Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

На подводной лодке в 1916 году

В. Подерни
Вадим Алексеевич Подерни, лейтенант русского флота, родился в 1889 году. Окончил Морской корпус, затем Учебный отряд подводного плавания. В годы первой мировой войны исполнял обязанности минного офицера 1-го дивизиона подводных лодок Балтийского флота. Замечательный пропагандист идей подводного плавания. Возглавлял один из первых журналов для подводников-«Известия подводного плавания».

После Великой Октябрьской революции служил в Красном Флоте.

Последний привет товарищей, добрые пожелания командующего флотом, и мы выходим для следования в дальний путь, в чужие воды.

«Волчица»{18}, так звали нашу подводную лодку, выходит на добычу. Что-то ожидает ее, открывающую в этом году боевой сезон?

Бросив последний взгляд на скрывающийся порт, мы как бы вступаем в мир иных переживаний. Все береговое отлетело. Весело стучали машины и радостно отзывались в нашем сердце. Каждый оборот винта приближал нас к желанной и долгожданной цели.

Пройдя полпути, чтобы передохнуть, мы решили на ночь «прилечь» на грунт и в течение 3 - 4 часов спокойно поспать. Это самый лучший способ для отдыха, так как все, кроме двух-трех человек, остающихся дежурными и наблюдающими за «жильем», ложатся и засыпают без ежеминутно ожидаемой тревоги.

Делается это очень просто.

Лодка отыскивает подходящую глубину и, остановившись, [86] задраивает люк, все отверстия, через которые могла бы влиться вода, и начинает понемногу заполнять цистерны.

В этот момент на лодке все затихает, каждый следит - не сочится ли где вода, и только раздается голос человека, стоящего у точного, способного показывать до четверти фута, глубомера.

Вот мы дошли до предельной нагрузки, когда лишние пять фунтов способны сдвинуть лодку, и сначала медленно, а потом все быстрее и быстрее заставить ее идти книзу на дно. Этот момент надо уловить и тотчас же приостановить прием водяного балласта.

Глубомер тронулся, и лодка начинает медленно погружаться.

«30, 40, 50... 70 фут!"- выкрикивает голос.

«72, остановился!"

Мягкое прикосновение к грунту, и вы на дне, в полной безопасности от вражеских посягательств. Следы скрыты, в лодке наступает могильная тишина, не слышно звука ударов волны о борт, и лишь изредка корпус лодки, как хорошая мембрана, передает шум винта где-то неподалеку проходящего парохода.

Днем вместе с глубиной меняется и свет, пробивающийся сквозь слой воды и попадающий в лодку через иллюминаторы рубки. Сперва он веселый, желто-зеленого цвета, темнеющий от набегающей волны; затем он сгущается до изумрудного, потом лишь едва чувствуется, и футах на 100-120 в наших водах наступает сплошная темнота. Зачастую, идя на глубине 20 фут, я свободно мог писать, пользуясь внешним светом.

Когда мы легли на грунт, то, усевшись за стол, в ярко освещенной электрическим светом кают-компании, завели граммофон и принялись за чаепитие. Предстоящая операция нас волновала, и, несмотря на течение драгоценных часов отдыха, долго никто не ложился спать.

Мы были накануне событий, и наше состояние духа я уподобил бы состоянию ученика перед выпускным экзаменом. И жутко, и весело!

Еще бы!- мы первые в этом году отправляемся доказать немцам, что им придется считаться с русскими лодками. Что-то будет? Вместе с бравым и опытным командиром мы, новички (а таких было несколько среди офицеров), всячески обсуждали предстоящие возможности и поучались у него различным указаниям. Дело слишком ответственное [87] и серьезное, в особенности имея в виду опытного и хитрого, искусившегося в подводной лодке немца. Но в нас говорил молодой задор и неумирающая надежда. При мысли об успехе - захватывало дух.

Наконец, после долгих разговоров, мы разошлись по каютам. За эти оставшиеся 3 часа надо было набраться сил для дальнейшего, более серьезного пути.

Настала тишина; лишь раздавался храп утомленной команды, да изредка слышался скрежет стального корпуса о песок, это - подводное течение разворачивало лодку.

В ней было так уютно и обыкновенно, что как-то не думалось о том, что мы лежим на дне морском и что зеленая вода плотно охватила и сжала нас в своих объятиях.

В четыре часа утра мы вынырнули из воды, и в перископ было видно, как играло солнце в брызгах скатывающейся с корпуса лодки воды. Еще мгновение - и через открытый люк ворвался утренний свет и вольный воздух. Застучали дизель-моторы, и «Волчица» помчалась дальше к таинственному горизонту.

Солнце весело играет на поверхности волн; дует немного свежий ветер, но в общем погода прекрасная. Для вахтенного начальника - офицера - не представляется трудным вглядываться в горизонт - настолько ясен день и прозрачен воздух.

Равномерный бег лодки, здоровый воздух, сознание полной надежности и исправности всех частей - все это веселило душу и наполняло каждого неиссякаемой энергией.

На горизонте мелькнуло что-то белое. По всей вероятности, мы уже приблизились к обычному пути пароходов и надо нырять под воду, если нас заметят,- то пропал принцип внезапности, а вместе с ним, значит, и какой-либо успех.

Решив погрузиться, командир дал сигнал. Заработали мощные помпы, захлопнулся солидный люк, и на лодке, после стука дизелей, воцарилась тишина,- перешли на электромоторы.

По тревоге все исполняется быстро, без суетливости. Приказания, а то и простой знак рукой, принимаются с лету. Все на своих местах, нет никакой неопределенности. Теперь под водой вахтенный начальник наблюдает море в выдвинутый перископ.

Белое пятнышко, отчетливо видимое под лучами солнца, [88] приближается и вырисовывается в небольшой пассажирский пароходик. На корме у него развевается шведский флаг.

Мимо!- он нам неинтересен, и мы перестаем за ним наблюдать, досадуя на то, что даром пропал наш нервный подъем.

Медленно - нам не для чего уходить с проезжей дороги - продвигаемся вперед, все время тщательно шаря перископом по горизонту.

А! вот опять дым, и на этот раз уже не маленький, в виде пятнышка, а кое-что посолиднее.

Меняем курс и идем на это «нечто».

Все ближе и ближе черный силуэт. Нас охватывает чувство охотника, чуящего дичь. По очереди мы смотрим в перископ, делимся мнениями и силимся разгадать: немцы это или нейтральный?

А он - медленный, громоздкий, подползает все ближе и ближе, безмятежно дымя и не чувствуя грозящей опасности.

«Море так спокойно и ласково. Какие могут быть тревоги в этом нашем привычном плавании от берегов Германии к Швеции? Это море - наше, и может ли кто помешать нашей резонной и покуда, в этих смирных водах, безопасной коммерции?»- так, наверное, рассуждает его капитан.

Нашего же командира занимает в это время другой вопрос: надо подойти незамеченным ближе и, прежде чем обнаружить себя для решительных действий, успеть различить накрашенные на борту нейтральные марки национальных цветов.

По ним, главным образом, и отличают национальность пароходов. Кормовой флаг мал, плохо виден, да и большею частью из экономии - чтобы не трепался без нужды, не поднимается. Правда, немцы иногда прибегают к уловкам: выходя из порта в море, они прицепляют на борту съемные щиты, выкрашенные в цвета какой-нибудь нейтральной страны.

Пароход уже близок и занимает большую часть поля зрения перископа, предательское солнце так сильно блестит на масляной краске, что ничего положительного сказать нельзя.

- Посмотрите вы - есть марки или нет!- обращается ко мне командир. Но и я, сколько ни силюсь, разобрать ничего не могу. [89]

- По местам, боевая тревога!

Все примолкли в страстном ожидании. Проходят томительные секунды, и мне, стоящему на своем месте внизу, не видно даже выражения лица командира, чтобы я мог судить о ходе дела.

- Немец!- слышится сверху.- Всплывай!

Сразу на душе становится возбужденно-весело. У всех в глазах пробегает огонек.

Вот уже открыт люк, в него на шесте просунут сигнал по международному своду, приказывающий купцу немедленно остановиться. «Бум, бум»,- слышатся орудийные выстрелы, сотрясающие корпус лодки,- это мы подтверждаем свой сигнал угрозой.

Внизу все кончено, и я вылезаю наверх.

Невдалеке от нас, с застопоренной машиной, стоит громадный купец, и на корме у него развевается только что поднятый германский флаг.

- Попался, голубчик!- радостно и взволнованно восклицает командир.

«Сразу легче стало, когда поднял флаг и определил свою национальность. А то, черт его знает, кто он такой? Марок хотя и нет, а вдруг, при ближайшем рассмотрении, окажется шведом или датчанином?»

Но этот оказался настоящим, очень обстоятельным и дисциплинированным немцем. На наш второй сигнал: «Возможно скорее покинуть судно»,- он даже поднял ответ, что было уж совсем шикарно, и сейчас же начал спускать шлюпки.

Было видно, какая беготня началась у него на палубе. Встревоженные люди, среди которых были и две женщины: одна, по-видимому, жена капитана, а другая ее горничная,- выбегали из различных помещений корабля и проворно спускались в шлюпки...

Немцы, сами не щадящие людей, привыкли к крутым мерам и теперь, по-видимому, не придавая значения нашему сигналу, спасались с необыкновенной быстротой, почти стряхиваясь в шлюпки с борта. Через две минуты все население, состоящее из 23-х человек, на шлюпках отвалило от парохода. Они направились к лодке, ожидая наших распоряжений.

По приказанию командира я объявил капитану, крупному человеку со здоровым цветом лица и русыми волосами, что ему дается 10 минут для того, чтобы доставить нам с парохода все документы и карты. Он, видимо [90] сдерживая свое волнение, повернул к пароходу и пошел за нужными нам вещами.

В это время наш штурман предложил поднять Андреевский флаг. Неудержимо хотелось показать немцам, которые будут отпущены и, очевидно, возвратятся в Германию, свою национальность.

Конечно, командир только приветствовал это предложение.

К тому же шесту, на котором перед этим поднимали сигнал немцу, пристопорили наш Андреевский флаг. Я тоже помогал и все торопил штурмана, но он, едва справляясь с жесткими веревками, удерживал меня.

- Надо основательнее привязать. Если сорвет, то это будет плохой признак.

Да, конечно, не надо суетиться,- получится неважное впечатление, а мы, моряки, все народ суеверный.

Взявши свертки карт, немецкий капитан отвалил от борта и пошел к нам. Когда он достаточно отдалился от парохода, мы, нацелившись, выпустили мину.

На поверхности воды сразу обозначилась резкая белая полоса, все растущая по направлению к пароходу.

Немцы тоже ее заметили и привстали на шлюпках, наблюдая последние минуты своего парохода.

Этот момент приближения мины к своей цели особенно волнует и даже, я бы сказал, доставляет какое-то острое наслаждение.

Что-то могучее, почти сознательное, дорогое и артистическое по своему выполнению, со страшной быстротой мчится на врага. Вот «оно» уже близко, но пароход еще идет невредимый и исправный - он еще жив, вполне здоров. В нем вертится точно пригнанная машина, идет пар по трубам, трюмы аккуратно нагружены грузом, во всем виден человеческий гений, приспособивший и подчинивший себе эти силы для преодоления стихии. Но вдруг страшный взрыв другого, еще более сильного оружия, изобретенного для борьбы между людьми,- и все кончено! Все смешалось: рвутся стальные листы, лопаются под давлением железные балки, образуется громадная пробоина, и вода, отвоевывая свои права, добивает раненого и поглощает в бездне своей гордое произведение рук человеческих.

Раздался взрыв,- поднялся столб воды и черного дыма, полетели в воздух осколки различных предметов, и пароход, сразу сев кормой, начал свою агонию. [91]

Я видел, как в этот момент немецкий капитан, бывший на шлюпке, отвернулся и закрылся рукой. Может быть, он опасался, что в него попадут кое-какие осколки? Но нет, шлюпка была далеко от парохода; мы, моряки, понимаем, что значит видеть гибель своего корабля.

Через семь минут после взрыва котлов пароход, вставши на дыбы носом кверху, стремительно пошел ко дну. Море, сомкнувшись над местом гибели, по-прежнему приветливо рябилось, блестя на солнце.

Пора двигаться дальше,- не ровен час, еще какой-нибудь враг покажется на горизонте и откроет нас.

Взяв в плен капитана, остальных пассажиров мы оставили на шлюпках, сказав, что «они могут быть свободны». На это некоторые учтиво приподняли фуражки.

Первая удача! Командир и офицеры поздравляли друг друга, весело делясь впечатлениями, а в носу лодки, под надзором, грустил пленный капитан.

Стоило труда, чтобы взять себя в руки, успокоиться от радостного волнения и не слишком увлекаться, помня, что мы в море, да еще среди всевозможных сюрпризов.

И действительно: «Что это там за тычок земли?»

- Перископ неприятельской подводной лодки,- слышится голос вахтенного сигнальщика.

- Погружаться!- приказывает командир и, по пути расспрашивая о направлении, по которому был виден перископ, круто поворачивает в сторону.

Мы погружаемся на глубину 50-ти фут, чтобы совершенно скрыть себя. Нам надо во что бы то ни стало замести свои следы и уйти от преследующей нас лодки. Иначе она будет мешать всем нашим операциям, и нам ничего не останется, как на сегодняшний день позабыть об активных действиях.

А купцы, по-видимому, свободно и не один-два - расхаживают в этих местах.

Неужели же упустить такую добычу!

Мы - недовольны. Но осторожный и опытный командир успокаивает наше волнение и охвативший нас задор и решает охладить их, погрузившись часа на два для похода под водой.

Спокойно, но и скучно идти слепым под водой. Работают лишь рулевые, держащие лодку на заданной глубине.

Пьем чай. Курить под водой нельзя, и потому, в виде компенсации, мы засовываем себе за щеку порцию жевательного табаку. [92]

Проходит два с лишком часа - неприятельская лодка, наверно, осталась позади,- и мы решаем всплыть и осмотреться. Раздается команда: «Столько-то фут». Кладут горизонтальные рули, и лодка начинает приближаться к поверхности.

Вот оголился перископ, и белый свет резанул глаз наблюдателя.

Но что это за черная масса? Да это пароход, чуть не рядом с нами! Сейчас же осмотреть, есть ли марки. Марок не видно. Неужели еще добыча? Вот так неожиданность!

Опять всплываем, люди становятся по местам, бегут к пушкам.

Если мы не совсем откачались, а уж слышны выстрелы из орудий,- люди, по колено в воде, управляются на верхней палубе. Нужды нет, что вода холодная,- они этого не замечают, да и никто об этом не думает,- все помыслы направлены к тому, чтобы задержать и не дать уйти пароходу. Поднять опять тот же сигнал: «Немедленно покинуть судно!»

Через несколько секунд вода под кормой парохода перестает бурлить, и он останавливается, грузный, черный.

На пароходе, по-видимому, ничего не собираются предпринимать. Во всю силу своих легких кричу им по-немецки, повторяя требование сигнала.

Они нам что-то отвечают, но что - не слышно, машут руками и, не желая больше продолжать с нами разговора... дают ход, пытаясь уйти.

«А вот ты как?»

«Коли не желаешь слушаться. Разговоры коротки!»

«У аппарата, товсь,-и через минуту:-Аппарат, пли!» Ждать нам нельзя,- где-то около бродит неприятельская подводная лодка и сейчас, может быть, подбирается к нам. Производя легкий всплеск, мина выходит из аппарата и мчится на пересечку парохода. Тот делает свои последние обороты.

Вот белая струя мины у самого парохода, и затем раздается взрыв. Над самой серединой встает громадный столб воды.

Пароход садится и начинает погружаться. На палубу выбегают люди, и видно, как они с другого борта торопливо спускают уцелевшую шлюпку.

Мы бросаем шлюпку с людьми,- их подберут проходящие здесь частые пароходы,- и уходим дальше. Оставаться [93] - это значит привлекать на себя внимание, да и ни к чему это: на горизонте появился какой-то дым, надо опять погружаться и выходить к нему.

Через несколько времени из-под горизонта показывается корпус парохода.

- Кто-то ты такой?

У перископа остается вахтенный начальник, а офицеры и командир уже собрались в кают-компании, где горячо обсуждают новую удачу.

- Для ровного счета надо третьего,- слышатся голоса.

- Теперь уж и третий нас не минует,- ввертывает свое слово вестовой, усердно кипятя в электрической посуде господам чай. Всем хочется пить. Все поволновались, покричали, и теперь, сидя за чаем, нет-нет да и улыбнется кто-нибудь довольной улыбкой, вспоминая подробности минувшего. Немецкому капитану сердобольные матросы тоже дали чаю и чудовищный, даже для их аппетита, кусок ситного. В этом у них была своя гордость: «Дескать, лопай и помни, что у нас не то, что в Германии. Всего вволю».

- Пароход близко,- раздается голос вахтенного начальника.

Все улыбки мигом слетают с лица, чай забыт, команда встрепенулась, и все вновь настораживается. Командир у перископа.

Что-то донесется от него? Он один ведь все видит и всем распоряжается.

- Всплывай, комендоры к пушкам, поднять сигнал!-одна за другой раздаются его радостные команды.

- Ура! еще один, третий!

Опять выстрелы, объяснения и требования, обращенные к капитану. Спускаются шлюпки, и люди покидают пароход.

Пущена мина.

Но что это, проклятие!- мина, нацеленная в пароход, вдруг повернула.

Нет, выпрямилась и идет верно. Прибор, исправив ошибку, заставил мину только вильнуть.

Взрыв - и «Бианка», клюнув носом, начала погружаться. Оригинальным было то, что как раз в момент взрыва на пароходе раздался свисток; он замолк лишь тогда, когда вместе с пароходом исчез в волнах.

«Лебединая песня»,- мелькнуло у меня сравнение. [94]

Между тем неподалеку от места происшествия, но все же на почтенном расстоянии оказались двое любопытных. Два шведских парохода, находясь на безопасном расстоянии, наблюдали всю картину.

Они успели приблизиться к нам в то время, когда мы останавливали немца.

Подойти ближе они, по-видимому, боялись: «Черт его знает,- рассуждали они,- наверно, нейтралитет нейтралитетом, а вдруг трахнет. Лучше уж держаться подальше».

Впрочем, когда они полным ходом пошли подбирать с погибшего парохода оставшихся на шлюпках людей, то мы разошлись очень близко и, видя шведский флаг, не подумали предпринимать по отношению к ним каких-либо агрессивных мер.

Эти симпатичные шведы любовались редкой картиной потопления немецкого парохода. Интересно, какие человеческие чувства были у них при этом? Нейтральные? Поди, еще фотографировали момент взрыва.

- Ну довольно на сегодня, да и скоро начнет темнеть,- сказал я.

- Да, я устал,- отозвался командир.

Действительно, все чувствовали утомление после дня, полного подъема нервов. Наступала реакция, понижавшая остроту впечатлений. А это уж было нехорошо.

Исключительный «улов» приелся и никого особенно не радовал. Невольно приходила мысль о сбережении сил: ведь впереди было еще немало дней и ночей полного напряжения. Тем более что неприятель, встревоженный громом и треском, произведенными нами, не захочет оставить дерзких без реванша и, конечно, обрушится на нас, прервавших их до сего времени мирное мореходство.

Берегись, «Волчица»! сейчас о твоих деяниях летят телеграммы, и с завтрашнего дня начнется облава.

Пленный капитан был доволен: его одиночество было разделено приходом капитана с «Бианки». Оба, грустные, сидели на матросской койке и вполголоса беседовали о своей горькой участи.

Зарядивши аккумуляторы ночью, на следующий день мы, ободренные вчерашним успехом, вновь начали свое крейсерство. Много пароходов мы видели и ко многим подходили, но,- увы! все они имели нейтральные флаги и марки на борту и только дразнили наш аппетит. [95]

Каждый раз, приготовляя минные аппараты и рассчитывая план атаки, думалось: «Ну, уж этот-то непременно немец». Но, подойдя к деловито и безмятежно идущему купцу, нас постигало разочарование.

Немцев - как вымело. Очевидно, все их рейсы были приостановлены.

Пробродив целый день, около 10-ти часов вечера, когда уж стемнело, мы остановились и принялись за новую зарядку аккумуляторов.

В это время сигнальщик увидел за кормой какой-то мелькнувший из-за волн и довольно быстро приближающийся красный огонь.

«Этого еще недоставало. Кто это мчится?»- подумал я.

Во избежание неприятностей командир решил временно скрыться на большую глубину.

Дано распоряжение приготовиться к погружению.

- Да это миноносец!- слышу голос командира.

Моментально все по местам, спящих нет.

Дают ход электромотору, и раздается громкая команда:

- Ныряй 60 фут!

Но что это? Стоя на своем месте, я ослеплен электрической искрой и вижу, как падает человек.

Как потом выяснилось, в электромоторе произошла поломка, и его рычагом ушибло человека. Мотор стал.

Подскочивший фельдшер кинулся к раненому.

Но терять нельзя ни секунды, пропущенный момент может стоить жизни всей лодки.

Настойчивее и настойчивее раздается голос командира:

- Ныряй!

Стоя на своем посту, я быстро соображаю всю картину.

На нас, по-видимому, несется миноносец. Он нас либо таранит, либо выпустит мину. Мы же ночью слепы, и единственное наше спасение - это большая глубина.

Громадная волна и испортившийся мотор замедляют наше погружение.

- Другой мотор... полный вперед!

Заработал мотор, и стрелка глубомера тронулась. Все замерли в ожидании. Почувствовалось облегчение. Острота момента прошла.

В это время прибегает с носа матрос и докладывает: [96]

- Ваше благородие, около носа прошла мина,- было слышно, как работали ее винты.

- Есть,- отвечаю ему и соображаю: если, несмотря на шум волны, была слышна работа винтов,- значит, мина прошла от борта лодки не далее 3-5-ти футов.

Миновало! Командиру доложу потом, сейчас некогда.

Наконец глубомер показал 60 фут. Теперь мы в безопасности.

Как тихо, хорошо и спокойно.

Надо выяснить поломку мотора,- кажется, она несерьезна.

Только теперь заметил, что рулевые стоят без сапог, как вскочили со сна. По палубе внутри лодки разгуливает влившаяся раньше волна.

Надо ее, во-первых, изолировать и затем откачать: не дай бог, попадет в аккумуляторы, где есть серная кислота,- тогда образуется ядовитый хлор, и мы все задохнемся.

Закипела работа. Исправляли мотор, выкачивали воду и осматривали все механизмы. Бедный матрос был сильно ушиблен в живот и сейчас, лежа на койке, стонал от боли.

- А знаете,- обратился я к командиру,- ведь миноносец выпустил в нас мину, и она прошла вдоль борта. На 5 фут вернее - и мы были бы взорваны.

Приятно было сообщить эту новость потому, что все пережитое было позади.

Когда все успокоилось, мы, собравшись в кают-компании, разбирались в минувшем.

Во взгляде каждого можно было прочесть радость: «Ушли от миноносца».

- Молодчина, Колодий,- обратился командир к сигнальщику, заметившему красный огонь, принадлежавший миноносцу,- представлю к Георгию!

И действительно, недели через три у Колодия на груди красовался новенький Георгиевский крест.

Пленные немецкие капитаны были сами не свои. Команда, бывшая свидетельницей, передавала, что они отлично поняли значение гудящего звука и от испуга только крутили головами. Думаю, что на этот раз, несмотря на весь свой патриотизм, они искренне не желали успеха оружию своих соотечественников.

После вахты и пережитого волнения я, готовый каждую минуту вскочить, не раздеваясь, свалился на койку и, [97] позабыв все волнения, решил, что все-таки сон милее всего на свете. В лодке было тихо, и мы были в безопасности. Разлившаяся по телу теплота погрузила меня в приятную истому, и я крепко заснул.

Глубомер опять показывает 50 фут. Ночью надо проскочить узкое место, где днем могли бы нас заметить и помешать пробраться дальше.

В лодке тихо, светло и монотонно, как всегда под водой на глубине.

Разговор не клеится,- кто пьет чай, кто, пользуясь спокойствием, старается поймать несколько часов сна.

Мы, офицеры, по виду спокойно сидим в кают-компании и лишь изредка перекидываемся фразами. У каждого из нас работает мысль в одном и том же направлении: хочется все обдумать, принять во внимание и учесть всевозможные случайности. Каждый предлагает какую-нибудь комбинацию. Говорим намеками, одной-двумя фразами, но мысль становится каждому сразу понятна. Глядим в карту, и командир, собирая все мнения, ни одного не оставляет неразобранным, не подвергнутым всесторонней критике.

Какая чудная и совершенная школа!

Теория тут же проверяется практикой, и какой практикой! Ум человеческий изощряется до предела. Приходится помнить, что на карту ставится своя и много других жизней. Несчастие может произойти от малейшей оплошности человека. Нечего и говорить о механизмах: неисправность их или просто плохое действие угрожает серьезными последствиями. И потому-то они подвергаются постоянным осмотрам и проверкам.

Однако вот уже 11 часов ночи - час, предназначенный для всплытия. Там наверху теперь темно, и потому под покровом ночи надо всплыть и идти полным ходом.

Вот тут-то и произошел ряд случайностей, чудесных и, во всяком случае, удивительных, спасших нас от верной гибели.

Когда мы всплыли, то, несмотря на все усилия, никак не могли открыть крышки среднего люка. Сколько ни бились - ничего не выходило. Кто-то, после погружения, когда мы были уж на глубине под большим давлением столба воды, видимо для вящей прочности, еще более поджал рычаг, которым задраивалась крышка люка.

Естественно, всплывши, когда давление с крышки снялось, то она (там пружинил слой резины) оказалась [98] так плотно закрытой, что не поддавалась сдвигу. Мы были закупорены как в бутылке.

Что же делать? Надо нырять обратно на ту же глубину и там, вновь под давлением воды, немного приотдать рычаг. Так и сделали.

И вот идя на поверхность и будучи еще под водой, мы почувствовали под килем какие-то глухие удары, как будто мы ударялись обо что-то солидное и державшееся под водой.

- Полный назад,- раздалась команда.

Лодка тронулась назад, и под килем послышались те же загадочные удары, от середины лодки удалявшиеся к носу.

Впечатление было неважное. Но что бы это могло быть?

Рассуждать было некогда. Надо было уходить с этого места - там чуялось что-то недоброе.

«Неспроста это!»- решили мы.

Вылезши наверх, мы застали довольно большое волнение. Полная луна обливала волны желтым светом, дул свежий ветер, и чувствовалась нарастающая непогода. Вдали на горизонте подслеповато мигал маяк.

Открывшаяся картина не действовала успокоительно на наши нервы, наоборот, она сообщала обстановке какой-то зловещий оттенок.

Легли на новый курс. Заинтересованные, мы стали догадываться о только что бывшем непонятном явлении.

Затопленный пароход? Полузатопленная и державшаяся под водой лайба?

Но ни то, ни другое не подходило.

Наши сомнения рассеял штурман, определившийся по маяку и давший точное место.

«Конечно, это сеть!- сразу осенило нас.- Сеть, поставленная немцами против наших подводных лодок».

В самом деле, почему им не поставить ее в таком удобном для них месте? Она как раз перекрывала узкость,- это и по карте видно! Сомнений нет.

Такое открытие заставило нас на мгновение застыть.

Секунд 10-15 дольше, и «Волчица», попала бы под горизонтально плавающее на глубине бревно, на которое навешена сеть.

Сеть, в которую мы влезаем, облипает нас, и при небольшом ее натяжении от движения лодки, рвутся навешенные мины. В лодке образуется пробоина, и... не всплывая на поверхность, не возбуждая ничьего внимания, [99] лодка со всем своим экипажем навсегда ложится на дно морское.

Никто не узнает и не догадается, отчего и где погибла лодка. Смотришь, через несколько времени рядом с погибшей ляжет еще вторая, так же незаметно исчезнувшая.

Позднее наше донесение о предполагаемой сети вполне подтвердилось многими данными.

«Однако, - думалось нам,- как все благополучно сошло и какое ценное сведение мы доставили, добыв его благодаря невероятному счастью».

- Ваше благородие, теперь нам не суждено погибнуть,- сказал мне Стешин, моторный унтер-офицер. Действительно, «Волчице» везло.

Дальше