Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Глава II.

Фельдмаршал фон Лееб просчитался

Утром 13 сентября самолет Ли-2 поднялся с Внуковского аэродрома и под охраной звена истребителей взял курс на Ленинград. В самолете находились генерал армии Г. К. Жуков, назначенный командующим Ленинградским фронтом, генералы М. С Хозин, П. И. Кокорев и я.

Относительно моего нового назначения командующий фронтом высказался не совсем определенно:

- Пока будете моим заместителем, а там посмотрим.

В Ленинград мы прибыли благополучно и с Комендантского аэродрома сразу же поехали в Смольный, где находился штаб фронта.

Прекрасен был Ленинград в ту первую военную осень. Сентябрь выдался солнечным и на редкость теплым. Обычно короткое здесь лето не хотело уходить, сменяться неприветливой, хмурой и туманной осенью.

Дыхание войны уже наложило на город свой отпечаток. На обычно оживленных улицах и площадях было сравнительно малолюдно. Золоченый купол Исаакия покрывала серая защитная краска. В садах и скверах, усыпанных багряными листьями, виднелись недавно отрытые щели и огневые позиции зенитчиков. Там же укрывались в ожидании своей ночной службы серебристые аэростаты воздушного заграждения, похожие на [43] больших неуклюжих рыб. Все это придавало городу какую-то особую, суровую красоту. Ленинград, словно могучий богатырь с гордо поднятой головой, готовился к жестокой схватке с врагом.

Нельзя было не любоваться этим изумительным городом с его широкими, чистыми, прямыми, как стрелы, улицами, с многочисленными дворцами, легкими, будто воздушными, задумчиво смотревшими в спокойные воды Невы. Светлое северное небо отражалось в окнах, заклеенных крест-накрест бумажными полосами.

Кому не знаком, хотя бы по фотографиям, Смольный - исторический штаб пролетарской революции Но, подъезжая к институту в сентябре 1941 года, я не сразу его узнал. Центральный подъезд, колонны - все скрывалось под огромной маскировочной сеткой. Крыши были расписаны желтой и коричневой краской, под цвет деревьев окружающего парка. К слову сказать, немецкая авиация так и не смогла обнаружить тщательно замаскированного дворца

В штабе фронта оказались члены Военного совета А. А. Жданов, А. А. Кузнецов Они подробно ознакомили нас с обстановкой, сложившейся под Ленинградом. А она была тогда очень напряженной и даже угрожающей.

На ленинградском стратегическом направлении действовала группа армий "Север", в состав которой входили 32 дивизии, в том числе 7 танковых и 6 моторизованных. На вооружении их находилось около 1500 танков, 1200 самолетов, 12 тысяч орудий и минометов. Численность личного состава достигла 700 тысяч человек.

Командовал группой армий "Север" генерал-фельдмаршал фон Лееб, награжденный Гитлером рыцарским крестом за прорыв линии Мажино во Франции летом 1940 года. Фон Лееб был типичным представителем прусского юнкерства, старого кадрового офицерства, которое, на словах не вполне доброжелательно относясь к национал-социализму, на деле целиком и полностью поддерживало Гитлера в его захватнических планах.

Начиная поход, фон Лееб рассчитывал ударом из Восточной Пруссии овладеть Прибалтикой и, взаимодействуя с финской армией, захватить Ленинград. На первых порах его планы, казалось, начали осуществляться. [44]

Войскам группы армий "Север" удалось значительно продвинуться в глубь нашей территории. После прорыва противником Лужской оборонительной полосы и отхода наших войск из городов Кингисепп и Чудово завязались кровопролитные бои на ближних подступах к Ленинграду.

Серьезной преградой для дальнейшего продвижения гитлеровских армий являлся укрепленный район, созданный на красногвардейском направлении. Все атаки врага здесь были отбиты Тогда фон Лееб создал западнее Красногвардейска группировку из 8 дивизий для наступления в направлении Красное Село, Урицк, Ленинград. Одновременно три дивизии наносили вспомогательный удар из района южнее Колпино вдоль Московского шоссе.

12 сентября противник занял Красное Село, Пушкино, прорвался в тыл Красногвардейску и, овладев частью Петергофа, вышел к Финскому заливу у Стрельны. Немецко-фашистские войска, наступавшие из района Тосно, к этому времени заняли станцию Мга и Шлиссельбург. Ленинград оказался блокированным с суши.

Фельдмаршал фон Лееб готовился праздновать победу. Он уже не сомневался, что советские войска, понесшие в оборонительных боях серьезные потери, не устоят перед новым натиском фашистских дивизий. Но гитлеровский фельдмаршал не учел, что обороной Ленинграда руководит великая партия коммунистов, которая своей огромной организаторской работой обеспечила тесное и нерушимое единство армии с бойцами трудового фронта, с ленинградскими рабочими, служащими, интеллигенцией, дружно поднявшимися на борьбу с ненавистным врагом.

По призыву партии на защиту родного города встали сотни тысяч ленинградцев. Еще в начале июля была сформирована армия народного ополчения численностью свыше 100 тысяч человек. Создавалась вторая резервная армия народного ополчения.

Ленинградцы, не жалея сил, превращали свой город в неприступную крепость. За короткий срок было отрыто 700 километров противотанковых рвов, построено 5 тысяч дотов, дзотов, 25 километров баррикад. На фабриках и заводах формировались боевые отряды [45] для защиты предприятий, для обороны жилых кварталов.

Фашисты были у ворот Ленинграда. Они подвергали город бомбардировкам с воздуха, обстреливали его из дальнобойных орудий. Но ленинградцы продолжали упорно работать для нужд фронта, создавали боевую технику, боеприпасы, снаряжение. Жители города усилили бдительность, установили строжайший революционный порядок, повели беспощадную борьбу с трусами и паникерами.

Весь советский народ с напряженным вниманием следил за героической борьбой защитников Ленинграда, гордился ими, помогал им.

Во второй половине дня 15 сентября меня вызвали в Военный совет фронта Я получил приказ немедленно выехать на Пулковские высоты и на месте детально разобраться в обстановке.

Со стороны Пулковских высот назревала наибольшая опасность прорыва. Здесь фронт придвинулся вплотную к окраинам Ленинграда. Противник сосредоточил на этом участке главные силы и готовился нанести последний, как он считал, удар. Занимавшие оборону соединения 42-й армии, сильно поредевшие в многодневных боях, едва удерживали фронт.

Штаб 42-й армии размещался в железобетонных дотах Пулковского укрепленного района. Отсюда до переднего края обороны было так близко, что когда я шел по траншеям к блиндажу командарма, то слышал над головой знакомое злое посвистывание пуль.

Командующий армией генерал-лейтенант Иванов сидел в блиндаже, подперев голову обеими руками.

Перед войной я учился вместе с Ивановым на курсах при Академии Генерального штаба. Мы были тогда в одной учебной группе. Позднее он стал заместителем командующего Киевским Особым военным округом.

Я знал генерала Иванова как человека, отличавшегося завидной жизнерадостностью, очень энергичного, распорядительною, волевого. Но сейчас он сидел передо мной усталый, с небритым, осунувшимся лицом, угнетенный и подавленный. Иванов не выразил никакого удивления, увидев меня, точно мы не встречались [46] всего несколько дней. Он только спросил, впрочем, без особого интереса, просто из вежливости:

- Как это вы сюда попали? Кажется, ведь командовали корпусом на Юго-Западном?

Я ответил, что приехал как заместитель командующего фронтом, чтобы ознакомиться с обстановкой, и попросил Иванова показать на карте, где находятся войска армии.

- Не знаю, - раздраженно сказал Иванов, - ничего не знаю...

- А связь с соединениями у вас есть?

- И связи нет. Бои сегодня были тяжелые. Кое-где пришлось отойти. Связь нарушилась. - Иванов даже не пытался оправдываться.

Пришлось вызвать начальника штаба генерал-майора Ларионова и начальника оперативного отдела, чтобы в общих чертах уяснить обстановку. И чем больше я знакомился с ней, тем лучше начинал понимать, что оборона в полосе 42-й армии держится буквально чудом.

Днем шли ожесточенные бои по всей линии фронта от Урицка до окраины Пулково. Противник занял Новое и Старое Паново, отдельными группами просочился в Урицк. Хорошо еще, что он, видимо тоже выбившись из сил, к ночи прекратил атаки. Но каждую минуту его натиск мог возобновиться, и тогда... Тогда сразу выяснится, что здесь ворота Ленинграда закрыты некрепко.

Что было делать? Мысленно я уже намечал некоторые первоочередные меры, но в это время меня срочно вызвали обратно в Смольный. В сопровождении Иванова я вышел из блиндажа.

На переднем крае, прямо перед КП армии, усилилась пулеметная стрельба. То и дело в темное небо взлетали ракеты, замирали на миг в высоте и стремительно срывались вниз, рассыпая сверкающие искры.

- Пожалуй, опять придется сменить КП, - проговорил Иванов. - Больно уж близко отсюда до переднего края.

- Ну нет, отходить нельзя, - возразил я. - Как заместитель командующего фронтом, запрещаю менять КП.

- Что ж, попробуем удержаться, - вздохнув, согласился Иванов. [47]

В Смольном меня сразу провели к командующему. Здесь же находились товарищи А. А. Жданов и А. А. Кузнецов. Я собрался докладывать, но командующий прервал:

- Не нужно доклада. Я уже все знаю. Пока вы ехали сюда, Иванов перенес КП в подвал школы против Кировского завода.

Командующий помолчал минуту, а затем твердо сказал:

- Принимайте сорок вторую армию. И немедленно.

Несмотря на всю серьезность момента, я не мог сдержать улыбки. А. А. Жданов заметил это.

- Что вы смеетесь? - спросил он.

- Мне кажется, командующий выразился не совсем точно, - ответил я. - Как можно принять армию в таком положении? Придется просто вступить в командование.

- Вот и вступайте, - сказал командующий. - Нужно поднять боеспособность армии, навести в ней порядок. Подберите нужных вам командиров из числа работников штаба фронта и действуйте.

Тут же А. А. Кузнецов карандашом написал приказ о назначении меня командующим 42-й армией. Товарищи Г. К. Жуков и А. А. Жданов подписали его.

В сопровождении генерал-майора Л. С. Березинского, которого назначили начальником штаба армии, и нескольких штабных командиров я снова поехал к Иванову, по дороге обдумывая, с чего начинать. Недалеко от Кировского завода путь нам преградила колонна танков. Грохоча гусеницами по асфальту, они пересекали площадь.

Я поручил адъютанту узнать, что это за танки, и найти старшего колонны. Через несколько минут подошел плечистый танкист в расстегнутом шлеме и комбинезоне, туго перетянутый ремнем. Это был командир танкового полка, входившего в состав 42-й армии.

Полк по распоряжению штаба армии отходил на окраину Ленинграда. Я приказал командиру вернуть танки в прежний район сосредоточения, а самому ехать вместе со мной.

В школе, где размещался штаб армии, шло бурное заседание Военного совета. Комната, словно туманом, [48] была затянута табачным дымом, пепельницы полны окурков.

Генерал Иванов, члены Военного совета Соловьев и Клементьев обсуждали сложившуюся обстановку и никак не могли прийти к единому мнению. Связь с войсками по-прежнему отсутствовала, так что, по существу, спор был чисто теоретическим. Какое бы решение ни принял Военный совет, претворить его в жизнь оказалось бы невозможным.

Я вошел в самый разгар спора. Речь шла, кажется, о том, отводить ли артиллерию или оставить пока на прежних огневых позициях.

- Назначен командующим армией, - представился я и, чтобы сразу прекратить бесплодный спор, заявил: - Заседание Военного совета закрываю. Вас, товарищ Иванов, вызывают в Смольный.

Закрыть заседание Военного совета было, конечно, просто. Ну а что же все-таки предпринять в первую очередь?

Прежде всего следовало восстановить управление войсками, точно определить положение частей и соединений, степень их боеспособности, их возможность к сопротивлению, выяснить, какие направления являются наиболее угрожаемыми и требуют немедленного усиления.

Далее, требовалось учесть все резервы, предусмотреть возможности и варианты их использования, позаботиться об обеспечении войск достаточным количеством боеприпасов и инженерного имущества, крайне необходимого в обороне. Наконец, нужно было добиться, чтобы все, начиная от командиров соединений и частей до рядовых солдат, ясно поняли свои задачи, почувствовали уверенность в том, что мы можем и должны остановить противника, не допустить его прорыва в Ленинград.

Вот с этого я и начал - отдал боевой приказ о прочном закреплении на занимаемых рубежах. Приказ предусматривал создание глубоких боевых порядков на наиболее ответственных направлениях, выдвижение артиллерии разных калибров на прямую наводку, установление инженерных заграждений перед передним краем обороны, использование танков в качестве неподвижных огневых точек, прикрытие стыков и флангов огнем и [49] минными полями, установление тесного взаимодействия между соединениями.

По указанию командующего фронтом предусматривалось использование в интересах армии артиллерии некоторых кораблей Краснознаменного Балтийского флота и нанесение авиацией ударов как по атакующему противнику, так и по его резервам.

Большую энергию проявил новый начальник штаба генерал-майор Л. С. Березинский. В соединения и части он послал направленцев - работников оперативного отдела, которые имели карты с нанесенной обстановкой и рубежами обороны. Они должны были оказать командирам дивизий и полков конкретную помощь: на месте уточнить задачи, определить местонахождение командных пунктов. При отсутствии командиров частей эти работники оперативного отдела штаба армии обязаны были взять на себя командование.

Командующий артиллерией полковник Михалкин по моему указанию выдвинул большую часть артиллерийских орудий на прямую наводку.

Члены Военного совета Соловьев, Клементьев и работники политотдела армии тоже выехали в соединения и части. Ведь какими бы дельными и своевременными ни были распоряжения командования армии, боеспособность войск в конечном счете зависела от солдат, сержантов, командиров взводов и рот, от тех, кого в оперативных сводках нередко именовали "активными штыками", от их стойкости, мужества, беспредельной преданности Родине.

Политработники, коммунисты разъяснили солдатам обстановку, помогли до конца понять, что в их руках судьба Ленинграда. И можно было только удивляться, как быстро, в течение всего одной ночи, части привели себя в порядок. Каждый боец теперь точно знал свое место, свою задачу, был исполнен решимости умереть, но не пропустить врага.

Мне запомнились прочитанные в одном из донесений слова простого солдата пехотинца Промичева, который сказал товарищам:

- Наш принцип такой: ты отступишь - я тебя убью, я отступлю без приказа - ты убей меня, но Ленинграда не сдадим.

Ночь была беспокойной. Но нам удалось многое сделать. И когда в первой половине наступившего затем дня [50] фашисты возобновили атаки, они натолкнулись на организованную и упорную оборону. Кстати на помощь сильно поредевшим дивизиям 42-й армии подошли боевые отряды рабочих Кировского завода. С большой активностью действовала штурмовая и бомбардировочная авиация.

Все попытки противника осуществить прорыв были отбиты. Гитлеровцам не удалось продвинуться вперед ни на одном участке. Их расчеты войти в город в походных колоннах полностью провалились. Фон Леебу пришлось отменить намеченный и широко разрекламированный бал в ленинградской гостинице "Астория".

Но мы не собирались ограничиваться одним сдерживанием противника и, отбив его натиск, стали готовиться к контрудару, чтобы улучшить свои позиции.

Военный совет Ленинградского фронта разработал конкретный план мероприятий по усилению обороны города. Командование фронта считало ближайшими задачами:

1. Не допустить прорыва нашей обороны, перемолоть противника артиллерийским, минометным огнем и ударами авиации.

2. Сформировать к 18 сентября две стрелковые дивизии и пять стрелковых бригад, сосредоточить их для непосредственной обороны Ленинграда, создав четыре линии обороны.

3. 8-й армии наносить противнику удары во фланг и тыл. Свои действия увязывать с действиями 54-й армии, стремиться освободить от противника территорию Мги и Шлиссельбурга.

Первый пункт плана предстояло выполнять и 42-й армии. На направлении Красногвардейск, Красное Село, Урицк, где оборонялись ее соединения, наступало восемь пехотных дивизий противника, поддержанных значительным количеством авиации. Эти-то силы нам и предстояло измотать и обескровить.

17 сентября 701-й стрелковый полк 44-й дивизии начал наступление на Урицк, который накануне был оставлен нашими войсками. Однако еще давали себя знать остатки недавней неразберихи - наступление началось не вполне организованно, в 10.30 вместо 9 часов по [51] плану. Все же к исходу дня полк овладел северо-восточной окраиной города.

В последующие дни бои за Урицк продолжались с переменным успехом. Временами нам удавалось захватить несколько домов, превращенных противником в опорные пункты. А 22 сентября танковая рота 51-й отдельной танковой бригады дерзко ворвалась в Урицк и прочесала весь город, уничтожив одну минометную и две пушечные батареи. Все 16 танков благополучно вернулись обратно.

К этому времени погода испортилась. Зарядили бесконечные осенние дожди. Но активные боевые действия не прекращались.

Огромную моральную поддержку нам повседневно оказывали трудящиеся Ленинграда. Они обращались к защитникам города с теплыми патриотическими письмами, присылали подарки, обещали без устали работать для фронта. Это тесное единство армии и народа, выкованное партией, умножало наши силы, повышало у каждого чувство личной ответственности за защиту Родины.

Соединения 42-й армии оборонялись в непосредственной близости от Кировского завода. Поэтому всех нас особенно взволновало опубликованное 20 сентября в "Ленинградской правде" письмо старых рабочих кировцев к защитникам Ленинграда.

"Воины Красной Армии, знайте, что ни бомбы, ни снаряды, никакие военные испытания и трудности не поколеблют нашей решимости сопротивляться, отвечать на удар ударом, не заставят нас забыть наше клятвенное обещание: истребить врагов до последнего, - писали рабочие. - Помните, что нет в мире такой силы, которая заставила бы нас, путиловцев-кировцев, заколебаться. Мы плавим сталь, и мы тверды, как сталь.

...Мы, кировцы, смело смотрим в лицо смертельной опасности, и скорее смерть испугается нас, чем мы ее! Вместе с вами мы будем биться с врагом так, что волос встанет у него дыбом от страха при одном слове "путиловцы!".

Далее кировцы призывали: "Бойцы Красной Армии! Пусть каждый из вас высоко несет почетное звание советского воина, твердо и нерушимо выполняет свою [52] священную обязанность - защищать Родину с оружием в руках. Ляжем костьми, но преградим дорогу врагу. Мы никогда не были рабами и рабами никогда не будем. Умрем, но Ленинграда не отдадим! Не отдадим своего города, за который проливали кровь и положили жизнь лучшие сыны рабочего класса".

Письмо было обсуждено во всех соединениях и частях армии. Воины посылали ответные письма кировцам, в которых клялись сражаться стойко и мужественно.

"В этот грозный час нас с вами, дорогие кировцы, объединяет одна мысль - защищать родной город, отразить и уничтожить гитлеровскую саранчу, и она будет уничтожена, - писали артиллеристы 73-го корпусного артиллерийского полка, которым командовал майор Гнидин. - Дорогие друзья и товарищи! Нам выпала великая честь защищать колыбель пролетарской революции от фашистских поработителей, и мы, артиллеристы Н-ского полка, выполним свой долг так, как это подобает воинам Рабоче-Крестьянской Красной Армии. Враг боится нашей артиллерии, он не выносит нашего меткого и губительного огня... Мы обещаем вам, дорогие друзья, драться с фашистской гадиной так, чтобы кировцы сказали: "Вот это по-нашему".

Утром 28 сентября ко мне зашел член Военного совета Н. В. Соловьев.

- Прибыла делегация рабочих Кировского завода, - сообщил он. - Хотят побывать в полках, поговорить с бойцами.

Я пригласил делегацию к себе. Вошли пожилой рабочий и три молодые девушки. Рабочий - высокий, худощавый, с простым русским лицом, держался уверенно, с достоинством. Девушки немного смущались. Впрочем, когда завязалась беседа, их смущение прошло.

- Думаем, товарищ генерал, потолковать с бойцами напрямик, по-рабочему, по-питерски, - сказал кировец. - Нам интересно знать, как они воюют, а мы расскажем о нашей работе, как по суткам не выходим из цехов, выпускаем оружие.

- Кто вас послал в нашу армию? - спросил я.

- Меня направил партком завода, а вот их, - [53] старый рабочий кивнул в сторону девушек, - комитет комсомола.

- Мы очень рады дорогим гостям, - сказал я. - Только не побоятся ли девушки идти ближе к переднему краю?

Одна из работниц энергично тряхнула светлыми кудряшками:

- Не побоимся. Мы к обстрелам и у себя на заводе привыкли.

Другая, на вид чуть старше своих подруг, с темными упрямыми глазами, сказала:

- Еще мы хотели бы передать бойцам подарки от комсомолок завода. Но не взыщите, подарки скромные: папиросы, курительная бумага, кисеты, ну и все такое прочее.

- Подарок дорог не своей ценой, а тем чувством, с которым подносится, - заметил я. - Так что, девушки, не волнуйтесь: подарки ваши будут приняты с радостью.

Я рассказал гостям о положении на фронте, попросил передать благодарность Военного совета армии славному коллективу кировцев за ту помощь, которую они нам оказали в трудную минуту своими боевыми отрядами и строительством оборонительных сооружений.

Затем мы с Соловьевым посоветовались и решили направить делегацию в 189-ю стрелковую дивизию. Соловьев тут же позвонил военкому дивизии батальонному комиссару Турецкому, предупредил о прибытии делегации и попутно напомнил:

- Вы там не забудьте покормить гостей обедом. В Ленинграде, сами знаете, с продовольствием сейчас туго.

И в этом напоминании был весь Соловьев - чуткий, всегда очень внимательный к людям.

Делегации рабочих побывали во многих частях и соединениях. Полки 13-й стрелковой дивизии посетили рабочие с фабрик "Скороход", "Красный швейник" и с завода "Госметр". Делегация с завода "Карбюратор" побывала в полках 21-й мотострелковой дивизии и в частях других соединений.

С защитниками Ленинграда была вся страна. Письма и посылки бойцам Ленинградского фронта слали рабочие уральских заводов, нефтяники Баку, ташкентские текстильщики, колхозники Таджикистана и Туркмении. [54]

В напряженных боях прошел сентябрь. К концу месяца установилось некоторое затишье. Противник больше не пытался наступать. Его обескровленные части перешли к обороне.

План генерал-фельдмаршала фон Лееба взять Ленинград с ходу окончательно провалился. Тогда гитлеровцы, чтобы скрыть свои просчеты, стали утверждать, будто они и не предполагали брать город штурмом, а намерены принудить его к сдаче блокадой.

Эти вымыслы никого не могли ввести в заблуждение, провал немецких планов был слишком очевидным. Об этом свидетельствовали и захваченные нами штабные документы, и показания пленных, и, наконец, дневники вражеских солдат и офицеров.

Я позволю себе привести небольшую выдержку из дневника ефрейтора Генриха Майера. Его показал мне начальник политотдела армии полковой комиссар Белик. В этих записках ярко выражено настроение фашистских солдат.

"10 августа. Атака на Ленинград. Воскресенье, а мы сидим без папирос и хлеба. Последнюю папиросу обменял на кусок хлеба.

13 августа. Наступление на Ленинград продолжается. Твердо уверен, что до воскресенья Ленинград падет: сопротивление русских полностью сломлено. Конец войны наступит через пару дней.

16 августа. Натолкнулись на сильный артогонь, который продолжался всю ночь до 4-х часов утра".

Записи в дневнике обрываются 31 августа. Позднее Майеру, видимо, была уже не до дневника. А 18 сентября в районе Урицка фашистский ефрейтор был убит. Как и фельдмаршал фон Лееб, он до последнего дня надеялся, что фашистским войскам удастся взять Ленинград штурмом. По полчища врага были остановлены беспримерным героизмом нашей армии, они разбились о стальную грудь народа, вставшего на защиту своей Родины.

Фельдмаршал фон Лееб просчитался. И это ему дорого обошлось. Гитлер, взбешенный тем, что его планы оказались невыполненными, обвинил фон Лееба в полном отсутствии умения руководить войсками. В декабре фельдмаршал был отстранен от командования группой "Север" под предлогом болезни. На его место встал [55] генерал-полковник Кюхлер, которому тоже был присвоен чин генерал-фельдмаршала. Однако и Кюхлер не сумел изменить положение под Ленинградом в свою пользу. А когда наши войска в январе 1943 года сняли блокаду Ленинграда, Кюхлера постигла судьба его незадачливого предшественника.

Нет, фон Лееб был ничуть не хуже и не лучше многих других гитлеровских военачальников. В его просчетах и ошибках со всей полнотой проявились порочные в своей основе бредовые планы гитлеровского командования, построенные без учета реальной обстановки, без учета несокрушимой мощи советского народа и его армии.

Однако вернемся к событиям, происходившим под Ленинградом в сентябре - октябре 1941 года.

Как уже говорилось, к концу сентября фронт стабилизировался. Противник перешел к обороне. К началу октября 42-я армия в составе пяти стрелковых дивизий и двух стрелковых бригад занимала оборону на фронте от берега Финского залива до восточной окраины Пулково.

Несмотря на то что сил у нас было мало, мы то и дело наносили противнику чувствительные удары, не позволяя ему снять с фронта и перебросить под Москву, где фашисты развивали наступление, ни одной дивизии.

Именно с этой целью 44-я стрелковая дивизия вместе с 6-й отдельной бригадой морской пехоты 1 октября вновь начала бои за Урицк, Старо Паново, Ивановку, Сосновую Поляну. В то же время 13-я стрелковая дивизия вела активные боевые действия у Кискино и Верхнее Койерово.

Особенно геройски сражались моряки 6-й отдельной бригады морской пехоты. Спаянные крепкой дружбой, всегда готовые прийти на помощь товарищу, они проявляли в боях беззаветную храбрость. По какому-то неписаному закону все перед атакой обязательно надевали бескозырки и расстегивали воротники гимнастерок так, чтобы была видна "морская душа" - полосатая тельняшка. Фашисты до ужаса боялись безудержно смелых, стремительных атак морской пехоты.

Бои продолжались несколько дней. Гитлеровцы оказывали упорное сопротивление. На окраине Урицка они возвели прочную систему обороны. [56]

В помощь стрелкам, наступающим с фронта, были посланы десанты. Одна усиленная рота 6-й отдельной бригады морской пехоты была высажена в районе Стрельны. Другой десант численностью до 1000 человек высадился ближе к Петергофу. Десанты, хотя и не смогли полностью выполнить свои задачи, потому что нам не удалось соединиться с ними, все же нанесли противнику значительные потери.

Отважно действовала в боях за Урицк и 124-я танковая бригада. Один из ее офицеров - капитан Рыбаков, оставаясь в подбитом танке восемь часов, вел неравный бой в тылу врага. Не покинул своей машины и трижды раненный старший лейтенант Чапайкин. Я находился в лесопарке на командном пункте 124-й танковой бригады, когда туда на тягаче привезли танк Чапайкина. Голова, плечо, левая нога танкиста были перевязаны красными от просочившейся крови бинтами. Нервное напряжение не покинуло его, он гневно вскрикивал:

- Зачем, черт возьми, меня выволокли с поля боя? Я же еще в состоянии драться, мне ведь не пешком ходить!

Впрочем, силы скоро покинули его. Подоспевшие санитары на носилках унесли Чапайкина в санчасть.

Возвращаясь от танкистов, я заехал на КП 13-й дивизии к генерал-майору Зайцеву, одному из очень способных военачальников. Позднее генерал Зайцев с успехом командовал стрелковым корпусом и на этом посту погиб.

За день до гибели Зайцева я был у него в корпусе. Он пригласил меня пообедать и рассказал, что утром осколок мины, видимо уже на излете, попал ему прямо в лоб.

- Хорошо, что на мне была папаха, она смягчила удар, но все же синяк остался здоровый, - говорил Зайцев, и в голосе его слышались не свойственные ему грустные нотки. - Сегодня чувствую себя словно не в своей тарелке. Вроде как предупреждение получил...

- Ну что вы, товарищ Зайцев, - засмеялся я. - С каких это пор вы стали таким мнительным?

- Да я, конечно, предчувствиям не верю, но все-таки... - смутился Зайцев.

К сожалению, предчувствия не обманули его. Но это случилось значительно позже описываемых событий, уже на третьем году войны. А в тот день, когда [57] я приехал на КП 13-й стрелковой дивизии, Зайцев был, как всегда, полон энергии. Он кратко, но очень толково доложил обстановку, посетовал на потери и попутно пожаловался на медотдел армии, который задерживал присылку медработников.

- Так они у вас в дивизии все равно используются не по прямому назначению, - шутливо заметил я.

- Как так? - удивился Зайцев.

- Да вот был недавно случай, когда санитарка подняла роту в атаку.

И я рассказал, как в конце сентября встретил колонну 2-го батальона 1-го полка их дивизии, который совершал марш. Мое внимание привлекла тогда невысокая худенькая санитарка, в длинной, не по росту, шинели, аккуратных хромовых сапожках и в лихо сдвинутой набекрень пилотке, из-под которой выбивались густые каштановые волосы. Она очень сердито отчитывала двух бойцов, медленно шагавших в хвосте колонны.

- За что это вы их распекаете? - спросил я, остановив машину.

- Да как же, товарищ генерал, не научились до сего времени наматывать портянки, ноги натерли. Вот и возись теперь с ними, - ничуть не смутившись, ответила санитарка.

- А слушаются вас бойцы?

- Еще бы! - Санитарка задорно тряхнула головой, и в глазах ее мелькнули веселые искорки. - Я же все время с ними: и в бою, и на марше. Если уж я справляюсь с трудностями, то как же они, здоровые парни, могут отставать? Вот и слушаются.

- Как ваша фамилия?

- Санитарка Федорова, товарищ генерал.

- Это жена командира роты, - пояснил подошедший комбат. - Смелая женщина. Бойцы говорят, что ей впору командовать ротой. На днях она поднимала бойцов в атаку. Да вот пусть сама расскажет.

- Что там рассказывать, товарищ генерал. - Федорова пожала узенькими плечами. - Залегли мы под огнем. Ротный говорит: "Трудно поднять бойцов". А я возьми и скажи: "Подниму! Небось стыдно им будет лежать носом в землю, если я пойду впереди". Ротный рассердился. "Не дури, - говорит, - убьют без пользы". Только у меня характер самостоятельный. Поднялась [58] и пошла. Бойцы за мной. Я и прошла-то впереди всего несколько метров. Потом меня обогнали. Вот и все. Что же тут такого?

- Действительно был такой случай, - подтвердил военком дивизии батальонный комиссар Белоусов. - Федорову я знал. Она погибла в ночь на 2 октября в бою под деревней Верхнее Койерово. Опять поднимала бойцов в атаку...

Меня всегда волновало и до глубины души трогало непостижимое мужество русских женщин, принявших на свои плечи в годы войны огромные тяготы. Женщины заменяли мужчин у станков и плугов, женщины участвовали в строительстве оборонительных укреплений, наконец, женщины вместе с мужьями, отцами, братьями в годы войны взялись за оружие, перенося все лишения боевой обстановки. Одной из таких героинь была скромная санитарка В. Федорова А с другими я встретился спустя какой-нибудь час после того, как уехал с КП 13-й стрелковой дивизии.

В те дни мы вели большую работу по созданию глубоко эшелонированной обороны на подступах к Ленинграду.

21, 56, 189-я стрелковые дивизии и 7-я бригада морской пехоты совершенствовали вторую полосу обороны. Войскам помогало население Ленинграда, в основном женщины, и подростки. Работали они много, с большим напряжением.

А нужно напомнить, что в эту пору в Ленинграде было уже плохо с продовольствием. С 1 октября рабочие и инженерно-технические работники получали по 400 граммов хлеба, а служащие, иждивенцы и дети до 12 лет - по 200 граммов. Попробуйте-ка покидать землю денек-другой, получая столько хлеба и отнюдь не слишком жирный приварок!

Подъехав к линии новых траншей, я вышел из машины и, желая подбодрить работавших, сказал:

- Хорошо копаете, девушки, добротно!

Одна из женщин, уже немолодая, в поношенном пальто и в темном платке, завязанном по-деревенски под подбородком, разогнула усталую спину и, опершись на лопату, ответила без улыбки: [59]

- Мы-то копаем хорошо, а вот вы воюете плохо - к самому Ленинграду немцев пустили.

Наступило неловкое молчание. Женщина была права. Что ей ответишь?

- Муж-то у вас где? - спросил я, чтобы нарушить затянувшуюся паузу.

- Где-то с вами... бегает! - Женщина вздохнула и снова взялась за лопату.

Я задал несколько вопросов командиру, руководившему работой, и поспешил к машине. Мною овладело какое-то странное, противоречивое чувство, в котором смешивались гордость трудовым подвигом ленинградок и сознание своей вины перед ними.

Для наблюдения за ходом разведки боем я выбрал НП на крыше большого семиэтажного дома. Отсюда в бинокль хорошо было видно побережье Финского залива. Вместе со мной на наблюдательном пункте находились работники оперативного отдела штаба армии, телефонисты. Поднялся сюда и член Военного совета армии председатель Ленинградского облисполкома Н. В. Соловьев. Он очень любил свой город, знал чуть ли не каждую улицу. Мы наводили бинокли на побережье залива, Соловьев же смотрел назад, на город, где медленно всплывали в вечереющее небо аэростаты воздушного заграждения.

С тяжелым клекотом, прорезая воздух, над нами пронесся снаряд дальнобойной немецкой артиллерии. Где-то позади нас, за Кировским заводом, громыхнул взрыв. Гитлеровцы начали очередной обстрел города.

- Опять чьи-то семьи остались без крова, опять жертвы, - взволнованно сказал Соловьев, сжимая перила решетки так, что побелели пальцы.

Мы хорошо понимали его волнение. Но ответить ему никто не успел. В небо взлетели красные ракеты - сигнал атаки. Началась разведка боем.

К резким хлопкам полковой и батальонной артиллерии, выдвинутой на прямую наводку, присоединились пулеметные и автоматные очереди, сухое потрескивание винтовочных выстрелов. Телефонисты стали принимать координаты выявленных целей и засеченных огневых точек противника. [60]

А снаряды тяжелых фашистских орудий продолжали падать на город, все ближе к зданию, на крыше которого мы находились. Оставаться здесь стало опасно, и я приказал всем спуститься вниз.

Едва мы дошли до первого этажа, как наш большой дом вздрогнул. Раздался оглушительный грохот близкого разрыва. Потом послышался треск, скрежет металла, зазвенели оконные стекла.

Мы выскочили на улицу, опасаясь, что дом рухнет. Однако он устоял. Снаряд попал как раз в то место, где находился наш НП. Теперь там, в крыше, зияла огромная дыра, обрушился угол дома, засыпав битым кирпичом и штукатуркой стоявшие у подъезда автомашины. Дом напоминал пирог, надкушенный с одного края.

Квартиры были пусты, так что жертв не оказалось, если не считать того, что легко ранило связиста, который вернулся на крышу за оставленной там катушкой с телефонным кабелем.

А еще через день гитлеровцы произвели огневой налет прямо по командному пункту армии на Московском шоссе. Я спускался в подвал, когда над КП разорвался снаряд, и в ту же минуту почувствовал такой сильный толчок в спину, что не удержался на ногах. Прямо на меня упал мой адъютант. Оказалось, что это он толкнул меня, и не напрасно: осколки, свистя, врезались в асфальт возле нас. Один из них пробил шинель и оцарапал адъютанту плечо. У стоявшей во дворе легковой автомашины взрывом сорвало радиатор.

Так проходили дни. До самой середины октября шли бои в районе Урицка, у Петергофского шоссе, за совхоз "Пролетарский труд". И они явились для нас хорошей школой.

В армии тогда было много командиров, призванных из запаса, не имевших прочной военной подготовки и опыта руководства боем. Наши командиры отличались отвагой, были преданы Родине, но отсутствие боевого опыта давало о себе знать.

Особенно много недостатков было в организации разведки. Она велась, как правило, только перед фронтом и преимущественно большими группами. Не использовались слабо защищенные участки и стыки, через которые [61] пять - шесть разведчиков могли бы незаметно проникнуть в тыл врага. Не случайно за время сентябрьских и октябрьских боев нам удалось захватить всего нескольких пленных.

В наступлении иногда отставали тылы, хотя продвижение вперед было незначительным. В результате в некоторых частях в ходе боев ощущался недостаток боеприпасов.

В ряде случаев нарушалось взаимодействие между танками и пехотой. Так, атака, предпринятая 9 октября, не имела успеха лишь потому, что боевые машины 124-й танковой бригады двигались слишком быстро и оторвались от пехоты, а пехота, оставшись без поддержки танков, залегла.

Недостатки, выявившиеся в ходе боев, тщательно изучались, анализировались. Трудно было учиться в бою. За каждую ошибку приходилось платить дорогой ценой. Но эта нелегкая учеба не пропала даром. Она явилась залогом будущих больших побед.

Прошло немного времени, и наша Советская Армия стала кадровой, наши командиры научились проводить дерзкий и решительный маневр на поле боя, осуществлять четкое взаимодействие не только между частями и подразделениями, но и между объединениями. И тогда в полной мере проявилось превосходство нашего советского военного искусства над шаблонным, лишенным творчества военным искусством немецко-фашистской армии.

"10 октября мне позвонил командующий фронтом:

- Вы не забыли, что являетесь моим заместителем? Немедленно приезжайте.

Причина неожиданного вызова прояснилась только в Смольном. Генерал армии Г.К. Жуков объявил:

- Вступайте в командование фронтом. Вас знакомить с обстановкой нечего, она вам известна. А меня срочно вызывают в Ставку...

Под Ленинградом началась борьба за коммуникации. Мы пытались прорвать блокаду, а противник стремился полностью завершить ее, овладеть нашей последней дорогой через Ладожское озеро.

14 октября Ставка Верховного Главнокомандования дала указание во второй половине октября подготовить [62] и провести наступательную операцию на синявинском направлении. Намечалось силами 54-й и 55-й армий, а также Невской оперативной группы окружить и уничтожить шлиссельбургско-синявинскую группировку противника и деблокировать Ленинград с суши.

Военный совет Ленинградского фронта предполагал начать эту операцию 20 октября. Для участия в ней привлекалось 63 тысячи человек, 475 орудий, 97 танков.

Противник имел на синявинском направлении около 54 тысяч человек и 450 орудий. Он опирался на сильную оборону с большим количеством инженерных сооружений, построенных в лесисто-болотистой местности.

Таким образом, перед началом операции мы имели лишь незначительное превосходство в живой силе и артиллерии.

Путем перегруппировки войск нам удалось создать в намечаемой полосе прорыва 54-й армии двойное, а на участке оперативной группы восточного сектора фронта и Невской оперативной группы тройное превосходство в силах и средствах. Имея в виду, что общая глубина операции незначительна, мы рассчитывали, что сумеем успешно провести ее в оказанные сроки.

Но за четыре дня до начала наших действий обстановка резко изменилась. 16 октября девять дивизий противника, в том числе две танковые и две моторизованные, перешли в наступление на волховском, тихвинском и маловишерском направлениях. Командование группы армий "Север" рассчитывало ударом на Тихвин и Волхов соединиться с финскими войсками восточнее Ладожского озера и создать кольцо блокады вокруг Ленинграда. Частью сил планировался удар на Бологое, навстречу группе армий "Центр".

В первый день наступления противнику удалось прорвать нашу оборону в стыке ослабленных предыдущими боями 4-й и 52-й армий. Возникла реальная угроза Тихвину и коммуникациям Ленинградского и Волховского фронтов. В связи с этим по указанию Ставки наше наступление на синявинском направлении было отменено и некоторые части срочно переброшены в район Тихвина. [63]

В это же время Военному совету Ленинградского фронта пришлось заняться эвакуацией гарнизона полуострова Ханко Моряки стойко защищали советскую военно-морскую базу в Финляндии. В течение четырех месяцев войны враг не смог сломить их сопротивления.

Барон Маннергейм, потеряв надежду силой овладеть полуостровом, обратился к советским морякам с призывом сдаваться в плен. В своем письме он рассыпал похвалы героизму моряков и старался убедить их в бесполезности дальнейшего сопротивления.

В ответ герои Ханко подготовили Маннергейму письмо, составленное в духе знаменитого послания запорожцев турецкому султану. Письмо было украшено незамысловатыми, но весьма ехидными рисунками.

У меня сохранилась фотокопия этого любопытного сочинения, которое было отпечатано в виде листовки в тысячах экземпляров и заброшено на территорию противника.

Письмо это своеобразное. В нем много озорства, русской удали, но еще больше гнева, ненависти к врагу и несокрушимой веры в свои силы, в нашу победу. Вот почти полный его текст:

"ЕГО ВЫСОЧЕСТВУ ПРИХВОСТНЮ ХВОСТА ЕЕ СВЕТЛОСТИ КОБЫЛЫ ИМПЕРАТОРА НИКОЛАЯ, СИЯТЕЛЬНОМУ ПАЛАЧУ ФИНСКОГО НАРОДА, СВЕТЛЕЙШЕЙ ОБЕР-ШЛЮХЕ БЕРЛИНСКОГО ДВОРА, КАВАЛЕРУ БРИЛЛИАНТОВОГО, ЖЕЛЕЗНОГО И СОСНОВОГО КРЕСТА

БАРОНУ фон МАННЕРГЕЙМУ

Тебе шлем мы ответное слово!

Намедни соизволил ты удостоить нас великой чести, пригласив к себе в плен. В своем обращении вместо обычной брани ты даже льстиво назвал нас доблестными и героическими защитниками Ханко.

Хитро загнул, старче!

Всю темную холуйскую жизнь ты драил господские зады, не щадя языка своего...

Но мы народ не из нежных, и этим нас не возьмешь. Зря язык утруждал. Ну, хоть потешил нас, и на этом спасибо тебе, шут гороховый. [64]

Всю жизнь свою проторговав своим телом и совестью, ты... торгуешь молодыми жизнями финского народа, бросив их под вонючий сапог Гитлера. Прекрасную страну озер ты залил озерами крови.

Так как же ты, грязная сволочь, посмел обращаться к нам, смердить наш чистый воздух?

Не в предчувствии ли голодной зимы, не в предчувствии ли взрыва народного гнева, не в предчувствии ли окончательного разгрома фашистских полчищ ты жалобно запищал, как загнанная крыса?

Короток наш разговор.

Сунешься с моря - ответим морем свинца!

Сунешься с земли - взлетишь на воздух!

Сунешься с воздуха - вгоним в землю!

Красная Армия бьет вас с востока, Англия и Америка - с севера, и не пеняй, смрадный иуда, когда на твое приглашение мы - героические защитники Ханко - двинем с юга!

Мы придем мстить. И месть эта будет беспощадна!

До встречи, барон!

Гарнизон Советского Ханко

Месяц октябрь, число 10, год 1941".

Ко второй половине октября положение гарнизона Ханко стало опасным Выход немецко-фашистских войск к побережью Финского залива у Стрельны и надвигающаяся зима могли привести к полному нарушению связи с островом. Поэтому командование Ленинградского фронта, считая, что героические защитники Ханко выполнили свою задачу, длительное время сковывая значительные силы финнов, по согласованию со Ставкой приняло решение осуществить эвакуацию гарнизона.

Это успешно выполнил Краснознаменный Балтийский флот. Одним рейсом боевые корабли и пассажирские теплоходы перевезли весь гарнизон Ханко в Ленинград

Моряки были сведены в бригаду морской пехоты. Командиром бригады назначили бывшего начальника гарнизона Ханко генерала Н П Симоняка Бригада героически сражалась под Ленинградом Впоследствии Н. П Симоняк командовал 30-м гвардейским стрелковым корпусом. [65]

Октябрь подходил к концу. Я продолжал временно исполнять должность командующего Ленинградским фронтом. Откровенно сказать, на этом ответственном посту чувствовал себя не совсем ладно.

Однажды позвонил генералу Василевскому и высказал все, что меня волновало.

- Вы поймите меня правильно, - говорил я. - Мне всего два месяца назад присвоили генеральское звание, а я занимаю такую высокую должность. В то же время бывший начальник штаба фронта генерал-лейтенант Хозин, который, безусловно, опытнее меня, командует 54-й армией и находится у меня в подчинении. Мне кажется, что это не совсем удобно. Тем более что в свое время он командовал дивизией, в которой я служил командиром батальона.

Василевский внимательно выслушал меня.

- Что ж, может быть, вы и правы, - задумчиво произнес он. - Доложу Верховному Главнокомандующему.

Ночью поступил приказ о моем назначении командующим 54-й армией. [66]

Дальше