Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Глава XI.

Последние залпы

По широкому асфальтированному шоссе в бесконечной веренице автомашин двигался небольшой обоз: грузные короткохвостые немецкие лошади тащили обтянутые брезентом фургоны на высоких колесах. Из фургонов доносился звонкий смех, а из-за брезента то и дело высовывались девичьи головы в пестрых затейливых шляпках. Я недоуменно смотрел на странные повозки:

- Это еще что такое? Бродячий театр или цыганский табор?

- Нет, товарищ командующий, девчонки вроде наши, русские, - сказал адъютант. - Да вон и солдат сидит на переднем фургоне.

И верно, впереди важно восседал пожилой, лет сорока пяти, ездовой с пышной рыжей бородой. Он степенно шевелил вожжами, баском покрикивал на лошадей - ни дать ни взять, как в своем колхозе, где-нибудь на Смоленщине.

- Ну-ка позови ко мне этого бородача, - сказал я шоферу.

Солдат с неожиданной легкостью соскочил с облучка, четко приложил руку к видавшей виды шапке-ушанке.

- Кто такие?

- Банно-прачечный отряд второй ударной армии, товарищ генерал! [236]

- А почему ваши девушки в таких нелепых нарядах?

Ездовой широко улыбнулся:

- Так ведь война-то кончается, товарищ генерал. А девки - они девки и есть, до разных нарядов охочи.

Да, война подходила к концу. Это чувствовалось по всему. Наши войска углублялись все дальше на территорию Германии, и никакое сопротивление врага не могло остановить их. Всем было ясно: окончание войны - дело ближайших месяцев. Солдаты все чаще вспоминали о доме, о семьях, строили планы на будущее, и от. того, что бессмысленное упорство гитлеровцев оттягивало осуществление этих планов, дрались еще яростнее, еще смелее и решительнее.

Командующий 2-м Белорусским фронтом решил рассечь померанскую группировку противника, отрезав Данциг от Гдыни, и разбить врага по частям. 13 марта он приказал нашей армии готовить удар на левом фланге в направлении южной окраины Данцига. 65-я армия должна была наступать на северную часть города.

В Данциге, куда стекались остатки разбитых частей восточно-прусской группировки и беженцы, фашистское командование непрерывно формировало боевые группы, пополняя ими действующие части.

Для усиления боеспособности своих войск гитлеровское командование принимало самые строгие меры. Гиммлер грозил офицерам, проявлявшим трусость, жесткими карами.

"Довожу до сведения, - писал он в одном из приказов, - что бывший командующий войсками СС и начальник полиции г. Бромберг фон Залиш за трусость и сдачу своего города расстрелян на месте. Полковник Хассенштайн, который без приказа и без всякого основания оставил порученный ему район обороны, был приговорен судом к расстрелу: приговор мной утвержден и приведен в исполнение".

14 марта войска 2-го Белорусского фронта начали наступление против данцигско-гдынской группировки врага. В нашей армии главный удар наносили [237] соединения 98-го и 116-го стрелковых корпусов, действовавшие с юго-запада и с запада. 108-й стрелковый корпус наносил вспомогательный удар в северо-восточном направлении.

Гитлеровцы сопротивлялись с упорством обреченных. В течение недели шли напряженные бои. Противник, опираясь на сильные укрепления, предпринимал многочисленные контратаки. В отдельные дни наши войска продвигались всего на один - два километра, а то и вовсе на несколько сотен метров.

Наконец 27 марта войска 2-й ударной армии прорвали внешний обвод укреплений и завязали бои непосредственно за Данциг.

Здесь нам пришлось перестроить боевые порядки, переменить тактику. Гитлеровцы использовали для обороны каменные здания, чердаки и подвалы. К тому же узкие улицы, местами заваленные обломками зданий, засыпанные грудами битого кирпича, сковывали маневр наших танков, задерживали продвижение орудий прямой наводки.

В полках опять действовали штурмовые группы, усиленные танками, самоходно-артиллерийскими установками, огнеметами, подразделениями саперов. В ходе упорных боев части форсировали три широких канала и, повернув фронт почти на 90°, ударом с тыла овладели сильно укрепленной цитаделью.

Используя опыт, приобретенный в боях за Эльбинг и Грауденц, наши подразделения успешно очищали от противника дом за домом, улицу за улицей. Хорошо проявили себя штурмовые группы коммунистов старшины Франца и сержанта Прокопенко. В сопровождении артиллерийского подразделения, которым командовал лейтенант Кулаков, и пулеметной роты капитана Байсарина эти группы очистили несколько улиц.

Гитлеровцы, вынужденные оставить крупный пригород Ора, отошли за канал и заминировали мост. Не замедляя темпов, стрелковая рота капитана Берзина и саперный взвод лейтенанта Шабалина вышли к берегу канала и быстро обезвредили заложенные на мосту заряды. Помогла в этом бойцам украинская девушка Зина Карпенко, освобожденная из фашистской неволи. Она показала места, где были заложены фугасы. По уцелевшему мосту вслед за стрелками капитана Берзина [238] перешли через канал танкисты гвардии старшего лейтенанта Демидова и артиллеристы майора Акатова.

В то время как мы вели бои за южную часть Данцига, соединения 65-й армии генерала П. И. Батова вслед за левофланговыми частями нашего 116-го стрелкового корпуса ворвались в центральную часть города, а войска 49-й армии генерала И. Г. Гришина и 70-й армии генерала В. С. Попова овладели его северной частью.

К исходу 30 марта Данциг был взят. Данцигская операция явилась последней значительной операцией 2-й ударной армии. Соединения прошли с боями свыше 100 километров, очистили от противника более 200 населенных пунктов, захватили богатые трофеи.

Овладев городами Данциг и Гдыня, 2-й Белорусский фронт завершил разгром восточнопомеранской группировки врага. Тем самым был надежно обеспечен фланг советских войск, действовавших на берлинском направлении.

2-я ударная армия, совершив 300-километровый марш, передислоцировалась в Западную Померанию на восточный берег Штеттинской бухты.

26 апреля мы переправились через Одер и вступили в Штеттин, оставленный противником без боя. В городе произошло лишь несколько перестрелок. И тем обиднее было, что в одной из этих случайных перестрелок погибла известная в нашей армии снайпер Нина Павловна Петрова.

Я знал ее лично. Знакомство наше произошло следующим образом.

Как-то после боев под Эльбингом я подписывал представления к правительственным наградам. Внимание привлек наградной лист, заполненный на снайпера старшину Петрову, которая представлялась к ордену Славы I степени. Вероятно, во всей Советской Армии еще не было женщины кавалера ордена Славы всех трех степеней. Но еще больше поразило меня другое: в наградном листе указывалось, что Петровой 52 года.

Я не хотел верить своим глазам. Неужели ей действительно больше пятидесяти? [239]

Спрашиваю начальника штаба:

- Может, машинистка допустила опечатку?

- Нет, товарищ командующий, все правильно: Петрова уже не молодая.

- Ничего себе, не молодая! Она, можно сказать, пожилая! Вызовите ее ко мне, надо познакомиться. Воюет-то она лучше иных молодых!

К вечеру Петрова прибыла. Она оказалась худенькой, седой, но еще крепкой с виду женщиной, с простым, морщинистым, рябоватым лицом. На ней были изрядно засаленные ватные брюки и солдатская гимнастерка, которую украшали два ордена Красного Знамени, орден Отечественной войны и два ордена Славы. Быстрые уверенные движения Петровой никак не соответствовали ее возрасту: чувствовалось, что в молодости она была спортсменкой.

- Это верно, что вы уничтожили больше ста гитлеровцев? - спросил я.

Петрова подтвердила: да, на ее счету 107 фашистов. Кроме того, она обучила снайперскому делу около четырехсот солдат.

- А как вы попали в армию? Как стали снайпером?

Вначале Петрова заметно смущалась, но потом разговорилась.

- На фронт пошла добровольно. Не хотели брать, но я настояла, - рассказывала Нина Павловна. - Я работала перед войной инструктором Осоавиахима в Ленинграде, была капитаном женской хоккейной команды, участвовала в трехкилометровых заплывах, увлекалась лыжами, стрельбой, баскетболом.

Оказалось, что два сына и дочь Нины Павловны тоже на фронте. Сама она воюет с зимы 1941 года, все время на передовой, но ни разу не была ранена.

- Знаете, товарищ генерал, если бы мне кто раньше сказал, что я в мои годы смогу так много ходить пешком с полной выкладкой, я бы не поверила! Посчитала бы за шутку! Но вот, оказывается, хожу и ничего. Здоровье у меня крепкое. Иной раз по нескольку дней приходится лежать в болоте, в грязи. И не болею. Вообще никогда не простужалась.

Я предложил Петровой пообедать у меня. За столом [240] беседа продолжалась. От рюмки водки Нина Павловна отказалась:

- Не пью...

- Солдаты вас не обижают?

- Что вы, товарищ генерал! Они меня мамашей зовут, относятся с уважением. - Петрова усмехнулась и добавила: - Сказать откровенно, меня сам ротный немного побаивается. Молод он еще, в сыновья мне годится, ему всего двадцать три года.

- Нина Павловна, я прикажу, чтобы вам выдали новое обмундирование. И пусть подгонят его в здешней мастерской военторга.

- Зачем? - Петрова равнодушно пожала плечами. - Щеголять я стара, а ползать по передовой мне и в этих брюках удобно. Привыкла к ним. Вот новую винтовку я бы не возражала получить. У моей нарезы в канале ствола поистерлись.

Нине Павловне выдали снайперскую винтовку с оптическим прицелом. На прикладе укрепили золоченую пластинку с надписью "Старшине Н. П. Петровой от командующего армией". Кроме того, я наградил отважную патриотку часами.

Почти через всю войну прошла эта смелая женщина и оставалась невредимой. А вот теперь, когда победа была так близка, шальная пуля сразила ее...

От Штеттина соединения армии направились на Анклам - довольно крупный город и важный узел дорог. Двигались быстро. Часто приходилось менять командный пункт армии. Однажды при очередном переезде на узкой улице какой-то деревни моя машина вынуждена была остановиться. Дорогу преградило несколько танков. По огородам проехать нельзя - земля под ярким, весенним солнцем оттаяла и размякла.

У танков - никого.

- Не иначе, спят танкисты или обедают, - сказал я адъютанту. - Какая возмутительная беспечность!

Я вылез из машины и направился к ближайшему дому с красной черепичной крышей. Из открытых окон его доносились голоса. [241]

Миновав прихожую, оказался в просторной комнате. Посередине ее стояли два больших сдвинутых вместе стола, уставленных закусками и бутылками. За столами сидело человек двадцать танкистов в шинелях и бушлатах. Их покрасневшие лица и громкие голоса свидетельствовали о том, что обедают они уже давно.

Когда я вошел, кое-кто из присутствующих встал. На мое приветствие ответили вразброд, недружно. Разговоры сразу смолкли. Все смотрели выжидательно.

Случись это несколько месяцев назад, я бы крепко отругал их, может быть, даже отправил под арест. Но сейчас так поступить не мог.

Война кончалась, и все это чувствовали. У людей было приподнятое настроение от сознания скорой победы, близкой перспективы возвращения домой, встречи с родными и близкими. В такое время не хочется думать о предстоящем бое, о возможной смерти. А танкистам завтра предстояло брать Анклам, который гитлеровцы намеревались прочно удерживать. Правильно ли в таких условиях учинять разнос, наказывать солдат?

Я решил поступить иначе. Неторопливо, делая вид, что не замечаю настороженных взглядов танкистов, подошел к столу, спросил:

- За что пьете, товарищи?

- За победу, товарищ генерал!

- Что ж, за это и я с вами, пожалуй, выпью. Налейте-ка.

Мне подали наполненную рюмку. Все сразу почувствовали себя свободнее, поняли: командующий ругаться не будет.

Я поднял рюмку.

- Давайте, товарищи, выпьем за победу, которая близка, за сокрушительную силу наших последних ударов, за Родину!

Все встали. Мы чокнулись и выпили.

- Ну а теперь - по машинам! Будем добывать победу, за которую только что пили!

В тот же день "солдатский телеграф" разнес чуть ли не по всем частям, что командующий армией пил с танкистами за победу.

Не знаю, вероятно, я поступил неправильно. Но иногда бывают обстоятельства, когда приходится отойти от [242] установленных форм взаимоотношений начальника с подчиненными.

На следующий день, 29 апреля, войска 2-й ударной армии с боем овладели городом Анкламом. В бою участвовал танковый корпус генерал-лейтенанта Попова. Среди танкистов, очевидно, были и те, с кем я накануне повстречался на фронтовой дороге.

30 апреля мы вступили в город Грайфсвальд, знаменитый своим старинным университетом. Гарнизон города капитулировал без боя.

В ночь на 30 апреля из Грайфсвальда в одну из дивизий армии прибыла немецкая легковая автомашина с белым флагом. В ней находился парламентер - заместитель коменданта города подполковник Вурмбах. Мы потребовали от него подготовить город к сдаче к утру 30 апреля.

В десять часов утра старший инструктор политотдела армии капитан Цыганов в сопровождении нескольких солдат поехал в город. Его встретил подполковник Вурмбах.

- Господин капитан, - доложил он, - город готов к сдаче. Части гарнизона сложили оружие и собираются у ратуши. Мы приняли все меры, чтобы не допустить кровопролития, но просим учесть, что могут найтись отдельные фанатики, которые... вы сами понимаете...

- Хорошо, - сказал Цыганов, - учтем.

Наш представитель в сопровождении Вурмбаха направился к ратуше. Из окон и с балконов домов свисали белые флаги. Население толпилось на улицах. Появление советских военнослужащих жители встретили довольно приветливо.

Бургомистр города Шмидт вызвался лично съездить и передать командиру вступающей в город дивизии, что Грайфсвальд готов к приему победителей.

Через час в ратушу приехал генерал-майор Лященко. Комендант города, сухопарый, прихрамывающий полковник Петерсхаген, одетый в полную парадную форму, с орденами, доложил ему о капитуляции гарнизона. [243]

Мы подумали, что, возможно, и другие города последуют примеру Грайфсвальда. Полковнику Петерсхагену предложили связаться по телефону с комендантом города Штральзунда, сообщить ему, что капитуляция Грайфсвальда прошла организованно, и посоветовать также без кровопролития сложить оружие, ибо сопротивление все равно бесполезно.

Однако комендант Штральзунда оказался человеком несговорчивым, ярым гитлеровцем. Штральзунд - город и порт на побережье Балтийского моря - нам пришлось занимать с боем.

Быстрым выходом на побережье Балтики в районе Штральзунда мы обеспечили правый фланг 2-го Белорусского фронта.

Форсировав пролив Пеене, соединения армии переправились на остров Узедом. очистили его от врага и 5 мая совместно с войсками 19-й армии овладели крупным портом и военно-морской базой гитлеровцев на Балтийском море - городом Свинемюнде.

108-й стрелковый корпус после боев за Штральзунд готовился форсировать пролив Штральзундерфорвассер и переправиться на остров Рюген, где находились довольно значительные силы противника. Стремясь избежать напрасного кровопролития, мы предложили гарнизону капитулировать, но ответа не получили.

Тогда я предложил генералу Поленову через бургомистра Штральзунда послать на остров Рюген делегацию из местных жителей для вручения начальнику гарнизона условий капитуляции. Вскоре делегация была собрана.

Я приехал в штральзундскую ратушу - мрачное старинное здание с колоннами, длинными коридорами, в которых гулко отдавались шаги, прошел в кабинет бургомистра.

В кабинете находились двое мужчин и две женщины.

- Кто возглавляет делегацию? Вперед выступил высокий, с седыми висками лютеранский священник, наклонил голову:

- Поручено мне, господин генерал.

- Передайте начальнику гарнизона, - сказал я ему через переводчика, - что если завтра к двенадцати [244] часам все войска, находящиеся на острове, не капитулируют, то Рюген, один из красивейших уголков Германии, будет покрыт развалинами. Сегодня мы пошлем самолеты для уточнения объектов бомбардировок. По ним не должно быть сделано ни одного выстрела, иначе бомбардировка начнется немедленно.

Священник подтвердил, что все понял и в точности передаст начальнику гарнизона.

Через несколько часов делегаты вернулись. Вместе с ними явились два гитлеровских генерала и три старших офицера. Они заявили Поленову, что ультиматум принят, но начальник гарнизона острова просит отложить капитуляцию на двое суток.

Поленов доложил об этом мне.

- Ни одного часа отсрочки, - сказал я. - К двенадцати часам шестого мая гарнизон острова должен сложить оружие и построить переправу через пролив.

Гитлеровцы просили отсрочки, надеясь вывезти с острова морем хоть некоторую часть войск и боевой техники. Однако фашистский начальник гарнизона оказался вынужденным принять все наши требования.

Еще до истечения срока ультиматума был построен пешеходный мост через пролив. Немецкие солдаты начали сдавать оружие.

С овладением островом Рюген боевые действия для войск 2-й ударной армии, по существу, закончились.

Соединения разместились в Штральзунде, в его окрестностях и на острове Рюген. Мы принимали меры к тому, чтобы наладить нормальную жизнь в городах и населенных пунктах, где находились наши войска. Надо было позаботиться о восстановлении электростанций, об обеспечении гражданского населения продуктами питания и медикаментами. А следует сказать, что положение немцев было очень тяжелым. Дошло, например, до того, что в штральзундской городской больнице больные оказались без пищи. Пришлось распорядиться о выделении им некоторого количества продуктов.

Много забот потребовала и организация боевой учебы, улучшение бытовых условий личного состава. Проведя много дней в непрерывных боях, люди устали. [245]

Сейчас появилась возможность дать им заслуженный отдых.

На морском побережье было много особняков, покинутых хозяевами при нашем приближении. Мы решили Осмотреть их и выбрать что-нибудь подходящее для отдыха наших офицеров.

Вместе с членами Военного совета армии и командирами корпусов поехали по курортным местам острова. Наше внимание привлек красивый коттедж, расположенный в глубине большого сада.

- Заглянем сюда, - предложил кто-то из спутников.

У входа стоял пожилой человек с аккуратно подстриженными седыми усиками. При виде нас он снял шляпу, с достоинством поклонился.

- Шпрехен зи руссиш? - спросил я.

- Я, ваше превосходительство, хорошо знаю русский язык.

- Кто вы такой?

- Из прибалтийских немцев. До революции в Петрограде у меня была... - человек немного замялся, - я занимался торговлей табачными изделиями. Эмигрировал сюда в тысяча девятьсот восемнадцатом году.

Позднее выяснилось, что этот эмигрант в свое время был крупным капиталистом, владельцем табачной фабрики и многочисленных магазинов.

- Вы один живете в особняке?

- О нет, со мной тридцать дам. Мы невольно переглянулись. Табачный фабрикант поспешил разъяснить:

- Господа, здесь живут престарелые русские эмигрантки. Если желаете убедиться, прошу!

Мы вошли в особняк. В просторном вестибюле в креслах сидело несколько женщин, из которых самой молодой было не меньше шестидесяти лет. Они поднялись нам навстречу, склонились в старинном реверансе, потом по одной начали представляться:

- Графиня такая-то...

- Баронесса такая-то...

Странно было слышать эти пышные, известные только по книгам титулы.

Среди престарелых дам была вдова одного царского адмирала. Я обратился к ней: [246]

- Ваш покойный муж был, кажется, человеком прогрессивных взглядов и умер задолго до революции. Почему же вы оказались здесь?

Адмиральша печально покачала седой головой:

- Общий психоз. Непонимание свершившегося.

- Простите, графиня, за нескромный вопрос, - обратился я к одной из женщин. - Сколько вам лет?

- Семьдесят пять.

- Никогда бы не сказал. Выглядите вы очень молодо.

Графиня улыбнулась не без кокетства:

- Вы мне льстите, ваше превосходительство!

Посоветовавшись, мы решили оставить в покое престарелых русских аристократок: пусть доживают свой век обломки старого мира, выброшенные за борт истории. Для дома отдыха выбрали другой особняк.

Мне позвонили из штаба фронта и сообщили, что на следующий день состоится подписание акта о безоговорочной капитуляции германских вооруженных сил. Значит, конец войне!

Вызвав секретаря Военного совета и коменданта штаба, я приказал им на 8 мая подготовить праздничный обед, пригласить на него командиров соединений, начальников штабов, политработников.

- А по какому случаю обед? - удивленно спросил комендант штаба. Решил отшутиться:

- По случаю моих именин...

Незадолго перед тем я заказал через штаб фронта телефонный разговор с Ленинградом. Хотел поговорить с женой, которая в то время болела.

Связаться с Ленинградом удалось в ночь на 8 мая. Я спросил у жены о ее здоровье, передал приветы родным и знакомым. В конце разговора жена спросила:

- Когда же кончится война?

Часто, очень часто в течение четырех лет приходилось слышать этот вопрос и от военных, и от гражданских, но никогда раньше я не мог ответить на него точно [247] и определенно. Теперь я был в состоянии дать ответ, но пока не имел на это права. Сказал шутливым тоном:

- Война закончится завтра!

Она рассердилась:

- Я же серьезно спрашиваю...

Позже жена рассказывала, что в ту памятную ночь у нее была подруга. В три часа их разбудил необычный шум на улицах. Открыв окно, они увидели толпы народа, услышали крики "ура!", песни и поняли, что война действительно кончилась.

И у нас на острове Рюген той ночью тоже никто не спал. Как только стало известно, что фашистская Германия капитулировала, все высыпали из домов.

В ночное небо взлетали бесчисленные разноцветные ракеты. Слышались винтовочные и автоматные выстрелы, светящиеся трассы пуль прорезали темноту. Все напоминало звуки боя, но это не был бой. То был стихийный салют в честь долгожданной победы.

На обед все приглашенные явились вовремя. Столы были накрыты в большом зале особняка какого-то помещика, сбежавшего на запад. Мы наполнили бокалы.

- Предлагаю тост за нашу партию, за нашу победу, которую мы добывали почти четыре года, - сказал я.

Мы выпили. И тут бокал случайно выскользнул из моих пальцев и с легким звоном разбился. По моему примеру, но уже намеренно, бросили на пол свои бокалы все присутствующие.

Комендант штаба растерялся. Он никак не ожидал, что потребуются дополнительные бокалы. Каким-то образом ему все же удалось выйти из затруднительного положения. Пока убирали осколки хрусталя, новые бокалы уже появились на столах.

После обеда долго никто не расходился. Мы вспоминали бои, сослуживцев, которым не суждено было дожить до победы.

- Хотя война и кончилась, - сказал я, - о бдительности нам забывать нельзя. Проследите, товарищи, чтобы в частях сохранялась высокая боевая готовность, организуйте четкое несение караульной службы. [248]

Проводив гостей, я вышел во двор. На востоке занималась заря первого дня мира. Кругом стояла тишина. Долгая, страшно тяжелая война осталась позади.

И, с наслаждением вдыхая свежий, весенний воздух, я подумал о том, что нам еще много придется потрудиться, чтобы в мире всегда было вот так же спокойно, чтобы люди могли мечтать о счастье, уверенно смотреть в будущее, чтобы никогда больше зловещая тень войны не нависла над землей.

Поднятые по тревоге росистым июньским утром, мы, солдаты Советской страны, прошли сквозь испытание огнем - самое трудное испытание, когда-либо выпадавшее на долю нашего народа. Взращенные, воспитанные и руководимые партией, мы почти четыре года вместе со всем народом мужественно боролись за победу и добыли ее в суровых боях. Теперь нам предстояло закрепить и упрочить завоеванный мир, не допустить того, чтобы опять вспыхнули тревожные зарницы, чтобы миллионы людей вновь познали ужасы кровопролитной войны...

Посвящая свой скромный труд товарищам по оружию и памяти героев, павших в борьбе за свободу и независимость нашей Родины, я хочу еще раз напомнить тем, кому ныне Отчизна поручила свою защиту:

- Не забывайте уроки минувшей войны, повышайте боевую готовность, учитесь уверенно побеждать любого врага, который посмеет напасть на нашу великую Советскую державу.

Примечания