Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

На подводной лодке

М. Тьедер
Михаил Михайлович Тьедер родился в 1879 году в Вильнюсе. Один из первых русских подводников. Закончил Морской кадетский корпус. В 1904 году был старшим офицером на первенце русского подводного флота - «Дельфине». Затем командиром подводной лодки «Скат». Участвовал в русско-японской войне. Его брошюра «На подводной лодке», обличавшая порядки царского флота, вышла в свет в 1912 году и была тепло встречена прогрессивными моряками. К сожалению, вторая часть этого уникального труда, изданного в Финляндии, исследователями до сих пор не обнаружена. Лейтенант Тьедер был уволен в запас за смелую критику морского ведомства.

Во время первой мировой войны командовал подводной лодкой «Ягуар». В советском флоте - спасательным судном «Волхов» («Коммуна») .

Умер в 1939 году.

18-го мая (1905 г.).

Сегодня явился я к месту своего нового назначения - на подводные лодки, снаряжаемые на войну{6}.

Еще в прошлом году, когда в нашем флоте была спущена только первая подводная лодка, я принял все меры, чтобы попасть на нее охотником, но отсутствие связей и тут мешало мне осуществить это желание - ведь у нас во флоте буквально шагу нельзя сделать, если он не предупрежден какой-нибудь влиятельной «тетушкой». Вскоре, однако, вспыхнула война, и тогда только какая-то счастливая случайность вознаградила меня - я получил командировку на вновь строящиеся лодки.

Моих сотоварищей по подводному плаванию оказалось только трое - все весьма убежденные и глубоковерующие в будущее своего дела люди.

...За день до моего приезда сюда на опытной [46] лодке{7} разыгралась драма, повлекшая за собой гибель офицера и 25 матросов.

Катастрофа эта настолько тяжело отразилась на нашем кадре «подводников», что я не могу не занести ее на страницы своего дневника.

Опытная лодка, обыкновенно вмещающая двенадцать человек, начала погружение для практики и обучения команды, имея в себе тридцать семь человек, из которых, кроме командира, было еще два офицера.

Началось погружение на месте - лодка принимала в цистерны водяной балласт.

Оставалась уже малая плавучесть. Лодка готова была погрузиться на дно; предстояло только закрыть главную крышку и уничтожить оставшуюся плавучесть.

Но в это время недалеко от места погружения проходил пароход; волна от него добежала до лодки, покрыла ее и заглянула в не закрытый еще люк. Этого было достаточно, чтобы она устремилась ко дну.

Ужас смерти в первый момент сковал мысли несчастных заключенных, видевших, как в незакрытый люк хлынула вода. Огромная опасность, однако, быстро вывела людей из оцепенения. Бросились закрывать крышку... заработал опускающий механизм... Сразу уменьшилась и стремительность потока... Вот механизм стал, крышка прикрыта. Спасение еще возможно,- водой залита только часть лодки,- воздуха может хватить, пока подоспеет помощь извне... Вырываются крики облегчения, но тотчас обрываются и замирают,- вода продолжает прибывать...

Крышка, оказывается, закрыта не до места; один из экипажа, ближайший к выходному люку, искал спасения через этот люк и уже был на пороге его, но подводное судно не пожелало расстаться со своей жертвой, и, захваченный закрывавшейся в это время крышкой, человек был раздавлен ею: и только кости его противостояли объятиям судна, которому он вверил свою жизнь, они-то и не позволяли люку закрыться до места.

Вода прибывала. Становилось тяжело дышать...

Все способы найти спасение, казалось, были уже исчерпаны.

В сознании оставались уже немногие. Они были по грудь в воде, но отчаянная борьба со смертью продолжалась... Кое-кто толпился у выходного люка. Наконец кто-то [47] снова стал открывать крышку... вода быстрей кинулась внутрь; сгущенный от давления воздух начал вырываться наружу... Невидимою рукою судьба направляла некоторых избранных к выходному люку и выбрасывала через него на поверхность воды. Так спаслось из тридцати семи - всего двенадцать человек, подобранных со шлюпки, то есть как раз столько, сколько эта лодка должна была вместить во время своего нормального погружения, так как по проекту экипаж этой лодки был ограничен именно этим числом.

Погиб и командир{8}. Не имея опытности, молодой в деле подводного плавания, он погубил себя и повлек смерть большинства вверенного ему экипажа. Кто виноват?..

Один французский морской писатель ответил на этот вопрос.

Вот что говорит он относительно этой катастрофы:

«...Гибель этой подводной лодки произошла исключительно от небрежности. Экипаж лодки обычно состоял из 12 офицеров и матросов, но во время несчастного случая на ней оказалось 37 человек,- излишек был взят для обучения.

Лодка стояла в реке, где плотность воды значительно меньше морской. Прибавочные и обучающиеся люди увеличили вес лодки, стеснили команду и оставили открытым люк, в надежде спастись в случае несчастья. Приготовление погрузиться и впуск воды в балластные цистерны начался с открытой крышкой, и таким образом открытый люк попал в воду раньше, чем его успели закрыть. Несмотря на старания, его не удалось закрыть; лодка наполнилась водой и пошла на дно. Из команды 25 человек погибло. Воздух скопился и сжался в верхней части кормового отделения, где и столпились оставшиеся в живых люди. Электричество горело несколько часов, то есть до тех пор, пока вода не закрыла совсем батарею.

Недостаточно иметь подводное судно в порядке, чтобы считать его боевой единицей, - обучение команды составляет очень большой фактор в подводном плавании.

Нужно постоянно помнить, что время, терпение, внимательное обучение команды, частые [48] упражнения и проч.- главное на подводной лодке».

У нас об этом, конечно, забыли...

26-го мая.

Сегодня мое подводное крещение - первый мой спуск под воду; я погружался на только что законченной лодке. Это всего только второй ее опыт; первое испытание на ней производил вчера сам изобретатель.

На лодке были сделаны подготовительные распоряжения, для чего пришлось отойти на более глубокое место; к этому же времени были закончены испытания водяных отсеков, и наполнены все хранители воздухом, сжатым до 150 атмосфер.

Погружение должно было происходить на месте без хода.

По команде изобретателя каждый из экипажа и обучающегося состава занял свое определенное место внутри лодки. Я устроился в самой боевой рубке, в которой обыкновенно сосредоточивается управление лодкой и помещается командир, которая оставалась теперь свободной, так как изобретатель на первых опытах решил находиться посредине (внутри) лодки, чтобы иметь возможность, пока команда еще не обвыклась, самому зорко следить за точным исполнением каждого переданного им приказания.

Ввиду того, что перископ, посредством которого лодка только и получает возможность наблюдать за всем происходящим на поверхности воды, еще не был установлен на место, находящиеся внутри лодки люди могли судить о последовательном переходе лодки из ее полного надводного состояния в полное подводное исключительно только по глубомеру, то есть прибору, показывающему в каждый данный момент глубину погружения лодки. Я же, находясь в командирской рубке, которая была снабжена четырьмя иллюминаторами для ориентировки без помощи перископа, получал возможность быть единственным свидетелем, как лодка, постепенно принимая водяной балласт в свои отсеки, будет погружаться, оставляя все меньшую часть своего корпуса над водой, пока совершенно не скроется с поверхности и не окажется на дне. Тут же около меня находились все сигнальные приборы, несколько контрольных манометров, показывающих глубину хода лодки под водой, рулевые приборы, [49] телеграфы в машину и к рулям, электрический привод для вращения к перископу и проч.

Командир последний раз обошел верхнюю палубу, чтобы убедиться, в точности ли исполнены все отданные им приказания; затем спустился по трапу в открытый еще люк и занял свое место.

По его команде «Главный входной люк задраить»- крышка большого входного люка быстро опустилась на свое место, закрыв последний наш выход наружу. Когда задрайки были крепко завернуты, стоявший на этой обязанности матрос громко доложил командиру, что главный входной люк задраен, и этот ответ, казалось, на каждое лицо наложил заметный отпечаток какого-то острого ощущения, точно всех нас навсегда отрезали от живого мира и на наш единственный выход в этот мир плотно надвинули тяжелую плиту. С этого момента какое-то особое обаяние приобретает каждое слово, каждое движение командира, за которым тотчас же следует самое точное и пунктуальное исполнение - каждый отлично сознает, что теперь опытности одного человека вверена драгоценная жизнь всего экипажа лодки. Еще резче среди могильной тишины послышалась дальнейшая команда о наполнении балластных цистерн, и еще резче и еще неприятнее засвистел из водяных цистерн воздух, который быстро распространил в помещении лодки какую-то тяжелую, удушливую и сырую атмосферу - это вода наполняла отсеки и вытесняла оттуда воздух, постепенно увеличивая вес лодки и постепенно уменьшая ее плавучесть. Вскоре какая-то тяжесть в ушах, а также приборы не замедлили показать, что давление в лодке от прибывающего воздуха становится повышенным; чтобы разредить его, командир дает приказание открыть вытяжной электрический вентилятор, который быстро уравнивает давление и тотчас же снова герметически закрывается.

По сосредоточенному лицу командира видно, как зорко следит он за движением стрелки глубомера и пузырьком кренометра, чтобы вовремя остановить доступ воды в балластные цистерны, и как только он замечает тенденцию стрелки к резким скачкам, быстро отдает приказание застопорить наполнение главных балластных отсеков и затем начинает наполнение центральной цистерны, при помощи которой погружение становится более резким. Через стекла иллюминаторов командирской рубки стало видно, что вода уже прикрыла всю палубу, оставив над [50] поверхностью воды только часть рубки. Вскоре вода подошла к самым стеклам, и волной уже начало захлестывать их, изредка закрывая и доступ сквозь них лучам солнца. Теперь в лодке остается уже самая небольшая остаточная плавучесть, с исчезновением которой лодка, как всякое тонущее судно, пойдет ко дну; с этой же плавучестью она совершает и свои переходы под водой - достаточно для этого только дать в машине «полный ход» и положить руль глубины на «потопление».

Пузырек кренометра, стоявший все время до сих пор на нуле, вдруг быстро отошел от нуля вправо и стал на делении «4»- этим он давал знать, что на лодке появился крен на нос в 4°. Едва только командир пожелал принять предупредительные меры для восстановления нарушенного равновесия, как пузырек кренометра быстро покатился дальше вправо, и вместе с тем мгновенно стемнело в иллюминаторах рубки, и все, что оказалось незакрепленным в лодке, посыпалось к носовой ее переборке. Установившееся было решительными и хладнокровными приказаниями командира спокойное отправление командой ее обязанностей сразу сменилось у многих, благодаря неожиданной обстановке, особой нервностью, которая резко проявилась на многих лицах,- что, впрочем, являлось вполне простительным, так как погружение это для большинства из присутствующих было ведь только первым испытанием. Хладнокровие самого изобретателя вскоре, однако, снова заставило забыть нас о всех возможных опасностях и слепо довериться его опытности. Вскоре действительно равновесие ему удалось восстановить, и кренометр также спокойно установился на нуле.

В иллюминаторах рубки, в которой я находился, снова стало видно, что надстройка лодки уже почти вся ушла под воду, и на палубе небольшой волной уже переливалась вода; над поверхностью оставалась только командирская рубка. Началось дальнейшее погружение, но, несмотря на все старания командира предупредить появление нового большого крена, это ему не удавалось - равновесие каждый раз нарушалось, и то нос, то корма быстро теряли плавучесть и шли ко дну - обнаружился один конструктивный недостаток, который препятствовал правильному погружению лодки на месте, отчего и неизбежны были эти крены в диаметральной (продольной) плоскости. Вскоре, однако, нам все-таки [51] удалось кое-как погрузиться на самое дно, о чем ясно говорила, кроме глубомера, еще полная темнота в оконцах рубки. Все быстро освоились с новой обстановкой, и общее, несколько тревожное, настроение быстро исчезло. По приказанию командира были осмотрены все трюмы и вообще вся лодка, чтобы убедиться, нет ли где просачивания воды или течи, так как на глубине, при большом давлении окружающей среды, это должно резче обнаруживаться, чем у поверхности воды. Вскоре этот осмотр был закончен, и командир решился снова подняться на поверхность; раздалась его команда «по местам стоять, приготовиться к подъему»- и все снова заняли свои места.

Командир дает приказание «продуть балластные цистерны», слышится шипение - это сжатый воздух поступил из воздухохранителей в водяной отсек, и лодка как пробка вылетает на поверхность. В иллюминаторах рубки становится сразу светло, и видно, как весь корпус уже вынырнул из воды; хотя долго слышится еще резкий свист - это сжатый воздух продолжает очищать своим давлением все отсеки от того водяного балласта, который заставил лодку уйти на глубину. Последовательно с нескольких мест доносится команда, что цистерны продуты, следовательно, лодка уже находится в полном надводном состоянии.

Остается, перед тем как открыть входной люк, только медленно сравнять давление скопившегося в лодке воздуха с наружным нормальным давлением. Неприятное ощущение в ушах, какая-то тяжесть и показание специального манометра указывают на то, что в лодке довольно повышенное давление, для уравновешения которого и пускается вытяжной электрический вентилятор, чтобы сделать переход его к нормальному - постепенным.

Как только был пущен в ход вентилятор, мы стали свидетелями интересного явления - ясный воздух в лодке вдруг мгновенно сменился густым туманом: это при разрядке воздуха отделились находившиеся в нем водяные пары, и этот туман довольно долго еще расстилался в помещении лодки.

Вскоре защелкала лебедка - это открывался по приказанию командира главный входной люк, и все, довольные благополучным подъемом на поверхность, повысыпали на верхнюю палубу.

Таким образом, после почти трех часов пребывания [52] под водой, мы закончили свои первые опыты. По окончании некоторых переделок лодки такие погружения ее должны будут происходить у нас теперь почти ежедневно...

3-го мая.

Вышел в море...

...Рано утром увидел на горизонте несколько дымков, почему тотчас начал поднимать якорь. Вскоре ясно обрисовались силуэты шести миноносцев, которые держали курс прямо на меня. Предполагая, что это неприятельские миноносцы, я хотел было начать погружение, чтобы принять атаку в подводном состоянии, но... вспомнил предписание начальства - не нырять, да и кроме того, решил, что при достоинствах моей лодки погрузиться до приближения миноносцев все равно не удастся.

Однако стоять на месте становилось бессмысленным, поэтому снялся, дал полный ход вперед и пошел под берегом, думая проскочить за остров незамеченным на его фоне. Но маневр мой, по-видимому, был обнаружен, так как группа из трех миноносцев отделилась и пошла на пересечку моего курса. Тогда, памятуя традиции всех наших героев настоящей войны, отдал приказание помощнику заложить у бензиновых цистерн два пироксилиновых заряда... Но вдруг, когда расстояние уже сильно сократилось, к своему смущению, узнаю свой флаг - оказывается, наши!.. Видно было, что и там узнали меня, так как весь отряд быстро свернул в сторону. Однако, не имея ни малейшего желания показывать, что мой-то полный ход был вызван желанием избежать встречи с ними, я упорно продолжаю держать тот же курс, каким шел, и вскоре выхожу в открытое море, где начало сильно покачивать.

Желая поскорее укрыться от качки, взял курс на ближайший пролив, которым хотел сократить путь.

Когда был в самом узком месте прохода, неожиданно был остановлен непонятным флагом на сигнальной береговой мачте. Полез в сигнальную книжку, одну, другую,- значения этого флага никак и нигде найти не мог. Оставалось спросить семафором: «Что означает флаг?»- получаю ответ: «Стоит сеть минного заграждения». Зная прекрасно, что здесь ее не должно быть, пораженный, спрашиваю: «Где?»- ответ: «Не знаем!» Спрашиваю снова: [53] «Свободен ли проход?»- получаю тот же ответ: «Не знаем!»...

Не понимая, в чем дело, и не видя цели подъема флага, значение которого, по-видимому, не понимали даже и те, кто его поднял на сигнальной мачте, не зная, где заграждения, о которых говорили с семафора, и не желая поворачивать в обратный тяжелый путь в качку, даю приказание: «Полный вперед...»- и благополучно проскакиваю проход. А затем захожу в бухту, где решил остановиться на несколько дней практики.

Вернусь, однако, к разъяснению моего указания на то, что при встрече с предполагаемым неприятелем я сначала хотел было принять атаку в подводном состоянии, но... вспомнил предписание начальства. Дело вот в чем. Начальство мое, отправляя меня в море и, конечно, зная прекрасно, каким опытом подводного плавания я обладал, пройдя самый ничтожный его курс и боясь взять на себя ответственность в случае гибели моего экипажа и катастрофы с лодкой, решило выйти из трудного положения и дало мне, на всякий случай, предписание, конечно словесное,- в течение этого «боевого похода»- не нырять. ..

При встрече с неприятелем моя лодка лишалась, таким образом, единственной своей защиты - воды, обесценивая и все средства нападения, так как лодка этого типа являлась опасной для неприятеля только в подводном состоянии по той простой причине, что только в таком положении она могла пользоваться своими минными аппаратами.

Интересно, какую цель преследовало тогда начальство при отправке в море военного судна, на которое были затрачены большие средства и которое рисковало во время похода встретиться и с неприятелем?..

Нет сомнения, что наш неприятель, при всем его знании своего противника, не рискнул бы даже предположить, что он безбоязненно может подойти к игрушечной лодке и взять ее голыми руками - она все равно не посмеет стрелять...

Прямо какая-то злая карикатура!.. Лодка под военным флагом, имеющая единственную защиту - воду, при встрече с неприятелем не посмеет воспользоваться и этой защитой, так как на это нет разрешения начальства...

Это что-то уж очень похоже на нашу царь-пушку, [54] которая никогда не стреляет, и на тот царь-колокол, который никогда не звонит...

8-го июня.

Сегодня шестой день, как стою я в бухте и практикуюсь в нырянии, вопреки предписанию начальника, так как пришел к тому заключению, что если даже мои испытания и завершатся катастрофой, то все равно моему начальнику уже некого будет привлекать тогда к суду за нарушение приказания, если же лодка благополучно закончит опыты и вернется невредимой в порт, то ведь... победителей не судят.

Сегодня до обеда совершил девятое по числу ныряние за этот поход.

Погрузился на дно на глубину 11-ти сажен в расчете пробыть там для опыта пять часов. Чтобы чем-нибудь занять время, на дне устроили мы маленький концерт: помощник сыграл на мандолине, а затем несколько человек из команды играли на балалайках. Слышно было, как где-то прошел пароход,- настолько отчетливо доносился шум от работы его винта.

После обеда, который был изготовлен на электрической кухне и который почему-то показался особенно вкусным в подводном царстве, прилег отдохнуть.

Отлично проспав часа два в то время, когда на поверхности было свежо и покачивало, когда уже истекли желаемые пять часов, отдал приказание приготовиться к подъему на поверхность.

Немедленно команда заняла свои места по расписанию. Отдал приказание «Продуть водяные цистерны».

Зашипел сжатый воздух в трубах, быстро вытесняя воду из всех балластных отсеков, но лодка точно приросла ко дну,- не было заметно ни малейшего ее движения, что определенно показывал глубомер, который упрямо стоял на делении «11 саж.». Становилось ясно для всех,- раз весь водяной балласт был уже за бортом и лодка не поднималась,- что ее засосало в жидкий ил...

Какое-то острое напряжение водворилось в лодке...

Все внимание команды приковалось ко мне.

Я сделал невероятное усилие сохранить хотя наружное спокойствие, так как не было ничего опаснее в такой критический момент под водой передать хоть малейшее волнение кому-нибудь из матросов, из которых каждый, имея ответственную обязанность, под влиянием растерянности [55] мог понаделать много непоправимых и роковых ошибок.

Мурашки, признаться, пробежали по телу... Быть заживо погребенным и не иметь возможности даже дать о себе знать - нет, конечно, ничего ужаснее. На этот случай каждый из нас имел одно спасение - револьвер...

Однако надо было действовать... Решил испытать последнее средство, которое в подобных обстоятельствах иногда являлось спасительным: нужно было, дав полный ход в машине, начать расшатывать лодку с борта на борт и попытаться таким путем вырвать ее из цепких объятий жидкого ила.

«Что?.. Никак, краб вцепился и держит?!»- вдруг среди этой напряженной атмосферы донеслись до меня слова, пророненные одним матросом, который никогда не пропускал ни одного случая, чтобы не отпустить хоть что-нибудь похожее на остроту, чем был незаменим на лодке. Всегда свое шутливое настроение он передавал и всей команде, что в другие тяжелые моменты под водой было прямо-таки драгоценнейшим кладом.

«Это, брат, не краб, а, вероятно, черимс!»{9} - поторопился добавить я, чем неожиданно для себя вызвал взрыв дружного смеха,- я совершенно упустил из виду, что «черимс»- это прозвище, данное командой начальнику нашей флотилии, да и, кроме того, позабыл, что команде о предписании начальника - «не нырять» ведь тоже было известно.

А появился смех - явилось и спокойствие, и хладнокровие у всех. Моментально устроили искусственную качку, дали полный ход вперед, и лодка дрогнула... Стрелка глубомера слегка запрыгала, затем быстро пошла к нулю. Шум от падения стекающей с палубы воды и свет в иллюминаторах командирской рубки скоро дали знать нам, что мы уже на поверхности.

Как-то не хотелось верить, что еще несколько минут назад все были на краю гибели... Слышались новые шутки и смех команды, которая после пяти с лишком часов под водой вся вывалила наверх «потянуть трубку»...

2-го октября.

Сегодня уже ровно неделя, как я блуждаю в море на своей подводной лодке, и все-таки как-то не хочется возвращаться в порт. [56]

Надо было, однако, подумать и о команде, которая тоже ведь могла переутомиться от беспрерывной работы в этой тяжелой и опасной обстановке. Каково же было мое удивление, когда на мое предложение вернуться к отряду команда хором подхватила просьбу «еще поплавать». И я вспомнил один наш миноносец, который после каждого своего похода возвращался с моря непременно с каким-нибудь серьезным повреждением в машине, которое потом неделями заставляло простаивать его в порту в ремонте. Очевидно, на каждом судне, как в каждой семье, возможна различная атмосфера: в одной живется легко, а из другой - «душа вон просится»...

Признаться, это не могло не польстить моему самолюбию. Впервые на корабле я почувствовал во всем экипаже судна такую громадную сплоченность, такую крепость внутренней организации, такую общность интересов и такой избыток силы, побеждающий даже инстинкт самосохранения.

И действительно, нельзя было не преклоняться перед каждым из команды нашего отряда. Что пригнало его сюда, на подводные лодки, в это горнило опасности, где каждая минута могла стоить ему жизни, где на каждом лежала масса обязанностей и тяжелой работы, в то время когда на большом линейном корабле он мог бы почти избавиться от них. Офицер мог еще рассчитывать у нас на всякого рода «благополучия», ничего ведь подобного уже не мог ждать матрос, между тем сколько бескорыстного служения было видно в каждом его шаге на лодке, сколько идейного исполнения своего долга, чуждого каких-либо эгоистических целей.

После обеда и отдыха команды я решил перейти из надводного в подводное положение. На поверхности становилось очень свежо, появилась большая волна, почему лодку, лишенную килей, начало настолько сильно покачивать, что я стал опасаться повреждения баков аккумуляторной батареи - появление серной кислоты в трюмах не особенно улыбалось мне; я готов был примириться с соседством даже другой лодки под водой, только ни в коем случае не с соседством водорода и кислорода, которые сообща образуют гремучий газ. Достаточно небольшой тогда искры, чтобы этот газ произвел самый ужасный и опустошающий взрыв на лодке, а ведь при наличии в ней массы электрических приборов - недостатка [57] в таких искрах никогда не бывает. Насколько серьезны последствия такого взрыва, говорит случай с одной лодкой в Англии, где, по-видимому, такой же взрыв превратил всю ее команду в статуи: при подъеме лодки со дна все люди были найдены мертвыми в том положении, которое говорило за то, что смерть поразила весь экипаж мгновенно - никто не успел даже бросить своих занятий...

Когда я погрузился и пошел по перископу, странным показалось, как сразу же исчезла качка, и лодка спокойно под водой устремилась вперед. Перископ почти все время заливало волной, но все-таки ориентироваться по нему было еще возможно.

Вскоре, однако, волна настолько усилилась, что удары ее стали чувствоваться уже и на лодке, и хотя она и продолжала довольно хорошо держать свой курс, тем не менее такие толчки были опасны для верхней ее надстройки, поэтому я решил погрузиться на такую глубину, где волна была уже бессильной против нас. Для этого пришлось уйти под воду вместе с перископом, только изредка показывая его на поверхности для необходимой ориентировки, и поддерживать курс по глубомеру и жироскопу{10}, который пришлось пустить в ход взамен обыкновенного компаса. Действие этого последнего при погружении лодки становится очень неправильным на том основании, что магнитная стрелка под водой теряет свои свойства.

Один раз, когда я всплыл на поверхность, чтобы через иллюминаторы рубки проверить свой курс, волна с такой безумной силой ударила в лодку, что почти вся команда попадала с своих мест, и я едва удержался в своей рубке, а сама лодка так затряслась в какой-то ужасной судороге, что мне показалось, что вот-вот она не выдержит и разлетится по частям... Поэтому я быстро поторопился снова нырнуть туда, где было поспокойнее.

Однако долго идти в такой неприятной обстановке было невозможно, нужно было подумать и о чем-нибудь другом, к тому же аккумуляторная батарея у меня была и без того уже довольно сильно разряжена. К счастью, невдалеке находилась бухта, хотя сейчас и открытая для ветра, [58] но не особенно глубокая и с хорошим песчаным грунтом, куда, при желании, и можно было укрыться от непогоды.

Так и сделал - взял курс на эту бухту; когда находился посредине ее на глубине около 18 сажен, остановил машину, почему тотчас вынырнул на поверхность, но вслед за этим немедленно прибавил плавучесть, отчего камнем полетел на дно...

После страшного на поверхности шума и рева волн, на дне нас сразу окружила такая мертвая, гробовая тишина, такая тьма, что даже нам, уже привычным к таким резким переменам, стало как-то жутко. Но все-таки такое сидение на дне я предпочитал пребыванию на любом корабле на поверхности в такую дикую погоду.

Быстро, однако, человек осваивается со всякой обстановкой; несмотря на глубину в 18 сажен, мой экипаж скоро забыл, что он на дне моря, и почувствовал такую потребность в еде, что не было никакой уже возможности удержаться от соблазна пустить в ход электрическую кухню, и вскоре все мы с большим аппетитом принялись за свои пайки...

Был уже седьмой час вечера, когда я стал подумывать и о подъеме на поверхность, так как оставаться на ночь на такой довольно изрядной глубине, и притом на дне, не представлялось особенно соблазнительным, становиться же на подводный якорь тоже не хотелось.

Едва только успел и отдать распоряжения о приготовлении к подъему на поверхность, как вдруг из командирской рубки с бледным, страшным лицом не появился, а буквально выбросился мой боцман, который за минуту до этого влез туда, чтобы опробовать там все приборы. Лицо его выражало такое изумление, такой немой ужас, что у меня чуть не подкосились ноги, я почувствовал, что быстро теряю остатки самообладания.

«Там что-то...»- едва расслышал я его слова; больше ничего он не в состоянии был произнести и только каким-то резким, отчаянным движением указал наверх.

Я собрал в себе все свое мужество и бросился в рубку... Правда, там самообладание вернулось ко мне, но тем не менее зрелище, так ужаснувшее моего испытанного боцмана, поразило и меня,- сквозь иллюминаторы, в темноте, окружающей лодку, виднелся какой-то странный [59] свет... Непрозрачность воды мешала разобрать, откуда он исходил, но было ясно одно: что он несомненно находился где-то невдалеке от нас, впереди лодки.

Первая мысль, что это какое-нибудь морское животное с неведомым источником света, не особенно укладывалась в моей голове, поэтому оставалось одно жуткое предположение - не находилась ли возле нас по соседству какая-нибудь таинственная подводная лодка...

Когда я оправился от первого острого и всепоглощающего впечатления, я решил немедленно подняться на поверхность, хотя бы наверху ревел самый ужасный ураган.

По счастью, когда мы всплыли на поверхность, погода уже немного улеглась.

Когда я вылетел на верхнюю палубу, а за мной и мой боцман, все еще бледный, мы оба остановились как вкопанные, и я почувствовал, как постепенно краска смущения стала покрывать мое лицо, и вслед за этим мы оба почти одновременно вдруг разразились громким смехом; наше внимание было сосредоточено на носу лодки, где мы неожиданно заметили причину нашего невольного на дне ужаса - на штаге почему-то горели опознавательные фонари...{11}

Вероятно, боцман, когда был в рубке, нечаянно для себя включил их, за что первый же и был так жестоко наказан.

Удивительно, насколько, однако, тяжело отзывается на нервной системе продолжительное плавание под водой; достаточно другой раз какой-нибудь мелочи в подводном царстве, чтобы вызвать целую бурю суеверного страха и неожиданной тревоги, от которых так недалеко и до несчастия...

4-го октября.

Сегодня утром вернулся я наконец к своему отряду, который стоит сейчас в бухте невдалеке от порта.

Теперь наш отряд представляет уже солидную флотилию [60] из целой серии подводных лодок и одного транспорта, который служит для нас нашей главной мастерской, где исправляются все повреждения лодок, нашим складом, где находится на хранении все лишнее имущество отряда, общей нашей «кают-компанией» и, наконец, общим жильем, поэтому этот последний и получил у нас название «мамаши подводных лодок». [61]

Дальше