Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Глава I.

Лицом к врагу

Хорошо весной на Украине! Яблони и вишни в белом и розовом кипенье Пирамидальные тополя, одетые в нежную молодую листву, замерли в строю вдоль дорог... Я много читал и слышал об Украине, но впервые своими глазами увидел ее живописную природу, любовался селами, рассыпанными по взгорьям невысоких холмов, рощами, зеленеющими полями. После однообразных, хотя и по-своему красивых степей Монголии, где мне пришлось служить долгое время, все это особенно радовало глаз.

Стоял апрель 1941 года. После учебы в Москве я приехал в Западную Украину и вступил в командование 15-м стрелковым корпусом Киевского Особого военного округа.

Штаб корпуса находился в Ковеле - крупном железнодорожном узле на линии, идущей от западной границы к Киеву. Городок был старинный, зеленый и чистенький, с узкими улицами и домами, с высокими, в готическом стиле, красными черепичными крышами. Его пересекала неширокая спокойная река Турия - правый приток Припяти.

Я прибыл в Ковель, когда обстановка на нашей западной границе становилась все более напряженной. Из самых различных источников, в том числе от войсковой и пограничной разведок, поступали сведения о начавшемся с февраля 1941 года сосредоточении [6] немецко-фашистских войск у советских границ. Стало известно о прибытии новых германских дивизий в Польшу, Румынию, Финляндию. За последние месяцы участились случаи нарушения границы фашистскими самолетами.

Однако отношения между Советским Союзом и Германией оценивались в то время как нормальные, развивающиеся в соответствии с пактом о ненападении, а если и проскальзывали сообщения об агрессивных замыслах гитлеровцев, то их считали провокационными.

Вполне понятно, и у нас, военных, складывалось впечатление, что непосредственная угроза близкой войны пока отсутствует. Тогда мы еще не знали, что И. В. Сталин, относясь с недоверием к данным разведки и докладам командующих западными приграничными округами, допустил серьезную ошибку в оценке международной обстановки, и прежде всего в определении вероятных сроков агрессии фашистской Германии против нашей страны.

Но нужно подчеркнуть и то, что Коммунистическая партия и Советское правительство никогда не снимали с повестки дня вопрос о возможности нападения на Советский Союз. Советские Вооруженные Силы оснащались новыми образцами боевой техники и оружия, не только не уступавшими, но в ряде случаев по тактико-техническим данным превосходившими лучшие образцы вооружения немецко-фашистской армии. Проводились мероприятия по реорганизации Советских Вооруженных Сил, укреплению новой государственной границы.

Центральный Комитет партии в то время потребовал от командиров всех степеней улучшить обучение войск, решительно покончить с условностями в боевой подготовке, учить войска тому, что необходимо на войне.

Однако для того, чтобы осуществить все это, требовалось время. Новые виды боевой техники в войска только начали поступать, и личный состав не успел их освоить. Оборудование укрепленных районов на новой границе проходило медленно, хотя старые укрепленные районы были законсервированы и вооружение их снято. Между тем мы, находившиеся у западной границы, с. каждым днем ощущали, что порохом пахнет все сильнее. По Ковелю упорно ползли зловещие слухи о [7] неизбежной, близкой войне. Многое, конечно, распространялось с провокационной целью. Но, как потом выяснилось, в некоторых случаях эти слухи имели под собой почву. Женам командиров в Ковеле, Львове и Луцке чуть ли не открыто говорили:

- Подождите! Вот скоро начнется война - немцы вам покажут!

Как-то и мне пришлось познакомиться с подобными настроениями.

Это было вскоре после вступления в должность командира корпуса. Я возвращался в штаб из поездки в одну из частей, когда на автомашине испортился бензонасос.

Остановились в селе недалеко от Ковеля Возле нас тотчас же собралась толпа человек в двадцать. Стояли молча. Кое у кого, особенно у тех, кто был одет получше, мелькали злорадные усмешки. И ни один не предложил свою помощь.

В толпе были, несомненно, и бедняки, сочувствующие нам, получившие от Советской власти землю, а позднее храбро сражавшиеся в рядах Советской Армии и в партизанских отрядах. Но тогда они молчали, запуганные слухами о приходе гитлеровцев и угрозами кулаков и бандеровцев.

В начале мая я решил объехать части корпуса, познакомиться с командирами дивизий, полков, батальонов, проверить боевую готовность войск, уточнить на месте задачи частей и подразделений в случае развертывания боевых действий на границе. На эту поездку пришлось затратить около месяца.

Войска корпуса располагались в лагерях и военных городках километрах в сорока и более от границы По одному полку от каждой из трех дивизий было занято строительством полевых укреплений. Артиллерийские полки находились на учебных сборах на Повурском артиллерийском полигоне.

Дивизии содержались по штатам мирного времени. Подавляющее большинство солдат и младших командиров составляли старослужащие, неплохо подготовленные в военном отношении. [8]

Как раз в это время проходили учебные сборы приписного состава - уроженцев западных областей Украины Когда началась война, приписники были влиты в кадровые дивизии.

По вооружению наш стрелковый корпус в целом находился в несколько лучшем положении, чем механизированные и авиационные соединения округа В танковых частях, например, накануне войны шла замена устаревших машин на вполне современные KB и Т-34. Авиационные дивизии тоже получали самолеты новых типов, хотя в основе своей имели на вооружении самолеты, уступавшие гитлеровским и по скорости и по маневренности. В стрелковых частях такой основательной замены вооружения не производилось. Стрелки и артиллеристы хорошо знали свое оружие, привыкли к нему, верили в его силу.

Первое знакомство с командным составом корпуса и с политическими работниками произвело на меня благоприятное впечатление.

Моим ближайшим помощником был начальник штаба генерал-майор Рогозный, человек с большим опытом, спокойный и уравновешенный, пунктуальный до мелочей.

Начальника отдела политической пропаганды полкового комиссара Быстрова я знал еще с 1925 года. Мы с ним вместе служили в Даурии. Быстров командовал тогда кавалерийским взводом. Мне было приятно встретить старого товарища, умного, энергичного, с которым всегда можно было посоветоваться. Быстров пользовался в корпусе огромным авторитетом, он часто бывал в частях, знал по фамилиям и именам сотни людей, умел по душам поговорить с солдатами. Главное же - он обладал большими организаторскими способностями, сильной волей и смелостью.

Обязанности командующего артиллерией корпуса выполнял полковник Стрелков, старый артиллерист, служивший еще в царской армии. Он был немного глуховат и, разговаривая, обычно прикладывал к уху согнутую ладонь левой руки. Дело свое полковник Стрелков знал отлично и любил самозабвенно.

Из комдивов наибольшим опытом обладал генерал-майор Г. И. Шерстюк, командовавший 45-й стрелковой [9] дивизией. Бывший офицер старой царской армии, он, несмотря на пожилой возраст, выделялся безупречной строевой выправкой, был нетороплив, тактичен в обращении с подчиненными, но тверд, когда нужно добиваться выполнения решений.

62-й стрелковой дивизией командовал полковник М. П. Тимошенко. Он принадлежал к молодому поколению командиров, выращенных и воспитанных партией. Это был очень способный, растущий офицер с широким тактическим кругозором.

Командир 87-й стрелковой дивизии генерал-майор Ф. Ф. Алябушев принял соединение только в апреле. Он имел неплохую теоретическую подготовку и опыт войны с белофиннами, но ему требовалось время, чтобы ознакомиться с полками и полностью войти в курс дела.

Почти все эти и другие старшие командиры обладали определенным боевым опытом, который позволял им в основном правильно представить себе характер будущей войны, ее трудности. Тогда это было особенно необходимо, так как среди бойцов и молодых командиров имели место настроения самоуспокоенности. Многие считали, что наша армия легко сумеет одержать победу над любым противником, что солдаты армий капиталистических государств, в том числе и фашистской Германии, не будут активно сражаться против советских войск. Недооценивались боевой опыт германской армии, ее техническая оснащенность.

Мы, старшие командиры и политработники, к сожалению, не придавали таким настроениям должного значения. А ведь многие из нас участвовали в гражданской войне, в боях с японскими империалистами на реке Халхин-Гол и с белофиннами, а значит, хорошо знали, что победа над сильным, технически оснащенным противником не дается без полного напряжения всех моральных и физических сил, что нельзя умалять влияние идеологической обработки солдат армий капиталистических государств.

Надо признать, что недооценка гитлеровской военной машины в первых боях нанесла нам большой вред. То, что враг оказался значительно сильнее, чем его представляли, для некоторых командиров явилось неожиданностью. [10]

Пока я объезжал части и подразделения корпуса, напряжение на границе нарастало. Пограничники докладывали, что гитлеровцы все более наглеют:

- Раньше, когда наши командиры появлялись на границе, немецкие часовые становились в положение "смирно" и отдавали честь. А теперь посмотрите сами...

В справедливости их слов легко было убедиться. При виде нас фашистские солдаты демонстративно поворачивались спиной.

- Похоже на то, что наши отношения с "добрыми" соседями начинают портиться, - задумчиво говорили командиры.

Между тем продолжавшие поступать официальные сообщения утверждали, что опасаться фашистской агрессии в ближайшее время не приходится, так как Германия неуклонно соблюдает условия пакта о ненападении. Нам по-прежнему предписывалось все, связанное с укреплением новой государственной границы, проводить с большой осторожностью, чтобы не дать Германии ни малейшего повода для провокации.

14 июня в газетах было опубликовано сообщение ТАСС, в котором сосредоточение немецких войск у наших границ объяснялось причинами, не имевшими ничего общего с советско-германскими отношениями. В сообщении указывалось, что "по мнению советских кругов, слухи о намерении Германии порвать пакт и предпринять нападение на СССР лишены всякой почвы".

Это выглядело очень убедительно, хотя и шло вразрез с тем, что мы наблюдали, находясь в приграничном районе. Но через несколько дней мы получили сведения, которые в корне противоречили сообщению ТАСС.

Вечером 18 июня мне позвонил начальник пограничного отряда.

- Товарищ полковник, - взволнованно доложил он, - только что на нашу сторону перешел немецкий солдат. Он сообщает очень важные данные. Не знаю, можно ли ему верить, но то, что он говорит, очень и очень важно...

- Ждите меня, - ответил я и немедленно выехал к пограничникам.

Пройдя в кабинет начальника отряда, я попросил, чтобы привели немца. Тот вошел и, привычно вытянувшись, застыл у двери. [11]

С минуту, я рассматривал его, первого гитлеровского солдата, которого видел так близко и с которым мне предстояло разговаривать. Это был молодой, высокий, довольно нескладный парень в кургузом, мышиного цвета мундирчике с тусклыми оловянными пуговицами. На ногах у него тяжелые запыленные сапоги с широкими голенищами. Из-под пилотки выбивался клок светлых волос. Немец смотрел на меня настороженно, выжидающе. Кисти его больших красных рук чуть заметно дрожали. Я разрешил ему сесть. Он опустился на табурет, поставленный посередине комнаты, и снова выжидательно уставился на меня своими бесцветными глазами.

- Спросите его, почему он перешел к нам, - обратился я к переводчику.

Немец ждал этого вопроса и ответил не задумываясь, с готовностью. В пьяном виде он ударил офицера. Ему грозил расстрел. Вот он и решил перебежать границу. Он всегда сочувствовал русским, а его отец был коммунистам. Это последнее обстоятельство немец особенно подчеркивал.

- Мне будет сохранена жизнь? - спросил он.

- Разумеется. Но почему вы сомневаетесь в этом?

- Скоро начнется война, и немецкая армия будет противником русской.

Фельдфебель повторил мне то, что уже сообщил начальнику погранотряда: в четыре часа утра 22 июня гитлеровские войска перейдут в наступление на всем протяжении советско-германской границы.

- Можете не беспокоиться. Мы не расстреливаем пленных, а тем более добровольно сдавшихся нам, - успокоил я немца.

Сообщение было чрезвычайным, но меня обуревали сомнения. "Можно ли ему верить?" - думал я так же, как час назад думал начальник погранотряда. Очень уж невероятным казалось сообщение гитлеровского солдата, да и личность его не внушала особого доверия. А если он говорит правду? Да и какой смысл ему врать, называя точную дату и даже час начала войны?

Заметив, что я отнесся к его сообщению с недоверием, немец поднялся и убежденно, с некоторой торжественностью заявил:

- Господин полковник, в пять часов утра двадцать [12] второго июня вы меня можете расстрелять, если окажется, что я обманул вас.

Вернувшись в штаб корпуса, я позвонил командующему 5-й армией генерал-майору танковых войск М. И. Потапову и сообщил о полученных сведениях.

- Не нужно верить провокациям! - загудел в трубке спокойный, уверенный басок генерала. - Мало ли что может наболтать немец со страху за свою шкуру.

Верно, все это походило на провокацию, но на душе было неспокойно. Я доложил генералу Потапову, что, по-моему, следует все же предпринять кое-какие меры. Попросил разрешения по два стрелковых полка 45-й и 62-й дивизий, не занятых на строительстве укреплений, вывести из лагерей в леса поближе к границе, а артиллерийские полки вызвать с полигона. Генерал Потапов ответил сердито:

- Напрасно бьете тревогу.

Обосновывая свою просьбу, я сослался на возможность использовать эти полки для работы в предполье и сократить таким образом сроки окончания строительства оборонительных сооружений.

- Опасаться же, что это может вызвать недовольство немцев, нет оснований, - говорил я. - Войска будут находиться в восьми километрах от границы, в густом лесу.

Командарм, подумав, согласился.

20 июня, возвращаясь из района учений, ко мне заехал командир механизированного корпуса генерал К. К. Рокоссовский. Мы откровенно разговорились. Рокоссовский разделял мои опасения. Его тоже беспокоила сложившаяся обстановка и наша чрезмерная боязнь вызвать провокацию, боязнь, которая шла во вред боевой готовности расположенных у границы войск.

Я предложил генералу остаться ночевать, но он, поблагодарив, отказался:

- В такое время лучше быть ближе к своим частям.

В субботу, 21 июня, я лег спать довольно поздно, но долго не мог заснуть, ворочался с боку на бок. Потом [13] встал, подошел к открытому окну, закурил. В соседней комнате мерно постукивал маятник стенных часов, Было уже половина второго ночи. "Соврал немец или нет?" - эта мысль не давала покоя.

За окном - тишина. Город спал. Неярко блестели звезды на безоблачном небе.

"Неужели это последняя мирная ночь? - думал я. - Неужели завтра уже все будет по-иному?"

Много читая о войне, которая уже почти два года полыхала в Западной Европе, в Африке, в бассейне Тихого океана, я понимал, что война с фашистской Германией будет исключительно тяжелой. Гитлеровская армия была сильной, технически оснащенной, кадровой армией, располагавшей боевым опытом и к тому же опьяненной победами. Но я, как и все советские люди, безгранично верил, что если Германия посмеет напасть на нашу страну, то получит достойный отпор.

Мы не хотели войны. Наша Родина была в лесах новостроек, еще только расправляла свои могучие крылья. Нам нужен был мир для того, чтобы советский человек с каждым годом мог жить все лучше, чтобы наши дети росли счастливыми. Коммунистическая партия и Советское правительство делали все, чтобы сохранить и упрочить мир, последовательно проводили миролюбивую ленинскую внешнюю политику.

"А если все же фашисты осмелятся развязать войну, - рассуждал я, - то они скоро убедятся, что Советский Союз не буржуазная Польша, рухнувшая под первыми ударами гитлеровской военной машины, не Франция, преданная продажными правителями, которые боялись своего народа больше, чем Гитлера. Тесно сплоченные вокруг партии, мы грудью встанем на защиту Родины. Наш народ никогда не был побежден иноземными захватчиками, а вот ключи от Берлина уже бывали в руках русских солдат".

Мне вспомнились бои на реке Халхин-Гол, вспомнилось, с каким героизмом сражались советские солдаты в бескрайних степях Монголии против японских империалистов. Да, мужества и храбрости нам не занимать!

И все же в ту последнюю мирную ночь в глубине души шевелилась мысль, что тревога напрасна, что, может быть, удастся пока избежать войны. Я невольно [14] подумал о том, что работы по укреплению границы ещё не закончены, что в частях корпуса маловато противотанковой и зенитной артиллерии, что в ближайшие дни прибудет значительная группа молодых командиров взводов, у которых, конечно, нет ни достаточных знаний, ни опыта...

Телефонный звонок, прозвучавший как-то особенно резко, нарушил мысли. Звонил генерал Потапов.

- Где вы находитесь, Иван Иванович? - спросил командарм.

- У себя на квартире...

- Немедленно идите в штаб, к аппарату ВЧ. - В голосе генерала слышадась тревога.

Не ожидая машины, накинув на плечи кожаное пальто, я вышел пешком. Путь предстоял небольшой.

В конце переулка стояли три неизвестных мне человека. Красными точками мерцали огоньки сигарет. Люди о чем-то негромко переговаривались, но, когда я подошел ближе, смолкли...

Связь ВЧ была нарушена. Пришлось позвонить командующему армией по простому телефону. Генерал Потапов коротко, приказал поднять дивизии по тревоге, боеприпасы иметь при войсках, но на руки личному составу пока не выдавать и на провокации не поддаваться. Чувствовалось, что и в штабе армии все еще окончательно не уверены в намерении гитлеровцев начать широкие военные действия.

Отдавая частям необходимые распоряжения, я услышал несколько пистолетных выстрелов, гулко разнесшихся по тихим точным улицам. Немного спустя дежурный по штабу доложил, что машина, которую он выслал за мной, при возвращении в штаб была обстреляна, шофер ранен.

Мне сразу вспомнились те трое, что стояли в переулке. Вероятно, в темноте им не удалось опознать меня. Но они видели, как легковая машина подошла к моему дому, слышали, как шофер стучал в дверь, и, едва автомобиль развернулся, обстреляли его, полагая, что в нем находится командир корпуса. Точно такая же история произошла и с начальником штаба генерал-майором Рогозным. Он, как и я, после. звонка дежурного отправился в штаб пешком, а высланную за ним машину тоже обстреляли. Было ясно, [15] что фашистская агентура имела задачу ликвидировать командование корпуса в первый же час войны...

Вскоре связь с армией нарушилась совсем. Над городом появились немецкие самолеты. Со стороны границы уже доносился тяжелый гул артиллерийской канонады.

Из окон ратуши виднелось кровавое зарево первых пожаров, проступавшее сквозь белесую предрассветную дымку. По улицам метались полураздетые люди.

Я отдал командирам дивизий приказ выводить полки к государственной границе и выдать личному составу боеприпасы. Зенитной артиллерии приказал открыть огонь. И хотя зенитчики стреляли в этот первый день войны не особенно хорошо, все же им удалось сбить пять или шесть гитлеровских самолетов.

Мы вначале удивлялись, что ни одна вражеская бомба не упала на ратушу, где находился штаб. Но потом догадались, в чем дело. По плану штаб корпуса должен был сразу же перейти на полевой КП. Об этом, по-видимому, была осведомлена немецкая разведка. Но на не могла знать, что из-за отсутствия на полевом КП устойчивой связи мы остались в городе. Поэтому-то фашисты усиленно бомбили пустующее расположение полевого командного пункта, а ратушу не трогали.

То, что первые эшелоны дивизии находились в нескольких километрах от границы, сыграло известную роль. К пяти часам утра основные силы корпуса вышли вплотную к границе и смогли сменить ведущих бой пограничников.

Еще накануне войска жили и работали по распорядку мирного времени, а ночью, поднятые по тревоге, с ходу вступили в бой. Развертываться и занимать оборону на широком фронте приходилось под сильным воздействием артиллерии и авиации противника. Часто нарушалась связь, порой боевые приказы и распоряжения поступали к исполнителям с опозданием.

В условиях быстро меняющейся, крайне сложной обстановки. многое зависело от выдержки и инициативы командиров полков, батальонов, рот, от стойкости всего личного состава. И надо сказать, что соединения [16] 15-го стрелкового корпуса в этот первый трудный день войны достойно встретили врага.

Командиры частей и подразделений проявили организованность, не допустили потери управления. Дивизии своевременно вышли на намеченные рубежи обороны, где уже с необычайным упорством вели неравный бой пограничные отряды.

Мужественными оказались жены командиров-пограничников. Они находились вместе со своими мужьями на линии огня, перевязывали раненых, подносили боеприпасы, воду для пулеметов. Некоторые сами стреляли по наступающим фашистам.

Ряды пограничников таяли, силы их слабели. На заставах горели казармы и жилые дома, подожженные артиллерией врага. Но пограничники стояли насмерть. Они знали: за их спиной в предрассветном тумане к границе спешат войска, подтягивается артиллерия. И когда подошли первые эшелоны дивизий нашего корпуса, пограничники продолжали бой плечом к плечу с ними.

Корпус занял оборону на фронте примерно в 100 километров - от Влодавы до Владимира-Волынского. Здесь наступали соединения 6-й армии и 1-й танковой группы противника, входившие в состав группы армий "Юг".

Первоначально было установлено, что против двух полков 45-й дивизии (третий полк находился на подходе к границе) действует пехотная дивизия противника, наносившая удар в направлении Любомль, Ковель. Два полка 62-й стрелковой дивизии также вели бой с немецкой пехотной дивизией. А нужно иметь в виду, что по численности немецкая дивизия была чуть ли не в два раза больше нашей.

Тяжелее всего приходилось левофланговой 87-й дивизии, занявшей двумя полками укрепленный район Устилуг, строительство которого, к сожалению, мы так и не успели закончить. На этом направлении наступали пехотная и танковая дивизии противника.

В 16 часов 22 июня 87-я стрелковая дивизия частью сил контратаковала гитлеровцев. Здесь с утра находился полковой комиссар Быстров. Спокойный, не сгибающийся под пулями, он к полудню побывал в нескольких частях, вдохновляя бойцов своей смелостью и [17] презрением к опасности. Полковой комиссар успел поговорить с солдатами, ободрить их теплым словом, укрепить веру в победу. Перед контратакой он накоротке побеседовал с коммунистами, помог им разобраться в обстановке и лучше понять свои задачи.

- Вся наша страна поднимается сейчас на борьбу с врагом, - говорил Быстров. - Мы сотрем с лица земли фашистских гадов. Наша Родина могуча. Наш народ един. Нами руководит великая Коммунистическая партия. Но борьба предстоит жестокая, и коммунисты должны показать пример остальным воинам.

В контратаке полковой комиссар участвовал вместе с солдатами. Когда я упрекнул его за неоправданный риск, он сказал, что не мог поступить иначе.

- Ведь это же была первая наша контратака...

Контратака 87-й дивизии в районе Лудзин оказалась ощутимым ударом по врагу. Солдаты и командиры действовали смело и решительно. Легкораненые оставались в строю, продолжая сражаться. Огнем противотанковых орудий, бутылками с горючей смесью удалось уничтожить много вражеских танков.

Хотя свою задачу дивизия полностью не решила, этот маленький частный успех имел большое моральное значение. После неразберихи и неясности обстановки впервые часы войны бойцы и командиры почувствовали себя значительно увереннее, убедились в своих силах, в возможностях своего оружия, в том, что врага можно бить.

Ничто так подавляюще не действует на моральный дух войск, как неясность обстановки, пассивное выжидание, под вражеским артиллерийским огнем и бомбежкой. И наоборот, даже самая небольшая победа, особенно достигнутая в первых боях, поднимает настроение, укрепляет стойкость и мужество.

Однако противник вводил в бой все новые и новые силы. Наши дивизии несли потери, и к исходу дня 22 июня врагу удалось несколько потеснить части корпуса. На левом фланге фронт проходил теперь в непосредственной близости от Владимира-Волынского, но 96-й и 283-й стрелковые полки 87-й дивизии продолжали прочно удерживать район Устилуга.

В Ковеле, где пока оставался штаб корпуса, было неспокойно. Усилились провокационные вылазки бандеровцев. То в одном, то в другом районе города вспыхивала [18] стрельба. Фашистская авиация совершила в течение дня несколько налетов.

После полудня мне доложили, что недалеко от Ковеля 18 самолетов противника высадили десант. Пришлось направить туда подразделения из второго эшелона 45-й дивизии. Десант был окружен и уничтожен. Через некоторое время мне снова позвонили:

- Товарищ Федюнинский? Иван Иванович? Говорит председатель Кучанского сельсовета. Немцы выбросили десант! Помогите!

В названный район мы послали подразделение, но оказалось, что председатель сельсовета не звонил и никакой десант там не высаживался. Такие провокационные звонки повторялись в течение дня еще несколько раз, но мы стали бдительнее.

Цель провокаций была ясна. Враги пытались нас запугать, посеять неуверенность в безопасности тыла и флангов, принудить к отвлечению войск от выполнения боевой задачи.

Незаметно подкралась ночь. Но никто из работников штаба и не думал об отдыхе: дел было много, да и нервное напряжение отпугивало сон.

Под покровом темноты производилась частичная перегруппировка войск, уточнялись положение частей и потери.

Первые бои родили десятки и сотни героев. Быстров с гордостью показывал мне ночью политдонесения из частей, хвалил начальника отдела политической пропаганды 62-й дивизии полкового комиссара Таровика, который сумел целеустремленно и правильно построить работу. Сам человек очень смелый, Быстров и в других высоко ценил это качество.

- Нет, вы только послушайте, что докладывают из тридцать третьего отдельного зенитного дивизиона, - горячо говорил он. - Наводчик орудия Пунчук сбил два самолета противника. А ведь стрелял-то он по врагу, когда сам уже был ранен. Или вот боец тракторист Скидин. Загорелся, понимаете, прицеп со снарядами. Так этот Скидин соскочил с трактора и, рискуя жизнью, потушил огонь. Легко сказать "рискуя жизнью". [19]

- А вот про политрука Бутарева пишут, - продолжал Быстров, пробегая глазами политдонесение из 62-й дивизии. - Помню я этого Бутарева. Невзрачный такой паренек, скромница. Бывало, выступает перед бойцами - смущается. А в бою показал себя. Заменил командира роты. Под его командованием вторая рота уничтожила восемьдесят четыре фашистских солдата и трех офицеров, да еще трофеи захватила: шесть пулеметов, сорок гранат и шесть тысяч патронов. Какие все-таки замечательные у нас люди!

Да, люди у нас действительно были замечательные!

За ночь обстановка на фронте усложнилась. Противник подтягивал новые силы и увеличивал натиск. Было отмечено выдвижение значительного количества танков и артиллерии по шоссе Брест-Ковель и из леса севернее деревни Городло, на владимирско-волынском направлении.

К утру 23 июня стало ясно, что гитлеровские войска имеют наибольший успех в стыке между нашей 5-й и соседней 6-й армиями. 124-я стрелковая дивизия находившегося левее нас 27-го корпуса с тяжелыми боями начала отходить к реке Стырь, и связь с ней нарушилась.

87-я дивизия, все еще удерживавшая район Устилуга, оказалась под угрозой окружения. Она получила задачу организованно отходить к Владимиру-Волынскому.

Положение на правом фланге тоже было трудным. Корпус прикрывал правый фланг армии и находился на стыке с Западным фронтом, левофланговые части которого не имели с нами локтевой связи.

После упорных боев 45-я дивизия тоже стала медленно отходить, одновременно ведя упорный бой за Любомль - крупный населенный пункт на ковельском направлении.

Надо отдать должное дивизиону бронепоездов, действовавшему на железнодорожной линии Любомль - Ковель. Расстреливая с близких дистанций пехоту и танки противника, он способствовал организованному отходу наших войск.

В центре положение было более прочно, здесь 62-я дивизия удерживала свои рубежи. Но за фланговые [20] дивизии я волновался. Особенно за 87-ю. Под натиском трех пехотных и одной танковой дивизий, не имея соседа слева, она начала отходить к железнодорожной станции Войница.

На следующий день генерал Рогозный доложил, что дивизия оказалась в окружении, отойти удалось лишь 16-му стрелковому полку. Разведка доносила, что в районе Устилуга продолжается сильная артиллерийская и ружейно-пулеметная стрельба. Значит, окруженные части не сложили оружия, сражаются, обороняясь в недостроенных долговременных огневых точках.

Конечно, надо- бы им помочь! Но чем? Контратака 16-го полка совместно с частями соседнего корпуса вдоль железной дороги на Владимир-Волынский успеха не имела, резервами я не располагал, снять что-либо с других направлений не мог.

Между тем, ведя бой в окружении, полки 87-й дивизии сковывали часть сил противника, рвавшегося на Дубно, и тем самым облегчали положение нашего левого фланга. Это было особенно важно, потому что к тому времени возникла серьезная угроза и на правом фланге - фашистские части вышли на окраину Любомля.

Выполняя приказ командующего армией, 24 июня, после полудня, 15-й корпус частью сил при поддержке 41-й танковой дивизии перешел в контратаку и коротким ударом отбросил противника от Любомля. Опять очень успешно действовал дивизион бронепоездов. Его два состава, курсировавшие по железной дороге Ковель-Любомль, энергично поддерживали нас артиллерийским и пулеметным огнем.

Таким образом, в результате трехдневных кровопролитных боев противнику удалось только на флангах, особенно на левом, оттеснить части корпуса на 20 - 30 километров от государственной границы. В основном же полки 45-й и 62-й стрелковых дивизий держали оборону в нескольких километрах от Западного Буга.

Тем не менее положение продолжало оставаться крайне тяжелым. Передовые механизированные части гитлеровцев были уже в районе Дубно. Связь со штабом армии беспрерывно нарушалась. Потери росли.

Корпусу подчинили 75-ю стрелковую дивизию, вернее, ее остатки. Кроме того, в мое подчинение вошли [21] еще несколько разрозненных частей и подразделений, отходивших с боями от самой границы.

В таких условиях единственно правильным решением было начать, прикрываясь арьергардами, отход на новый рубеж по восточному берегу реки Стоход. Но прежде следовало позаботиться об эвакуации из Ковеля раненых и семей командного состава, а также складов и ценного имущества.

Почти все жены командиров, привыкшие к частым переездам, быстро собирались в далекий путь, беря с собой лишь самое необходимое. Но встречались и такие, которые, растерявшись, тащили к вагонам детские коляски, зеркала, даже горшки с цветами, заполняли вещевые мешки и чемоданы предметами, без которых вполне можно было обойтись. Руководившие эвакуацией командиры разъясняли, убеждали, требовали, помогая людям прийти в себя, поступать так, как диктует обстановка.

Нам удалось вывезти из Ковеля все семьи командного и начальствующего состава.

Действуя в тесном контакте с местными партийными и советскими органами, мы сумели многое сделать. Было эвакуировано наиболее ценное государственное имущество и промышленное оборудование. Особенно много помог нам в этом заместитель председателя Ковельского горисполкома - человек очень энергичный, решительный и смелый.

В тот же день мы получили приказ об отводе частей на рубеж Ковеля. Двигаться пришлось по плохим дорогам, на которых довольно часто по нашей нераспорядительности возникали "пробки". Но в целом отход совершен был организованно, под прикрытием арьергардов. Главным силам удалось оторваться от противника и поспешно занять оборону восточное Ковеля.

Нельзя не отметить, что, несмотря на тяжелые бои и весьма значительные потери, боевой дух личного состава оставался очень высоким. Многие солдаты не хотели оставлять позиции, которые они с таким неимоверным трудом удерживали в течение недели. Кое-кто, грешным делом, обвинял командиров в непонимании обстановки. [22]

Большую разъяснительную работу вели в эти дни коммунисты. Они терпеливо объясняли солдатам, почему в данное время советские войска вынуждены отходить.

Было бы ошибкой утверждать, что в частях корпуса вовсе не имелось случаев малодушия и трусости. Но встречались они довольно редко, а главное, их удавалось преодолевать прежде всего огромной силой воздействия здорового, боеспособного коллектива, крепко сцементированного партийными организациями.

Был такой факт. 45-я стрелковая дивизия прикрывала переправу корпуса через реку Турию. Основная масса войск уже переправилась, когда я, находясь на окраине Ковеля, в районе казарм, заметил что-то неладное. Из перелеска по высокой некошеной траве, по густой, уже начавшей наливаться пшенице, по огородам беспорядочно двигались группы солдат.

"Что-то дивизия Шерстюка рано начала отход", - подумал я и остановил нескольких бойцов:

- Куда торопитесь?! Меня узнали.

- Товарищ командир корпуса, немцы окружают!

До чего же противное это слово "окружают"! В первые дни войны много принесло оно нам неприятностей. Вот и на этот раз один из полков 45-й дивизии охватила паника, и он начал беспорядочно отходить.

Стараясь казаться как можно спокойнее, хотя все во мне кипело от негодования, я сказал:

- На то и война, чтобы стоять лицом к врагу, видеть его и бить без оглядки. Вы сейчас покинули своих товарищей, хотя никаким окружением здесь и не пахнет, а два полка восемьдесят седьмой дивизии действительно попали в окружение, но не дрогнули, а смело продолжают драться. Сегодня вы в трудную минуту подведете соседей, завтра они оставят вас в беде, - что это будет за война?..

Около нас начали собираться другие солдаты. Подошли пулеметчики, таща за собой прыгающий по истоптанным капустным грядкам "максим" и тяжелые коробки с лентами. Лица у всех усталые. У многих белеют повязки.

Я заметил, что отдельные бойцы начали уже сами останавливать товарищей. Отход был прекращен. [23]

В это время подбежал задыхавшийся командир полка. Снаряжение на нем было ладно пригнано, порванный рукав выгоревшей на солнце гимнастерки зашит хотя и неумело, но старательно. Только осунувшееся лицо и покрасневшие от бессонных ночей глаза говорили, как тяжело ему пришлось в последние дни,

"Эх, товарищ командир полка, - подумал я, - себя в руках вы держать умеете, а вот подчиненных из рук выпустили". - Постройте людей!

Может быть, это было рискованно, ведь фашистская авиация господствовала в воздухе, и в любую минуту над нами могли появиться вражеские самолеты. Но полк требовалось привести в порядок, а строй всегда дисциплинирует солдат.

По сводкам мне было известно, что потери в частях большие, а теперь я своими глазами увидел, как дорого нам обошлись первые бои. Выстроившийся полк был чуть больше стрелкового батальона мирного времени.

Смотрю на строй и удивляюсь. Солдаты в полку в основном сибиряки, спокойные, крепкие, не робкого десятка и вдруг поддались панике. Спрашиваю:

- Почему без приказа оставили позиции?

Молчат, потупились. Вижу: люди переживают, стыдятся своего поступка. И вдруг чей-то по-сибирски окающий голос из строя:

- Разрешите сказать, товарищ полковник?

- Говорите!

- Мы бы, однако, сами не отошли. Да по цепи передали, что такой приказ есть, потому что, мол, нас окружают.

Кто передал такое распоряжение - неизвестно. Я разъяснил, что это была провокация, и приказал немедленно вернуться на прежний рубеж.

Сибиряки еще более суток держали оборону на широком фронте, прикрывая отход частей своей дивизии. Когда же им действительно был отдан приказ отходить, поверили не сразу:

- Опять провокация!

Командиру полка пришлось лично подтвердить, что на этот раз такой приказ действительно получен. Полк отошел организованно. [24]

Случались и несуразности. Помнится, сажусь однажды обедать, вдруг появляемся прокурор. Почему-то со своими отнюдь не приятными делами он чаще всего приходил, во время обеда. Человек был энергичный, но иногда проявлял ненужную поспешность в выводах и порой слишком слепо держался буквы закона.

Прокурор открыл свою папку и вынул несколько листов бумаги. "Именем Союза Советских Социалистических Республик..." - прочитал я на первом листе.

- Принес вам на утверждение приговор, - доложил прокурор. - Трибунал приговорил шестерых солдат за добровольную сдачу в плен к высшей мере наказания - расстрелу.

В тот период командир соединения должен был утверждать подобные приговоры.

- Непонятно, - говорю прокурору, - как это они сначала добровольно сдались в плен, а потом снова оказались у нас?

- Вот тут все изложено, - ответил прокурор. - Все совершенно ясно. Налицо измена Родине.

А обстоятельства дела были такие. Шестерых солдат, артиллерийских мастеров, вызвали в одну из частей для ремонта пушек. Пока они добирались туда, фашисты захватили деревню, где размещался штаб той части. Штаб-то отошел, а мастера не знали, что обстановка изменилась. Они въехали в деревню без опаски и попали прямо в руки противника. На их счастье, наши тут же предприняли контратаку, отбросили врага и освободили пленных артмастеров.

Те уже готовились взяться за работу, но их арестовали. А через несколько часов состоялся суд. И вот уже у меня на столе приговор.

- Прикажите привести ко мне осужденных, - сказал я прокурору.

Вошли шестеро, без поясов, без звездочек на пилотках. Вид растерянный, недоумевающий,

Спрашиваю:

- Вам объявили приговор?

Один из мастеров, высокий сверхсрочник в щегольских хромовых сапогах, ответил нехотя:

- Так точно... [25]

Надо было бы их поругать, может быть, пригрозить им, но чем еще можно пригрозить людям, которые час назад узнали, что приговорены к расстрелу? И я сказал коротко:

- Вот что, ребята, расстреливать вас не будем... Прикажу выдать вам винтовки и направить в стрелковую роту. Надеюсь, в другой раз промашки не сделаете и вину свою (черт ее знает, в чем, собственно, заключалась их вина, но надо же было что-то сказать!) искупите смелостью и стойкостью в боях. Понятно?

Сверхсрочник широко улыбнулся белозубым ртом и твердо ответил:

- Спасибо, товарищ командир корпуса! Оправдаемся в бою! - и, глубоко вздохнув всей грудью, добавил: - Очень уж обидно умирать от руки своих товарищей. А с фашистами, с ними мы посчитаемся.

Свое слово они сдержали: в дальнейшем сражались смело и мужественно, некоторые были награждены орденами.

К вечеру 28 июня части 45-й и 62-й стрелковых дивизий, а также наши соседи - 215-я моторизованная и 41-я танковая дивизии 22-го мехкорпуса - отошли восточнее Ковеля на реку Стоход. Пора было отводить из Ковеля и штаб корпуса.

Немногочисленные арьергарды уже не могли сдерживать натиск гитлеровцев и держать сплошной фронт. Отдельные подразделения противника перерезали шоссе Луцк - Ковель.

В самом городе стрельба, не стихавшая в последние дни, усилилась. Мне доложили, что бандеровцы взорвали мост через Турию, отрезав нам отход.

Положение создавалось критическое. Вокруг Ковеля раскинулись труднопроходимые болотистые места, дороги через которые были разрушены. Мысленно досадуя на себя за то, что затянул с отводом штаба, я приказал подразделениям саперов, связистам и всем штабным командирам готовиться к обороне, а сам вместе с генералом Рогозным стал намечать новый маршрут по карте, изученной за последние дни до мелочей. [26]

В этот момент вошел корпусной инженер майор Коваленко:

- Товарищ полковник! Мост построен, можно начинать переправу.

- Какой мост? - удивился я. - Докладывайте точнее.

- Мост через. Турию. Когда стало известно о диверсии бандеровцев, я распорядился немедленно навести новый мост немного левее прежнего.

У меня как гора с плеч свалилась. Инициатива Коваленко пришлась как нельзя кстати.

Благополучно переправившись через реку, штаб корпуса разместился в населенном пункте Оконск.

Впервые с начала войны мы оказались в относительно спокойной обстановке. Перед фронтом корпуса противник особой активности не проявлял. Местами мы даже не имели с ним непосредственного соприкосновения.

Это объяснялось тем, что, понеся серьезные потери в боях у границы, гитлеровцы перебросили наиболее боеспособные части на направление своего главного удара, на направление Луцк, Ровно.

Пользуясь небольшой передышкой, можно было укрепить новый оборонительный рубеж, привести в порядок части, подвести некоторые итоги первой недели боев.

Несмотря на тяжелые потери, корпус сохранил боеспособность. 45-я и 62-я дивизии занимали оборону и были готовы к отражению новых ударов врага. Труднее всех пришлось 87-й дивизии. На. третий день войны погиб ее командир, и командование принял начальник штаба полковник М. И. Бланк. Дивизия оказалась разделённой на две части. 16-й стрелковый полк находился в резерве корпуса, а остатки двух других ее стрелковых полков, окруженные в районе Владимира-Волынского, под командованием полковника Бланка пробивались на соединение с нами.

Первая неделя войны принесла нам много огорчений.

Вражеской авиацией и диверсионными группами были выведены из строя узлы и линии связи. Радиостанций в штабах не хватало, да и пользоваться ими мы [27] еще не привыкли. Подвижные средства связи несли большие потери и в сложной, быстро менявшейся обстановке оказывались малоэффективными. Все это приводило к тому, что приказы и распоряжения доходили до исполнителей с опозданием или не доходили вовсе. Отсюда и разобщенность наших контрударов, нарушение взаимодействия между родами войск.

Плохо осуществлялось, в частности, взаимодействие между пехотой и танками. Это особенно отчетливо выявилось 24 июня, когда мы предприняли контратаку в I районе Любомль. Командир 41-й танковой дивизии полковник Павлов проявил нерешительность. Он больше всего" беспокоился "о сохранности техники, а не о наиболее эффективном использовании ее в сложившейся обстановке.

Слабо велась у нас в первые дни войны разведка противника, особенно ночью.

Связь с соседями нередко отсутствовала, причем зачастую никто и не стремился ее устанавливать. Противник, пользуясь этим. просачивался в тыл наших подразделений, нападал на штабы частей.

Несмотря на господство противника в воздухе, плохо соблюдались меры маскировки на маршах. Часто на узких дорогах образовывались скопления войск, автомашин, артиллерийских орудий, походных кухонь. По таким "пробкам" фашистские самолеты наносили весьма чувствительные удары.

Нужно отметить также, что в войсках вначале недооценивали значение инженерных работ. Были случаи, когда бойцы не рыли окопов отчасти из-за нетребовательности отдельных командиров, отчасти из-за нехватки шанцевого инструмента. Положение с шанцевым инструментом было так плохо, что в некоторых подразделениях солдаты пользовались вместо лопат касками.

Фашисты продолжали наступление в направлении Острог - Житомир. Войска Юго-Западного фронта как бы разрезались на две неравные части. Над главными силами нависла угроза глубокого охвата с севера.

В связи с этим боевой приказ командующего 5-й армией предписывал 15-му стрелковому корпусу в ночь на 2 июля отойти на реку Стырь. В дальнейшем корпусу [28] предстояло в ночь на ,4 июля отойти на рубеж реки Горынь и занять фронт Бережница-Золоталин.

Но, как это нередко бывало в те дни, штаб корпуса получил приказ с опозданием. Поэтому утро 2 июля мы встретили по-прежнему на восточном берегу реки Стоход. На западном берегу вели бой части прикрытия. Главные силы корпуса непосредственного соприкосновения с противником не имели.

Отход, начавшийся 2 июля, продолжался в течение недели. Мы двигались форсированными маршами, ведя арьергардные бои, причем арьергарды не только сдерживали врага, но часто переходили в контратаки. Удалось даже захватить несколько пленных.

Это были изнурительные дни. После длительных переходов люди буквально падали от усталости, а на каждом рубеже требовалось производить отрывку траншей, закрепляться по всем правилам, чтобы не быть застигнутыми врасплох идущим по пятам противником.

Трудности усугублялись распутицей. Погода стояла пасмурная, часто шли дожди.

В ночь на 3 июля я догонял штаб корпуса, ушедший вперед, в деревню Рафалувка, на восточном берегу Стыри. По обочине лесной дороги, подпрыгивая и переваливаясь на кочках и колдобинах, бесконечным потоком двигались на восток автомашины. Натужно гудели моторы. Колонна то и дело останавливалась. Шоферы, нещадно ругаясь, вылезали из кабин, в темноте рубили ветки и подкладывали их под буксующие колеса.

С большим трудом нам удалось доехать до переправы через Стырь. Здесь движение окончательно застопорилось. Я вышел из машины. Над рекой висел тяжелый серый туман.

- Что случилось, почему задержка? - спросил у шоферов, стоявших у въезда на мост.

- Не иначе как "пробка", товарищ командир, - ответил один из них.

- И давно?

- Да уже с полчаса стоим, не меньше...

- Ну-ка, пройдемте вперед, посмотрим, что там такое, - сказал я адъютанту.

Мост был длинный. Сразу же за ним по восточному [29] берегу метров на пятьсот протянулась насыпь. Во всю длину моста и насыпи стояли вплотную друг к другу автомашины, но ни одного человека около них не видно. Где же люди?

- Спят все, товарищ полковник, - доложил адъютант. - Спят в кабинах машин.

Дождь прекратился. Из-за туч выглянула луна. Стало немного светлее.

"Что, если на это сонное царство налетят фашистские самолеты? - обеспокоенно подумал я. - Тут такое будет! Ведь по мосту переправляется транспорт трех корпусов".

Мы дошли до самого конца насыпи. Здесь начиналась довольно широкая поляна. А у спуска с насыпи стояла грузовая автомашина, загораживая дорогу. Никакой "пробки" не было!

- Вот уж выбрал шофер место! - сказал адъютант. - Ну что бы ему еще метров десять вперед продвинуться и на полянку свернуть. Спи там себе, пока не очухаешься, никому не мешая.

- А куда же он мог продвинуться? - возразил я. - Очевидно, раньше здесь была "пробка". Люди устали. Как только остановились машины, шофер сразу же и заснул.

Я осветил карманным фонарем номер машины - она была нашего корпуса. Шофер спал, опустив голову на баранку. Рядом с ним похрапывал капитан. Я растолкал его:

- Почему спите?

- Так "пробка" же, товарищ полковник!

- Какая, к черту, "пробка"! Посмотрите...

Чувствуя свою вину, капитан проявил большую энергию. Он метнулся вдоль колонны и вместе с моим адъютантом разбудил шоферов. Но, пока машины двинулись, прошло еще немало времени.

Не успели мы проехать и трех километров, как натолкнулись на новую "пробку". В этом месте дорога проходила через заросшее молодыми сосенками болото и была так разбита, что в колдобинах машины садились намертво. Все попытки вытащить их приводили к тому, что из-под колес начинала хлестать жидкая грязь, а автомобили окончательно увязали в болоте. [30]

Но хуже всего было то, что люди работали разрозненно, каждый старался только для себя.

Подозвав нескольких командиров, я приказал немедленно навести порядок. В ход пошли лежавшие у самой дороги телеграфные столбы, заготовленные, очевидно, еще до войны.

Кстати ко мне подошел незнакомый капитан:

- Товарищ полковник, примите нас под свое командование. Отбились от части, блуждаем по лесу четвертый день. С продовольствием у нас плохо и вообще не знаем толком, куда идти.

- А сколько у вас людей?

- Почти целый саперный батальон.

- Инструменты есть?

- Имеются пилы, топоры.

- Ну вот что. Я - командир корпуса. Пока будете. следовать с нашими частями. Но прежде постройте дорогу.

- Есть, товарищ полковник! - обрадовался капитан. Часа через два саперы построили бревенчатый настил длиной около километра. По нему бесконечная вереница машин двинулась без задержки.

В штаб я приехал только к полудню.

Около суток части корпуса занимали оборону на восточном берегу реки Стырь. В моем распоряжении были 45-я и 62-я стрелковые дивизии и приданный 589-й гаубичный артиллерийский полк РГК.

Потом появился полковник М. И. Бланк. Он вывел из окружения остатки 96-го и 283-го полков. Несмотря на перенесенные трудности, полки сохранили свои боевые знамена.

От полковника Бланка я впервые услышал о всех перипетиях, в которые попала 87-я дивизия. Командир ее, генерал-майор Ф. Ф. Алябушев погиб в самый ответственный момент, когда полки отходили из укрепленного района. В это время врагу и удалось отрезать два полка, которые вынуждены были занять круговую оборону.

Полковник Бланк и начальник отдела политической пропаганды дивизии полковой комиссар Диденко сделали все, чтобы подразделения сохранили [31] боеспособность, чтобы не возникла растерянность и паника, решительно пресекли попытки отдельных командиров предпринять выход из окружения мелкими разрозненными группами.

Через сутки полки вырвались из вражеского кольца. Однако фронт к тому времени откатился на восток. По дорогам подтягивались резервы и вторые эшелоны гитлеровских дивизий.

В крайне сложной обстановке, с почти непрерывными боями по лесам восемь дней двигались два сильно поредевших полка. Они не просто выходили из окружения, а сами нападали на небольшие подразделения противника, уничтожали линии связи, поджигали склады. Немцы все время чувствовали, что в тылу у них действует регулярная воинская часть, и вынуждены были с этим считаться.

3 июля Центральный Комитет партии и Советское правительство призвали народ мобилизовать все силы и средства на борьбу с врагом.

Трудно описать, с каким огромным воодушевлением и патриотическим подъемом был встречен этот призыв. У нас словно прибавилось сил.

В частях, там, где позволяла обстановка, собирались короткие митинги. В ротах и взводах были проведены беседы, в которых агитаторы разъясняли солдатам обстановку на фронтах, рассказывали о том, что по зову партии на священную Отечественную войну поднимается весь советский народ. Подчеркивалось, что борьба будет упорной и трудной, что предстоит много испытаний, много лишений и жертв, но никогда фашистским захватчикам не победить нашего могучего, трудолюбивого народа.

Разъяснительная работа проводилась не только среди личного состава войск, но и среди населения деревень, через которые проходили наши части.

Работники отдела политической пропаганды корпуса, кроме того, занимались созданием боевых групп для действий в тылу у противника, помогали местным властям в организации отрядов самообороны, в эвакуации гражданского населения.

В ночь на 5 июля корпус начал отход с рубежа реки Стырь на восточный берег реки Случь. Два дня мы двигались форсированным маршем. [32]

7 июля противник в нескольких местах пытался переправиться через Случь, но был отброшен.

Я приказал уничтожить все мосты, имевшиеся перед фронтом корпуса. Оставили только один мост через Случь для отхода арьергардов. Но 8 июля мы получили приказ отходить дальше к Коростеньскому укрепленному району, потребовалось уничтожить и его. А между тем на западный берег реки уже вышел противник.

Взорвать мост вызвался младший лейтенант Костюк, командир взвода 62-й дивизии Он отобрал 15 добровольцев и под вечер ушел на западный берег. А на следующий день догнал штаб на марше и доложил, что задача выполнена.

- Кроме того, захватил в плен немецкого полковника, - улыбнулся Костюк.

- Хотя это и не входило в вашу задачу, - сказал я, - но за проявленную инициативу благодарю.

- Очень уж удачно получилось, - принялся объяснять Костюк с напускной скромностью. - Только мы перешли мост, видим, едет легковая машина, похоже - штабная, и в ней какая-то важная птица. Ну мы, конечно, не растерялись.

- Товарищ полковник, спросите у него, как он доставлял пленного, - вмешался адъютант. - Прямо как батьку Махно в фильме "Красные дьяволята"!

- Этот фашистский офицер, - охотно рассказал Костюк, - вез ордена для своих разбойников. Целый мешок орденов Когда мы захватили его, он расстроился и не захотел идти. А у меня разведчик один, здоровый такой парень, говорит: "Давайте потащу фашиста в мешке, чтобы сподручней было". Ну, ордена высыпали, а немца - в мешок. Так и дотащили.

- Молодцы, что проявили находчивость, - похвалил я. - Но впредь запрещаю отвлекаться от выполнения боевой задачи.

- А на обратном пути, когда задача выполнена, можно? - спросил Костюк.

Мне оставалось только рукой махнуть - таких все равно не переубедишь! Впоследствии младший лейтенант Костюк был переведен в разведывательное подразделение и прославился своими исключительно дерзкими, инициативными действиями. [33]

К 9 июля, как и предусматривалось директивой Ставки, соединения и части корпуса отошли на линию Коростеньского укрепленного района, построенного на старой государственной границе и законсервированного перед войной. Здесь имелось значительное количество железобетонных долговременных оборонительных сооружений.

В это время корпусу взамен выведенной в резерв 62-й дивизии была подчинена 200-я стрелковая дивизия 31-го стрелкового корпуса. Мы заняли оборону на фронте Рудище - Белокоровичи - Сербы.

Солдаты, привыкшие действовать в полевых условиях, на первых порах дотам не особенно доверяли. Доходило до смешного. Во время налетов вражеской авиации некоторые вместо того, чтобы укрываться в дотах, выбегали в траншеи.

- Завалит еще в этих коробках! - говорили бойцы.

Между тем доты были сделаны на совесть. Командирам и политработникам пришлось провести значительную разъяснительную работу, пока солдаты научились стойко обороняться в них.

10 июля войска 5-й армии с южного фаса Коростеньского укрепленного района нанесли контрудар по северному флангу группы армий "Юг" в направлении Новоград-Волынский - Червоноармейск. 14 июля наши механизированные корпуса перерезали шоссе между Новоград-Волынском и Житомиром.

В результате оказались скованными шесть пехотных и две моторизованные дивизии врага. Противник вынужден был направить им в помощь пять пехотных дивизий из района Бердичева.

Такому количеству сил войска 5-й армии противостоять не могли. С упорными боями ее левофланговые соединения начали отходить обратно к Коростеньскому укрепленному району.

В это время наш корпус был направлен в район Малин - Бородянка, откуда 16 июля совместно с 27-м стрелковым корпусом нанес удар в южном направлении во фланг 3-му моторизованному корпусу противника.

Наиболее ожесточенные бои завязались за крупный населенный пункт Малин. 45-й дивизии за два дня удалось несколько продвинуться вперед, но потом она [34] вынуждена была остановиться. Полки три раза поднимались в атаку, и каждый раз сильный огонь врага прижимал их к земле.

Я в это время прибыл на НП командира дивизии генерал-майора Шерстюка, находившийся на опушке леса. Комдив доложил обстановку. Собственно, она была в основном ясна и без доклада: полки топтались на месте.

- Что же думаете предпринять? - спросил я.

- Произведу перегруппировку и буду наносить удар правым флангом. Вот здесь, - генерал Шерстюк указал место на карте, - должен быть стык между двумя пехотными батальонами немцев.

- Откуда у вас такие данные?

- Добыли кое-какие оперативные документы, товарищ командир корпуса. - Шерстюк довольно улыбнулся, наверное впервые за этот трудный для него день, и пояснил: - Попал к нам в руки планшет вражеского офицера. Доставил его пулеметчик Александров. Вон он сидит под деревом.

Неподалеку от нас, под высокой сосной с обломленной верхушкой, сидел широкоплечий солдат в выгоревшей добела гимнастерке. Пристроив на коленях котелок, он проворно орудовал ложкой.

- Отъедается, - усмехнулся генерал Шерстюк. - Силен парень! Вчера при отражении контратаки его рота отошла. Он с пулеметом остался на месте и едва не попал в плен. Патроны у него кончились, а немцы уже рядом. Тогда он бросился на них с саперной лопатой. Наскочил прямо на офицера, прикончил его, забрал планшет, пистолет и скрылся в лесу. Блуждал целые сутки. Говорит, что еще двух фашистов уложил из трофейного пистолета. Сегодня добрался до своих. Командир полка его сразу ко мне прислал с планшетом.

- А это что за мальчишка у вас? - спросил я, заметив, что к Александрову подошел паренек лет четырнадцати, одетый в военную форму и увешанный оружием.

- Это наш воспитанник Леня Цыбарь, - объяснил генерал. - Пришел к нам и просится: "Примите меня в армию добровольцем". А как его примешь? Определили пока воспитанником. Родом он из села Рацева, Житомирской области. [35]

- Вы его подальше в тыл отправьте, в медсанбат, что ли, - посоветовал я.

Бой несколько утих. Со стороны переднего края доносилась лишь редкая пулеметная стрельба. Генерал Шерстюк начал по телефону отдавать приказания, готовя новый удар. Но вскоре где-то совсем близко раздались частые выстрелы и послышался все усиливающийся гул моторов и лязг гусениц. Что такое?

Пока генерал Шерстюк выяснял, в чем дело, впереди в нескольких сотнях метров от нас показались танки. Даже без бинокля можно было разобрать, что это немецкие машины. Они двигались, ведя огонь с ходу.

Пришлось отходить в глубь леса. Генерала Шерстюка трудно было вывести из равновесия. Ни на минуту не растерялся он и на этот раз. Его приказания были короткими и точными. Вскоре прорыв группы противника был ликвидирован. Пехоту удалось отсечь от танков, которые, оставшись одни, повернули обратно.

В этом коротком бою был тяжело ранен воспитанник Леня Цыбарь. Смелый паренек по собственной инициативе принял участие в контратаке, подполз к вражеской огневой точке и гранатами уничтожил пулеметный расчет. Тут его и ранило.

Бои за Малин вообще изобиловали острыми моментами. Стремясь осуществлять более жесткое управление войсками, командиры полков и дивизий выносили свои НП как можно ближе к переднему краю. Личный пример и личное воздействие старших командиров на подчиненных имели большое значение.

Я помню, например, случай, когда командир дивизии генерал-майор Москаленко (ныне Маршал Советского Союза), увидев со своего наблюдательного пункта, что один из его полков дрогнул, в полной генеральской форме пошел в боевые порядки и вернул подразделения на прежние рубежи. Думается, что в той обстановке такие действия командира дивизии были в какой-то мере оправданны.

Более десяти дней продолжался бой за Малин. За это время войска 15-го корпуса нанесли серьезные потери 262-й и 113-й пехотным дивизиям противника. [36]

При сложившемся соотношении сил июльский контрудар 5-й армии не мог получить развития. Но наши активные действия, принявшие затяжной характер, сковывали значительные силы противника, срывали его планы, способствовали обороне Киева.

Военный совет 5-й армии в отчете Военному совету Юго-Западного фронта о боевых действиях армии за период с 9 по 16 июля отмечал:

"Действия левого крыла армии в период 10 - 17. 7. 41 года приняли характер борьбы с превосходящими силами противника на истощение.

Противник в этих боях понес колоссальные потери. Об этом свидетельствуют сами пленные, утверждающие, что в их частях осталось не более 50% наличного состава.

Весь район боев устлан массой немецких трупов. В письмах немецких солдат и офицеров все чаще встречаются выражения: "Это не Франция".

Несмотря на то что контрудар 5-й армии был предпринят малочисленными, крайне потрепанными в предыдущих боях и переутомленными войсками, на широком фронте (без танков и авиации), в обстановке только что прекратившегося отхода, тем не менее благодаря этому контрудару противник вынужден был оттянуть громадное количество сил (до трех армейских корпусов) с главного направления".

Далее в отчете указывалось:

"Если в первые недели боев действия противника отличались дерзостью, граничащей с нахальством, то теперь немцы стали действовать гораздо осторожней и неохотно проникают в промежутки между нашими частями, которых при растянутом положении фронта очень много. Атаке пехоты и танков, даже на неукрепленных участках, предшествует мощная авиационная и артиллерийская подготовка. Пехота показывается лишь после того, как все кругом изрыто воронками от снарядов и авиационных бомб. Штыковых атак и рукопашных схваток противник не принимает".

К вечеру 7 августа войска 5-й армии прочно закрепились вдоль железной дороги Коростень-Киев и держали здесь оборону до 20 августа. Это создавало [37] постоянную угрозу флангу и тылу группы армий "Юг" и сковало на этом направлении семнадцать пехотных дивизий противника.

Но 19 августа в связи со сложившейся на юге Украины обстановкой Ставка Верховного Главнокомандования поставила перед войсками Юго-Западного фронта. задачу отойти на рубеж реки Днепр.

Корпус совершал марш, когда офицер связи доставил пакет непосредственно из штаба фронта. Содержавшийся в пакете приказ подчинял мне еще несколько частей и возлагал на меня ответственность за оборону Чернигова.

Оборону пришлось организовать в предельно сжатые сроки.

Авиация противника совершала частые налеты на Чернигов, сбрасывая сотни зажигательных бомб и множество листовок. Гитлеровцы стремились вызвать в городе панику, растерянность.

Когда я приехал в Чернигов, чтобы уточнить обстановку, город горел. Автомашина двигалась по разбитым улицам, между горящими домами. Никого из представителей местных властей разыскать не удалось: они занимались созданием партизанских отрядов.

Противник не заставил себя долго ждать. Не прошло и суток, как мы после марша заняли оборону, а передовые части гитлеровцев уже подступили к нашим оборонительным рубежам.

Начались упорные бои. В течение дня противник. предпринял несколько сильных атак, но успеха не имел. Ночью во всей полосе обороны корпуса не смолкал ружейно-пулеметный и артиллерийский огонь. Разведка доносила, что гитлеровцы сосредоточиваются для нанесения новых ударов.

Ночь была исключительно темной, в таких случаях говорят: "хоть глаз выколи". К тому же штаб корпуса располагался в густом лесу, где даже днем стоял полумрак. Ночью же вообще было трудно пройти от одной штабной машины к другой. Хорошо еще, что комендант штаба предусмотрительно распорядился положить вдоль тропинок светящиеся гнилушки.

И вот в эту самую ночь, когда ни на минуту не затихал бой, когда мы все знали, что противник [38] неминуемо усилит натиск, я неожиданно получил телеграмму за подписью начальника штаба 5-й армии генерал-майора Писаревского. Мне предлагалось немедленно выехать в штаб фронта с личными вещами. Причина вызова не указывалась.

Телеграмма меня обеспокоила. Чувствовалось, что придется расстаться с корпусом, с боевыми товарищами.

Рано утром выехал в штаб армии. С командующим армией генерал-майором Потаповым и членом Военного совета дивизионным комиссаром Никишевым я был знаком еще со времени монгольских событий. Они встретили меня с большой теплотой. Генерал Потапов сказал, что, насколько ему известно, меня вызывают в Москву и, видимо, назначат командующим армией.

За обедом вспомнили Халхин-Гол. М. И. Потапов командовал тогда Южной группой, Никишев был членом Военного совета 1-й армейской группы, а я - командиром 24-го мотострелкового полка 36-й мотострелковой дивизии, входившей в состав Центральной группы.

- Удачно мы провели тогда удары по флангам , - заметил генерал Потапов и, вздохнув, добавил: - Сейчас пока так не получается.

- Ничего, придет время, и опыт Халхин-Гола нам пригодится, - уверенно сказал Никишев.

- Конечно, - согласился Потапов, - но теперь нажимают на наши фланги фашисты.

- Почему, Михаил Иванович, вы не настоите на том, чтобы отвести армию на рубеж Сум? - спросил я. - Ведь над армией висит угроза окружения. Части сильно измотаны и обескровлены. Если противник нажмет с севера, ударит во фланг, трудно придется.

- Все это верно, - ответил Потапов. - Я и сам понимаю. Докладывал свои соображения штабу фронта, но никакого конкретного ответа не получил.

На прощание дивизионный комиссар Никишев сказал, крепко пожимая мне руку:

- Желаю вам успеха, Иван Иванович. Надеюсь, что на новом месте службы не забудете о традициях нашей пятой армии и Халхин-Гола, где вы получили звание Героя Советского Союза. [39]

Больше я с Никишевым не встречался. В боях восточнее Киева этот умный, обаятельный политработник погиб, как герой, находясь в боевых порядках стрелковой дивизии.

Командующего Юго-Западным фронтом генерал-полковника Н. П. Кирпоноса я знал мало. Слышал только, что он был когда-то начальником училища в Казани, питом отличился в боях с белофиннами, получил звание Героя Советского Союза. Моя встреча с ним в штабе фронта в Прилуках была очень короткой.

Когда я на своей потрепанной, разрисованной желто-коричневыми полосами машине приехал в штаб фронта и доложил о прибытии командующему, он кивнул головой:

- Знаю, знаю. Вам надлежит убыть в Москву. Получите новое назначение. Самолетом лететь не рекомендую, опасно. Поезжайте лучше машиной.

На этом наш разговор закончился.

- Простите, я сейчас очень занят. Обо всем подробно договоритесь с начальником штаба, - сказал командующий, отпуская меня и углубляясь в чтение каких-то бумаг.

Начальник штаба фронта генерал-лейтенант М. А. Пуркаев обстоятельно расспросил меня о боях под Черниговом, о положении частей корпуса, а потом посоветовал:

- Зайдите в пошивочную мастерскую и подберите себе генеральскую форму, а то неудобно являться в Москву в таком виде.

Действительно, вид у меня был довольно неказистый. 12 августа мне присвоили звание генерал-майора, но генеральскую форму я еще не получил. По правде сказать, не очень-то и заботился об этом - не до того было. Ограничился тем, что прикрепил к петлицам генеральские звезды да заменил нарукавные нашивки.

В мастерской при штабе фронта мне подобрали готовую полевую генеральскую форму, так что в столицу я смог отправиться одетым как положено.

В Москве я прибыл к заместителю начальника Генерального штаба генерал-майору А. М. Василевскому (ныне Маршал Советского Союза). [40]

- Здравствуйте, товарищ Федюнинский, - сказал он, - признаться, не ждал вас видеть живым и здоровым. Нам сообщили, что командир пятнадцатого стрелкового корпуса погиб, и я уже докладывал об этом Верховному Главнокомандующему.

Когда выяснили, в чем дело, оказалось, что в Ставку правильно сообщили о гибели командира 15-го корпуса, но речь в донесении шла не обо мне, а о полковнике Бланке, который после моего отъезда вступил в командование.

Жаль было этого энергичного и храброго офицера, проявившего так много воли и мужества при выводе из окружения полков 87-й стрелковой дивизии Полковник Бланк был смелым командиром, стремился лично присутствовать в самых опасных местах. Он и погиб, идя в контратаку на противника с винтовкой, как рядовой солдат.

Генерал Василевский подтвердил, что меня назначили командующим 32-й армией, которая входила в состав Резервного фронта

Я выехал в штаб армии, находившийся в лесу западнее Вязьмы.

Меня встретил начальник штаба армии полковник И. А. Кузовков. После первых бесед с ним я убедился, что дело свое он хорошо знает "Сработаемся, - с удовлетворением отметил я про себя. - По всему видно, человек вдумчивый, деловой и толковый".

Но работать с ним мне не пришлось.

32-я армия находилась во втором эшелоне. В первом эшелоне на нашем направлении оборонялась 16-я армия Западного фронта, которой командовал в то время генерал К. К Рокоссовский. Я решил побывать у него.

До штаба 16-й армии добрался поздно ночью, но генерал Рокоссовский еще работал в своем штабном автобусе. Мы вспомнили с ним нашу последнюю встречу в Ковеле накануне войны. Потом К. К. Рокоссовский начал знакомить меня с обстановкой.

Беседу прервал дежурный, который доложил, что на [41] мое имя получена телеграмма. Меня опять срочно вызывали в Ставку.

Не заезжая в штаб 32-й армии, я поспешил в Москву

Принявший меня генерал Василевский сказал:

- Завтра утром полетите в Ленинград. Получите новое назначение. [42]

Дальше