Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Уральцы вступают в бой

Первое знакомство

На городском транспорте добрался до окраины Москвы, вышел на дорогу. Поднял руку. У обочины водитель резко притормозил машину, высунулся из кабины:

- Слушаю вас.

- Мне до Кубинки, подвези-ка, товарищ.

Шофер не торопится с ответом, окидывая меня взглядом, как бы оценивая, достоин я этой чести или нет, потом услужливо говорит:

- По пути нам, садитесь.

ГАЗ-АА трогается с места. По дороге стремительно мчатся машины, грохочут танки, с оглушительным треском проносится подразделение мотоциклистов. Ближе к обочине тянутся, скрипя колесами, обозы. Неожиданно на пути вырастает регулировщик, показывает объезд вправо. Нашу полуторку лихорадочно трясет на ухабах. По глубокой колее движемся с черепашьей скоростью. Водитель мне кивает: «Доберемся, не в таких переделках доводилось быть».

Видно, бывалый фронтовик, много суток не выходил из машины. На нем замасленный комбинезон, руки в кровяных волдырях, под глазами отеки, лицо заросло густой щетиной.

Разговорились, Спрашиваю:

- Давно на фронте?

Водитель не спешит с ответом, думает о чем-то своем. Спустя некоторое время отвечает:

- Почти с первого дня войны. Подвожу на передовую боеприпасы, продовольствие, медикаменты. И все на ней. Правда, оба были в капремонте. Я - в госпитале, она - в ПАРМ{1}. - Боец вытер вспотевшее лицо и умолк. [4]

В кабине душно: июльский день выдался на редкость жарким. Я вплотную придвигаюсь к дверце кабины, глотаю свежий воздух. По сторонам дороги встречаются огневые позиции зенитчиков. Над орудиями с поднятыми вверх стволами натянуты маскировочные сети. Рядом - красноармейцы, готовые в любую секунду занять свои места у боевых систем.

Выезжаем на Минское шоссе. Шофер увеличивает скорость. Он ухитряется обогнать несколько легковых машин.

Мне тоже хочется скорее попасть в войска. Шесть месяцев прошло с тех пор, как я был отозван с фронта в одно из управлений Генерального штаба. Душа рвалась снова на фронт. Писал несколько рапортов. И каждый раз - отказ. А вчера начальник вызвал к себе, слегка пожурил. Потом он вдруг задумался, побарабанил по столу пальцами. Я стоял, ожидая решения.

- В районе Кубинки сосредоточился Уральский добровольческий танковый корпус, который скоро выедет на фронт. - У меня екнуло сердце: ну, думаю, на фронт отпускают. Но генерал, сделав паузу, сказал: - Завтра поедете в корпус, прочтете для офицеров лекцию о танковых войсках гитлеровской армии. А рапорты свои забудьте.

...Откидываюсь на спинку сиденья. Думаю о Родине, о положении на фронте. Прошло два года тяжелой и изнурительной войны. В 1941 году у стен Москвы фашисты получили по заслугам. Их блицкриг потерпел окончательный провал. Развеяна и легенда о «непобедимости» армии третьего рейха. А год спустя гитлеровцы потерпели крупнейшее поражение под Сталинградом. Но враг не унимался. В районе Курской дуги он сосредоточил мощные группировки войск. Тревожные, напряженные июльские дни. Как-то развернутся события...

Шофер притормозил машину:

- Вам выходить, товарищ подполковник.

Иду напрямик по мелкому ельнику. Под ногами шелестит сухая трава, стрекочет кузнечик. Небо чистое, безоблачное. Даже не верится, что недалеко идут тяжелые, жаркие бои.

Взбегаю на бугорок. Легкий ветерок колышет жухлую траву. Бойцы тащат станковый пулемет «максим», за ними вплотную, налегая на колеса, артиллеристы перекатывают [5] 45-миллиметровое орудие. Догадываюсь: идет учебное занятие. Подзываю стоящего невдалеке лейтенанта. Придерживая полевую сумку, он бегом направляется ко мне. Спрашиваю, как попасть в штаб добровольческого корпуса.

Офицер переминается с ноги на ногу:

- Кто вы будете?

Достаю удостоверение. Лейтенант объясняет:

- Видите в трехстах шагах отсюда палатки? За ними деревянный домик. В нем - штаб.

Минут через пять-шесть оказался у деревянного домика среди вековых сосен. Дежурный офицер спрашивает:

- Вам к кому?

Объясняю.

- Одну минуточку, - произнес майор. - Сейчас выясним.

Вскоре он снова появился в дверях:

- Вас просит заместитель командира.

Вхожу в кабинет. Полковник устало поднялся из-за стола, протянул руку.

- Вовремя прибыли.

Направляемся в клуб. На свежеобтесанных скамейках сидят офицеры, дымя самокрутками. Записей у меня никаких не было, и я без лишних слов начал говорить о танковых войсках противника, о средствах и способах борьбы с ними. Беседа затянулась. Вопросов было много. Кто-то спросил:

- Когда ожидается открытие второго фронта?

Что ответить? И я, и многие другие верили в заверение премьер-министра Англии Уинстона Черчилля, что вот-вот союзники нам помогут. Я ответил просто:

- Поживем - увидим!

- Сами управимся, - заметил лейтенант, сидевший в первом ряду.

- Совершенно верно, - поддержал я. - Фашистов бить можно.

- Так вы и расскажите, товарищ подполковник, как их били, - глядя на мой орден Красной Звезды, сказал он. - Интересно ведь, в боях мы не все бывали.

Я смотрю на рослого, сухощавого лейтенанта. В главах - не обыкновенное любопытство. Офицер поднялся, поправил ремень и смущенно произнес: [6]

- Из училища мы, большинство, поэтому и допытываемся. Акиншин моя фамилия, командир танка.

О себе говорить не так-то легко. Десятки глаз смотрят на тебя. В памяти всплыли первые дни войны. 85-й танковый полк, в котором я служил помощником начальника штаба, боевое крещение принял в районе города Дубно Ровенской области. Противник имел численное превосходство в силах. Нас непрерывно бомбила его авиация, атаковали танки. Командир 43-й танковой дивизии приказал нашему полку во что бы то ни стало сдержать фашистов хотя бы на два-три часа. И мы двинулись вперед, навстречу врагу.

А по пыльной дороге бесконечной лентой тянулись на восток груженые обозы, беженцы. Ходуном ходила земля: с малых высот гитлеровские летчики сбрасывали одну за другой бомбы.

- Ридни мои, сынки, спасите! - умоляла старушка, прижимавшая к груди ребенка. - Внучек мой...

Танки одного из батальонов рассредоточились на опушке леса. Подхожу к экипажу старшины Григория Можейко. Красноармейцы роют окопы. На вылинявших гимнастерках выступил пот. Люди трудятся молча.

- Видели, товарищи, что творится на шоссе? Так знайте: они на нас надеются.

После бомбежки медленно оседает пыль. Я иду по опушке рощи, подбадриваю людей.

- Товарищ старший лейтенант, танки!

Танки противника двигались в колонне. У перекидного моста через небольшую речушку остановились. Насчитываю пока восемь танков. Из люка головной машины вылез офицер, небрежно вскинул бинокль. Взмахнул рукой: впереди, мол, путь свободен.

Лязгая гусеницами, фашистские танки медленно вползали на мост. Комбат Г. М. Перовский меня торопит:

- Начнем!

- Минуточку, пусть продвинутся еще. Бить будем но первому и последнему. Создадим пробку, а потом...

Спустя минуту-другую резко ударили наши орудия. Побольше бы огонька, помощней бы пушки. Но вот запылал головной танк, за ним - замыкающий... Гитлеровцы всполошились, открыли по нас огонь. У моста запылало четыре немецких танка, но фашисты продолжали наседать. В том бою погиб командир танкового батальона [7] Глеб Михайлович Перовский, а мы продолжали удерживать рубеж.

Обо всем этом я и рассказал танкистам-добровольцам.

Офицеры корпуса оживились:

- Так то было в начале войны. А теперь у нас тридцатьчетверки. Не чета Т-26...

Ужинали в солдатской столовой. В алюминиевой миске подали гречневую кашу. Но есть не хотелось. Думал о людях, с которыми только что беседовал. Сумел ли хоть немного передать то, что хотел? Поняли ли добровольцы, что впереди очень тяжелые бои, дальние солдатские пути-дороги?

Меня кто-то толкнул в бок:

- Есть надо, товарищ подполковник.

- Хохлов, Виктор Иванович! - Вскакиваю со скамейки. Не верится, что рядом стоит мой фронтовой товарищ, бывший заместитель командира 12-й танковой бригады по тылу. Вместе воевали за Украину, Северский Донец, Сталинград. Неожиданная встреча. Хлопаем друг друга по плечу, крепко жмем руки. Присели, разговорились. Вспомнили дни, совместно проведенные на фронте, друзей. Виктор Иванович говорит:

- После госпиталя пока не у дел. Разыскиваю нашего бывшего командира бригады Василия Михайловича Баданова. Сейчас он назначен командующим 4-й танковой армией. Говорят, он где-то здесь, знакомится с танкистами Уральского добровольческого корпуса, вошедшего в состав армии. Буду проситься к нему, должен же он уважить мою просьбу.

- Так и я с тобой пойду.

В штабе корпуса выяснили, что Баданов еще в обед уехал в Москву. Решили отправиться туда и мы. Подвернулся, кстати, и грузовик. Забираемся в кузов. Пыль толстым слоем покрыла доски, и наше новое обмундирование враз потеряло цвет. Нас бросает из стороны в сторону, ящики, наполненные консервными банками, больно ударяют в бока, придавливают ноги. Но мы не обращаем на это внимания. Нас волнует другое: удастся ли уговорить генерала Баданова, чтобы он за нас похлопотал в Главном управлении кадров?

Впервые с Василием Михайловичем Бадановым мне довелось встретиться в сентябре 1941 года в городе Змиеве, что под Харьковом. Он, в то время полковник, был [8] назначен командиром 12-й танковой бригады, в которой я исполнял обязанности начальника штаба. В. М. Баданов был собранным, волевым человеком, и его полюбили в бригаде. Он умело руководил подразделениями, рискуя жизнью, смело шел в бой. И хотя бригада с тяжелыми боями по приказу командования отходила на восток, она часто наносила по фашистам ощутимые удары. Противник нес урон и в живой силе, и в технике.

Как-то вечером я приехал на командный пункт бригады. Василий Михайлович говорил по радио, требовал ни в коем случае не оставлять занятый рубеж. Бросив трубку, полковник зло выругался, закурил. Но тут же успокоился и, обращаясь ко мне, сказал:

- Приказал командиру второго батальона хотя бы на время удержать перекресток дорог. Знаю, что сил для этого почти нет. Танков в батальоне осталось лишь два, да и те потрепаны. А гитлеровцы жмут и жмут. Но удержать рубеж надо. Зубами вцепись, но держи!

Наша бригада была вооружена танками Т-26. В жарких осенних боях у нас их оставалось совсем немного, по три-четыре танка в батальоне. К тому же но тактико-техническим данным они значительно уступали немецким.

Ночью мы вынуждены были сменить командный пункт. Едем с командиром бригады в одной машине, на которой смонтирована полевая радиостанция. Натыкаемся на колонну танков. Командир выскочил из машины, подзывает к себе старшего. Оказалось, колонна - шесть танков из соседней бригады. Отстали от своих.

- Танкам следовать за моей машиной, - распорядился Василий Михайлович.

На рассвете подразделения бригады заняли оборону на западной окраине деревни Берестовенька. По дороге и прямо по полям шли беженцы, тянулись скрипучие обозы, груженные домашним скарбом, табуны скота. Люди уходили на восток. Видеть этот нескончаемый поток было нестерпимо больно и горько. Жаль детей, женщин, стариков. А чем мы могли им помочь? Словно угадав мои мысли, полковник Баданов сказал:

- Умрем, но рубеж не сдадим.

Наступал тревожный день. Из-за деревьев показалось яркое солнце, на небе ни облачка. К этому времени танки бригады были тщательно замаскированы. Наши танкисты ждали предстоящего боя. А немцы почему-то не [9] появлялись. Что же замышляют враги? Не думают ли они нам преподнести сюрприз?

Комбриг распорядился выслать разведку, но тут же свое решение отменил. В сторону деревни двигалось несколько немецких бронемашин. Беженцы, бросая свои вещи, рассыпались по кукурузному полю. Подпустив гитлеровцев на близкое расстояние, наши танкисты быстро с ними расправились.

Спустя минут двадцать появилось более десяти фашистских танков и несколько крытых брезентами грузовиков с пехотой. Разгорелся бой. Враг стал теснить наш правый фланг. Комбриг в своем танке поспешил туда.

Появление полковника воодушевило бойцов. Но силы были неравными. К вечеру немцам удалось оттеснить нас на несколько сот метров.

Вдоль небольшой речушки мы стали зарывать в землю уцелевшие танки. Однако инженерные работы до конца не удалось произвести: среди ночи начальник связи капитан К. Г. Ковалев вручил комбригу радиограмму. Бригаде приказывалось перейти на новый рубеж. Мы вынуждены были оставить деревню Берестовенька.

Во многих еще боях мне бок о бок пришлось воевать с Бадановым, Весной 1942 года его перевели с повышением. И вот только теперь предстояло вновь встретиться.

В Москву приехали глухой ночью. Я жил в то время на частной квартире на Смоленской площади. С дороги помылись, выпили по кружке чая и легли спать.

Утром чуть свет мы с майором Хохловым были уже на ногах. Наспех побрились - и в Главное управление бронетанковых войск. Адрес Баданова дали точный: проживает в гостинице Центрального Дома Красной Армии, в комнате 234. Спешим туда.

Взбегаем на второй этаж, стучимся в дверь. Входим в номер. Генерал Баданов сидит на кровати, просматривает свежие утренние газеты. Отложив в сторону газету, генерал приподнялся:

- А, Фомичев, проходи, проходи. Никак и Хохлов? Вот так встреча!

Мы обнялись, расцеловались. Василий Михайлович заметно постарел, но выглядел бодро. Он чисто выбрит, в выутюженном обмундировании. Окинув нас пристальным взглядом, командарм спросил: [10]

- Каким ветром занесло? - А потом, спохватившись, предложил: - Садитесь, товарищи.

Из-под кровати он достал тощий вещмешок. На стол вывалил несколько кусочков сахару, банку консервов, буханку черствого хлеба:

- Угощайтесь. Сейчас чаю принесут. На другое не рассчитывайте.

Мы рассказали генералу, по какому вопросу пришли. Василий Михайлович оживился и, потирая руки, обрадованно сказал:

- На ловца и зверь бежит. Хорошо, ей-ей, хорошо. А я кадры подыскиваю.

- Михаил Георгиевич, пойдете комбригом Челябинской танковой? - И, не дожидаясь моего ответа, спросил Хохлова: - А вы к Фомичеву заместителем по тылу?

Мы ответили утвердительно.

- Ну и отлично. Завтра же будет приказ. Готовьтесь.

Но приказ пришлось ждать несколько дней. Поначалу меня не отпускали. Загоревал я. Девятого или десятого июля меня вызвал мой непосредственный начальник генерал-майор В. Е. Хлопов, а затем пригласили на беседу в ЦК партии. Беседа была короткой. В тот же день выдали предписание: я назначен командиром 244-й Челябинской танковой бригады.

Челябинцы

За мной прислали «виллис». За рулем сидел красноармеец. Познакомились: Виктор Дорошевский.

- В бригаде люди что надо! - с гордостью сказал он. - Добровольцы с Урала. Рвутся на фронт.

О чем-то он еще говорил, но я мысленно прощался со столицей. «До свидания, Москва, увидемся ли скоро?»

В эти дни уже шли кровопролитные бои на курской земле. Из сводок Совинформбюро мы знали, что нашей армии приходится нелегко. Враг вновь обрушился со всей силой и пытается взять реванш за Сталинград. Впереди еще бои, бои... И нашему корпусу скоро предстоит сражаться. Где, когда и как это произойдет - сказать пока трудно. Но ведь не случайно корпус перебросили в Кубинку. Отсюда до Орла не так уж далеко... [11]

Занятый этими мыслями, я и не заметил, как мы оказались на окраине города.

- Стой!

Водитель резко затормозил машину и удивленно вскинул брови.

- С ветерком хотел вас, - виновато сказал он.

- Домой мне надо, чуть не забыл.

Водитель круто разворачивает машину - и назад. Указываю ему дорогу. Возле дома почти на ходу выскакиваю из машины и бегом в квартиру. Беру из вещей самое необходимое. Свой скудный паек оставляю соседям. Они ни в какую:

- Вам на фронт, а мы тут как-нибудь обойдемся.

Солнце было в зените, когда мы доехали до пункта, где временно расположилась бригада. У входа в штаб меня встретил исполняющий обязанности комбрига подполковник В. И. Панфилов. Теперь он стал моим заместителем.

Мы прошли по территории расположения бригады. Ровные аллеи посыпаны свежим песком, аккуратно разбиты клумбы.

- Челябинцы - народ старательный, к порядку привыкли. Все это вечерами делают, - сообщил Владимир Иванович.

Зашли в одну из палаток. Из сосновых досок сбиты нары. Поверх хвойных веток - плащ-палатки, вместо подушек - вещевые мешки. Посредине - самодельный стол, скамейки.

На территории палаточного городка ко мне подошел высокий, с крупными чертами лица офицер.

- Начальник политотдела двести сорок четвертой Челябинской танковой бригады подполковник Богомолов, - представился он.

Мы присели на скамейку. В тени было прохладно. Владимир Иванович Панфилов и Михаил Александрович Богомолов рассказывали мне о людях бригады, ее укомплектованности техникой и вооружением, об обученности личного состава.

Из сообщений своих заместителей я узнал о том, что в феврале 1943 года рабочие индустриального Урала выдвинули идею создания добровольческого танкового корпуса. Свердловский, Челябинский и Пермский обкомы партии обратились в Центральный Комитет ВКП(б) с [12] просьбой разрешить сформировать за счет внутренних ресурсов трех областей добровольческий танковый корпус.

«Мы берем на себя обязательство, - писали они, - отобрать в Уральский танковый корпус беззаветно преданных Родине, лучших людей Урала - коммунистов, комсомольцев, непартийных большевиков. Добровольческий танковый корпус уральцев мы обязуемся полностью вооружить лучшей военной техникой: танками, автоматами, орудиями, минометами, боеприпасами, сделанными сверх производственной программы»{2}.

ЦК ВКП(б) и Советское правительство, Государственный Комитет Обороны одобрили патриотическую инициативу уральцев, и весной 1943 года началось формирование корпуса.

Весть о создании добровольческого корпуса молнией облетела города и села Урала. Желающих оказалось много. В парткомы, сельские Советы, в учреждения посыпались тысячи заявлений. Отбирали лучших из лучших. Одновременно трудящиеся Урала изготовляли танки, орудия, автоматы, боеприпасы, снаряжение для личного состава. Корпусу было присвоено наименование «30-й Уральский добровольческий танковый корпус». 1 мая добровольцы приняли военную присягу, а 9 мая им был дан народный наказ.

Начальник политотдела показал мне листовку, отпечатанную типографским способом.

- Эта листовка-наказ вручена каждому воину-добровольцу, - сказал Михаил Александрович.

Я прочел наказ:

«Помните, сыновья и братья наши: всегда, когда над родной землей бушевали грозы войны и иноземный захватчик шел на Русь с мечом, Урал ощетинивался грозными жерлами пушек, стеной штыков, встречая захватчиков.

...И ныне сыны Урала с первого дня Великой Отечественной войны встали в ряды доблестных защитников Советской Родины. Не посрамили они славы предков, высоко несут гордое звание уральцев. Тысячи и тысячи наших земляков покрыли себя бессмертной славой на полях [13] сражений. Весь советский народ чтит их за беззаветное мужество и храбрость...

Родные наши!

Вы вступили в Уральский добровольческий танковый корпус. Такое особо почетное имя ко многому обязывает... Не забывайте об этом ни на час...

Советская Родина каждому из нас дорога. Честь, свобода и независимость ее - дороже собственной жизни. Где бы вы ни сражались - у стен ли Смоленска, у порогов Днепра или в ущельях Крымских гор, - помните, что вы сражаетесь за Родину, за Москву, вы отстаиваете народные богатства Урала, вы защищаете Свердловск и Магнитку, город стали и булата Златоуст и индустриальный Челябинск, Ильменскую сокровищницу минералов и жемчужину Урала - красивейшее в мире озеро Увильды, плодородные степи и дремучие уральские леса - все то, что полито потом и кровью дедов, отцов и братьев.

...Бейтесь так, чтобы еще ярче разгорелось имя «Уралец», написанное на башнях ваших танков, чтобы в боях и сражениях завоевали вы почетное наименование гвардейского особого корпуса. Вести о присвоении гвардейского звания мы ждем от вас вместе с вестью о победах.

...Мы наказываем вам:

Полностью используйте высокую маневренность наших замечательных машин, станьте мастерами танковых ударов, овладевайте тактикой ведения боя, показывайте образцы высокой воинской дисциплины, стойкости и организованности.

...Не забывайте: вы и ваши машины - это частица нас самих, это наша кровь, наша старинная уральская добрая слава, наш огненный гнев к врагу. Смело ведите стальную лавину танков. Ждем вас с победой, товарищи»{3}.

Оторвался от листовки, задумался. Народ Урала доверил своим сынам грозное оружие. Он надеется, что уральцы не дрогнут в предстоящих боях, внесут свой весомый вклад в полное освобождение родной земли. Эта [14] ответственность ложится прежде всего на нас, командиров. Мы поведем их в бой.

Настроение личного состава бригады, как я успел заметить и как подтвердил теперь начальник политотдела, приподнятое, по-настоящему боевое. Но одного настроения мало. Нужны и знания, и умение владеть оружием и техникой. Как бы читая мои мысли, Богомолов сказал, что добровольцы, хотя и прошли курс обучения, должны еще упорно учиться военному делу.

- Да, - поддержал я Михаила Александровича, - надо каждую минуту, каждый час отдавать напряженной боевой учебе.

Уже сгустились сумерки, и мы направились в столовую. Наспех поужинали, и я, попрощавшись с Богомоловым и Панфиловым, лег спать. Но сон не шел. Я думал о новом назначении, о том, что отныне мне доверена судьба нескольких сот людей. С ними мне теперь делить радости побед и горечь неудач. Что я знаю о них? Пока ничего. Знаю одно - надо всех людей, будь то радист, заряжающий, штабной офицер или политработник, сплотить в единую боевую семью, в крепкий дружный коллектив. На решение этой задачи необходимо нацелить командиров, политотдел, партийные и комсомольские организации.

Проснулся рано. Вышел на улицу. Было свежо, легкий туман висел над землей. Оглядел прижавшиеся одна к другой палатки. Невдалеке застыли танки. В лесу стояла необыкновенная тишина. Вставало солнце, и его лучи едва-едва пробивались сквозь ветки густых сосен. По тропинке к палатке торопливо шагал боец с котелком в руках.

- Куда в такую рань?

- К вам приставлен, ординарцем, - выпалил красноармеец. - Собко я, Марк Наумович.

Позавтракав, мы с Панфиловым направились на учебное поле. На опушке леса натолкнулись на группу танкистов. Перед ними на брезенте были разложены части клинового затвора пушки, подвижные части пулемета. Танкисты увлеклись своим делом и не заметили, как мы подошли.

- Здравствуйте, товарищи, - сказал я.

Танкисты встали. Лейтенант вытер паклей руки, лихо отчеканил: [15]

- Экипаж «Беспощадного» изучает вооружение танка. Командир экипажа лейтенант Акиншин.

Лейтенант сказал, что танк подарен коллективом Челябинской ГРЭС.

Я попросил одного из танкистов разобрать затвор. Командир орудия сержант Мордвинцев в считанные секунды выполнил команду.

- Откуда такие знания, уверенные действия?

- Под Москвой я воевал, в бригаде полковника Катукова. На Т-26. Теперь вот в добровольческом, челябинский я.

Командир танка Михаил Акиншин рассказал о людях экипажа. Механик-водитель комсомолец Федор Сурков работал ранее в Челябинске - стройуправление ? 22. Стрелок-радист Александр Марченко накануне войны окончил Черкасский техникум дорожного строительства, работал инженером во Львовской экспедиции «Киевгипротранса». В начале войны выехал на Урал. Марченко сухощавый, на вид еще и двадцати пяти нет, но у него за плечами большая жизнь.

- Ваш танк, говорите, назван «Беспощадным»? Хорошее название. Оправдайте его в бою.

- Постараемся, - заверили меня члены экипажа.

Прощаюсь с танкистами. Понравились мне эти люди.

Взглянул на часы. Как быстро бежит время! Надо торопиться. Хочется посмотреть, как идут занятия в других экипажах.

На башне танка надпись «Комсомолец». Подхожу к экипажу.

Один из бойцов схватил учебный снаряд, ловко забрался на броню и тут же скрылся в машине. Ствол пушки начал описывать круги.

- Идут тренировочные занятия по огневой подготовке, - доложил лейтенант Любивец.

Через минуту танкисты окружили меня. Интересуюсь, как идет учеба, чем занимаются в свободное время, как питание. Лейтенант выжидающе смотрит на меня. Вижу, грустит.

- Родные что-нибудь пишут?

- Никак нет. Они там, в неволе, - указал офицер в сторону запада.

Иван Любивец - сын полтавского хлебороба. В начале войны семнадцатилетним пареньком пошел добровольно [16] в армию, а по окончании военного училища был направлен в Челябинскую танковую бригаду.

- Надо быстрее вызволять Украину, - задумчиво произнес танкист.

Я продолжил этот разговор.

- Нам, товарищи, придется освобождать от фашистской нечисти многие города и села нашей страны. И Украину. Впереди бои. Так давайте серьезно к ним готовиться.

Люди, преисполненные чувством долга перед Родиной, выражали свою готовность в предстоящих боях сражаться до последней капли крови, до последнего дыхания, говорили, что уральцы не посрамят славы русского оружия.

Побывал я у стрелков, разведчиков, зенитчиков.

Июльский день угасал. Солнце посылало прощальные лучи. Я присел возле своей палатки на траву, уже отдававшую прохладой. Легкий ветерок шелестел ветками сосен, беззаботно цвенькали птицы в кустах.

Лились звуки баяна. Добровольцы отдыхали. Приятный тенорок выводил:

Мне в холодной землянке тепло
От твоей негасимой любви...

Утром на небольшом плацу, зажатом рослыми соснами, выстроился личный состав бригады. Иду по росистой траве. Навстречу начальник штаба подполковник Д. Б. Кременецкий. Он четко отдает рапорт.

На правом фланге ветер треплет боевое Знамя - Знамя 244-й Челябинской танковой бригады. Рядом офицеры управления.

Обхожу первый и второй танковые батальоны, механизированный батальон автоматчиков, минометную роту, зенитно-пулеметную роту, батарею 76-миллиметровых орудий, подразделения саперов, ремонтников, медиков. Вглядываюсь в лица подчиненных. В основном - безусая молодежь. Есть люди и постарше. Бойцы и сержанты строгие, подтянутые. В новом обмундировании. Поблескивают вороненые стволы автоматов.

Обход закончился. Теперь строевым шагом идут батальоны. Четко, как на параде. Высоко вскинув головы, [17] печатают шаг добровольцы-танкисты. Ровными рядами идут автоматчики, артиллеристы, минометчики...

А затем встреча с офицерами управления. Подполковник Кременецкий представил начальников служб. На груди у многих офицеров боевые ордена и медали. Большинство из присутствующих почти с первых дней войны на фронте, имеют боевой опыт. Коротко и я рассказал о себе.

- Воевать нам вместе, - подытожил я разговор. - Пусть каждый по своей службе сделает все, чтобы личный состав был обут, одет, накормлен, хорошо подготовлен к предстоящим боям. Люди нам верят, их доверием надо дорожить.

Направляюсь в политический отдел. Небольшой деревянный домик утопает в зелени. Подполковник Богомолов на слова скуп, в оценке работников политотдела сдержан:

- Сам толком еще с ними не знаком. И месяца нет, как они к нам прибыли. Но, кажется, люди подобрались хорошие. С утра до ночи в войсках пропадают: и в учебных атаках бывают, и на стрельбище, и на полигоне. В солдатских палатках по вечерам беседы проводят, организуют читки сообщений Совинформбюро, другие мероприятия.

Длинный стол, за которым заняли места офицеры, прикрыт старыми газетами. Время дорого, и я без всяких предисловий перешел к делу. Рассказал о задачах, стоящих перед политработниками.

Постепенно разговорились. Речь шла о содержании и формах партийно-политической работы в боевой обстановке, о том, что еще нужно сделать для воспитания у добровольцев высоких политических и морально-боевых качеств. Среди личного состава бригады - более 80 процентов коммунистов и комсомольцев. Мы тут же договорились о датах проведения партийных и комсомольских собраний. Я с охотой согласился сделать на одном из них доклад.

На следующий день я приехал на учебное поле в район занятий. Командир батальона автоматчиков капитан А. С. Голубев доложил обстановку, показал исходную позицию для наступления, познакомил меня с офицерами и сержантами. Бойцы усердно отрывали окопы, ходы [18] сообщения, тщательно маскируя свое месторасположение. Мы подошли к пулеметчику. Он вскочил:

- Рядовой Громов.

Я спрыгнул в окоп. Впереди лежащая местность просматривалась хорошо.

- Ваша задача?

Боец предельно четко изложил свою задачу, назвал ориентиры, сигналы атаки, номер танка, вслед за которым он должен продвигаться, а в случае надобности сесть на его броню.

- Молодец!

Мы с командиром батальона переходили от окопа к окопу, от бойца к бойцу. В основном инженерные работы были выполнены неплохо. Однако на отдельных участках ходы сообщения оказались неглубокими.

- Надо глубже зарываться в землю, приучить людей к этому, - посоветовал я капитану и поинтересовался, сколько дней батальон занимается в этом районе.

- Третий.

- Пора уж по-настоящему оборону оборудовать, - сказал я комбату. - Если такие темпы будут в бою, потерь не оберешься. Надо учиться и наступать, и обороняться.

В разговор вступил командир второго танкового батальона капитан В. А. Федоров. Он доложил, чем занимается одна из рот автоматчиков, приданных его батальону, показал, где расположились танкисты.

- Аппарели отрыли?

- Так точно, - доложил капитан.

Я взглянул на часы. Скоро учебная атака. С наблюдательного пункта хорошо просматривалась местность. Поле, местами заросшее кустарником, было изрыто окопами, траншеями.

Раздался мощный гул танковых двигателей. По замыслу, артиллерийская подготовка уже проведена. Боевые машины вышли из леса и устремились вперед. Как только они прошли траншею, из нее проворно начали выскакивать автоматчики, пулеметчики, расчеты противотанковых ружей, или, как их называли, петеэровцы. Прокатилось дружное «ура».

Начало хорошее. Прижимаясь к танкам, пехотинцы открыли огонь из всех видов оружия. Но постепенно расстояние между автоматчиками и танками начало увеличиваться. [19] Через минуту-другую этот разрыв составил более двухсот метров. В бою - гиблое дело. Противник немедленно отсечет пехоту, вмиг расправится с танками. Так не пойдет.

Командир второго танкового батальона, стоявший возле меня, ликует:

- Вот так скорость, молодцы танкисты!

Я приказал приостановить атаку. Капитан Федоров недоуменно смотрит на меня, разводит руками: мол, не вижу причины. Но, заметив мой суровый взгляд, бросается к радисту. Что-то кричит ему в ухо, прикрытое шлемофоном.

Танки, словно нехотя, останавливаются.

- Товарищ Голубев, догадываетесь, почему я приостановил атаку? - обратился я к командиру батальона автоматчиков.

- Понятно, товарищ подполковник, только тут мы ни при чем. Танкистов винить надо. Разве за ними поспеешь, рванулись, как ошалелые.

- Совершенно верно, атаковать врага надо на высоких скоростях, но не отрываться от пехоты. Иначе успеха не добьешься.

Припомнил, как во время боя в 1942 году на Северском Донце одна из наших танковых рот вот так же, на высоких скоростях, устремилась в контратаку, а пехота отстала. Немцы, конечно, этим воспользовались. Об этом я и рассказал командиру роты и предупредил, что риск в бою должен быть осмысленным, глубоко продуманным.

Повторная атака прошла более удачно. На этот раз пехотинцы вплотную бежали вслед за танками, на ходу вели прицельный огонь.

- Оборона прорвана, «противник» поспешно отходит. Ваши дальнейшие действия? - спросил я у командира батальона автоматчиков.

Капитан Голубев подошел к радиостанции и отдал приказ: посадить пехоту на танки и преследовать «противника».

С первой встречи мне понравился комбат своей собранностью, умением самостоятельно принять решение. Он был подтянут, не по годам строг. Позже я узнал подробно его биографию. Родом из Сибири, перед началом войны окончил военное училище, в первых боях показал себя смелым командиром. [20]

Челябинцы оказались на редкость трудолюбивыми, смекалистыми, они настойчиво изучали оружие и технику, осваивали приемы ведения боя. На стрельбище и полигоне ни днем ни ночью не утихали выстрелы, на учебных полях круглосуточно рокотали танковые двигатели. Люди готовились к боям серьезно, всесторонне.

Как-то среди ночи я возвратился с полевого занятия, зашел в штабную землянку. Кременецкий, склонившись над картой, наносил обстановку предстоящих учений. Я подсел к начальнику штаба, еще раз поинтересовался, как у нас укомплектованы отдельные роты, батареи и взводы.

Было далеко за полночь. Неожиданно в сопровождении командира корпуса генерал-лейтенанта танковых войск Г. С. Родина в землянку вошел командующий 4-й танковой армией генерал-лейтенант танковых войск В, М. Баданов. Я доложил, что все подразделения после учебных занятий возвратились в расположение бригады и личный состав отдыхает. Командарм внимательно меня выслушал, затем приказал:

- Поднять бригаду по тревоге!

Через несколько минут мощный рокот двигателей взорвал ночную тишину. В колонну начали вытягиваться танки, автомашины, груженные боеприпасами, продовольствием, обмундированием, загрохотали походные кухни.

В колонне автоматчиков бойцы тихо переговаривались. До меня донесся густой бас:

- Ясно, что выступаем на фронт, зря бы не подняли всю бригаду.

Но прогноз автоматчика не оправдался. Командующий армией решил проверить боевую готовность бригады. Нам было приказано провести учения с боевой стрельбой. На учения привлекался батальон автоматчиков, усиленный танковой ротой, артиллерийская батарея и саперный взвод. Начало учений в 12.00.

Утро застало меня на наблюдательном пункте. В короткие сроки была создана мишенная обстановка, дооборудованы позиции пехотинцев, артиллеристов, минометчиков, танкистов. Люди зарылись в землю.

Закончены последние приготовления, до личного состава доведена поставленная задача, предусмотрены меры безопасности, организовано взаимодействие, техника [21] тщательно замаскирована. Даже с небольшого расстояния нельзя обнаружить расположение огневых позиций танкистов, артиллеристов, наличие боевой техники, очертание переднего края. Постарались и командиры, и бойцы. Здорово потрудились, молодцы! На душе у меня радостно.

Часы показывали без двадцати двенадцать. Стояла духота, нестерпимо палило июльское солнце. Было тихо-тихо. Изредка налетал легкий ветерок, шелестел листвой молодых берез, выстроившихся в ряд возле нашего наблюдательного пункта. Я присел на бруствер. Закурил.

- Машины! - доложил штабной офицер.

На опушке леса появились «виллисы», окутанные густой пылью. На высокой скорости они двигались в сторону наблюдательного пункта. Из первой машины вышел командарм. Я поспешил к нему навстречу. Генерал В. М. Баданов, как всегда, был в хорошем настроении. Он тепло поздоровался, спокойно выслушал доклад и прильнул к стереотрубе.

- Начинайте, - сказал командарм.

В воздухе повисла красная ракета. Почти в ту же секунду грянули артиллерийские выстрелы, из-за укрытий вышли танки и, выбрасывая снопы огня, рванулись вперед.

Поднялись пехотинцы. Бойцы, прижимаясь к танкам, проворно побежали по полю. «Ура, ура!» - неслось отовсюду. Дружный огонь достиг наивысшей плотности.

- Приятное зрелище, - не сдержался генерал Баданов. - Молодцы, челябинцы!

Рядом со мной стоял командир корпуса генерал-лейтенант Г. С. Родин. Я взглянул на него. Он мне казался всегда суровым, а тут его словно подменили. На лице - широкая улыбка. Вдруг он оборачивается ко мне:

- Ну что ж, атаковали неплохо. Но, как говорится, цыплят по осени считают.

Намек понятен. Меня неожиданно озноб прошиб: а вдруг не все мишени будут поражены?

Скоро выяснилось: и стреляли вполне прилично. Учения закончились. Я приглашаю генералов отобедать.

- Спасибо за приглашение, - пожимая мне руку, сказал командующий. - Но мы спешим. До встречи на фронте... [22]

На траве вокруг походных кухонь расселись бойцы, сержанты, офицеры. Люди с аппетитом опустошали котелки и миски.

Едем на фронт

У входа в палатку сидит ординарец Собко. На лице радость: получил наконец письмо от жены. Боец делится своими переживаниями.

- Трудно им без меня. Но что поделаешь? Теперь всем нелегко.

- Принеси-ка водички.

Собко принес ведро с холодной водой, зачерпнул кружку.

- Спасибо, я сам.

После дневной духоты было приятно освежиться. Я прилег на кровать, сбитую наспех из сосновых досок, потянулся к свежим газетам. В центре внимания прессы - события на Курской дуге. Немецкое наступление на северном фасе дуги захлебнулось. Развернувшееся здесь 12 июля ожесточенное сражение характеризовалось теперь разнообразием боевых действий: на одних направлениях наши войска вели наступление, одновременно отражая контратаки противника, на других - сдерживали натиск в тяжелых оборонительных боях, на третьих - шли упорные встречные бои.

Наметился перелом и в действиях на южном участке - в районе Белгорода. Обескровленные и измотанные гитлеровские войска переходили к обороне. Газеты сообщали об упорных боях не только на земле, но и в воздухе. Радостно было читать такие сводки. Мы понимали: Гитлер бросил к Курску свои отборные войска, возлагая на них большую надежду, ввел в действие новые танки со звериными названиями «тигр» и «пантера». Но на орловском направлении им удалось вклиниться в нашу оборону лишь на 10-12 километров, а на белгородском - до 35 километров. Дальше - сил не хватило. Выдохся враг. И вот теперь наши войска сами перешли в контрнаступление. Как было не радоваться такому сообщению! Инициатива полностью переходила в руки советского командования. [23]

Не успел как следует посмотреть газеты, как ординарец протянул мне телефонограмму. Вызывали в штаб корпуса.

Было где-то за полночь. По дорожке, усыпанной песком, направляюсь к штабу. «Что бы могло быть?» - думаю.

В кабинете командира корпуса уже собрались офицеры. В углу на краешек стула присел командир 197-й Свердловской танковой бригады полковник Я. И. Троценко, рядом примостился командир 243-й Пермской танковой бригады подполковник В. И. Приходько. Вижу здесь и командира 30-й мотострелковой бригады полковника М. С. Смирнова, других командиров частей и подразделений. На длинном столе разложена большая карта, над которой склонились командир корпуса Г. С. Родин и начальник штаба полковник Б. Р. Еремеев.

Генерал Родин, оторвавшись от карты, оглядел собравшихся.

- Теперь, кажется, все. Пора начинать.

Он сообщил решение Ставки Верховного Главнокомандования: 30-му Добровольческому танковому корпусу передислоцироваться к линии фронта.

- В вашем распоряжении, - продолжил генерал, - имеется не более двух Суток. Времени, как видите, немного, но подготовиться к передислокации надо тщательно, всесторонне. В целях экономии моторесурсов марш предполагается комбинированный: танки и другие боевые машины отправляются железной дорогой, мотопехота, управление и тылы пойдут своим ходом.

Выступивший затем начальник штаба Еремеев назвал район, куда мы должны перебазироваться, - лес восточнее Козельска. Туда от Кубинки примерно 300-350 километров. Борис Романович указал пункты, через которые пройдут бригады, и мы нанесли нужные знаки на топографические карты, которыми нас снабдили. Еремеев указывает сроки готовности для каждой бригады, дату прибытия к новому месту.

Совещание в штабе затянулось почти до утра. Когда мы вышли на улицу, небо было затянуто тучами, моросил мелкий дождь. На небольшой высоте в сторону фронта прошли краснозвездные бомбардировщики.

В штабе бригады я застал подполковника Богомолова. [24]

- Михаил Георгиевич, я уже в курсе дела, - опередил он меня. - Информировал начальник политотдела корпуса полковник Шелунов.

Вскоре в штаб прибыли Кременецкий, его заместитель капитан Пшеничнер, начальники служб, офицеры политотдела.

На карты легли пунктиры, условные обозначения, цветным карандашом был нанесен маршрут движения. Штаб бригады составил план мероприятий, связанных с передислокацией.

Сбор всего офицерского состава назначили на девять часов утра. Шел дождь, и пришлось собраться в летнем клубе: небольшой навес предохранял от разразившегося ливня.

Все было решено за каких-нибудь полтора-два часа. Начальниками эшелонов были назначены мой заместитель - подполковник В. И. Панфилов и командир первого танкового батальона майор А. А. Степанов, колонну автотранспорта я взял под свое начало.

В полдень ко мне подбежала встревоженная чем-то военврач из медсанвзвода Д. Е. Гриценко. До недавнего времени она работала в одной из больниц Челябинска. На призыв обкома партии Дора Ефимовна откликнулась одной из первых. Так она оказалась в нашей бригаде.

Увидев взволнованную женщину, я забеспокоился:

- Что случилось?

- Больные услыхали о том, что выезжаем на фронт, и разбежались по подразделениям, - с тревогой сообщила она.

Я пытался успокоить врача.

- Как же так? Они ведь находились на лечении, у одного даже температура...

- Возвратим всех в санчасть, - пообещал я ей.

Перед обедом весь личный состав бригады был выстроен на плацу. Вынесли боевое Знамя. Начальник политотдела Богомолов обратился с призывом к воинам-челябинцам - бить врага беспощадно, сражаться до последней капли крови, до последнего дыхания.

На трибуне старший лейтенант Николай Чередниченко. Он говорит о той высокой чести, которой удостоились челябинцы, призывает товарищей по оружию в жарких схватках с врагом оправдать доверие Родины, смело сражаться с ненавистными захватчиками. [25]

Вдохновляющую речь произнес парторг первой танковой роты Кружилин. Он сказал:

- Родина пылает в огне. Враг еще топчет нашу священную землю. Стоны и страдания советских людей на оккупированной земле болью отзываются в наших сердцах. Мы спешим к вам, дорогие советские братья и сестры. Мы очистим нашу землю от врагов.

Выступали бойцы, сержанты, офицеры. Они клялись быть верными военной присяге, заверяли, что наказ земляков выполнят с честью.

Казалось, не так уж сложно совершить марш. Но мы столкнулись с непредвиденными обстоятельствами: в назначенное время нам не подали железнодорожный состав. Люди начали нервничать, кто-то в темноте зло ругался.

К двенадцати часам ночи все уладилось. Соблюдая светомаскировку, на железнодорожные платформы начали въезжать танки. Механики-водители умело орудовали рычагами управления. Четкие команды отдавали командиры экипажей.

На платформах вскоре оказались все боевые машины. Без суеты и шума танкисты крепили боевую технику. Погрузили продовольствие, боеприпасы. Подцепили вагоны, в которых разместились экипажи. А дождь по прежнему не утихал. Ярко сверкали молнии, на миг освещая мокрые лица воинов.

Я остановился возле экипажа лейтенанта Ивана Пупкова.

- Порядок, - вытирая руки о мокрый комбинезон, доложил офицер. - Закрепили что надо. Теперь хоть до Берлина.

- До Берлина в эшелоне не поедем, а воевать там наверняка придется.

- Что ж, спасибо на добром слове, товарищ комбриг, - сказал Пупков. - Будем стараться.

Подполковник Панфилов докладывает о готовности эшелона к отправке. Жму ему на прощание руку, желаю удачи в пути.

- Все будет хорошо, - заверяет он.

Той же ночью мы проводили и второй эшелон.

В темноте трудно разобрать лица танкистов, сбившихся у дверей вагонов. Они что-то кричат, на прощание машут пилотками, шлемофонами, фуражками. Взвизгнул паровозный гудок, и состав медленно растворился в ночи. [26]

А я все еще стою на погрузочной площадке, охваченный волнением. Стою и думаю, как эти люди поведут себя в бою...

Подполковник Богомолов дотронулся до плеча:

- Поехали, Михаил Георгиевич. Нас ждут.

Начальник штаба Кременецкий за наше отсутствие успел выстроить автоколонну, проинструктировать водителей, старших машин. На рассвете тронулись в путь.

Красива русская земля! Но любоваться природой было некогда. Вскоре свернули на лесную дорогу, и тут начались мытарства. Дорога раскисла, машины буксовали, застревали в грязи. Темп марша упал. Временами буквально на руках приходилось выносить машины.

Размытые ливнем дороги крепко потрепали нам нервы. И все-таки мы вовремя прибыли в указанный район. Я осмотрел место, где должны рассредоточиться подразделения бригады. Лес еще хранил следы артиллерийских обстрелов и бомбежек: стволы деревьев иссечены осколками, многие ветви срезаны, словно ударом секача. Над нами пролетали краснозвездные самолеты. Они шли к линии фронта, который теперь совсем близко. Там происходили жаркие схватки.

Не теряя времени, мы с майором Хохловым поехали на станцию Сухиничи - место выгрузки танков. Было темно, сыро и зябко.

По пути раза два застревали, пришлось плечом подталкивать «виллис». На станцию приехали часов в девять утра. Отряхнули с обмундирования грязь, на ходу привели себя в порядок. Обратились к начальнику станции, чтобы узнать, где наши эшелоны. Тот недоверчиво окинул нас взглядом:

- Кто вы такие?

Пришлось предъявить удостоверения. Возвращая документы, начальник станции сказал:

- Ваш эшелон прибудет через час, товарищи офицеры, - и потянулся рукой к телефонам. Мы поняли: разговор окончен.

Попытались разыскать командира Свердловской бригады, которая уже разгружалась, но сделать это было не так-то легко. Туда-сюда сновали танки, машины, в упряжке рвались лошади, понукаемые ездовыми: на фронт прибывало все новое и новое пополнение.

На противоположной стороне железнодорожной станции [27] шла погрузка раненых. Кто-то стонал, кого-то громко отчитывали санитары. Словом, станция бурлила тревожной прифронтовой жизнью.

Наш эшелон прибыл с опозданием на два часа. Подполковник Панфилов, заметив меня и Хохлова, бегом направился к нам.

- Как доехали? - был мой первый вопрос.

- Отставших и жертв нет. Все хорошо, - доложил Панфилов.

Началась выгрузка. Танки с платформы уходили в лес. Дождь немного утих, ветер разогнал тучи, и небо слегка прояснилось.

- Воздух! - неожиданно крикнул кто-то из бойцов.

И тут до слуха донесся гул «юнкерсов». Ударили зенитные орудия, и белые облачка разрывов рассыпались по небу. Ныряя в тучах, бомбардировщики шли на небольшой высоте. Скоро они перестроились в змейку. Сейчас наверняка начнут бомбить. Я плюхнулся в окоп, залитый водой, и тотчас рядом разорвалась бомба. Фашисты с яростью бомбили станцию. В упор ударили зенитные пулеметы. Загорелся один, второй самолет. Оставляя огненно-черный след дыма, они упали где-то в лесу.

Нам повезло: личный состав танковых экипажей не пострадал, если не считать трех человек легко раненных. А вот другие части имели потери в технике. Несколько бомб угодило и в эшелон раненых. Загорелись цистерны с горючим, пристанционные постройки. Добровольцы бросились тушить пожар...

Второй эшелон прибыл также без потерь. И вот танки рассредоточились по опушке леса. Без промедления начались тяжелые земляные работы: каждому экипажу предстояло отрыть укрытия и для танка, и для себя. И хотя мы знали, что простоим тут недолго и враг сюда уже не сможет проникнуть, существовал неписаный закон войны: остановился хоть на час - рой окоп, готовь укрытие для техники. Кто пренебрегал этим законом - расплачивался кровью.

В короткие часы передышки агитаторы проводили беседы, изучали с воинами памятки, помогали усваивать то или иное положение Боевого устава.

Подполковник Богомолов побывал почти во всех экипажах. Он умел вызвать воинов на откровенный разговор, вселить уверенность в успехе. Его примеру следовали [28] майор Н. К. Онищук, старший лейтенант Чередниченко и другие офицеры политотдела.

По инициативе Богомолова был проведен семинар с агитаторами. Я выступил с докладом, в котором рассказал о роли агитаторов по мобилизации личного состава на успешное выполнение приказа командования. Участникам семинара были розданы бланки листков-молний, вручены различные памятки.

Мы с Богомоловым направились по подразделениям. В тени густых деревьев - группа воинов. Подходим. Оказывается, идет партийное собрание первого батальона. Докладчик - замполит батальона капитан Кочерга. Повестка дня - личный пример коммунистов в бою. Немногословны были танкисты. Их выступления сводились к одному: место коммуниста в бою - впереди. Тепло и просто поговорил с коммунистами Богомолов. На собрании выступил и я.

Идем дальше. В небольшом овраге огневую позицию занял экипаж лейтенанта Павла Бучковского. Танкисты выполнили большой объем работы, расчистили сектор обстрела. Мы подошли к ним, когда они беседовали. В руках у лейтенанта была «Памятка танкисту». В ней давалось краткое описание танков «тигр», «пантера», самоходного орудия «фердинанд» - новых немецких машин, появившихся во время боев на Курской дуге.

Лейтенант поспешил нам навстречу.

- Вольно, продолжайте, товарищи.

- Так вот я повторяю, немецкий танк Т-VI - тяжелая машина, - продолжал командир экипажа. - Лобовая броня - сто миллиметров, калибр пушки - восемьдесят восемь миллиметров, вес - шестьдесят тонн, а мотор всего лишь шестьсот лошадиных сил.

- Для такой махины это ничто! - отозвался механик-водитель Агапов. - О какой же маневренности может идти речь?

- Об этом и я толкую, - подхватил лейтенант. - Пока фриц развернется, мы его и подобьем. - Лейтенант Бучковский уткнулся в листовку: - Любопытно, товарищи, вот что: за минуту башня делает всего лишь один поворот. А о чем это говорит?

- Вот оно, уязвимое место! - воскликнул башенный стрелок М. Г. Фролов. - Пока он повернет башню, я его раз... [29]

- ...И мимо, - сострил радист-заряжающий В. И. Русанов.

Все засмеялись.

- Не промахнусь, говорю это в присутствии комбрига, - запальчиво возразил башенный стрелок.

- Верим, верим, - поддержал я Фролова.

Танкисты рвались в бой, хотели скорее прийти на помощь тем, кто сражался с фашистами. Я разделял чувства однополчан. А на душе было неспокойно: ведь жесточайшая битва шла на земле, где я родился и вырос. В каких-нибудь тридцати километрах отсюда находилась родная деревня. Я знал, что односельчане пережили ужасы фашистской оккупации. Но живы ли родные? И если живы, то как им там сейчас, в непосредственной близости от фронта? Хотелось скорее получить боевую задачу и гнать, гнать фашистов с советской земли, из моего родного края. Грусть по дому щемила сердце.

Задумавшись о доме, я не заметил, как к штабному автобусу подошел командир корпуса генерал Г. С. Родин. Он протянул мне руку:

- Здравствуй, Фомичев. - И, окинув меня взглядом, тут же спросил: - Не захворал ли?

- Да нет, товарищ генерал, не жалуюсь.

Генерал хитро подмигнул:

- По дому заскучал? - И, сделав паузу, добавил: - Ничего, Фомичев, изгоним врага с родной земли - и тогда поедем к родным и друзьям.

- И я так думаю, товарищ генерал. Только больно сознавать, что враги топчут родные края. Эти места с детства близки моему сердцу.

Комкор удивленно спросил:

- Уж не родина ли это твоя?

- Возле города Белева, точнее, в семи километрах от него - деревня Слобода. Там родные мои, не знаю, живы ли.

Генерал Родин присел на ящик из-под снарядов и, положив руку мне на плечо, сказал:

- Выходит, мы земляки. Я ведь с Орловщины... Ладно, сегодня же поедешь домой. Завтра будет поздно.

- Товарищ генерал, - робко начал я, - в самом деле можно?

- Поезжай, поезжай. Только в двадцать ноль-ноль быть в бригаде. Добро? [30]

Я рванулся с места:

- Дорошевский! Виктор, машину скорее!

Шофер растерянно смотрит на меня:

- Случилось что-то?

- Полный вперед! - крикнул я.

«Виллис», петляя среди сосен, помчался в сторону Белева.

В родных краях

Разбитая дорога была запружена войсками. В сторону фронта тянулись груженые «студебеккеры», туда-сюда сновали юркие полуторки, шла матушка-пехота, втаптывая в грязь колосья ржи.

Ярко светило солнце, и его лучи согревали напоенную дождями землю. Наш «виллис» обогнал группу раненых и проворно взобрался на косогор. Рядом колосились густые хлеба, среди которых виднелись черные полоски - следы танковых гусениц.

Город Белев остался в стороне. Мне не терпелось туда завернуть, но время не позволяло. Машина рвалась вперед. Перед глазами открылось ровное, приглаженное поле. Стояла сенокосная пора, и я вскоре увидел у Гурового оврага косарей.

Водитель свернул с дороги, и мы поехали напрямик. Женщины перестали косить и пристально смотрели на нас.

Я тоже пригляделся.

- Тетя Анна?

Женщина несмело пошла мне навстречу.

- Никак Миша, сын дяди Егора?

- Он самый.

Я хорошо знал Анну Семину, ее сына Сергея - моего однокашника. Мы вместе с ним ходили в школу, дружили.

- Как Сережа?

Тетя Анна в плач. Из ее сбивчивого рассказа я узнал, что Сергей погиб в боях за Родину. Как мог пытался я смягчить горе этой одинокой женщины, обещая, что отомщу за жизнь друга.

- А как мой отец?

Женщина вытерла глаза, успокоилась.

- Вон дядя Егор косит сено, - показала в сторону рукой. [31]

...Из-под густых бровей на меня настороженно смотрели глаза отца.

- Не узнаешь, что ли?

- Нет, не признаю вас, товарищ начальник. Никак комендант?

- Батя, что же ты сына не узнаешь?

- Миша, ты? - И отец со слезами бросился ко мне.

На отшибе - родной дом. Во дворе расположились наши воины. Мы зашли в летнюю кухню. Отец засуетился:

- Чем же тебя угостить?

Он откуда-то извлек кучу сухарей, покрытых плесенью, принес кринку молока.

Я выложил на столик несколько консервных банок. Собрались односельчане, расселись - кто на полу, кто на деревянных чурках. Разговорились. Память начала воскрешать детство, юность, те далекие и близкие годы.

...Деревня Слобода. Двадцать восемь домов раскинулись на косогоре неровными рядами. Перед окнами нашего дома протекает небольшая речушка, куда я часто летом бегал ловить рыбу.

Семья наша жила впроголодь. С утра до поздней ночи родители гнули спину на богатеев, таких, как братья Бобринские. А в доме иногда и хлеба не было.

Мать не помню - она умерла рано. Однажды отец - Георгий Кириллович - вручил мне карандаш и тетрадь.

- Пора в школу, Миша. Может, из тебя толк выйдет.

Начальная школа располагалась в соседнем селе Березово. И вот я, полуодетый, в холодные осенние дни месил грязь.

Окончил четыре класса, а дальше учиться не мог: школа-семилетка находилась в Белеве, да и надо было зарабатывать на хлеб. Старшие братья - Петр и Никифор - служили в армии. Мне, кормильцу, доставалось крепко.

После Октябрьской революции получили надел.

- Теперь будем трудиться на своей земле! - торжествовал отец.

Я косил сено и рожь, пахал и бороновал землю, заготовлял на зиму дрова. Батя нередко говорил:

- У тебя, Миша, хозяйская жилка. Толк из тебя будет. Земля любит работящие руки.

Но вскоре я покинул родную деревню и ушел в Белев. Два с половиной года проработал в совхозе «Союзплодоовощ». [32] Таскал на себе двухпудовые ящики с картошкой, мешки с капустой, убирал зерновые, свеклу, морковь. Копал ямы для хранения овощей. Трудился на других подсобных работах.

Помнится, однажды в совхоз пригнали первый колесный трактор. Видимо-невидимо собралось народу. И мне захотелось посмотреть. А потом я был приставлен помощником к трактористу - подносил воду, горючее, чистил мотор. Так определилась моя будущая специальность.

Потом - самостоятельная работа на тракторе. То были годы коллективизации. Кулаки не раз и мне угрожали. Но трактор я не бросил, честно трудился в совхозе.

В 1933 году вступил в комсомол, а осенью того же года был призван в ряды Красной Армии. Меня определили курсантом полковой школы. Тогда впервые я увидел бронированные гусеничные машины.

- Это наши советские танки, - пояснил нам командир. - Будете осваивать эту боевую технику.

Мы занимались старательно. Изучали устройство танка, обретали навыки его вождения, учились метко поражать цели из пушки и пулемета. А вечерами до хрипоты спорили по многим вопросам тактики. Вели речь и о маневре, и о ведении наступательного боя, и об искусстве побеждать.

Как-то в мае 1934 года меня вызвал начальник полковой школы. Еще с порога услышал:

- Повезло тебе, Фомичев! Поедешь в училище на командира учиться.

А мне не верилось. Неужели мне, парню из бедной крестьянской семьи, предоставляется такая возможность? И правда, нас, нескольких человек, стали готовить в училище. Преподавали русский язык и математику, физику и химию в объеме неполной средней школы. Через четыре месяца я успешно сдал вступительные экзамены и был зачислен в Орловское бронетанковое училище имени М. В. Фрунзе.

В 1937 году после окончания училища я приехал в родную деревню Слобода. В глаза бросились перемены. Земляки стали лучше одеваться, питаться. Достаток пришел и в наш дом: на заработанные трудодни отец получил много хлеба, овощей, денег.

Потом учеба в Академии бронетанковых и механизированных [33] войск. Накануне войны получил назначение в один из городов Украины, а вскоре пришлось выдержать испытание огнем.

...За стаканом чаю о многом вспоминали. Земляки поведали страшную историю о том, как фашисты издевались над нашими советскими людьми, как глумились и над моим отцом.

- Отомстим врагам за все, - прощаясь с земляками, заверил я их.

На обратном пути мы попали под бомбежку. К счастью, все обошлось благополучно.

Медленно угасал день. Солнце спряталось за верхушки сосен. Со стороны запада по-прежнему доносился гул боя, яркое зарево осветило черное небо.

Вечером меня вызвали в штаб корпуса.

Боевое крещение

Штаб 30-го Уральского добровольческого танкового корпуса располагался в деревне Сосенки. Я вошел в штабную землянку. И когда только саперы успели соорудить такую махину? Землянка была покрыта бревнами в несколько накатов. В ней было просторно, уютно. При свете коптилки офицеры штаба отрабатывали карты.

- Присаживайся, Фомичев, - пригласил меня полковник Б. Р. Еремеев. - Давай-ка уточним, где расположились челябинцы. Нам надо знать конкретно, где танковые батальоны, где батальон автоматчиков, артиллерия, тылы.

Красным карандашом я обвел на карте пункты сосредоточения, огневые позиции.

Сзади раздались чьи-то шаги. Я оглянулся. В землянку вошел генерал Г. С. Родин.

- Ну что, повидался с родными? Вот и хорошо. Теперь будем воевать, - улыбаясь, сказал он.

В штабную землянку пришли командиры соединений и частей. Началось деловое совещание. Генерал Г. С. Родин сообщил:

- Перед четвертой танковой армией поставлена задача: утром двадцать шестого июля войти в прорыв в полосе наступления одиннадцатой гвардейской армии. - И генерал провел указкой по карте, висевшей на стене. [34]

Нам предстояло принять участие в Орловской операции (она получила известность под условным названием «Кутузов»), начавшейся еще 12 июля контрнаступлением ударных группировок Западного и Брянского фронтов, а тремя днями позже - и войск Центрального фронта.

Основные силы 11-й гвардейской армии генерала И. X. Баграмяна рвались к железнодорожной магистрали Орел - Брянск, обходя город Болхов с северо-запада. Противник понимал значение Болхова как крупного узла дорог и создал здесь сильную оборону, пытаясь любой ценой сохранить свои позиции. К острию клина советских войск гитлеровцы перебросили 183-ю и 253-ю пехотные дивизии и полки 95-й пехотной дивизии. Сюда же направлялись части моторизованной дивизии «Великая Германия».

- Важно сломить сопротивление противника северо-западнее Болхова, - говорил генерал Родин. - В этих целях командующий Западным фронтом и решил ввести в сражение четвертую танковую армию, в том числе наш корпус.

Затем генерал подробно говорил о задачах корпуса. Боевым приказом по корпусу четко определялись задачи каждого соединения:

- 243-й Пермской танковой бригаде во взаимодействии с 30-й мотострелковой бригадой и с приданной артиллерией атаковать противника с рубежа Рылово, Лунево в направлении Войково, Сурыпово, Рожково и с ходу форсировать реку Нугрь;

- 197-й Свердловской танковой бригаде наступать левее в направлении Однощекино, Массальское;

- 244-й Челябинской танковой бригаде, находящейся в резерве командующего армией, двигаться за бригадами первого эшелона в готовности развить их успех и выйти в район платформы Беднота.

В дальнейшем, по замыслу командования Западного фронта, войска фронта должны были перерезать в районе Хотынец, Нарышкино железную и шоссейную дороги, соединяющие Орел и Брянск, отсечь пути отхода болховской группировки противника, а затем во взаимодействии с Брянским фронтом окружить и уничтожить ее. В этих боевых действиях важная роль отводилась и нам, танкистам. [35]

В штабе корпуса задержались до глубокой ночи. Обратно в бригаду ехали буквально на ощупь - так было темно.

Утром я заглянул в политотдел. Здесь застал лишь Богомолова - все офицеры уже отправились в подразделения, чтобы довести до личного состава обращение Военного совета армии. Начальник политотдела вручил мне текст обращения. Казалось бы, о предстоящих боях я был осведомлен, но слова обращения нельзя было читать без волнения.

«...Час настал. С верой в наше правое дело, в нашу конечную победу мы пойдем в бой. Ненависть к врагу закалила наши сердца. Любовь к Отчизне и родной Коммунистической партии окрыляет нас на подвиги. Пойдемте же вперед, чтобы смертным боем бить немецко-фашистских оккупантов, чтобы отомстить им за слезы детей наших, за горе и муки матерей, за кровь и страдания нашего народа!..

Товарищ! От твоего мужества, от твоей стойкости и готовности до конца выполнить военную присягу зависит судьба твоих детей, твоей семьи, твоей Родины. Ты - воин-мститель, воин-освободитель. Пусть твой танк, твой автомат, твоя пушка, твоя граната бьют без промаха! Целься вернее, бей точнее! Опасностью пренебреги, трудности преодолей, всегда стремись к одному: только к победе!

На бой святой и правый нас благословляет Советская Родина. В походах и битвах нас осеняет великое и непобедимое знамя Ленина. Вперед, за нашу победу! Смерть немецким оккупантам!»

Мы с Богомоловым пошли в подразделения - надо было принять участие в митингах, на которых обсуждалось обращение Военного совета. Митинги повсюду прошли с большим подъемом.

Должен сказать, что в связи с подготовкой к боям в бригаде заметно оживилась партийно-политическая работа. Ее лейтмотивом сейчас стало воспитание наступательного порыва у бойцов, сержантов и офицеров. Во всех ротах и батареях в эти дни состоялись партийные и комсомольские собрания, на многих из которых докладчиками были руководящие офицеры штаба, политотдела. Подполковник Богомолов провел семинар парторгов рот и батальонов, а также семинар комсоргов. [36]

Работники политотдела были желанными гостями в подразделениях, помогали руководителям партийных и комсомольских организаций более вдумчиво вести воспитательную работу с людьми.

Небезынтересно вспомнить и темы политинформаций. Вот некоторые из них: «В бою будь храбрым, смелым и находчивым», «Кто поведет тебя в бой», «Сила воина - в оружии», «Что сообщило Совинформбюро». Воинам разъясняли справедливый характер Великой Отечественной войны, воспитывали у них гордость за наше оружие, за достигнутые успехи в первый период летней кампании 1943 года.

Напряженно работала и партийная комиссия. Желающих вступить в партию было много. Люди хотели идти в бой коммунистами.

...Утро выдалось прохладным, однако день обещал быть хорошим. Я медленно шел к штабному автобусу, перебирая в памяти вопросы, которые еще ждали решения. Из раздумья меня вывели громкие голоса: у автобуса собралось немало людей, кто-то требовал «самого начальника».

- Вот и наш командир, - сказал офицер штаба капитан И. П. Гаськов.

Мне навстречу шагнул мальчишка лет десяти-одиннадцати. Он выглядел изможденным, на худых плечах висела изорванная рубашонка, глаза настороженно бегали по сторонам.

Паренька задержали на территории расположения бригады. Он назвался местным жителем, родителей гитлеровцы расстреляли. Его просьба сводилась к одному: зачислить в солдаты.

Жалко было смотреть на этого паренька. Уж больно худ он был. Я пригласил его в автобус.

- Зовут-то как тебя, сынок?

- Толей, а фамилия моя Якишев.

- Откуда будешь?

- Из Литвиновки, Арсеньевского района.

- Хорошо знаю твою Литвиновку. Бывал в ней не раз. А я из-под Белева. Земляки, значит?

Мальчик оживился:

- Так это рядом. До Белева от нас рукой подать.

Я не знал, что делать с парнем. Зачислить в бригаду? [37]

Впереди бои, всякое может случиться. Да и в школу парню надо.

- Покормите паренька и отправьте домой, - распорядился я.

Толя Якишев в слезы, начал просить, чтобы его оставили в бригаде.

- Вы не смотрите, что я такой маленький. Я все могу.

Пришлось просьбу хлопца удовлетворить, и он был зачислен в медсанвзвод бригады. Но до конца войны везде представлялся «адъютантом комбрига».

После обеда я выехал в штаб корпуса (где пришлось уточнить некоторые вопросы взаимодействия), а оттуда на передовой наблюдательный пункт. Мы скрытно выдвинулись на небольшую высотку. У расставленных стереотруб уже хлопотали штабные офицеры. Лежащая впереди местность просматривалась хорошо. Я прильнул к стереотрубе. В поле зрения оказался небольшой отрезок переднего края расположения немцев. Видно было, как фашисты сновали по траншеям. Слева от нас шел сильный бой. Четко было слышно, как рвались снаряды, ухали мины, то и дело доносилась пулеметная дробь.

Данные разведки и непосредственное наблюдение привели нас к выводу: прорвать оборону немцев будет нелегко. Район боев проходил по пересеченной местности. Здесь много речек, местами заболоченные участки. К тому же немцы возводили укрепления в течение длительного времени. Они глубоко врылись в землю, построили немало различных деревоземляных сооружений, создали мощную систему огня. В среднем на каждый километр фронта в обороне немцев имелось 10 танков, 10-15 противотанковых орудий, 10 минометов, много станковых и ручных пулеметов. Участки, примыкающие к переднему краю, были сплошь минированы.

К вечеру я возвратился в бригаду. Напряженно работал штаб. Подполковник Кременецкий, офицеры Пшеничнер, Гаськов и другие быстро нанесли обстановку, отработали карту.

* * *

26 июля 4-я танковая армия была введена в сражение в полосе 11-й гвардейской армии. Темпы наступления советских войск повысились. Но гитлеровское командование [38] требовало от своих армий удерживать позиции до последнего солдата.

Сопротивление противника с каждым часом возрастало. Местность, по которой двигались танки, была сильно пересеченной. Прошедшие дожди создали дополнительные трудности: овраги наполнились водой, реки вышли из берегов. Все это мешало нанесению стремительного удара по врагу. Танковые бригады, шедшие в первом эшелоне, с ходу не смогли форсировать реку Орс.

Наша 244-я танковая двигалась вслед за Пермской бригадой. С нею поддерживалась постоянная радиосвязь. И вдруг она прекратилась. Почти одновременно прекратился и грохот боя, доносившийся со стороны этой бригады. Что все это могло означать?

Командир моего танка лейтенант Василий Лычков старался установить связь, но так и не смог. В эфире на этой волне работали несколько мощных радиостанций, стоял сплошной писк, шум, доносилась русская и немецкая речь. Кто-то спешно просил помощи артиллерией, другой голос беспрерывно передавал кодовые знаки.

Продвигаться вперед теперь было рискованно: можно напороться на вражеские засады и понести неоправданные потери. И я решил приостановить движение.

По моему приказу танки рассредоточились на опушке леса. 76-миллиметровые орудия батареи старшего лейтенанта Шабашова прикрыли танкоопасное направление. Были предусмотрены меры на случай прорыва танков противника. Огневые позиции заняли минометчики, зенитчики.

Бригада начала зарываться в землю, производить маскировочные работы. Я чувствовал, что пермякам, видимо, не удалось с ходу прорвать первую полосу обороны и они сейчас готовятся к повторной атаке.

Под утро я все же связался с подполковником Приходько, спросил о положении дел.

- Похвалиться нечем, - сказал Василий Ильич. - Находимся на северном берегу Орса. Готовимся к форсированию. Положение сложное. Грунт раскис, берега реки топкие, для танков и артиллерии трудно проходимые. С ходу взять такое препятствие нелегко. Поэтому и засели. Думаем, как быстрее перескочить на тот берег.

Остаток ночи был использован для подготовки подразделений к форсированию. Пермяки произвели перегруппировку [39] сил и средств. Самоходно-артиллерийский полк, приданный бригаде, подтянулся ближе к переправе. Разведчики изучали оборону противника, выявляли его огневые точки. Дополнительная работа была проведена с личным составом по разъяснению условий предстоящего боя.

Артиллерийская подготовка началась в десять часов. Мощный удар по противнику нанесли батареи гвардейских минометов. На оборону гитлеровцев обрушила бомбовый удар наша авиация.

Как только артиллерийский огонь был перенесен в глубь обороны врага, первым к переправе ринулся батальон автоматчиков 197-й танковой бригады. Он быстро форсировал реку, но враг предпринял яростную контратаку и отбросил автоматчиков на северный берег. Схватка за этот небольшой водный рубеж продолжалась весь день, пока наши войска прочно не закрепились на южном берегу Орса.

К утру 29 июля основные силы танкового корпуса были переброшены на южный берег реки. «Скоро, очевидно, и мы вступим в бой», - размышлял я, нанося на карту новые данные о положении наших войск и противника.

Днем через расположение наших подразделений провели группу военнопленных. На них топорщилось грязное обмундирование, густая щетина покрыла лица.

Помню, в первые дни войны в районе Львова мы взяли в плен ефрейтора. Он держался надменно, высокомерно. А эти лопочут: «Гитлер капут», «Германия капут».

- Вот они, хваленые воины, - не сдержался механик-водитель сержант Мурашов. - Противно даже смотреть, - и он сплюнул на землю. - Скорее бы в бой.

Мурашов работал раньше на Челябинском тракторном заводе. Не менее десяти заявлений написал с просьбой отправить его на фронт. Стал добровольцем. Я был уверен: такой не дрогнет перед трудностями.

В тот вечер мы с начальником штаба Кременецким обошли многие экипажи, расчеты, отделения. Люди от чистого сердца говорили:

- И чего это мы застыли на месте? Землякам - пермякам и свердловчанам туго приходится, а мы ждем у моря погоды. [40]

- После прорыва второй полосы наша бригада будет развивать успех, - говорил я добровольцам.

- Надо бы нас в первый эшелон, - заметил младший командир невысокого роста.

Я подошел к воину. Он четко отрапортовал:

- Младший сержант Астахов, командир саперного отделения.

- Товарищ Астахов, а как люди у вас настроены?

- По-боевому. Вот они, - и младший сержант представил своих подчиненных.

Мне приятно было поговорить с саперами.

- Не дрогнем, - в один голос заверяли они.

29 июля танковые бригады, составлявшие первый эшелон корпуса, подошли к реке Нугрь. Вечером при поддержке корпусной и приданной артиллерии воины-добровольцы Пермской и Свердловской бригад начали форсировать водную преграду. А на рассвете 30 июля овладели деревней Борилово. «Преодолевая упорное сопротивление врага, - свидетельствует генерал Г. С. Родин, - танкисты к исходу дня заняли Кулики, Серодумку, Чурилово. Боевые порядки корпуса то и дело подвергались массированным налетам вражеской авиации - по 50 - 60 самолетов через каждые 15-20 минут. Но ничто уже не могло остановить уральцев»{4}.

Следуя за 197-й Свердловской танковой бригадой, подразделения нашей бригады незаметно сосредоточились восточнее деревни Борилово. Как мы ни пытались замаскировать танки, авиация противника все же нас обнаружила. По району расположения бригады фашисты произвели кратковременный артиллерийский налет. Тяжелые снаряды особого вреда не причинили. Спустя несколько минут в воздухе появилась группа «Юнкерсов-88». Невдалеке от нас находилось две или три батареи зенитчиков из корпусного зенитного полка. Фашистские самолеты они встретили сильным заградительным огнем. «Юнкерсы» беспорядочно сбросили бомбы и поспешили удалиться.

В 15.00 30 июля на командный пункт бригады прибыл командир корпуса генерал-лейтенант Г. С. Родин. Он передал [41] мне приказ командующего 4-й танковой армией: бригада из резерва командарма переходит в распоряжение комкора. Генерал информировал меня, что 197-я и 243-я танковые бригады прорвали оборону немцев южнее деревни Борилово и развивают наступление на юг.

- Ваша задача, - продолжал генерал, - войти в прорыв и развить успех передовых частей корпуса в направлении населенного пункта Злынь. Батальон автоматчиков посадить десантом на танки.

Через полчаса подразделения бригады снялись с места. По-прежнему моросил дождь. Боевые машины с трудом преодолевали небольшие овраги, лощины. Генерал Родин по рации беспрерывно торопил:

- Увеличьте скорость, быстрее выходите на исходные позиции для атаки.

Деревне Борилово просто повезло. Отступая, гитлеровцы не успели сжечь дома, и большинство из них уцелело. Всюду были видны следы только что прошедшего боя. Валялись трупы немцев, дымилась подбитая вражеская техника. В огородах торчали стволы исковерканных зенитных орудий. Густая система траншей, окопов, ходов сообщения опоясывала деревню. Возле домов нередко встречались и дзоты. Фашисты рассчитывали надолго здесь задержаться. Не вышло!

На южной окраине деревни танки начали разворачиваться в боевой порядок. Противник тотчас же встретил нас сильным заградительным огнем. Резко ударили закопанные штурмовые орудия «фердинанд», укрытые тяжелые танки Т-VI - «тигры».

Ясно было, что оборона немцев не прорвана. По рации я связался с командиром первого танкового батальона майором Степановым. Майор доложил, что атаковать противника без артиллерийского и авиационного обеспечения нецелесообразно. Огонь со стороны врага очень высокой плотности.

- Зря погубим людей, - заключил комбат.

Связываюсь с командиром 197-й Свердловской бригады. Полковник Троценко сообщил, что бригада понесла потери и за день почти не продвинулась вперед.

По расчетам командира корпуса наша бригада уже должна перевалить небольшие высотки за Борилово, а мы топчемся на месте. Мне становится не по себе. Подчиненные просят артиллерийского огня, а у меня под рукой [42] лишь рота 82-миллиметровых минометов и батарея 76-миллиметровых пушек.

Выскакиваю из танка, взбираюсь на чердак уцелевшего дома. Хочется получше рассмотреть оборону противника. Вскидываю бинокль. Со стороны немцев огонь не утихает. На участке шириной не более чем 500 метров оказалось несколько закопанных танков, штурмовых орудий. Из-за высоты огонь вели тяжелые минометы. Подступы к переднему краю плотно заминированы. Чтобы прорвать немецкую оборону, нужна артиллерийская и авиационная поддержка.

- «Юнкерсы»! - крикнул сопровождавший меня лейтенант Лычков, и в ту же секунду откуда-то из-за леса ударили зенитки. Но «юнкерсы», казалось, не обращали внимания на огонь зенитных орудий. Они стройно летели на север.

- Глядите, вон за ними еще одна группа! - воскликнул Василий Лычков. - Сейчас нас будут бомбить.

Немецкие самолеты тем временем сделали разворот и с включенными сиренами обрушились на боевые порядки бригады. Я видел, как автоматчики оставили броню танков и рассыпались по ржаному полю. От взрывов содрогалась земля, загорелись некоторые постройки. Рядом дружно застрочили пулеметы: это челябинцы открыли огонь по вражеским самолетам.

- Ложитесь! - крикнул кто-то из танкистов.

Раздался оглушительный грохот, взрывная волна отбросила нас с Лычковым в сторону, и тотчас рухнул дом. Я с трудом выкарабкался из-под обломков. В ушах стоит неистовый звон. Пытаюсь идти, но меня бросает из стороны в сторону. Подбегает окровавленный Лычков.

- Что с тобой? Ранен? - спрашиваю его.

- Никак нет, просто поцарапан.

- Тогда вызывай сюда машину с радиостанцией.

Крайне тяжелая обстановка вынуждала меня связаться с командиром корпуса. «Наверное, он не знает в полной мере истинного положения перед фронтом бригады, - думал я. - Надо доложить ему».

Оглушенный взрывом, я с трудом добрался до танка, расположенного в воронке, образовавшейся от разрыва большой бомбы. Мимо меня по огороду санитарки Маша Бахрак и Лида Петухова кого-то несли на носилках. Я остановил девушек, приподнял покрывало: [43]

- Ранен?

- В грудь, - с трудом проговорил воин.

Лицо раненого показалось мне знакомым. Это не тот ли лейтенант из второго батальона, чей танк на учениях первым ворвался на фланг? Кажется, он.

- Лейтенант Пеху?

- Он самый, товарищ комбриг, - тихо проговорил офицер. - Жаль, рановато. Вылечусь - и снова к челябинцам.

Я крепко пожал раненому руку.

- Выздоравливай, товарищ Пеху, ждем тебя. У Днепра и даже раньше.

Впоследствии выяснилось, что танк лейтенанта А. А. Пеху одним из первых вышел на окраину деревни Борилово, занятой свердловчанами, и с ходу устремился на вражеские позиции. Горячий по натуре, лейтенант рвался в атаку. Немцы обнаружили танк и открыли по нему огонь. Лейтенант приказал механику-водителю сержанту Сотникову увеличить скорость. Фашистские снаряды рвались рядом, но цели не достигли. И вдруг случилось непредвиденное: тридцатьчетверка подорвалась на мине.

- Только не робеть, ребята, - подбадривал членов экипажа лейтенант. - Сейчас залатаем гусеницу и снова двинемся вперед.

Танкисты живо принялись за дело и уже успели натянуть гусеницу, когда попали под сильную бомбежку. Осколки снаряда оборвали жизнь стрелка-радиста, ранили лейтенанта Пеху.

В тыл прошло еще несколько раненых солдат. «Может быть, и убитые уже есть, - подумал я, - а бригада по существу еще не вступила в бой».

Подъехала машина с рацией. Начальник радиостанции старший сержант Виктор Колчин доложил: связь со штабом корпуса есть. Я попросил к микрофону генерала Г. С. Родина, доложил обстановку и, конечно, не преминул сказать, что меня неправильно ориентировали - никакого прорыва обороны противника в действительности нет. Я просил комкора помочь нам артиллерией и авиацией.

Генерал приказал закрепиться на данном рубеже.

Солнце скрылось за горизонтом, наступил вечер. Пошел проливной дождь. Противник прекратил стрельбу. [44]

Я отдал распоряжение: личному составу бригады временно перейти к обороне, зарыться в землю. Люди приступили к инженерным работам.

Рывок вперед

Командный пункт бригады обосновался в небольшом деревянном домике. В одной из комнат собрались офицеры штаба. Кременецкий сообщил о наших потерях. Они достигли тридцати человек. Большинство ранены, но есть и убитые. Это сообщение усилило душевную боль. Я думал о коммунисте сержанте Резнике, который одним из первых ворвался на позиции врага, рядовых Викторове и Одинцове, уничтоживших в рукопашной схватке нескольких гитлеровцев. И сейчас, спустя десятки лет, память цепко хранит имена тех челябинцев, кто в первом бою сложил голову ради счастья жен, матерей, дочерей и сыновей.

В первом батальоне один танк подорвался на мине и один подбит. Заместитель командира бригады по техчасти инженер-подполковник Василий Ильин тут же заверил:

- Ремонтники капитана Дирипенко уже эвакуировали поврежденные машины. К рассвету они будут в строю.

Офицеры штаба нанесли на карту разведанные цели, расположение минных полей.

Я спросил начальника инженерной службы бригады капитана П. В. Полубояринова:

- Успеем за ночь сделать хотя бы по одному проходу на роту в минных полях?

- Постараемся, - заверил меня инженер.

Вместе с саперами на разминирование вышли и разведчики. Командиру батальона автоматчиков капитану А. С. Голубеву и командиру роты 82-миллиметровых минометов старшему лейтенанту Сунцову было приказано быть готовыми прикрыть огнем саперов и разведчиков.

Я не успел сосредоточиться над картой, как в комнату вошел генерал Г. С. Родин. Его сопровождал командующий артиллерией корпуса полковник В. И. Соколов и еще какой-то подполковник, которого я не знал.

Командир корпуса не скрывал, что его очень тревожит положение дел на участке нашей бригады. [45]

- Что тут у вас, Фомичев, докладывайте, - строго сказал он. - Командарм интересуется. Уже дважды звонил.

Я коротко доложил обстановку. Генерал Родин взглянул на испещренную знаками карту, освещаемую коптилкой, с недоверием спросил:

- Это столько целей на таком небольшом участке? А откуда данные?

- Выявлены в ходе развертывания первого батальона и разведчиками бригады.

Генерал молча осмотрел карту и уже спокойно заметил:

- Молодцы ваши разведчики, но учтите: завтра будет нелегко. Слов нет, район укреплен основательно, немцы, видимо, до последнего будут драться т этот рубеж. К рассвету подготовиться к атаке. Время атаки будет уточнено.

- Поможем артиллерией, - пообещал полковник Соколов.

В дверь с термосом в руках протиснулся повар П. Р. Кочетков. Приятный запах жареного мяса наполнил комнату.

- Да тут у вас ужином пахнет? - неожиданно сказал генерал.

Я спохватился и стал приглашать генерала и сопровождавших его офицеров к столу.

- Как-нибудь в другой раз, спешим к свердловчанам. - Комкор тепло попрощался и пожелал нам удачи.

Я вышел проводить гостей. Ночь была темная. Перестал лить дождь, но тучи висели низко над землей. Было тихо, все как бы притаилось в ожидании чего-то. Лишь изредка тишину рвали звуки коротких пулеметных очередей. Зато часто вспыхивали ракеты: фашисты чувствовали себя неспокойно.

Из темноты показался человек. Я узнал инженера бригады.

- Как там?

- Порядок, товарищ комбриг, - ответил Полубояринов. - Саперы проделали несколько проходов. К утру управятся. Хорошо работают солдаты отделения сержанта Астахова. - И уже совсем тихим голосом добавил: - Разведчики во главе со старшим сержантом Соколовым уже за линией фронта. Проводили мы их. [46]

Я вернулся в комнату.

- Выкладывай, Прокопий Романович, что там у вас, - обратился я к повару.

Он быстро разложил на столе алюминиевые миски, наполнил их гречневой кашей и кусками мяса. Офицеры штаба приступили к еде. Ели молча. Но не успели мы опорожнить миски, как на улице поднялась интенсивная стрельба. Мигом выскочили на крыльцо. Рядом разорвалась мина, и осколки резанули по стене дома. В воздух одна за другой взлетели ракеты. Неужели противник задумал контратаку?

- Связь с батальонами есть? - спросил я радиста.

- Так точно, - ответил старший радист сержант С. В. Кестер.

Допытываюсь у комбатов, что случилось.

- Немцы почему-то всполошились и открыли беспорядочный огонь, - последовал ответ.

- Быть готовыми ко всему. В случае контратаки - отразить.

Но стрельба неожиданно прекратилась, погасли ракеты. Только спустя несколько минут выяснилось: переполох в стане врага был связан с действиями наших разведчиков. Группа разведчиков во главе со старшим сержантом Александром Соколовым по ржаному полю и кустарникам добралась до переднего края противника и благополучно миновала минное поле. Им сразу же повезло. Немцы ушли на ужин, оставив в траншее наблюдателя. Тот пригнулся, чтобы прикурить сигарету от зажигалки. Этим моментом и воспользовались разведчики. Они бросились на фашиста, всунули ему в рот кляп и утащили к себе. Вскоре гитлеровцы заняли свои места в траншее. Кинулись, а наблюдателя нет. Подняли тревогу и тотчас открыли беспорядочную стрельбу.

Пленный оказался солдатом 253-й пехотной дивизии, которая обороняла перед нами участок. От него нам удалось узнать кое-какие сведения.

Всю ночь солдаты-челябинцы готовились к атаке. Не сомкнули глаз и офицеры штаба, находившиеся на наблюдательном пункте. Дважды меня вызывал к аппарату командир корпуса. Он поблагодарил за пленного, а позже сообщил: боевой порядок бригады остается прежним, автоматчиков десантировать на танках. [47]

Утро. Яркое, солнечное. Смотрю на часы: стрелка приближается к 9.30. И вот раздается грохот орудий.

Огневой налет длился несколько минут. И сразу же пошли вперед танки. Но немцы встретили их сильным огнем. Я понял: артиллерийский налет не дал желаемых результатов - объекты врага, в частности противотанковые орудия, не были уничтожены и теперь грозили нам большой неприятностью.

В эфире слышались первые голоса командиров. Они на ходу уточняли задачи подчиненным, нацеливали их на уничтожение огневых средств противника.

Мне хорошо было видно, как к обороне врага подходили танки, ведя интенсивный огонь на ходу и с коротких остановок. Разрывы снарядов плотно ложились на позициях противника. Казалось, что на левом фланге обозначился успех - танки вот-вот ворвутся в расположение врага. Но это только казалось. На самом деле до успеха было далеко. Противник разгадал опасность танкового прорыва и выдвинул противотанковую батарею, которая тут же открыла огонь по батальону Федорова. Через минуту я услышал тревожный голос комбата:

- Батарея противника преградила путь танкам. Прошу срочно подавить ее.

Но чем ее подавить? В моем распоряжении была лишь рота 82-миллиметровых минометов. Но ею полностью задачу не решить. Нужна артиллерийская поддержка старшего начальника. А время не ждет.

Телефонистка Аня Пашенцева соединила меня с командиром минометной роты Сунцовым. Я сообщил координаты батареи врага и поставил задачу.

- Понял вас, - коротко ответил в трубку командир роты.

Через три-четыре минуты в районе расположения вражеской батареи вспыхнули фонтанчики: там рвались мины.

Мне стало жарко. Я снял фуражку с шоферскими очками, вытер вспотевший лоб. Снова прильнул к приборам наблюдения. Меня тревожил правый фланг, по которому противник вел интенсивный огонь. Комбат первого танкового батальона майор Степанов доложил:

- Без подавления противотанковых средств противника идти вперед рискованно: потеряем много танков. Дайте артогня. [48]

Через минуту такая же просьба вновь поступила и от комбата Федорова.

Но у меня не было артиллерии. Единственное, что я мог сделать, - это подбросить автоматчиков. Посоветовался с Кременецким.

Вскоре, получив приказ, роты Одинцова и Радченко рассыпались в цепь. По колено в грязи бойцы с трудом преодолевали овраг, проходивший вдоль фронта. Автоматчики, пулеметчики, петеэровцы с криками «ура» бросились на вражеские укрепления. Но тут они напоролись на стену заградительного огня. Остановились танки, залегли автоматчики. Мы начали нести потери.

Лишь танк Бучковского и взвод автоматчиков Михейкина, действовавшие левее, продолжали пробиваться вперед. Их решимость и воля увенчались успехом: воины вклинились в расположение врага, захватили на его позициях небольшой клочок земли.

Фашисты неистовствовали: они вели ожесточенный минометно-артиллерийский огонь по боевым порядкам танковых батальонов. Но особенно гитлеровцы напирали на взвод Михейкина, намереваясь отрезать ему пути отхода и захватить бойцов в плен. Силы были явно неравными.

Танк Бучковского, маневрируя, неожиданно влетел в глубокую воронку и застрял. Рядом враг. Танкисты не оставили машину, продолжая отбиваться от гитлеровцев.

Мне передали радиограмму: «Веду бой с пехотой, боеприпасы кончаются. Будем драться до последнего. Лейтенант П. Бучковский».

Я тут же продиктовал ответ: «Молодцы! Благодарю за храбрость. Помощь будет оказана. Комбриг».

Приказываю комбату Федорову послать на выручку экипажу танковый взвод. Лейтенант Иван Тарадымов, получив задачу, направил танки вперед. Однако проскочить открытый участок машины не смогли. Немцам удалось поджечь один танк. Две другие машины еще дважды попытались пробиться к смельчакам, но не смогли: немецкие орудия беспрерывно вели прицельный огонь.

В этот критический момент мне доложили, что тяжело ранены комбат автоматчиков капитан Голубев и начальник штаба этого батальона младший лейтенант Покрищук. Я тут же приказал старшему лейтенанту Новокрещенову вступить в командование батальоном. [49]

Гитлеровцы снова обрушили на нас шквал огня. Огневое кольцо постепенно сжималось.

- Товарищ комбриг, только что доложили: смертельно ранен командир первого танкового батальона майор Степанов, - взволнованно сообщил радист.

Час от часу не легче. Один за другим из строя выбыли командиры двух батальонов. А враг остервенело рвется вперед. Кто бы мог возглавить первый танковый батальон? Перебираю в памяти командиров рот, офицеров штаба. Выбор падает на капитана Чиркова, начальника штаба этого же батальона. Он - офицер опытный, сумеет взять управление боем в свои руки.

Я подзываю капитана И. П. Гаськова, заместителя начальника оперативного отделения штаба.

- Сейчас же отправляйтесь в первый батальон. Передайте приказ капитану Чиркову: принять командование батальоном.

Гаськов под грохот разрывов вражеских снарядов вовремя прибыл на позиции танкового батальона. И вот уже капитан Чирков отдает распоряжения, организует усилия людей. Огонь по врагу становится все сильнее. В неравной схватке танкисты сумели отразить контратаку.

Итак, этот день не принес нам успеха. Бригада не смогла пробить брешь во вражеской обороне. Я тяжело переживал неудачу, досадовал, что мы оказались без артиллерийской поддержки.

К вечеру бригада начала закрепляться вдоль оврага на достигнутом рубеже. Офицеры штаба собрались в наспех оборудованном блиндаже. Мы анализировали боевые действия подразделений, изыскивали возможности решения задачи. В это время зазвонил телефонный аппарат. Я поднял трубку. Командир второго танкового батальона Федоров доложил:

- С запада летят немецкие самолеты.

По рации я связался с командирами батальонов и приказал укрыть людей в щелях, окопах, траншеях.

«Юнкерсы» летели тремя большими группами на небольшой высоте. Их прикрывали около десяти истребителей. Но вот из облаков вынырнули два наших «ястребка». Они набросились на бомбардировщики, когда те входили в крутое пике. В какой-то мере «ястребки» помешали «юнкерсам» - прицельного бомбометания не получилось. [50] Но от бомбежки вздрагивала земля и в нашем блиндаже поскрипывало бревенчатое перекрытие. Погасив коптилка. Стало темно.

С оглушительным треском рвались бомбы и вдоль оврага. Заметно было, что фашисты торопятся и бомбят наугад. Вскоре улетел последний «юнкерс». На нашу бригаду было сброшено более сорока бомб разного калибра. К счастью, этот налет не причинил нам вреда. Даже уцелела телефонная связь с подразделениями. Неповрежденной оказалась и боевая техника.

Мы продолжили прерванное было совещание в блиндаже. К тому времени артиллерийско-минометный огонь противника начал заметно ослабевать. Что бы это значило? Уж не собрались ли гитлеровцы под шумок бомбежек и артобстрелов отойти на новый рубеж? Вскоре это предположение подтвердилось: разведчики захватили пленного, и тот показал, что немцы понесли большие потери и готовятся отходить на юго-запад.

А что, если атаковать противника ночью, сорвать ему организованное отступление? Офицеры штаба, с которыми я поделился этой мыслью, поддержали меня.

- Подготовиться к ночной атаке! - тут же был передан боевой приказ во все подразделения.

Танкисты быстро привели в порядок технику, произвели дозаправку машин, пополнили боеприпасы. Офицеры штаба и политотдела побывали в подразделениях, рассказали о героических действиях отличившихся - о танкистах лейтенанта Бучковского, автоматчиках взвода младшего лейтенанта Михейкина.

Коммунисты проводили беседы, воодушевляли людей на новые ратные подвиги. Из рук в руки переходили листки-молнии. Их с интересом читали бойцы. Листки рассказывали о людях, проявивших отвагу и мужество в жаркой схватке с врагом. Освещались и другие вопросы: дисциплина в бою, взаимная помощь и выручка, сохранение боевой техники.

Я побывал в боевых порядках танковых батальонов, уточнил их задачи, беседовал с командирами об особенностях боевых действий ночью.

Встретился я и с автоматчиками. Они тихо переговаривались между собой, переживая постигшие нас неудачи. Важно было вновь вернуть людям боевую активность. Поэтому в своих беседах я подчеркивал, что [51] ночной бой мы выиграем наверняка. Вместе с тем я выяснял, как бойцы знают свою задачу, с какими танковыми экипажами пойдут в атаку, как в темноте будут выдерживать заданное направление. Беседы показали: люди верят в свои силы.

- Можете на нас положиться, товарищ комбриг, - заверяли челябинцы.

Эти парни, вчерашние токари и слесари, рабочие и колхозники, чаще меня называли не по званию, а по должности. Где бы я в тот вечер ни появлялся, они меня тепло встречали, рассказывали о первом бое, с сожалением говорили, что не смогли за день «раскусить орешек».

Около закопанного танка, прямо на траве, расположились коммунисты танковой роты, которой командовал старший лейтенант К. В. Бахтин. О броню облокотился инструктор политотдела майор Онищук. Идет партийное собрание. Повестка дня: «Прием в партию лучших бойцов". Выступают механик-водитель Сурков и другие коммунисты, которые видели, как рядовой Жилин дрался в бою. У всех одно мнение: принять товарища Жилина кандидатом в члены ВКП(б).

Часа через два я возвратился на командный пункт. Здесь меня поджидал начальник политотдела 197-й Свердловской бригады подполковник И. Г. Скоп. С Ильей Григорьевичем мы были знакомы мало, но встретились, как старые друзья. Подполковник информировал нас о действиях Свердловской бригады, а мы ему рассказали о своих делах и заботах. С его помощью были решены некоторые вопросы взаимодействия. Мы тепло расстались с подполковником Скопом. Впоследствии мне не раз доводилось встречаться с этим политработником, и я по сегодняшний день с теплотой вспоминаю о нем.

Было уже темно, когда я вышел из блиндажа. Медленно, словно нехотя, наступала ночь. Тянуло прохладой. Стояла необычная для фронта тишина. Я взглянул на часы. Пора. Тотчас ударили приданные бригаде орудия. Снаряды с воем полетели на врага. Огонь открыли наши танкисты, пулеметчики и автоматчики.

На левом фланге дружно ринулись на врага танкисты рот Бахтина и лейтенанта Е. Н. Кузнецова. От них не отставали автоматчики. Они вплотную подошли к позициям противника, и вот уже во вражескую траншею полетели [52] гранаты. Танки, перевалив через траншею, пошли дальше. Танк Акиншина налетел на противотанковое орудие и подмял его гусеницами.

В обороне противника была пробита небольшая брешь. Я потребовал от комбатов усилить нажим на врага. Танки продолжали крушить его огневые средства, уничтожать живую силу.

Мы начали расширять прорыв и преследовать отступающего противника. За ночь подразделения бригады сумели продвинуться вперед на пять - шесть километров. Это был уже успех.

Наступил рассвет.

- Справа отходящая колонна противника, - доложил командир танка Лычков и указал ориентир.

Я приник к прибору наблюдения. Действительно, группа колесных и гусеничных машин, в том числе танки, отходила в сторону населенного пункта Злынь. Значит, наш замысел удался.

Враг, видимо, решил, что мы его окружаем, и начал поспешно отходить, двигаясь параллельно нашему маршруту.

У меня созрело новое решение: ударить по отступающей колонне машин. Тотчас были выдвинуты на прямую наводку артиллерийская батарея и взвод танков. Огонь по подставленным бортам немецких танков был эффективным. Запылали три машины. Из «фердинандов» и «пантер» выскакивали гитлеровцы, но тут же попадали под пулеметные очереди.

- Молодцы, артиллеристы! Молодцы, танкисты! Еще дайте огонька! - передал я по рации.

Горели подбитые танки. Сплошной дым окутал землю. Слева от меня показалась небольшая высотка, поросшая мелким кустарником.

- Жми на высотку, - последовала команда механику-водителю Мурашову.

В кустарнике на высоте наш танк остановился. Впереди простиралось пшеничное поле, слева от которого тянулась небольшая рощица. Она привлекла мое внимание, и не зря. В тот же миг из-за нее показалось несколько танков, вслед за которыми бежала пехота. Стало очевидным: противник наспех подготовил контратаку, пытается задержать наше продвижение.

Я связался по рации с командиром второго батальона. [53]

- Говорит первый, как слышишь меня? Прием!

- Слышу вас пло...

- Двадцать второй, двадцать второй, говорит первый...

В ответ молчание. Оборвалась связь. Как быть? Связаться с командиром первого батальона? Но ведь его нельзя снимать с правого фланга, да и времени на переброску уйдет много.

Между тем немецкие танки уже шли на нас. Выход был один - связаться с кем-либо из командиров рот и взводов. Радист Петров нашел нужную частоту. Мне кто-то ответил. Я открытым текстом спросил, с кем имею дело.

- Лейтенант Акиншин вас слушает, товарищ комбриг, - узнал он меня по голосу.

Я кратко изложил обстановку и приказал организовать отражение контратаки.

- Вас понял. Рядом со мной еще два наших танка. Все будет в порядке.

Вскоре три танка выдвинулись влево и укрылись в густой пшенице. Немцы, не подозревая о засаде, продолжали продвигаться вперед. И угодили прямо под огонь наших танкистов. Внезапность ошеломила гитлеровцев, их танки начали пятиться назад, а пехота попыталась спрятаться в роще. Отступающих настигли снаряды и меткие пулеметные очереди. Загорелся один фашистский танк, другие торопливо ретировались.

Не скрою, в эти минуты я испытывал большую радость. Солдаты немецкой дивизии поспешно отступали на юго-запад. Вскоре мне все же удалось связаться по рации с командиром второго батальона.

- Как идут дела?

- Отлично, товарищ первый. Вижу отдельные строения и ветряную мельницу. Кажется, Злынь.

- Действуй, Федоров, но смотри в оба...

- У меня все хорошо, - доложил командир первого батальона Чирков. - Немцы поспешно отступают. Только что догнал их тылы. Часть машин раздавил, несколько немцев сдались в плен.

- Не останавливайтесь, вперед на Злынь! Я распорядился посадить автоматчиков на броню танков. [54]

Сминая небольшие заслоны, танки успешно продвигались вперед, давили грузовики и повозки, в упор расстреливали бегущих гитлеровцев.

- Вышел на окраину деревни Злынь, преследую отходящего противника, - сообщил Чирков.

Такой же доклад последовал и от комбата Федорова. Он добавил, что его подчиненные подбили пять средних танков и уничтожили в Злыни несколько огневых точек.

- Хорошо, Василий Александрович! После боя представьте к награде отличившихся.

А тем временем немцы, сосредоточив крупные силы на небольших высотках за Злынью, встретили челябинцев мощным заградительным огнем. Последовали тревожные доклады. Противнику удалось подбить три наших танка и одно орудие. Наступление пришлось приостановить.

Я связался по рации с генералом Г. С. Родиным.

- Целый час вас ищу, где вы пропадали? - упрекнул меня командир корпуса. - Доложите обстановку.

- Бригада овладела деревней Злынь, вышла на ее западную окраину. Встретив там упорное сопротивление, закрепляется на достигнутом рубеже.

Родин недоверчиво переспросил:

- Говорите, на западную окраину деревни Злынь?

Не может быть. Дайте точные координаты.

Я вновь повторил то же самое. Генерал уже повеселевшим голосом сказал:

- Спасибо, Фомичев, передайте челябинцам мою благодарность. Держитесь...

И только теперь я понял, что бригада оказалась в нелегком положении. Правый и левый фланги наступавших соседей далеко поотстали от нас, и мы оказались ь тылу у противника. Теперь задача сводилась к тому, что-бы удержаться на достигнутом рубеже до подхода главных сил корпуса.

На исходе был первый августовский день. Саперы готовили новый наблюдательный пункт - полусгнивший сарай, из которого хорошо просматривалась неприятельская оборона. Танки мы расположили так, чтобы между ними поддерживалась тесная огневая связь. Вдоль дороги, ведущей в Злынь, огневые позиции заняла батарея 76-миллиметровых орудий Шабашова.

К вечеру на нашем участке прекратилась стрельба. Офицеры штаба разошлись по подразделениям, чтобы на [55] месте помочь организовать оборону. Раненых отправили в медпункт, и я тотчас по телефону разыскал командира медсанвзвода Кириллова и приказал ему поскорее эвакуировать их в медсанбат.

- Все будет сделано, - заверил меня капитан медицинской службы. - Их у нас немного - семь человек, сделаем перевязки - ив тыл.

Не успел я положить трубку, как старший сержант Колчин позвал меня к рации.

- Злынь освободили? - послышался приглушенный голос. Я без труда узнал: говорил командарм.

- Так точно, товарищ командующий.

Генерал-лейтенант В. М. Баданов тепло отозвался о челябинцах, приказал закрепиться на достигнутом рубеже, пообещав оказать помощь.

Через час начальник штаба информировал меня о наших потерях. С болью я воспринял сообщение о гибели экипажа лейтенанта Павла Бучковского. Когда мы начали наступать, ночью к обгоревшему танку «Челябинский пионер» удалось прорваться роте Бахтина. Члены экипажа П. И. Бучковский, В. Г. Агапов, М. Г. Фролов и В. И. Русанов сгорели. Возле гусеницы был найден пистолет ТТ. В его стволе записка. Перед смертью офицер Бучковский написал: «Жаль, что так рано приходится расставаться с жизнью. Повоевали немного, но успели убить более сотни гитлеровцев. Отомстите за нас, друзья. Прощайте!»

Челябинцы не дрогнут

Всю ночь не умолкал телефонный аппарат. Звонили командиры батальонов и приданных подразделений, работники штаба и политотдела, находящиеся на передовой. Одни просили пополнить боеприпасы, другие - помочь артиллерией, третьи докладывали о потерях, а иные просто советовались по тем или иным вопросам.

Среди ночи на командный пункт возвратился начальник политотдела подполковник Богомолов. Счищая щепкой грязь с сапог, он неторопливо рассказывал о настроении людей, о готовности каждого из них до конца выполнить задачу, поставленную перед бригадой.

- Политотдельцы, - сообщил Богомолов, - уже успели побывать во многих отделениях и взводах, провели [56] с бойцами беседы, рассказали об отличившихся танковых экипажах Бучковского, Акиншина, Пупкова, Тарадымова, Коротеева, призвали равняться на героев.

Наш разговор прервал телефонный звонок. Я поднял трубку.

- Докладывает Кременецкий, к нам прибыла подмога - артдивизион из двух батарей. Где прикажете их расположить?

Я поспешил к артиллеристам. Познакомился с командиром дивизиона, рассказал ему об обстановке, поставил задачи. Вскоре батареи дивизиона уже занимали огневые позиции на флангах бригады.

Правда, на левом фланге огневая позиция была выбрана неудобно - в низине, и подход к флангу остался, по существу, неприкрытым. А на этом фланге мы ожидали контратаку противника, о чем пришлось напомнить артиллеристам. Они срочно поменяли огневые позиции, произвели инженерные работы.

На командный пункт я возвратился к утру усталым. Часов в девять принесли завтрак. Но прикоснуться к нему никто из работников штаба не успел. С высоток ударило несколько орудий противника. Я вскинул бинокль. Из окопов выскакивали гитлеровцы и со вскинутыми наперевес автоматами бежали в нашу сторону.

- Танки! - крикнул начальник разведки капитан Ф. И. Приходько.

Грузно переваливаясь, около двадцати танков двигалось по полю. За ними, прижимаясь к бронированным машинам, бежала пехота. Было ясно: фашисты решили нас контратаковать.

В двухстах метрах от первой группы шла вторая - средние танки с десантом автоматчиков. Немцы намеревались мощным бронированным кулаком смять подразделения бригады, отбросить за Злынь.

Я знал и верил, что челябинцы не дрогнут перед этой лавиной. Закопанные танки открыли ответный огонь. Ударили наши пулеметы и противотанковые орудия. Постепенно редела цепь контратакующих. «Тигры» вели огонь на ходу. Некоторые из них остановились, объятые пламенем. Другие продолжали продвигаться вперед.

Два танка наскочили на мины и подорвались. Шедшие за ними «тигры» остановились, попятились назад. Залегла немецкая пехота. Однако часть танков пыталась [57] вбить клин на стыках двух наших батальонов и вдоль дороги осторожно продвигалась по ржаному полю. На этом направлении огневые позиции занимала батарея Шабашова, в которой осталось три орудия. Удержатся ли артиллеристы?

В воздухе появилась группа «Юнкерсов-88». Самолеты сбросили бомбы, которые разорвались в районе батареи 76-миллиметровых пушек. Вторая группа «юнкерсов» подвергла бомбардировке правый фланг.

Танки противника уже приближались к нашим позициям. Меня тревожило: почему молчат артиллеристы? Прошу Аню Пашенцеву соединить с батарейцами.

- Связь оборвалась, - ответила девушка. - Разрешите, я сейчас восстановлю?

Не успел я оглянуться, как она выбежала из блиндажа.

- Возвратите ее назад! - крикнул я ординарцу.

Собко побежал за ней, но Пашенцевой уже не было. Она словно растворилась в пламени разорвавшихся снарядов.

Аня Пашенцева, отважная и умная девушка, пользовалась всеобщим уважением в бригаде. Я удивлялся, когда она успевала все делать: тянула линию связи, устраняла повреждения, несла дежурство. Как-то накануне боя мы разговорились. До армии Аня работала в Челябинске. Едва упросила военкома, чтобы зачислили ее в бригаду. И вот теперь на наших глазах она бросилась в пекло, выполняя свой солдатский долг. Связь была восстановлена.

- Смотрите, дымит! - восторженно крикнул кто-то.

Батарея заговорила. Раздалось несколько артиллерийских выстрелов. Подбитый танк, из которого валил густой дым, описывал на месте круги, а другие продолжали ползти на батарею, отвечая огнем на залпы артиллеристов. Потом и они нехотя отвернули влево. Наткнувшись на сильный огонь на стыке, противник повел наступление в обход, на левый фланг второго батальона. Фашисты решили, видимо, добиться своего - отбросить нас с занятого рубежа.

Я связался по телефону с командиром приданной батареи:

- В сторону вашего фланга идут танки. Удержитесь? [58]

- Не подкачаем, - заверил меня старший лейтенант Вялкин.

- Желаю удачи.

На левом фланге завязалась огневая схватка. С наблюдательного пункта нам хорошо было видно, как вспыхнули два фашистских танка, а другие вынуждены были уйти за линию своих траншей, к ржаному полю. Вскоре смолкли орудийные выстрелы, на время наступила тишина.

Я понимал - радоваться еще рано: фашисты нас в покое не оставят. Пока связывался с батальонами, в небе показалась новая группа «юнкерсов». Они вытянулись в цепочку, начали сбрасывать бомбы на боевые порядки бригады. Я глядел на заходящие в пике самолеты с черными крестами и с тоской думал, как нам не хватает зенитных орудий.

Один из «юнкерсов» как-то неестественно завилял и, окутанный дымом, начал отворачивать в сторону. Самолет охватило пламя, и он плюхнулся в рожь. Это был первый вражеский самолет, сбитый зенитчиками бригады.

Через несколько минут гитлеровцы вновь начали давить на наш фланг. Одна группа танков, вслед за которой двигалась пехота, наносила удар справа, другая группа, насчитывавшая десять танков, пыталась пробиться на стыке танковых батальонов. Позже мне стало известно, что здесь особенно отличился орудийный расчет сержанта Петра Левшунова. Левшунов был, пожалуй, старше всех своих земляков. А оказался он в бригаде вот как. Когда стали подбирать добровольцев, Петр Андреевич, ветеран гражданской войны, работал слесарем-инструментальщиком на Челябинском тракторном заводе. Он написал заявление на имя начальника цеха, но получил отказ. Дома Петр Андреевич посоветовался с женой и пошел в военкомат.

- Вы здесь нужны, - уверяли его.

Но Левшунов стоял на своем.

- Мой старший сын погиб под Москвой, я отправил на смену младшего и сам хочу мстить врагам, - доказывал он военкому.

И вот солдат-коммунист, парторг батареи Левшунов уже в первых боях на орловской земле показал себя храбрым и отважных воином. [59]

...Гитлеровцы продолжали наседать. Маскируясь в высокой ржи, их танки вплотную приблизились к нашему переднему краю. Челябинцы пустили в ход противотанковые гранаты.

В том бою отличились многие. Хочется упомянуть имя автоматчика рядового Тимошенко. Его окружили до десяти гитлеровцев. Но боец не растерялся. Он гранатами забросал их. Подвиг во имя Родины совершил и стрелок-радист сержант Дмитрий Николаев. Когда его танк оказался подбитым, Николаев с автоматом в руках занял огневую позицию, метко бил по гитлеровцам. Те засекли окоп смельчака и решили взять советского воина в плен. Николаев отбивался до последнего патрона, а когда вышли боеприпасы, вместе с гитлеровцами взорвал себя.

В те дни ожесточенные бои развернулись на подступах к Орлу. С севера, востока и юга наши войска все ближе подходили к городу. Нависая с севера, наша бригада вместе с другими частями корпуса создавала для противника угрозу окружения. Челябинцы смело уничтожали фашистскую нечисть. 5 августа 1943 года Орел был взят. Эта весть быстро облетела добровольцев. Стихийно возникали митинги, воины клялись и впредь беспощадно бить врагов, изгоняя их с родной земли. Салют Москвы озарил начало нашего боевого пути, возвестил всему миру об освобождении города Орел. В тот день я был безмерно счастлив. Ведь с Орлом у меня было связано многое. Здесь я окончил военное училище в 1937 году, а затем более года в нем служил командиром взвода.

5 августа наш корпус получил новую задачу: с рубежа Ильинское, Гнездилово прорвать оборону противника и овладеть железнодорожной станцией Шахово.

Ночью мы совершили 70-километровый марш. К утру 6 августа наша бригада сосредоточилась в районе Коробецкая, Шестаково. После авиационной и артиллерийской подготовки добровольцы рванулись вперед. Фашисты сопротивлялись с отчаянием обреченных. Челябинская бригада наступала на левом фланге корпуса и вскоре вырвалась вперед. Мощным ударом челябинцы взломали на своем участке фашистскую оборону и совместно с 30-й мотострелковой бригадой овладели населенными пунктами Китаево, Булгаково и Андросово.

Особенно сильные бои развернулись на подступах к Шахово. Обходным маневром наша бригада к исходу дня [60] 8 августа ворвалась на окраины Шахово. На железнодорожных путях противник оставил эшелоны с награбленным имуществом, боеприпасами, продовольствием. Вскоре, однако, немцы предприняли мощную контратаку. Всю ночь шел ожесточенный бой. И все же утром станция была в наших руках.

В оперативной сводке Совинформбюро за 9 августа 1943 года сообщалось: «Западнее Орла наши войска, продолжая продвигаться вперед, заняли железнодорожную станцию Шахово (34 км западнее Орла) и ряд населенных пунктов. В боях на этом участке противник несет тяжелые потери в живой силе и технике... В районе железнодорожной станции Шахово только в одном населенном пункте нашими частями обнаружены десятки немецких танков, подбитых в последних боях огнем советской артиллерии. Захваченные на этом участке в плен солдаты и офицеры противника сообщили, что их 253-я пехотная дивизия в боях за последние три дня потеряла до половины своего личного состава». Нам было приятно читать эту сводку: наша бригада уничтожила до десяти немецких танков, более 500 солдат и офицеров и многих пленила.

9 августа на НП бригады, располагавшийся в районе Щахово, приехал генерал Г. С. Родин. Командир корпуса, обычно скупой на похвалу, тепло отозвался о челябинцах.

- Освободим Орловщину - представьте к награде наиболее отличившихся, - сказал он, вытирая платком вспотевшее лицо. - А сейчас слушайте новый приказ.

Генерал кратко изложил обстановку, данные о противнике и наших войсках. В 14.00 нам предстояло выступить в направлении Челищево, Прилепы, Клинск и нанести удар по гитлеровцам с целью перерезать шоссейную дорогу Брянск - Орел, последнюю коммуникацию, связывающую орловскую группировку врага с его тылом.

Генерал отбыл. Я вызвал командиров батальонов и рот, командиров приданных бригаде подразделений и поставил перед ними задачи. Времени оставалось немного. Офицеры быстро разошлись по подразделениям. В указанное время бригада снялась с занимаемого рубежа, а к вечеру подошла к речушке Лубна. В заболоченной пойме реки застревали танки, автомашины. Мы переправлялись целую ночь. На рассвете 10 августа вступили в бой. [61]

11 августа бригада освободила населенный пункт Маяки, а к вечеру вышла на шоссейную дорогу Орел - Карачев. Вдоль шоссе мы расставили танки, артиллерию. Наступила ночь. Челябинцы окапывались, создавали оборонительные сооружения. Командиры торопили людей. Мы понимали, что враг вскоре заявит о себе. И не ошиблись. На рассвете наблюдатели доложили: со стороны Орла движется танковая колонна.

Нам пришлось выдержать тяжелый бой. Противник значительно превосходил нас в боевой технике. Его танки лезли напролом. На экипаж лейтенанта Акиншина двигалось пять средних танков. Храбрецы выстояли. Челябинцы Мордвинцев, Сурков, Марченко не отступили с занимаемого рубежа.

Немцы, видя, что в лоб идти бессмысленно, начали обтекать наши фланги. Но там мы предусмотрительно сосредоточили танки и артиллерию. Экипажи, которыми командовали офицеры Тарадымов, Пупков и Коротеев, сумели выдержать натиск врага.

Несколько дней мы удерживали дорогу Орел - Карачев. Бригада, другие части наших войск в ожесточенных боях обескровили в этом районе гитлеровцев. Понесли ощутимые потери и мы. Ряды челябинцев поредели. По пальцам можно было сосчитать оставшиеся в строю танки и автомашины.

Тридцать дней из пятидесяти, в течение которых продолжалась Курская битва, наша бригада провела в непрерывных боях. Уже одно это потребовало от танкистов-челябинцев исключительной выносливости и выдержки, неиссякаемого наступательного духа. Мы несколько ран ходили в наступление, отражали многочисленные контратаки противника, которые часто заканчивались рукопашной схваткой. И всегда люди бригады держались стойко, дрались мужественно.

Участие в Курской битве - одной из величайших битв Великой Отечественной войны - вызывало чувство гордости у всех моих однополчан. Ведь в этой битве был сломан хребет гитлеровской армии.

Размышляя о минувших боях, я приходил к выводу, что нам и впредь следует совершенствовать огневую выучку, учиться осуществлять на поле боя гибкое маневрирование. Оставляла желать лучшего и маскировка танков. [62] Все это и многое другое вытекало из опыта боев на Курской дуге.

Через два-три дня мне удалось съездить в Орел. Город-красавец лежал в руинах. Я с трудом отыскал Садово-Монастырскую улицу. Здесь в доме номер двадцать девять я снимал когда-то квартиру. Меня тепло встретила хозяйка - Анна Андрияновна. От нее я узнал о судьбе ее двух сыновей - Юрия и Игоря. Они служили в Красной Армии.

Вечером долго бродил по темным исковерканным улицам. От боли сжималось сердце, и я мысленно поклялся отомстить фашистам за все их злодеяния. [63]

Дальше