не знала целей.

Прямо скажу: только большой опыт, накопленный нашими людьми за время войны, помог нам правильно организовать и провести этот неожиданный ночной бой в незнакомой местности.

Мой наблюдательный пункт был расположен на западной окраине села Бачково в старинном помещичьем доме. Здесь изрядно «похозяйничали» фашистские солдаты. Окна все были выбиты, старинная мебель поломана. Только в большом цементном подвале, где до нас размещался штаб немецкого полка, сохранилось несколько столов и диванов. Отсюда я и решил управлять боем.

Едва прибыл на этот НП — он сразу оказался на переднем крае. Танки врага подошли метров на пятьдесят и в упор били по дому. Крыша дома загорелась, освещая окрестности. Это давало противнику возможность стрелять точно. Вскоре от большого дома остались только изуродованные обгоревшие стены. Но у нас в подвале работа не прекращалась. Со мной находилась оперативная группа, узел связи, группа управления командующего артиллерией. Мы все время держали связь с полками, координировали их действия.

Наконец подошел противотанковый дивизион. Артиллеристы с ходу занимали огневые позиции, били по фашистским танкам. Тут снова отличился сержант Садыров, он подбил две вражеские машины. Немцы вынуждены были попятиться. [138]

Всю ночь наши подразделения отражали контратаки гитлеровцев и в свою очередь настойчиво атаковали противника. Нам удалось вклиниться в его оборону и к утру овладеть всей первой позицией.

Батальон капитана Березняка удачно использовал местность, продвинулся далеко в глубь вражеской обороны и вышел к каменоломне у изгиба дороги западнее Даргово. Появилась возможность перехватить дорогу — важную коммуникацию в тылу противника.

Почувствовав эту угрозу, немцы подтянули свежие силы. Во второй половине дня враг предпринял дерзкую контратаку на участке 37-го полка. После артиллерийского налета поднялась цепь пьяных гитлеровцев. Без единого выстрела, с диким криком бросились они вперед. Потом на ходу открыли автоматный огонь разрывными пулями: тысячу вспышек-разрывов среди деревьев действовали на психику наших солдат.

Левый фланг полка подался назад. Наблюдательный пункт командира полка очутился на переднем крае. Халбулаев приказал всем, кто был при нем, отбивать атаку. Нависла явная угроза окружения.

Рядом с Халбулаевым находился командир второго дивизиона 796-го артиллерийского полка майор Сыч. «Что предпринять? — думал он. — Открыть артогонь? Но противник слишком близко, совсем рядом с нами».

— Можно вызвать огонь на себя? — спросил Сыч Халбулаева.

— Вызывайте немедленно!

Майор передал координаты, но скомандовать «огонь!» не успел — автоматная очередь сбила антенну радиостанции. Как ни старался радист Рахматулин устранить неисправность, рация молчала.

И вдруг перед наблюдательным пунктом со страшным грохотом взметнулась стена земли. Летели в воздух деревья. Сто двадцать снарядов обрушились на головы немцев. Это произошло благодаря находчивости начальника штаба дивизиона старшего лейтенанта Тихова. Не приняв команду «огонь!», он почувствовал недоброе и решил стрелять по НП командира на свой страх и риск.

Это была разумная инициатива — она спасла положение.

Вслед за артиллеристами, выполняя мое приказание, ударил по противнику дивизион «катюш».

Всыпали фашистам, как говорится, по первое число. [139]

На наблюдательном пункте 37-го полка слышали крики и вопли разбегавшихся немцев. Сотни вражеских трупов остались перед позициями полка.

У Халбулаева дела пошли веселей. Но тут разгорелась стрельба справа, в районе огневых позиций нашей артиллерии. Начальник штаба артиллерийского полка капитан Туманян передал: гитлеровцы атакуют с тыла!

В это же время позвонил наш сосед, командир 128-й горнострелковой дивизии генерал Колдубов:

— Противник атакует мой левый фланг, связь с вашим тридцать первым полком нарушилась.

Как выяснилось впоследствии, враг нанес удар в двух направлениях: по левому флангу 37-го полка и по правому флангу 31-го. На границе с соседом противник глубоко вклинился в нашу оборону и даже вышел к позициям артиллеристов.

Энергично действовал капитан Туманян. Он приказал артиллерийским расчетам занять оборону возле своих орудий. Бойцы дрались мужественно и стойко. Особенно лихо сражались огневики пятой батареи под командованием старшего офицера на батарее старшего лейтенанта Белика и командира взвода лейтенанта Лебедева. Они близко подпустили фашистов к своим позициям и в упор начали расстреливать их из автоматов. У орудийного мастера сержанта Пашкова кончились патроны. Он схватил автомат за ствол и крикнул: «При Невеком русские били немцев дубинками, последуем их примеру!» Бросился на фашиста и со всего размаха грохнул его прикладом по каске...

Я решил, что настало время ввести в действие наш второй эшелон — полк Оглоблина. Это сразу изменило ход боя. Полк нанес удар по вклинившемуся врагу на участке Халбулаева. Для немцев это оказалось полной неожиданностью, и они стремительно откатились назад, бросив своих раненых.

К вечеру полк Оглоблина овладел опорным пунктом Даргово. Были восстановлены позиции и на участке 31-го полка.

Понеся большие потери, 101-я горнострелковая дивизия гитлеровцев отошла на исходные позиции, откуда она начала свои атаки.

Батальон капитана Березняка, прорвавшийся во вражеский тыл, целые сутки вел бой в полном окружении. У него кончались боеприпасы. Требовалось немедленно помочь ему. В ночь на 11 декабря командиру разведроты [140] дивизии капитану Виниченко была поставлена задача: во что бы то ни стало пробиться к батальону Березняка, доставить боеприпасы и продовольствие.

Разведчики блестяще выполнили приказ. Они не только пробились к батальону, но и захватили пленных.

После полуночи Березняк доложил по радио:

— Боеприпасы получены, батальон крепко удерживает позиции. Что делать с пленными, которых передал мне Виниченко?

— Кому принадлежат пленные?

— Они из сто первой пехотной дивизии.

— Ведите их с собой. Приказываю вашему батальону и разведроте выйти в район моего наблюдательного пункта. Двигаться можно через Даргово. Им уже полностью овладел Оглоблин. Но сначала установите связь с тридцать девятым полком.

— Слушаюсь! — ответил Березняк.

Я не сомневался, что он выполнит все как следует. Капитан Березняк считался у нас способным боевым офицером. Особенно хорошо проявил он себя в Карпатах. Здесь, в трудных условиях, полностью раскрылись его незаурядные командирские способности.

Выполнив мой приказ, батальон Березняка и разведрота еще до рассвета вышли в указанный им район. И не просто вышли, но по пути захватили еще четверых пленных. Это опять сделал сержант Писаненко, прикрывавший с группой бойцов отход наших подразделений.

Пленные дали нам важные сведения. Они сообщили, что в районе населенного пункта Калеченово сосредоточивается 254-я пехотная дивизия гитлеровцев.

Мне стало ясно, что враг не смирился с потерей Бачково и Даргово. Немцы вновь намерены атаковать на том же направлении.

Поделившись этими соображениями со своим начальником штаба подполковником Ковалевым, я приказал командирам полков вести в своих полосах усиленную разведку и тщательное наблюдение за противником.

* * *

Следующий день начался ожесточенными атаками гитлеровцев на правом и левом флангах дивизии. После сильного артиллерийского налета вражеский пехотный полк с самоходками обрушился на позиции первого батальона 31-го стрелкового полка. Сбив роту, занимавшую оборону [141] на северных склонах высоты 280, враг быстро стал продвигаться вперед. Одной группой противник отрезал батальон, державший рубеж на высоте 280.

Я вызвал к рации Олехновича.

— Доложите обстановку.

— Противник на правом фланге прорвал нашу оборону.

— Какими силами? Куда вышел? Что вы предпринимаете?

Олехнович отвечал торопливо, в голосе его сквозила неуверенность. Связь вдруг прекратилась. Я почувствовал неладное. А стрельба на правом фланге все больше и больше усиливалась.

Приказал своему заместителю полковнику Бойчуку взять разведроту и идти к Олехновичу: выяснить обстановку и принять необходимые меры. Однако, когда Бойчук добрался до командного пункта 31-го полка, там уже был противник. Окруженный штаб полка во главе с вридоначштаба капитаном Лисеонковым и замполитом подполковником К. Я. Ломако стойко отбивал вражеские атаки.

Бойчук сразу бросил разведроту на выручку окруженных. Капитан Виниченко поднял своих храбрецов в атаку и прорвал вражеское кольцо. Штаб был выведен из окружения.

Бойчук доложил по радио:

— Штаб полка выручил, но обстановка тяжелая. Первый батальон ведет бой в окружении. Комбат капитан Рихтер убит, батальоном командует начальник штаба старший лейтенант Алиев. Олехновича нет.

— Где он?

— Никто не знает, товарищ генерал.

— Примите командование полком. Возьмите у Халбулаева батальон капитана Березняка и восстановите положение. Сейчас к вам выедет Холковский. Он разберется, где Олехнович и кто виноват в случившемся.

Мое внимание было приковано к 31-му полку, хотя на левом фланге обстановка тоже сложилась трудная. Противнику удалось обойти левый фланг Оглоблина, вклиниться в боевые порядки и разрезать полк на две части. Батальон майора Руднева был окружен. Но Оглоблин не растерялся и вновь проявил находчивость, выдержку и волю. Он сразу же создал две боевые группы. Одну возглавил начальник разведки полка капитан Куликов. В нее вошли разведчики, саперы, связисты. Они получили задачу [142] занять оборону и не пропустить врага дальше. Второй группе — двум ротам под командованием начальника штаба майора Трегубенко — атаковать правый фланг прорвавшегося противника.

Приняв такое решение, Оглоблин доложил мне. Я сразу пошел в полк и на месте оценил положение. План Оглоблин наметил правильный, но у него было слишком мало сил, чтобы добиться решительного успеха. Я приказал подполковнику Ковалеву немедленно направить в распоряжение Трегубенко мой резерв — учебный батальон и две противотанковые батареи. А Стрункину быстро подготовить огонь артиллерии по вклинившемуся противнику.

Оглоблин послал к Трегубенко своего замполита майора Пшеничного и агитатора полка капитана Пастухова, а в группу Куликова отправил парторга полка старшего лейтенанта Липеня и инструктора политотдела капитана Калиновского. Эти политработники передали Трегубенко и Куликову мои распоряжения, а сами пошли к бойцам, чтобы воодушевить их в этот трудный момент.

Разгорелся ожесточенный бой. Пьяные фашисты нахально лезли вперед. Наши солдаты мужественно отражали натиск врага. Разведчик старший сержант Ивлев был ранен, но не ушел в тыл. Продолжая стрелять, он выкрикивал:

— Смотрите, ни шагу назад! Бейте паршивого фрица, выручайте своих товарищей!

Группа капитана Куликова приковала к себе значительные силы врага. Противник подтягивал новые подразделения, готовился к новой атаке, намереваясь отрезать полк. Но командующий артиллерией Стрункин уже успел нацелить всю нашу артиллерию на этот участок.

— Огонь артиллерии готов! — доложил Стрункин.

— Давайте! — скомандовал я.

Два артиллерийских дивизиона и дивизион «катюш» — это немало! Их залпы точно обрушились на врага. Противотанковые батареи били по самоходкам прямой наводкой.

Трегубенко перешел в контратаку. Рота старшего лейтенанта Князева смело ударила по гитлеровцам с фланга. Враг не выдержал. У фашистов возникла паника. Окруженный батальон Руднева встретил бегущих немцев огнем с тыла. Наступил долгожданный перелом.

В этот день полк Оглоблина разгромил несколько вражеских батальонов, захватил девяносто пленных, шесть минометов и много автоматического оружия. Немцы потеряли [143] три самоходных орудия. Наши позиции в районе Даргова были полностью восстановлены.

На командный пункт я возвратился лишь вечером. Из 31-го полка прибыл Холковский. Он был очень утомлен, но голос звучал бодро. Холковский сказал, что положение на правом фланге дивизии удалось выправить благодаря энергичным действиям полковника Бойчука и заместителя командира 37-го полка майора Корабельщикова, прибывшего на помощь с одним батальоном.

Враг отброшен, но потери в 31-м полку большие. Погибли в бою майор Ломако и комбат Рихтер. Они лично водили людей в атаку. Солдаты называют их героями.

Я рассказал о событиях в 39-м полку, об умелых действиях Оглоблина, о мужестве и целеустремленности политработников. Спросил, что случилось с Олехновичем?

— О нем разговор особый, — невесело ответил Холковский. — История вот какая. Когда противник атаковал наблюдательный пункт, Олехнович ушел оттуда. Не отдал никаких распоряжений, взял с собой радистов и ординарца и сказал, что идет во второй батальон. Впрочем, это он теперь говорит. А тогда исчез, не предупредив даже начальника штаба, оставшегося на КП.

— Растерялся, — уточнил я.

— Пожалуй, хуже. По дороге его царапнула пуля. Так, едва задела. Но Олехнович воспользовался этим предлогом, чтобы отправиться в тыл, в санроту. Полк остался без командира. Хорошо, что своевременно прибыл Войчук и взял управление в свои руки... Нет, Василий Федорович, не случайно за Олехновичем числится строгое партийное взыскание. Там, где он раньше служил, коммунисты правильно оценили его.

— Согласен. К сожалению, мы иногда судим о людях по их словам, по красивым выступлениям. Но когда такой говорун попадает в сложную обстановку, куда только девается его уверенность! Сразу скисает. Командирские качества выявляются не на собраниях, а в бою. Помните, когда прибыл к нам Оглоблин, мы проводили в Саках партактив. Оглоблин выступил на нем слабо. Мы тогда подумали: неудачного, мол, командира прислали. А когда приехал Олехнович, сколько он говорил о новых проблемах, о формах и методах ведения боя.

— Красочно рассуждал, — согласился Холковский.

— Нам нужно не ждать, когда пришлют командиров, а смелее выдвигать своих ветеранов. Тех, которые хорошо [144] проявили себя в боях. У нас есть такие. Начальник штаба полка майор Серов, заместитель командира полка майор Корабельщиков, начальник штаба майор Трегубенко, комбаты Бирюков, Березняк, Руденко, Момынов и другие.

— В первую очередь необходимо укрепить тридцать первый полк.

— Да, — согласился я. — Думаю доверить полк майору М. А. Серову. В дивизии он давно, командовал ротой и батальоном. Уже больше года начальник штаба. Офицер он способный, волевой, энергичный.

— Не возражаю, — ответил Холковский. — Но как его рана?

— Мне вчера докладывал Чернов: майор поправился, на днях прибудет из медсанбата.

— А замполитом прошу допустить агитатора полка капитана Беляева, — сказал Холковский.

— Ну, что же, давайте посмотрим его на самостоятельной работе. Покажет себя — будем ходатайствовать об утверждении.

Майор Серов оказался легким на помине — только мы закончили разговор, он явился к нам вместе с подполковником Ковалевым.

— Пришел, товарищ генерал, доложить о выздоровлении.

— Ну как, все зажило?

— Рана еще побаливает, но в такое горячее время оставаться в медсанбате не могу.

— Да, время напряженное. Вам, наверное, Ковалев уже рассказывал о сегодняшнем бое и о том, какие были допущены ошибки?

— Рассказывал, — ответил Серов.

— Мы решили назначить вас командиром полка. Как вы на это смотрите?

— Благодарю за доверие, товарищ генерал. Приложу все силы, чтобы полк не ронял свои боевые традиции.

Мы с Холковским пожелали Серову успехов в новой работе.

* * *

На следующий день противник атак не предпринимал. Вероятно, выдохлись гитлеровцы. Однако враг все время производил артиллерийские налеты по нашим боевым порядкам, обстреливал даже наши тылы в Сечевцах.

Дивизионный инженер подполковник Полежаев сообщил [145] неприятную новость. Взвод саперов по моему приказанию всю ночь ставил мины на правом фланге 31-го полка. Утром саперы благополучно вернулись в свое расположение. Но едва сели завтракать, рядом разорвался вражеский снаряд. Два бойца убиты, одиннадцать ранено. Ранен и командир саперной роты Студентов. Дивизионный инженер вызвал машину саперной роты, она должна привезти мины и забрать раненых.

— Где они находятся? — спросил я.

— Всем им сделали перевязки, они лежат в Бачкове, в подвале одного из домов, — ответил Полежаев.

— Сумеет ли пройти машина? Немцы непрерывно обстреливают дорогу?

— Сумеет. У нас шофер — боевая девушка. Вы ее помните, наверное. Она прибыла к нам с пополнением из крымских партизан.

— Наташа, что ли?

— Она самая!

Конечно, я помнил первую встречу в Крыму с этой молодой худенькой девушкой. Она тогда смело подошла ко мне:

— Товарищ генерал, я прибыла в дивизию как шофер, а машину не дают... Не доверяют.

Посмотрел я на нее и сказал:

— Для вас, девочка, машину еще не сделали.

Как она обиделась!

— Это я — девочка?! Да я с первых дней войны на фронте! Год в партизанах воевала! Умею водить машину и стрелять из любого оружия. А не дадите машину — сбегу в другую дивизию!

«Боевая девица!» — весело подумал я и приказал удовлетворить ее просьбу.

С тех пор прошло много времени. И вот сейчас, когда услышал о Наташе, захотелось увидеть ее. Какая она теперь?

— Пусть зайдет ко мне, как только приедет, — сказал я дивизионному инженеру.

Через час Наташа явилась. Стала по стойке «смирно», доложила о прибытии, как положено солдату.

На ней — ватная куртка, замасленные брюки. Из-под шапки-ушанки свисала на лоб прядь черных волос. Глаза карие, слегка прищуренные. Было холодно, а она то и дело вытирала вспотевшее лицо.

— Как вы проехали под таким обстрелом? [146]

— Не первый раз, — улыбнулась она. — Меня часовой при выезде из Сечевцев не хотел пропускать. Сказала ему: «Хорошо, поеду назад». А сама с места рванула и помчалась. Снаряды падали то впереди, то сзади, а я неслась и земли не чувствовала. Осколком пробило правый борт кузова, а другой осколок рассек верх кабины. Но приказ выполнила, товарищ генерал. Мины доставлены.

— Молодец, Наташа! Теперь я убедился в вашем мастерстве и мужестве. А за то, что обидел тогда в Крыму, прошу извинения.

— И вы меня извините, ведь я тогда по-партизански поступила.

— Значит, мы с вами в расчете. А теперь садитесь к столу, пейте чай и рассказывайте, где научились так лихо водить машину.

— Война научила, товарищ генерал. Во время обороны Севастополя я возила снаряды на огневые позиции артиллерийского полка. Муж мой, лейтенант Величко, был командиром огневого взвода во второй батарее.

— Так вы замужем?

Она тяжело вздохнула.

— Да, была... Незадолго до войны мне исполнилось восемнадцать лет. Коле шел двадцать первый. Он только что окончил артиллерийское училище, и мы поженились. Не успели и месяца вместе прожить...

Девушка умолкла, рассеянно передвинула стакан с чаем и продолжала:

— Не забуду то воскресное утро, когда по радио передали сообщение о войне. Я побежала в военкомат, подала заявление — просила отправить на фронт как комсомолку. Просьбу вскоре удовлетворили. Меня послали в санчасть артиллерийского полка. Но я хотела быть шофером. Добилась разрешения изучать машину. День и ночь проводила в гараже. В конце концов мне доверили возить снаряды. Я была счастлива, что иногда видела Колю... Немцы приближались к Севастополю. И вот, ровно три года назад, тоже тринадцатого декабря, я вернулась с передовой вечером. Слышу разговоры: немцы потеснили нашу пехоту у Мекензиевой горы, перерезали Симферопольское шоссе, зашли в тыл второй батарее. Меня как током ударило. Прыгнула в кабину и помчалась на артиллерийский склад. Хотела скорее взять снаряды и отвезти своим. Но завскладом сказал: «Снарядов не дам. Сама погибнешь и боеприпасы загубишь. А они у нас сейчас на вес [147] золота...» Я упрашивала старшину, но он был неумолим.

— Разрешите позвонить командиру полка?

— Пожалуйста, звони. Вот телефон, — показал старшина.

Взяла трубку, а руки трясутся, голос срывается. Чувствую, командир полка взволнован не меньше меня. Выслушал, потом вздохнул: «Давай, Наташа, выручай батарею. Снаряды нам нужны позарез!»

Вывела свой грузовик на шоссе. Ночь была темная, но в этот момент я провела бы машину по любым кручам и оврагам. Ехала на третьей скорости, без фар. Вдруг меня остановили наши солдаты.

— Дальше нельзя, в трехстах метрах, у поворота, немцы перехватили дорогу.

— Знаю, ребята, проскочу! Батарее нужны снаряды! Комполка приказал прорваться!

Нажала на газ, а в голове одна мысль: быстрее, быстрее, только внезапность спасет меня!

Скоро поворот. Ничего не вижу. Вдруг — луч фонаря в ветровое стекло. Немцы! Они что-то кричат. Только не колебаться, не терять решимости! Включила фары, ослепила фашистов, выжала педаль до отказа. Глухой удар, вскрики... Правые колеса перескочили через что-то упругое. Позади автоматная очередь. Еще, еще. Но машина уже за поворотом. Однако опасность не миновала. Трассирующие пули летели поверх машины и справа и слева. Ведь я на нейтральной полосе, по мне стреляли, могли подбить или перехватить. А скорость развивать нельзя, малейший промах — и машина в овраге.

Взвилась ракета. Я увидела неподалеку съезд на знакомый проселок. Повернула вправо. По крыше кабины защелкали пули. Я даже голову в плечи втянула.

Проехала еще немного, и опять солдаты на дороге. Напрягла зрение — наша форма! Это были часовые от батареи. Ко мне подбежал Коля. Обнимает, расспрашивает, а я встать не могу. В левом рукаве мокро, рука словно чужая.

— Как же ты проехала?

— Да пролетела, только крыло подбили.

Меня подняли, отнесли в блиндаж, перевязали руку. Я попросила замаскировать машину и тут же крепко уснула.

А через несколько дней не стало моего Коли. Он погиб от вражеского снаряда на огневой позиции своей батареи. [148]

Так сгорела наша любовь, товарищ генерал. С той поры я как-то не очень боюсь под обстрелом ездить, — грустно улыбнулась Наташа, заканчивая свой рассказ.

* * *

Во время Поев на Дарговском направлении у нас были большие потери. Ко мне поступили сведения, что увеличилась смертность среди раненых. Вызвал к себе начальника санитарной службы Чернова и попросил объяснить, в чем дело.

— Отчасти виновата неблагоприятная погода, — ответил Чернов. — То дождь со снегом, то мороз, то опять дождь. А ведь некоторых раненых эвакуируют с поля боя не сразу. Пока найдут, пока вынесут под огнем... Кроме того, тратится много времени на доставку раненых в медсанбат. Вы сами знаете, какая местность: густой лес, дорог нет, много оврагов... Пока раненый попадет в полковой медпункт или в медсанбат, он может простудиться и заболеть воспалением легких. А медсанбат к тому же находится под артиллерийским обстрелом. Санитары не успевают заделывать окна. Сплошные сквозняки. Вот те причины, которые увеличивают смертность.

— Возможно. Однако, я думаю, это не все. Видимо, ваши санитары недостаточно подготовлены для эвакуации раненых в зимних условиях. Я вчера наткнулся на такой факт. Смотрю, санитар тридцать девятого полка на волокуше везет раненую девушку. У нее волосы растрепались, волочатся по земле, образовался большой грязный комок. Я был возмущен таким бездушием санитара и крепко отругал его. Разве у этой девушки не будет воспаления? Я наложил взыскание на полкового врача. А санитара приказал отправить в строй. Человечных людей надо брать в санитары. Это раз. И еще — неужели медсанбат нельзя расположить вне зоны обстрела? Я завтра сам посмотрю.

На следующий день мы с Черновым приехали в медсанбат и пошли в операционное отделение. Там толпилось много людей.

— Что у вас здесь за собрание?

Хирург Трофимов ответил:

— Недавно у самого окна разорвался снаряд. Основная масса осколков прошла в помещение. Взрывной волной опрокинуло стол, где лежал только что прооперированный боец, прямым попаданием осколка в сердце убита операционная [149] сестра Муся Лысенко. Она только отошла от стола, где я с майором Науменко оперировал раненого в живот. Хотела подать нам инструмент и не вернулась...

Ну, вот и еще одна горькая утрата! Маруся Лысенко пришла в медсанбат вместе со своей сестрой Валентиной. Это было в 1942 году в Зеленом Клину под городом Славянском на Украине. Девушки помогали раненым, а когда началось весеннее наступление немцев и мы отступили, сестры попросились к нам санитарками. Девушки не гнушались никакой работой. Стирали грязные халаты, ухаживали за тяжело раненными бойцами. В свободное время Маруся с увлечением читала медицинские книги. «Кончится война — пойду в мединститут», — говорила она. В медсанбате Маруся сдала зачеты по курсу медсестер. Со временем она стала хорошей операционной сестрой. И голос у нее был превосходный. Задушевно пела она украинские песни... При выходе из Эльтигена, на горе Митридат, была убита ее сестра Валентина. Тяжело переживала Муся гибель родного человека. И вот теперь, через год — осколок в сердце...

Я с негодованием спросил командира медсанбата майора Иошпе:

— Неужели вы такие беспомощные, не можете убрать из-под обстрела операционное отделение?

Иошпе растерянно моргал глазами, пожимая плечами. Врач он, вероятно, был не плохой, а вот как командир, как распорядитель — оставлял желать много лучшего.

— Что вы молчите? Сегодня же ночью перевести операционное отделение и всех раненых на восточную окраину Сечевцев. Сам проверю!

Прошло трое суток, и я поехал посмотреть, как выполнено мое указание. Первым встретился мне ведущий хирург Трофимов.

— Мы на новом месте, — доложил он. — Сейчас нам спокойно работать. Этот район не обстреливается. Вчера в медсанбате был главный хирург Четвертого Украинского фронта генерал-лейтенант профессор Шамов.

— Ну и что, поругал вас?

— Нет, товарищ генерал. Я как раз оперировал. Слышу, в предоперационной какой-то шум, громкий голос санитара Мити Кудряшова: «Сюда нельзя, не пущу! Занят он, не может выйти!» Потом приоткрылась дверь, Кудряшов сказал: «Вас, товарищ майор, генерал вызывает!» — «Передай, Митя, как закончу операцию, немедленно [150] выйду!» Ну, главный хирург у нас гость не частый. Как только основная часть операции была закончена, передал остальное майору Науменко и вышел в предоперационную. Там — никого. Оказывается, генерал отправился в приемное отделение. Не снимая халата, иду туда. В приемной — большая группа военных в шинелях, а среди них профессор Шамов Владимир Николаевич. Я его хорошо знал по Ленинграду. Представился. А он говорит: «Что это у вас, ведущий хирург, порядка нет? Главного хирурга фронта, генерала санитар не пускает в операционную?!» Голос строгий, а у самого смешинки в глазах. Отвечаю: «Помню ваши лекции, товарищ генерал-лейтенант. Что усвоил, то и своим подчиненным передаю». Шамов засмеялся, похвалил санитара: «Правильно, хоть и генерал, а нельзя без халата!» В общем, осмотром медсанбата профессор Шамов остался доволен. Санитар Кудряшов получил от него благодарность за хорошую службу.

— Вот что, товарищ майор. Сейчас меня не особенно интересует, кто у вас получил благодарность. Я хочу посмотреть, где лежат раненые.

— Простите, товарищ генерал, у меня начинается операция. Вас проводит Любиев.

— Хорошо, занимайтесь своим делом.

Любиев повел меня по улице. Вид у него был невеселый.

— Товарищ генерал, меня хотят перевести в армейский госпиталь.

— Кто?

— Профессор Шамов. Но я хотел бы остаться в дивизии.

— Раз требует главный хирург, ничего не поделаешь, придется ехать. А как ваша жена — Любовь Любиева?

— Ее переводят вместе со мной.

— Передайте ей привет. И большое спасибо вам за хорошую службу!

Мы зашли в комнату, где лежали тяжелораненые. Одного я сразу узнал. Это был пулеметчик лейтенант Егизаров. Несколько дней назад он повторил свой подвиг, совершенный на горе Горной. Оставшись один у пулемета, он хладнокровно расстреливал наседавших немцев. Противнику так и не удалось захватить рубеж, который он защищал. А сейчас мужественный лейтенант лежал с подвешенной ногой, и на глазах его были слезы.

Я наклонился над ним: [151]

— Что с вами?

— Товарищ генерал, мне хотят ногу ампутировать! Прошу вас, не разрешайте им!

Мы с Любиевым отошли в сторону. Хирург сказал:

— Ранение в чашечку правой ноги. Гангрена.

— Ведь он молодой. Может быть, организм победит?

— Посмотрим.

Вернулся к Егизарову. Он умоляюще смотрел на меня.

— Товарищ генерал, а лучше умру, чем останусь без ноги!

— Не торопись умирать. Хирург дал слово сделать все, что возможно.

У Егизарова румянец выступил на щеках.

— Спасибо вам.

— Поправляйся, такие герои всегда выздоравливают. Еще повоюем вместе.

Может быть, мои слова подействовали тогда на психику Егизарова. Но главное, конечно, крепкий организм. Во всяком случае лейтенант остался с ногой. Сейчас он работает в своем родном городе Новороссийске. Такой же энергичный и веселый, каким был на фронте.

* * *

1945 год мы встретили спокойно. Стояли в обороне, готовясь к новому штурму вражеских позиций. Прибыло пополнение. Подвезли боеприпасы.

Наступление началось 18 января. Преодолевая огневое сопротивление и минные заграждения, мы прорвали оборону гитлеровцев на Дарговском перевале. Дивизия начала энергично преследовать противника, отступавшего по дороге Даргово, Клеченово, Кошице.

Всю ночь наши части вели бои, не давая гитлеровцам закрепиться на промежуточных рубежах. И всю эту ночь вместе с солдатами шел вперед начальник политотдела армии генерал-майор Л. И. Брежнев, приехавший в нашу дивизию. Он подбадривал усталых бойцов добрым веселым словом, увлекал их своим примером.

Утром дивизия вышла к северо-восточной окраине города Кошице. А с юга в город вступили 237-я стрелковая дивизия, 5-я гвардейская танковая бригада и 108-й гвардейский артиллерийский полк 18-й армии. После короткого боя противник начал отходить из Кошице на северо-запад.

Конный взвод нашей разведроты утром ворвался на [152] одну из улиц северной окраины города. Там были еще немцы. Капитан Виниченко спешил взвод и начал обстреливать фашистов с тыла. Гитлеровцы бросились бежать. Появился фаэтон с немецким офицером. Кучер галопом гнал пару хороших серых лошадей. Увидев их, Виниченко подал команду: «По коням!», выхватил клинок и пустился вдогонку за фаэтоном.

Немецкий офицер отстреливался из пистолета. А Виниченко не стрелял, боялся убить лошадей.

Кучер, увидев несущегося казака, спрыгнул с фаэтона и побежал во двор. Офицер выстрелил в кучера и, бросив пистолет, поднял руки.

Виниченко был доволен трофеями. Веселый, улыбающийся, он подъехал ко мне на паре жеребцов, запряженных в новый фаэтон. Рядом с капитаном сидел, опустив голову, немецкий офицер.

Жеребцы действительно были хорошие. А пленный так себе. Он оказался интендантом и ничего вразумительного на наши вопросы не ответил. Только сказал, что трое суток пьет и не знает, где его часть.

— Зачем таких алкоголиков на службу берут! — возмущался разведчик.

Едва закончили мы разговор с пленным, прибыл порученец командующего и передал мне записку командующего фронтом генерала Петрова.

«Товарищ Гладков! — писал он. — Дивизия переходит в резерв фронта. Дайте людям отдых и к исходу дня сосредоточьте дивизию в десяти километрах северо-западнее Кошице в селе Богоновцы».

Я попросил начальника штаба передать в полки, чтобы там накормили людей, дали выспаться, а в 17.00 выступили в указанный район.

Нам тоже надо было отдохнуть, не спали всю ночь.

— Якубовский! Подберите домик, — приказал я адъютанту.

— Уже есть, товарищ генерал. Идемте!

Холковский, Бойчук и я последовали за адъютантом. Нас приветливо встретила хозяйка — чешка. Пригласила к столу, начала угощать чаем.

Только мы расположились за столом, как вошел рослый мужчина с изрядной проседью на голове и в усах. Он был навеселе и пел старую русскую песню:

«Гай да тройка, снег пушистый, ночь морозная кругом!» [153]

— Привет красным командирам-победителям от бывшего царского ротмистра! — сказал он. — Простите, я немного под шафе. Без этого нынче, знаете ли, нельзя! С одной стороны — рад победе русского оружия, а с другой... Э-эх! Настает мой час расплаты! Двадцать четыре года скитаюсь по чужбине. Все собирался на Родину с повинной. А сегодня на доме, где я живу, доску приколотили: «Военный трибунал». Так сказать — с доставкой на дом! Давайте, красные офицеры, выпьем за победу и встречу! Или не желаете с царским офицером?

Вдруг он увидел на мне генеральские погоны. У него даже глаза расширились. Вытянулся, вскинул руку к виску, отрапортовал:

— Ваше превосходительство, ротмистр старой царской армии, в девятнадцатом и в двадцатом годах воевал против Красной Армии. Можете меня расстрелять!

— Людям отдохнуть надо, — вмешалась хозяйка. — А вы лезете со своими разговорами.

Она взяла мужчину за руку и вывела на улицу. А он все поворачивал голову и повторял:

— Прошу покорно, ваше превосходительство!

Вернувшись, хозяйка приставила палец к виску: не в своем уме человек...

* * *

Днем я поехал в 31-й полк. Впереди на дороге увидел «голосовавшего» офицера. Велел шоферу остановить машину.

— Извините, товарищ генерал, — сказал офицер. — Я лейтенант Цыганков. Был контужен, лежал в медсанбате. Возвращаюсь в полк, но не знаю точно, где он.

— Садитесь. Я еду туда.

— Спасибо, — ответил лейтенант и полез на заднее сиденье к адъютанту.

Цыганков оказался человеком разговорчивым. В пути он рассказал об одной словацкой семье из села Бидовцы, с которой успел крепко подружиться. В этом селе 31-й полк останавливался ночью. Цыганков со своим помкомвзвода Агафоновым очутился в большой семье. Хозяин, хозяйка, сын, сноха и маленькая девочка. Они очень любезно приняли советских воинов. Создали все условия, чтобы воины хорошо отдохнули. На следующий день Цыганкова [154] контузило, он попал в медсанбат. А вчера медсанбат переехал в Бидовцы, и выздоровевший лейтенант решил навестить своих знакомых. Когда зашел к ним, они обрадовались, как родному. Поставили на стол все самое лучшее, что у них было.

Вечером лейтенант хотел уйти, но они настояли, чтобы он остался ночевать. После ужина долго разговаривали. Собрались соседи, и беседа затянулась до полуночи. Словаков особенно интересовало, как живут у нас крестьяне. Цыганков рассказал про колхозы. Потом зашел разговор о коммунистах. Словаки хотели узнать, почему коммунисты не верят в бога.

Лейтенант сказал им: «Наш бог — это правда. Вот вы, хозяин, сколько у вас земли?» — «Семь моргов». — «А сколько у помещика?» — «О-о! Много!» — «Почему же бог допускает такую несправедливость? Ленин уничтожил у нас эту несправедливость!»

Когда лейтенант упомянул имя Ленина, у всех засияли глаза.

«Ленин, Ленин! Как мы хотели бы иметь его портрет!»

Цыганков вспомнил, что у него в партбилете хранится фотография юного Ленина. Достал и показал ее. Фотография переходила из рук в руки. Потом крестьяне по очереди стали целовать снимок. Лейтенант оставил им эту фотографию.

— И правильно сделал, — одобрил я. — Значит, словаки радушно приняли вас?

— Да, товарищ генерал. Раньше я не знал настроения словаков, а теперь сам увидел, с какой любовью относятся к нашей, армии местные жители даже в глухих деревнях. Наши солдаты это понимают и в свою очередь стараются ничем не обидеть население. Полное взаимопонимание. Вот все та же семья. Постель мне постелили такую, на какой я давно уже не спал. Утром хорошо позавтракал. Хозяйка завернула в дорогу маковичок и солонину. Когда собрался выходить, хозяйка повесила мне иконку, пожелала самого лучшего в жизни. Мы все вышли на дорогу. Я каждого крепко обнял и пошел. И сколько видно было, они все стояли, махая мне руками. Даже слеза пробила, товарищ генерал. Рос я без отца, без матери. Отец погиб в гражданскую войну на Перекопе, когда мне пятый год шел. Мать умерла, мне было шесть лет. Ласки я не видел. А тут почувствовал родительскую любовь в этой славной крестьянской семье. [155]

— Фамилию их узнали? — спросил я.

— Нет, не догадался. Зато дом помню.

— Значит, найти сможете, лейтенант. Вы ведь тот самый Цыганков, взвод которого водрузил на горе Кичере красный флаг?

— Так точно! Этот бой никогда не забуду.

— Тогда вам пуля в гранату попала? — припомнил я.

— В кармане ее ношу, — улыбнулся лейтенант. — Вот она! — подбросил он на ладони кусочек свинца.

— А где тот старый солдат-пулеметчик, у которого на горе Кичере погиб сын Ваня?

— Пулеметчик был ранен под Стакчином. Где сейчас — не знаю. Хороший был воин.

— Скажите комбату Бирюкову, пусть представит на него наградной материал. Таких людей нельзя забывать.

— Будет выполнено! — ответил Цыганков.

— А старшина Агафонов жив? Я помню его еще по Эльтигену.

— Жив. Он остался за меня командовать взводом. Его солдаты слушают, как хорошего батьку. Он может и научить и потребовать. Я вот окончил училище и сразу на фронт. Ни опыта, ни уверенности. Вот тут и помог мне наш парторг Агафонов. С него пример брал. В бою он всегда спокоен. И всех видит — кто как ведет себя. Он говорит солдатам: «Перед боем проверь оружие, успокой свои нервы и думай, что ты победишь. В наступлении будь решительным, рвись вперед. Помни, что немцы боятся, когда русский солдат идет в атаку». И обязательно приведет какой-нибудь пример из Эльтигенской операции... Я вот в медсанбате лежал, а за взвод совершенно спокоен. Взвод в надежных руках.

— Вы, лейтенант, человек молодой, — сказал я. — Вам еще служить и служить. Но Агафонова не забывайте всю жизнь. Помните, что в армии сержантский состав играет большую роль и в мирное и в военное время. Это наша опора. Хорошо, что вы на своем опыте убедились, как много зависит от младших командиров. Передайте Агафонову мой сердечный привет!

* * *

В 1961 году я снова побывал в Кошице. Этот старинный славянский город очень изменился. Он стал крупным политическим, экономическим и культурным центром Восточной [156] Словакии. На южной окраине вырос гигантский машиностроительный комбинат. Появились новые жилые районы, открылись высшие учебные заведения.

В центре города, в бывшем Форгачевском дворце, помещается областное бюро Союза чехословацко-советской дружбы. В здании, где товарищ Клемент Готвальд провозгласил 5 апреля 1945 года Кошицкую правительственную программу, создан музей рабочего движения Восточной Словакии.

Побывал я в селе Бачково, посмотрел на помещичий дом, в подвале которого размещался когда-то мой НП. Дом так и остался разрушенным, у него нет хозяина. В селе обходятся теперь без помещика, там организован сельскохозяйственный кооператив. Построено много красивых домов.

На Дарговском перевале, где наши войска вели ожесточенные бои, я увидел прекрасный памятник. На постаменте — три фигуры во весь рост: советский воин с автоматом на груди, рабочий и крестьянка. Это символ нашей победы и нашей вечной дружбы с народом Чехословакии.

Вокруг памятника цветут розы. Рядом, в небольшом павильоне, есть схема действий советских войск, освобождавших город Кошице. Все это сделано с большой любовью.

Я был тронут вниманием местных властей и жителей к нашим погибшим воинам. Смотрел на памятник, на прекрасные розы и с глубокой любовью думал о тех советских бойцах, которые сложили здесь свои головы, освобождая братский народ Чехословакии от фашистского ига.

Помните их, люди! Они погибли, сражаясь за ваше будущее! [157]

Дальше