Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Глава V.

"У нас есть вопросы, господин генерал!"

Итак, в конце апреля 1942 года я приехал в Москву, в Генеральный штаб. Здесь мне вручили приказ о назначении командующим 5-й армией Западного фронта. Почти одновременно со мной в Москву был вызван и генерал К. А. Мерецков. Он тоже получил новое назначение - на должность командующего 33-й армией Западного фронта. Наши армии держали оборону под Гжатском, и генерал Мерецков опять оказался моим соседом.

В штаб армии я отправился один, адъютант Рожков задержался на несколько дней в Москве. Но добраться до места назначения оказалось делом нелегким. Стояла весенняя распутица. К тому же продолжалась перегруппировка войск, Можайское шоссе и автострада Москва - Минск были разбиты бесчисленным количеством двигавшихся по ним танков и автомашин. Вспомнились "пробки", которые приходилось видеть на Юго-Западном фронте в первые месяцы войны. Сейчас здесь, в Подмосковье, творилось нечто подобное. Мне скоро пришлось оставить свою "эмку", безнадежно застрявшую в хвосте длинной колонны грузовиков, орудий и танков, и пешком пройти вдоль всей этой вереницы машин.

В голове колонны пятнадцать или двадцать бойцов обступили грузовик, который прочно засел в глубокой [112] выбоине. Под колеса машины они подкладывали жерди и доски, но больше надеялись на силу своих плеч.

Наконец буквально на руках солдаты вытолкнули грузовик на относительно ровный участок дороги. Я забрался в кабину к водителю - молодому парню в измазанной и терпко пахнущей бензином шинели.

Проехали километров десять, пока не наткнулись на новую "пробку". Я снова пошел вперед, в голову колонны, и на попутной машине проехал еще несколько километров.

Такой способ передвижения не обеспечивал ни скорости, ни удобства. Под вечер я устал, проголодался и замерз в своем кожаном пальто: апрель под Москвой выдался не слишком теплым.

Доехав до очередной "пробки", увидел в стороне от дороги костер, у которого сидели солдаты. Подошел, остановился, прислонившись спиной к стволу березы. Сидевшие у огня не обратили на меня никакого внимания: мои зеленые генеральские звезды и защитного цвета фуражка не бросались в глаза.

Я стоял и слушал неторопливый солдатский разговор. А разговор этот был невеселым.

- Да, с харчем плохо стало, - говорил высокий худощавый солдат, ковыряя палочкой тускло красневшие угли. - Подвела распутица. Который день ни хлеба, ни сухарей. И приварка маловато.

- Вчера подвезли кухню, - хмуро отозвался другой, - а суп такой, что крупинка за крупинкой гоняется, догнать не может. Да сегодня и этого нет.

Перематывавший портянки сержант успокоительно сообщил:

- Скоро будет. Кухня уже на подходе. Сухари тоже везут.

- Вот ведь, и Москву отстояли, и немец вроде хвост поджал, - снова заговорил высокий солдат. - Так на тебе - распутица. А на голодный живот воевать не больно сподручно...

Начал накрапывать дождь. Я стал подумывать о том, чтобы где-нибудь устроиться на ночлег, отдохнуть и подкрепиться. Оглядевшись, заметил большие каменные строения, обнесенные зубчатой кирпичной стеной, над которой возвышалась церковная колокольня. Это был [113] древний Колычевский монастырь. По преданию, в 1812 году войска Наполеона устраивали в нем конюшню.

Сейчас над воротами бывшего монастыря белел флажок с красным крестом. Очевидно, здесь размещался какой-то госпиталь.

Выйдя на довольно широкий мощенный булыжником двор, я почти столкнулся с немолодым седоватым человеком с тремя шпалами на петлицах и комиссарскими звездами на рукавах шинели. Он взглянул на меня, остановился, но тотчас же чуть не бегом поспешил обратно. Я не успел даже его окликнуть, а за ним уже хлопнула массивная входная дверь.

"Что за чудеса? Чего это он так переполошился?" - недоумевающе подумал я.

В это время дверь снова открылась. Появился военврач 1 ранга, низенький и толстый. Он старательно, но неумело печатая шаг, пошел мне навстречу, приложил руку к фуражке и доложил:

- Товарищ командующий, вверенный мне подвижной полевой госпиталь развернулся на новом месте и приступил к приему раненых и больных.

- Откуда вы знаете, что я командующий армией?

- А вот наш комиссар с вами знаком. Старший батальонный комиссар, тот самый немолодой седоватый человек, которого я первым увидел во дворе госпиталя, подтвердил:

- В Чите вас встречал, товарищ генерал. Я там служил до войны. Нам уже сообщили, что едет новый командарм, и фамилию назвали. Я вас сразу и узнал.

Утром на полуторке, предоставленной мне начальником госпиталя, я продолжал свой путь. "Пробок" на дороге стало меньше. На колеса грузовика были ^надеты цепи противоскольжения, так что мы сравнительно быстро прибыли в деревню, где размещался второй эшелон штаба армии.

В штабе я не застал никого из начальства. Время было послеобеденное. Узнал у дежурного, где столовая, и отправился туда. Меня встретила девушка-официантка.

- У нас обед давно кончился, - сообщила она. Нельзя сказать, чтобы это меня порадовало.

- Может, что-нибудь осталось? - спросил я. [114]

- Суп есть, только холодный, товарищ генерал.

- Так подогрейте.

- Долго вам ждать придется. Нужно опять печку разжигать. Да и хлеба у нас уже четыре дня нет.

Раздосадованный и голодный, я вышел на улицу, собираясь немедленно ехать дальше, в первый эшелон штаба. И тут меня увидел один из моих сослуживцев по Монголии старший батальонный комиссар Веденеев. Оказалось, что сейчас он работает в политотделе армии. Веденеев не советовал сразу ехать на командный пункт.

- Дело идет к вечеру, - говорил он. - До КП еще далеко, а дорога такая, что проехать можно только на тракторе или верхом. Но трактора сейчас нет, а лошадь в темноте, чего доброго, ноги поломает. Пойдемте, товарищ генерал, к начальнику политотдела. Там отдохнете, а завтра поедете.

Веденеев проводил меня к бригадному комиссару Абрамову. Здесь я и остался ночевать. Вечером Абрамов много рассказывал о том, как поставлена партийно-политическая работа в частях и соединениях армии, о настроениях личного состава. Говоря по правде, я слушал его не особенно внимательно. Чтобы оценить действенность политработы, дать некоторые советы начальнику политотдела, требовалось прежде всего самому хорошо разобраться в обстановке, познакомиться с состоянием частей и соединений.

- Все, что вы рассказываете, - очень хорошо, очень важно, - сказал я Абрамову. - Но об этом мы поговорим позже. Сейчас меня больше всего беспокоит доставка продовольствия. Почему последнее время люди голодают?

- Предпринимаем меры, но что поделаешь? Распутица, - пожал плечами Абрамов.

Я промолчал, хотя такой ответ показался не особо убедительным. Про себя решил в первую же очередь заняться вопросами снабжения войск.

На следующий день верхом добрался до первого эшелона. Здесь меня встретили начальник штаба армии генерал-майор Пигаревич и начальник оперативного отдела подполковник Переверткин. Бывший командующий армией генерал Л. А. Говоров болел и уже довольно продолжительное время находился в госпитале. По [115] выздоровлении он должен был поехать в Ленинград и принять от генерала Хозина командование фронтом.

Генерал-майор Пигаревич доложил обстановку. Соединения 5-й армии оборонялись на фронте протяжением 66,5 километра. Справа держали оборону дивизии 20-й армии, которой командовал генерал М. А. Рейтер, слева - 33-й армии.

9-й армейский корпус противника в составе четырех пехотных дивизий и одна дивизия 7-го армейского корпуса занимали укрепленную полосу с передним краем по линии Курмень, Груздево, Сорокине, Ощепково, Максимково. Еще одна пехотная дивизия противника находилась в районе Гжатска. Гитлеровцы строили инженерные сооружения, вели разведку мелкими группами, обстреливали редким минометным огнем боевые порядки нашей пехоты и огневые позиции артиллерии.

Соединения 5-й армии производили перегруппировку, совершенствовали свои оборонительные, позиции, занимались доукомплектованием и сколачиванием частей.

Выслушав доклад начальника штаба, я распорядился все машины повышенной проходимости и большую часть гужевого транспорта немедленно использовать для подвоза продовольствия. Познакомил его со своими дорожными наблюдениями и подчеркнул:

- Обеспечить войскам нормальное питание - это сейчас наше первоочередное дело.

Через неделю я решил побывать в дивизиях, чтобы лучше познакомиться с командным составом, а заодно осмотреть инженерные сооружения.

Прежде всего направился в 3-ю гвардейскую мотострелковую дивизию, которой командовал полковник Акимов. Еще в первой беседе со мной генерал Пигаревич, перечисляя соединения, входящие в состав армии, назвал 3-ю гвардейскую мотострелковую дивизию и добавил:

- Это бывшая восемьдесят вторая мотострелковая.

- Из Монголии? - оживился я.

- Так точно, из Монголии, - подтвердил Пигаревич.

Я ее хорошо знал. 82-й мотострелковой дивизией мне довелось командовать в 1939-1940 годах, когда [116] выписался из госпиталя после ранения в боях на Халхин-Голе.

Сейчас я встретил в ней немало бывших сослуживцев. Они обступили меня, рассказывали о боях под Москвой, вспоминали погибших товарищей.

Командир дивизии гордился своими гвардейцами:

- Хорошо воюют, умело. Можете быть уверены, товарищ командующий, гвардейцы не подведут.

Полковник Акимов говорил медленно, сильно заикался. Дефект речи был у него последствием контузии. Полковник тяжело переносил этот свой недуг, нервничал и от этого заикался еще больше. Впрочем, это не мешало ему бывать в частях, по душам беседовать с солдатами.

Много времени проводил в частях и комиссар дивизии Клименко. Участие старших командиров в воспитательной работе давало положительные результаты. Дисциплина в дивизии была крепкой, солдаты и сержанты ясно понимали свои задачи.

Из 3-й гвардейской мотострелковой я отправился в дивизию генерал-майора Лебеденко. Он тоже был моим знакомым по службе в Забайкалье. В 1929 году Лебеденко командовал дивизионом бурят-монгольской кавалерии, а позднее кавалерийской бригадой.

В штабе дивизии я не задержался и вместе с Лебеденко направился в один из батальонов второго эшелона. Мы уже почти доехали до него, как вдруг наша машина резко накренилась. Я выглянул из кабины и увидел, что слетело заднее колесо.

Лебеденко принялся ругать водителя за то, что тот плохо осмотрел автомобиль перед выездом. Солдат-шофер хмуро выслушивал справедливые замечания рассерженного генерала, переминался с ноги на ногу.

Понимая, что на ремонт машины уйдет порядочно времени, я предложил идти дальше пешком. Чтобы сократить путь, мы двинулись напрямик через перелесок, пересекли неглубокий овраг и попали в какой-то густой кустарник. Лебеденко чертыхался вполголоса, поминая недобрым словом шофера, из-за которого приходилось [117] теперь бродить по кустам, скользя и спотыкаясь на каждом шагу.

- Не заблудились ли мы? - спросил я комдива. - Что-то слишком долго идем.

- Нет, не заблудились. - ответил Лебеденко, впрочем, не очень уверенно. - Батальон расположен вон в той рощице.

Мы на минуту остановились, прислушались. Тишина. Только птицы задорно щебечут в кустах. Даже не верится, что недалеко отсюда передний край.

Пройдя метров триста, заметили траншею, зигзагом пересекающую поле. Из нее виднелось несколько солдатских голов. На бруствере был установлен ручной пулемет.

- Вот кстати! - обрадовался генерал Лебеденко. - Сейчас спросим, где тут третий батальон.

Но прежде чем мы успели это сделать, солдаты закричали:

- Товарищи командиры, прыгайте в траншею, фашисты могут обстрелять!

Мы последовали совету, хотя и не понимали, почему здесь нужно опасаться фашистов. Все объяснил молодцеватый сержант, командир пулеметного расчета. Оказалось, что мы попали в траншею первой позиции, а роща, к которой мы так спокойно направлялись, находилась у гитлеровцев.

Генерал Лебеденко смущенно покашливал, слушая объяснения сержанта.

Пошли по траншее, отрытой на совесть, в полный профиль. Землянки для личного состава были перекрыты бревнами в два - три наката и тщательно замаскированы. Отрыты были также водоотливные канавки, так что в траншее весенняя вода почти не застаивалась.

Навстречу нам уже спешили командир батальона, комиссар и инструктор политотдела дивизии старший политрук, высокий, немного сутулый, в очках с толстыми стеклами. Он только что провел в батальоне беседу о международном положении.

Разговаривая с солдатами и сержантами, я убедился, что здесь партийно-политическая работа поставлена неплохо. Воины читали последние сводки Советского информбюро, регулярно получали письма и газеты, в том [118] числе армейскую и дивизионную. Настроение у всех было боевое.

В последующие дни, бывая в других соединениях, мне все больше приходилось убеждаться в том, что бригадный комиссар Абрамов не зря расхваливал постановку партийно-политической работы.

Постоянной и действенной формой воспитания солдат были в соединениях армии политические занятия. В артиллерийских, танковых, саперных и в находящихся во втором эшелоне стрелковых частях занятия проводились регулярно. На них изучались такие, например, темы: "Не знай страха в бою, будь героем Отечественной войны", "Дисциплина, организованность, стойкость, бдительность - залог победы над фашизмом".

В агитационно-пропагандистской работе подчеркивалось, что задача советских воинов состоит в том, чтобы настойчиво учиться военному делу, изучать в совершенстве свое оружие, бить врага наверняка.

Командиры, политработники, коммунисты доводили эту задачу до сознания каждого солдата. Часто выступали с беседами командир 19-й стрелковой дивизии генерал-майор Дронов, начальник политотдела этой же дивизии Попов, военком 32-й дивизии Нечаев, работники политотдела армии.

В результате моральное состояние бойцов было высоким. Еще зимой, когда армия вела наступательные бои, пример героизма показали 17 солдат-пехотинцев. Они заняли несколько дзотов противника и в течение тридцати часов отражали его ожесточенные контратаки. Герои погибли, но не отступили ни на шаг. О подвиге семнадцати подробно сообщалось в армейской и дивизионных газетах, о нем рассказывали солдатам агитаторы.

Высокий патриотический подъем вызвала у бойцов и командиров дивизии, которой командовал полковник Гладышев, торжественная церемония вручения гвардейского Знамени. Звание гвардейской дивизия заслужила в зимних боях. Но вручение Знамени состоялось весной. Вместе с членом Военного совета и начальником политотдела армии мы приехали в дивизию. Гвардейцы построились на опушке леса. Здесь присутствовали [119] представители от всех частей и подразделений, находившихся на переднем крае, и почти весь полк, который был во втором эшелоне.

Прозвучала команда - и строй замер. Лишь легкий ветерок развевал багряный шелк Знамени. Никелированный наконечник древка ослепительно сверкал на солнце.

Взоры застывших в строю солдат устремлены на командира дивизии, который подходил к нам четким строевым шагом, держа руку под козырек. Я передал ему Знамя. Полковник Гладышев опустился на колено и медленно поднес к губам край обшитого бахромой полотнища. Стало так тихо, будто и не было здесь, на опушке леса, нескольких тысяч людей.

Я произнес короткую речь о традициях гвардейцев, о верности Знамени, о воинской чести. Ответом было дружное троекратное "ура".

Лица бойцов и командиров торжественно суровы. Все понимают: не на парад, а в бой придется им скоро идти под этим Знаменем.

В войска армии в тот период поступало пополнение. Командиры и политработники делали все, чтобы новички быстрее осваивались, почувствовали себя равноправными членами дружного боевого коллектива. Перед прибывшими выступали ветераны полков и дивизий, рассказывали о боевом пути, о традициях частей, о героях недавних боев. Работа проводилась дифференцированно, с учетом боевого опыта, образования, возраста, национальности бойцов пополнения.

Помню, однажды я встретил маршевый батальон, который направлялся в 3-ю гвардейскую дивизию. В батальоне насчитывалось около двух тысяч человек. Большинство составляли казахи и киргизы. Солдаты были молодые, рослые как на подбор.

Я приказал майору, сопровождавшему пополнение, отвести людей с дороги на лесную поляну и построить четырехугольником.

Многие из солдат слабо понимали по-русски. Поэтому разговаривать с ними пришлось, прибегая к [120] помощи переводчиков. Поднявшись на поваленное дерево, я сообщил, что являюсь командующим 5-й армией, в которой им предстоит служить.

- Вы идете на пополнение 3-й гвардейской дивизии, - говорил я, делая паузу после каждой фразы, чтобы дать возможность перевести мои слова на казахский и киргизский языки. - Эта дивизия очень хорошая, с богатыми боевыми традициями. Она воевала еще на Халхин-Голе, отличилась в боях под Москвой. И в последних боях личный состав дивизии тоже показал себя неплохо. Дорожите честью служить в прославленной гвардейской дивизии!

Когда я закончил свою короткую речь, из строя вышел молодой широкоскулый солдат и быстро, горячо заговорил по-киргизски. Сержант, командир отделения, перевел:

- Он заявляет претензию. Говорит, что перед отправкой на фронт бойцы не получили ни чаю, ни табаку. Это верно, товарищ генерал, мы действительно не успели их получить.

Я понимал, как тяжело для казахов и киргизов остаться без привычного чая, и мысленно обругал нерасторопных интендантов.

- Обещаю вам, товарищи, что, как только придете в дивизию, получите и табак, и чай. Даже ваш любимый кок-чай постараемся достать и приготовить.

По рядам солдат прокатился негромкий смешок, все заулыбались.

- А пока могу вас угостить папиросами, - сказал я. - Только у меня с собой всего две пачки по двести пятьдесят штук. На каждого по целой папиросе не хватит, так что уж поделитесь. Прошу, подходите, закуривайте.

Адъютант принес папиросы, и я роздал их солдатам. Они подходили не спеша, не толкаясь. Через минуту папиросный дым густым облаком поплыл над головами людей. И не удивительно: все пятьсот папирос были зажжены одновременно.

Батальону оставалось пройти еще пятнадцать километров. Значит, в моем распоряжении имелось около трех часов для того, чтобы выполнить свое обещание относительно чая. Вернувшись в штаб армии, позвонил [121] начальнику тыла 3-й гвардейской дивизии полковнику Гвоздюку:

- К вам идет пополнение. Приготовьте побольше хорошо заваренного чая.

- Но, товарищ командующий, у нас хороший обед готов. Не понимаю, зачем еще нужен чай?

- Очень плохо, если не понимаете. Среди пополнения много казахов и киргизов, а для них чай дороже хорошего обеда. Так что, пожалуйста, позаботьтесь о чае. Обед, разумеется, тоже нужен.

К приходу маршевого батальона чай был готов. Через несколько дней гвардейцы отмечали годовщину своей дивизии. Меня пригласили на это торжество и попросили сказать солдатам несколько слов.

Части были построены под деревьями по краям большой поляны. Но, когда после моего выступления была подана команда "Вольно!", строй неожиданно всколыхнулся и ко мне бросилось более сотни казахов и киргизов. Не понимая, в чем дело, комдив даже растерялся. Солдаты между тем окружили меня. Для них я был теперь не только командармом, но близким другом, кунаком.

Казахи и киргизы воевали превосходно. Почти все они оказались отличными стрелками.

Лучшие стрелки-комсомольцы стали учиться снайперскому делу. Число снайперов быстро росло. И вскоре гитлеровцы уже не рисковали без нужды высовываться из траншей.

Как и на Ленинградский фронт, на Западный нередко приезжали делегации трудящихся. Частыми гостями в нашей армии были представители московских предприятий и учреждений. А в конце мая к нам прибыла делегация из Тувинской Народной Республики (ныне Тувинская автономная область). Делегацию возглавлял секретарь ЦК Тувинской народно-революционной партии товарищ Тока. Гости привезли подарки от народа Тувы, главным образом мясные продукты. Встречи бойцов и командиров с представителями братского тувинского народа были теплыми и сердечными. [122]

А в первых числах июня к нам приехал один из видных деятелей нашей партии, член Центрального Комитета, депутат Верховного Совета СССР, историк и публицист академик Е. М. Ярославский. Он выступал в частях с докладами о международном положении. Ярославскому было тогда уже за шестьдесят, но когда он держал речь, то словно молодел. Глаза его из-за очков в роговой оправе блестели молодо. Он говорил с большой страстностью, с глубоким убеждением и очень популярно.

Июнь поначалу был дождливым. У нас затопило много окопов, ходов сообщения, блиндажей и землянок. Пришлось принимать срочные меры, откачивать воду, восстанавливать размытые земляные сооружения.

Как-то позвонили из Наркомата иностранных дел и сообщили, что я должен буду принять у себя американского и английского военных атташе.

Вот еще забота! Мне до этого не приходилось иметь дела с иностранными представителями. Как с ними держаться, чем их угощать?

В тот же день меня вызвали в штаб фронта. Я рассчитывал управиться с делами и вернуться в армию до приезда иностранцев, но получилось иначе.

Едва самолет приземлился на армейском аэродроме, как к нему уже спешил Пигаревич.

- Гости уже ожидают вас, - доложил он. - Их пятеро: два полковника и с ними еще три офицера, один из которых переводчик.

- Передайте иностранцам, - попросил я, - что мы встретимся за ужином в двадцать часов.

Узнав, что до вечера у них время свободное, англичане и американцы поехали в 20-ю танковую бригаду, где имелись танки "Валлейнтайн" и "Матильда". У нас же начались приготовления к непривычной церемонии.

Под вечер я зашел в свою землянку и остался доволен: все было сделано как нужно. Богатое убранство стола напоминало праздники мирных дней.

- Приглашайте союзников, - сказал я Пигаревичу. - Они, кажется, уже вернулись из бригады.

Иностранные офицеры чинно вошли, представились. Английский полковник был сухощав, высок, [123] американец - пониже ростом и потолще. Оба они и сопровождавшие их младшие офицеры держались скромно. Исключение составлял переводчик капитан Паркер, который вел себя несколько развязно и суетливо. Говорил он по-русски совершенно свободно, без всякого акцента.

Впрочем, особой надобности в услугах Паркера мы не испытывали. Оба полковника вполне сносно изъяснялись по-русски.

Вначале разговор зашел о незначительных вещах. Англичанин заявил, что он и его американский коллега довольны представившейся возможностью побеседовать с командующим одной из русских армий, которые так героически сопротивляются натиску общего врага - фашистской Германии. Я, разумеется, ответил, что тоже рад видеть представителей союзных армий.

Американский полковник молчал и откровенно рассматривал меня своими маленькими глазами, глубоко запавшими под тяжелыми веками. Нижняя губа у него была толще верхней и брезгливо выпячивалась вперед. Неожиданно он довольно бесцеремонно перебил англичанина:

- У нас есть вопросы, господин генерал...

- Простите, господа, - сказал я, - вопросы немного позднее. Сейчас приглашаю вас поужинать.

Первый бокал подняли за победу над фашизмом. Потом я предложил:

- Выпьем за то, чтобы эта война была последней, чтобы на всей земле после победы установился прочный мир.

Тост был принят. Но американцу, как видно, не терпелось задать вопросы.

- Господин генерал, почему Красная Армия отказалась сейчас от корпусной структуры?

- В данное время мы считаем целесообразным приблизить более квалифицированное армейское руководство непосредственно к войскам, - ответил я. - Но, повторяю, так мы считаем в данное время, в данных условиях. А дальше будет видно.

- Очень хорошо! - вступил в разговор английский полковник. - В таком случае скажите, после упразднения корпусов как быстро ваш приказ стал доходить до войск?

Вопрос был задан не случайно: управление войсками [124] все еще являлось нашим узким местом. Это показала, в частности, Любаньская операция. Англичанин выжидательно смотрел на меня.

- Это зависит от штаба и от начальника штаба, - осторожно ответил я.

- О да, у вас очень энергичный начальник штаба! - Англичанин широко улыбнулся, показав крупные желтоватые зубы, и слегка поклонился в сторону генерала Пигаревича. Однако было заметно, что мой ответ ему не слишком понравился.

Американец засмеялся, откинувшись на спинку стула, потом, оборвав смех, спросил:

- Какое у вас мнение о танках "Матильда" и "Валлейнтайн"?

- Что ж, машины в общем-то хорошие... - Я сделал небольшую паузу, а потом продолжал: - Где-нибудь в Африке, в степных и полустепных районах, да еще в колониальной войне, когда не требуется прорывать прочную оборону, они вполне себя оправдают. Для этого, вероятно, и предназначаются. У нас же тут местность лесисто-болотистая, пересеченная, а гусеницы у ваших машин узкие, поэтому "Матильдам" и "Валлейнтайнам" трудно приходится. Кроме того, при движении по лесу, на крутых поворотах, подъемах и спусках гусеницы часто слетают. И потом, на мой взгляд, ваши машины излишне комфортабельны: в них много гуттаперчи, которая, к сожалению, легко воспламеняется. Впрочем, этот конструктивный недостаток мы устранили.

- Каким образом? - осведомился англичанин.

- Очень просто: сняли всю гуттаперчу и отдали девушкам на гребешки.

- Браво, хорошо сказано! - опять засмеялся американец. Ну а что вы скажете насчет самолетов "Тамагаук"?

- В нашей армии их нет.

- Да, но вы имели их в своем распоряжении, когда командовали пятьдесят четвертой армией, - чуть прищурившись, сказал американец.

Я подумал, что гости, видимо, успели ознакомиться с моей биографией, и ответил:

- Самолеты неплохие. Но при отправке их к нам ваши фирмы нередко допускают оплошность - не [125] присылают запасных частей. В результате самолеты часто из-за небольших поломок выходят из строя.

- Позвольте еще один вопрос, господин генерал, - обратился английский полковник, - Как вы расцениваете значение второго фронта?

Это уже был вопрос деликатного свойства, обсуждать его мне совсем не хотелось, и я сказал:

- Отвечу вам, господа, вопросом на вопрос: что легче - драться с врагом один на один или втроем бить одного врага? Как вы думаете?

- Конечно, втроем бить врага легче, - озадаченно ответил англичанин.

- Вот и я так думаю. Прошу, господа, закусывать. Кажется, мы слишком увлеклись разговорами и забыли о наших бокалах.

После ужина все перешли в переднюю половину землянки, где был приготовлен кофе и лежали коробки с сигарами. Я сел на свое обычное рабочее место за столом. Позади меня на стене висела большая карта районов Гжатска и Вязьмы.

Капитан Паркер, расхаживая по землянке, словно невзначай подошел к ней и начал внимательно разглядывать. На карте не было никаких карандашных пометок, но я все же сказал, не поворачивая головы:

- Господин Паркер, я всегда стараюсь следовать примеру великих русских полководцев Суворова и Кутузова. Когда Суворова во время италийской кампании высокопоставленные представители австрийского правительства спросили, каковы его планы ведения войны, он ответил: "Если бы моя шляпа знала мои планы, я бы ее сжег". А Кутузов однажды заявил: "Если бы мои планы знала моя подушка, я бы на ней не спал". Вот поэтому я тоже никогда не наношу на карту своих замыслов раньше, чем это становится совершенно необходимым.

Английский полковник так взглянул на Паркера, что тот сразу съежился и отошел в угол землянки, подальше от карты.

Гости поблагодарили за ужин и беседу.

Оставшись наедине с генералом Пигаревичем, я сказал ему, чтобы он распорядился утром подать лошадей.

Проснулись гости довольно поздно. Они появились [126] часов в девять. В это время я уже стоял около оседланных лошадей.

- Здравствуйте, господа! - приветствовал я союзников. - Очень сожалею, что не смогу разделить с вами завтрак. Вы сами люди военные и понимаете, что служба есть служба. Мне нужно поехать в одну из частей. Но не огорчайтесь. К вашим услугам - генерал Пигаревич. Думаю, что он с успехом выполнит обязанности хлебосольного хозяина.

Действительно, Пигаревич постарался. На этот раз гости основательно познакомились с качеством и свойствами русской водки.

Вернувшись в штаб армии, я уже не застал иностранных офицеров. После завтрака они уехали в Москву.

В течение июня и июля на можайском направлении было довольно спокойно. Война как бы ушла от нас куда-то далеко, далеко. Лишь время от времени кое-где завязывалась ружейно-пулеметная перестрелка. Изредка артиллеристы выпускали несколько снарядов, пристреливая ориентиры. Тихо было и у соседей.

В середине июня после ожесточенных боев вышла из вражеского тыла действовавшая в районе Дорогобужа группа генерала П. А. Белова. И опять наступило затишье.

Западный фронт замер, закопался в землю. Ожесточенные бои шли южнее - на Брянском, Юго-Западном и Южном фронтах, на воронежском направлении, в большой излучине Дона, в Донбассе, в предгорьях Кавказа. Сводки Советского информбюро были тревожными.

Но в августе начались перегруппировки и у нас. Мы приняли полосу правого соседа. 20-я армия генерала Рейтера сокращала фронт и отодвинулась правее. Чувствовалось, что и наш фронт готовится к боям.

Они начались в середине августа. В сущности, это были наступательные бон местного значения.

Мы имели время хорошо к ним подготовиться, в частности тщательно организовать артиллерийскую подготовку. В этом была большая заслуга командующего артиллерией армии генерал-майора Семенова-маленького (у нас был еще один артиллерист Семенов-большой). [127]

Кстати, мне запомнился довольно любопытный эпизод из биографии Семенова-маленького. В начале войны он, как и я, был на Юго-Западном фронте. Часть их попала в окружение. Выходили небольшими группами. Однажды несколько бойцов и командиров, среди которых был и Семенов, зашли в украинское село, постучались в одну из хат. Дверь им открыл седой хмурый старик.

- Дедушка, посоветуйте, как нам лучше пройти к своим, - обратился к старику Семенов.

Старик пожевал сухими губами и принялся объяснять дорогу. В это время раздался звонкий детский голосок:

- Не так, деду.

С печки соскочила белобрысая девочка лет десяти-одиннадцати.

- Давайте я вам сама покажу дорогу, - предложила она. - Как выйдете к реке, там обрыв будет. Вы возьмите правее и лесом идите. А если пойдете, как дед советует, попадете прямо к немцам.

- А ты откуда дорогу знаешь? - спросил Семенов.

- Так я же, дядечка, на том берегу каждый день корову пасу.

Окруженцы последовали указаниям девочки и благополучно перешли линию фронта.

- После войны вам надо найти эту девочку, поблагодарить ее, - говорил я Семенову. Семенов согласился:

- Обязательно буду искать.

И он действительно пытался выполнить свое намерение. Когда кончилась война, поехал на Украину, искал девочку, но, к сожалению, не нашел.

В начавшихся боях 5-я армия частью сил наносила удар в направлении крупных населенных пунктов Самуйлово и Карманово. В первый день, взламывая глубоко эшелонированную оборону противника, войска продвинулись на несколько километров. Были захвачены довольно значительные трофеи. На следующий день прошли еще немного. Но затем продвижение прекратилось. Подтягивая резервы из Гжатска и Вязьмы, противник предпринял сильные контратаки.

Во время этих боев я выехал в 3-ю гвардейскую [128] мотострелковую дивизию. Акимов, которому недавно присвоили звание генерал-майора, при встрече сказал, что уже начинал беспокоиться, почему я так долго находился в пути.

- А разве вам было известно о моем выезде к вам? - спросил я.

- Еще вчера позвонили из штаба армии. В этот момент по наблюдательному пункту, где мы находились, противник произвел сильный артиллерийский налет. Пришлось укрыться в щелях.

- Часто бывают такие налеты? - спросил я Акимова.

- Нет, сегодня первый раз, - ответил он, отряхивая песок с гимнастерки.

Когда я уже уехал из дивизии, НП подвергся бомбардировке девяти "юнкерсов", которые совершили три захода, обрушив на лес большое количество бомб.

Такое совпадение наводило на мысль о том, что немцы подслушивают наши телефонные разговоры. Мне приходилось сталкиваться с такими фактами еще в 54-й армии. Я решил проверить свои предположения и с этой целью договорился с командиром одной из дивизий о предстоящей, встрече. Разговор велся по телефону открытым текстом. Одновременно я послал в дивизию офицера связи с запиской, в которой отменял намеченную встречу и давал указания, как следует поступить.

В указанное по телефону время к развилке дорог, где намечалась встреча, подъехали несколько автомашин. Шоферы и прибывшие командиры вышли из них и укрылись в лесу.

Ждать пришлось недолго. Над лесом появились вражеские самолеты и сбросили на дорогу бомбы.

Штаб армии вынужден был дать специальные указания о строгом сохранении тайны в телефонных разговорах.

Бои продолжались до второй половины сентября. Нам удалось немного улучшить свои позиции.

К октябрю снова зарядили дожди. Осень вступила в свои права. Опять началась распутица. Войска армии на всем фронте перешли к обороне. [129]

Дальше