Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

В боях за Венгрию

Боевые действия нашего авиакорпуса за (освобождение Венгрии начались с вылетов на прикрытие наземных частей и соединений с предварительными бомбовыми ударами по объектам противника. Так, в первые дни октября и наш полк, перелетев на аэродром Селуш, получил задачу на бомбардировку.

Две бомбы - по 25 и 50 килограммов, - подвешенные под плоскостями самолета-истребителя, существенного влияния на маневр не оказывали, не стесняли его. И сброс бомб мы осуществляли с пикирования.

В моей памяти сохранился один из боевых вылетов того периода. 7 октября уходим на задание четверкой. На всех машинах бомбы ФАБ-50. Сбросив их на цель, выходим из пикирования. В этот момент я вижу прямо перед собой восьмерку "фокке-вульфов" - она держит курс к линии фронта. Сразу же - предупреждение летчикам ведомой группы:

- Внимание! Впереди "фоккеры"! Атакуем снизу.

Так как противник находился выше нас, он, по всей вероятности, не заметил "лавочкиных". Учитывая это, я решил использовать элемент внезапности, и мои боевые друзья поняли командирский замысел. Ведь для них он привычен, опробован не раз.

II вот я сближаюсь с замыкающим группу гитлеровцев. В строю противника не заметно какой-либо нервозности. Подхожу на дистанцию открытия огня. "Терпение, терпение, не торопись", - командую себе. Еще несколько секунд - и я жму на гашетку. Самолет падает в расположении немцев. Еще одним стервятником стало меньше!

Вслед за моим почином последовали трассы огня Валентина Мудрецова и Евгения Карпова. Боевой порядок "фоккеров" нарушился. Четверка, идущая впереди, резко развернулась влево. Бомбы с ее самолетов, словно крупные черные капли, падают на свои же войска. Три оставшиеся "фоккера" сделали то же самое несколько позже.

Наваливаемся на врага еще более решительно, не давая ему опомниться. Высота полета - 1500 метров. Зенитки неприятеля ведут интенсивный обстрел, пытаясь отсечь нашу группу от своих самолетов. Теперь атака на правофлангового! Мой ведомый следует в правом пеленге. Сближаюсь метров на триста - четыреста, преследуемый противник уходит влево. А тот, что летел на левом фланге, развернувшись вправо, открывает по моей машине огонь с дальней дистанции. Дальнейшее сближение опасно, мы с Мудрецовым можем угодить под его очередь. Развернувшись на врага, который ведет огонь, я проскакиваю над ним и оказываюсь на левом фланге.

Тройка "фоккеров" по-прежнему в боевом порядке под названием "клин", правда, с той лишь разницей, что ведомые поменялись местами. Невольно вспомнился боевой порядок нашей истребительной авиации довоенного и начального периода войны. По моему разумению, не так уж он был и плох для оборонительного боя - больше взаимной защиты ведомых...

Пара Карпова прикрывает действия моей пары. Я повторяю атаку. Результат тот же, что и при первой попытке, - точнее, нет никакого результата. Противник опять ушел из-под огня. Решив нанести удар сразу четверкой, чтобы сковать маневр врага, передаю по радио:

- Женя, атакуем одновременно. Бей левого, я - правого!

У Карпова ведомым Мокин - он справа. Мудрецов же после моей команды сразу переходит в левый пеленг.

Исходное положение для атаки принято. Теперь - только вперед, к победе! И в этот момент сзади - сильнейший удар по фюзеляжу моего самолета! Такое ощущение, будто ручку управления кто-то нечаянно рванул, да так мощно, что "лавочкин" подбросило вверх и на крыло.

Мгновенным движением руля вывел машину из крена, положил ее капот на горизонт. Все, кажется, обошлось, но одновременный удар по "фоккерам" сорвался. и пара Карпова не смогла результативно атаковать. Маневр не состоялся - противник незамедлительно этим воспользовался.

Я управляю своим истребителем весьма осторожно. Проводим еще две атаки, но достичь успеха так и не удается. Ведомые "фоккеры" резкими отворотами переходят с одного фланга на другой, ведущий тоже начеку. Бой затягивается. Мы неосмотрительно углубились уже на вражескую территорию. Надо спешить в свою зону: там, быть может, присутствие "лавочкиных" больше необходимо, чем сбитый самолет. К нашей общей радости, над передовой небо чистое.

Наконец время патрулирования истекает. Нам разрешено возвращаться домой.

- Валентин, - прошу ведомого, - посмотри, нет ли на хвосте моего самолета отметины зенитного снаряда?

Мудрецов проходит ниже меня, потом отстает - осматривает правый борт "лавочкина", повторяет все сначала.

- Командир, ничего обнаружить не удалось... - говорит озабоченно ведущий.

После посадки все-таки нашли то, что не так-то просто было увидеть в полете. Бронебойный снаряд прошил фюзеляж, "нашел" там трубчатую тягу руля высоты и перебил ее (по диаметру более чем наполовину).

С плоскости самолета я наклоняюсь в кабину, беру ручку управления и командую механику:

- Козлов, придержи руль высоты так, чтобы он был неподвижным. Только держи крепко, что есть силы!

Небольшим нажимом отклоняю ручку от себя - в направлении приборной доски - и раздается металлический хруст... Перемычка в тяге, оставшаяся в месте попадания снаряда, лопается. Движения ручкой становятся свободными, пустыми. Руль высоты, который держал механик, на них не реагирует.

Козлов понял: тяга оборвалась неслучайно. Лицо его стало бледным, он оторопело спрашивает о том, что сам знает не хуже меня:

- Командир, а если бы в полете?

- Вот так, Петя, мы и не возвращаемся с боевых заданий. Война полна нелепых случайностей, - просто, по-житейски успокаиваю я подчиненного.

Он, кажется, все еще находится под впечатлением увиденного, а может быть, вспоминает одна из пережитых эпизодов боевой жизни подразделения.

- Это мы сейчас... Раз, два - и устраним, - придя в себя, заторопился мой сержант и побежал к техникам за тягой руля высоты.

...Боевые вылеты полка переносятся все дальше от аэродрома - уже под Дебрецен. Надо снова сниматься с места, но тут происходит небольшая заминка у наземных частей. И мы еще двое суток продолжаем работать с прежнего аэродрома. Летать приходится далековато. За это время немцы сосредоточили большое количество танков под Дьома, прорвали оборону румын на нашем участке и пошли в наступление.

Для нас это было полной неожиданностью - ведь уже появилась привычка наступать и побеждать. Разбуженные грохотом и содроганием земли, движением вблизи аэродрома танков и другой техники, мы решили было, что это наступают наши. А когда прислушались, откуда идет весь неимоверный шум, то поняли: произошло что-то неладное.

Из штаба дивизии поступило срочное распоряжение: все самолеты поднять в воздух. И с ранней зари до позднего вечера мы участвуем в ликвидации неожиданного прорыва немецких войск. Действия нашего полка после взлета корректировал наземный командный пункт. К утру следующего дня фашистские части были разгромлены и уничтожены. Авантюра с наступлением не удалась.

Памятен мне и день 11 октября. Мы перелетаем на территорию Венгрии - на аэродром Сегхалом. Обыкновенное ровное поле, заросшее травой, пожухлой и полегшей в осеннюю пору. Таких вот площадок, аэродромов, взлетно-посадочных полос за войну-то было превеликое множество! Неподалеку от них - города и деревеньки, села и хутора с двумя-тремя домиками. Порой никаких характерных ориентиров, отличающих одну точку от другой. Так и здесь. Невдалеке реденький лесок - вроде березовых колок в южных районах Западной Сибири. На опушке, если так можно назвать окраину этой неказистой рощицы, два больших, довольно ветхих сарая, маленькое зданьице да две-три здоровенные скирды соломы.

- Вот тебе и центр Европы! - с досадой и злорадством сказал я самому себе. - Прозаичность, неприметность второго после Румынии зарубежного государства... А что я хотел увидеть? Европейскую цивилизацию в камне и бетоне, громады зданий и море электрических огней, заслоняющих звезды Млечного Пути? Но ведь алюминий и бетон, величественная высь храмов и небоскребов - всего лишь обложка государства, его парадный подъезд. А за ним - поля и деревни, вот эти обмолоченные скирды соломы, что два-три месяца назад были хлебом, колосьями ячменя или пшеницы. И люди, может быть, здесь такие же простые, не умеющие хитрить, как и в моем тихом Зауралье...

Перелет на новое место осуществлялся двумя эшелонами: первую группу возглавил я, вторую - командир полка Ольховский. Мы вышли на аэродром точно, но удивлению моему не было предела. Поле, на котором я был два дня назад, трудно узнать. Оно покрылось паводковыми водами и походило скорей на тихое степное озеро, чем на площадку, куда нам предстояло сейчас приземлиться.

- Ого-о-о! - услышал я в наушниках чей-то насмешливый голос. - Да тут, братцы-славяне, предстоит приводнение...

- Как в морской авиации, - добавил другой любитель поиронизировать.

Сразу же посыпались удачные или не очень удачные остроты: "озерные соколы", "степные чайки", "бурлаки"... Но мне, признаться, было не до смеха. От моего решения сейчас зависело многое - повернуть ли вспять, произвести ли посадку, или предпринять что-либо еще. Да, двое суток беспрерывных дождей сыграли с нами злую шутку.

Для начала надо испытать точку самому. Посадочные знаки выложены на опушке леса. Около них - люди из передовой команды, ожидающие "лавочкиных". На мой вопрос: "Каков слой воды?" - аэродромная станция передала:

- Слой воды пять - семь сантиметров. Грунт под ним твердый!

И я даю команду своей группе:

- Всем находиться над точкой. Попробую сесть. Если все нормально, дам команду. Перевернусь - идите на старое место.

Опасения были излишними - "приводнение" началось удачно: Торможение на колеса от сопротивления воды не особенно ощущалось, машину на нос не тянуло. Вода, что фонтаном поднималась потоком воздуха от винта, была не опасна. Еще на пробеге посылаю команду в эфир: "Всем - посадка!" Сруливаю с полосы, а уже планирует Борис Жигуленков. Вслед за ним благополучно завершают перелет еще шестнадцать Ла-5. А утром следующего дня весь полк был в сборе.

Итак, Дебреценская операция в разгаре. Наши вылеты на прикрытие наступающих войск стабильны и регулярны. Они неизменно тщательно продумываются и разрабатываются во всех деталях.

Как-то раз по истечении времени барражирования, когда мы уже не надеялись встретить противника, из просвета между облачностью выскочили "фоккеры" и, развернувшись влево, пошли вдоль передовых позиций. В двух группах было по восемь самолетов "Фокке-Вульф-190". Сначала, увидев немецкие истребители, я от неожиданности несколько растерялся. Но, оценив обстановку и предупредив командный пункт передовой, приказываю группе атаковать врага.

"Фоккеры" на максимальной скорости, не заходя в расположение наших войск, продолжают полет вдоль линии фронта. Расстояние же между нами сокращается медленно, порой даже кажется, что оно увеличивается... На высоте 800 метров снижение "фоккеров" прекращается. И мы, пользуясь этим, сближение с ними ускоряем. Но затянувшееся по времени преследование вызывает тревогу: сколько же осталось горючего в баках?

Кое-кто из летчиков, видя бесплодность дальнейшего преследования, начал отставать. Надо бы встряхнуть ребят, и я решаю дать очередь по замыкающему вторую восьмерку. Дистанция до него метров четыреста, он следует по прямой на одной со мной высоте. Не торопясь, прицеливаюсь и нажимаю на гашетки - трасса огня идет неточно. Уточнив прицеливание, еще раз открываю огонь. Короткая очередь - и снаряды поражают мотор самолета противника. Вижу, как слетает подвижная часть остекления фонаря кабины - летчик выбрасывается с парашютом.

"Фоккеры" плавно разворачиваются и удаляются в западном направлении.

- Вот теперь можно уходить. Фашисты не вернутся, - удовлетворенно передаю своим боевым друзьям по радио.

В ответ веселый голос Тернюка:

- А я думал, что до вечера будем гнаться.

- Грек, не спеши. Домой вернемся после победы.

- Теперь ждать не долго!

- Фрнцы драпали во все лопатки. Километров пятьдесят отмахали.

- Да, далековато мы ушли...

Дав возможность пилотам разрядиться в оживленном диалоге, напоминаю, что возвращаемся, значит, речам отбой.

Горючего нам хватило даже на руление после посадки...

На другой день полк постигло большое несчастье - погиб летчик из первой эскадрильи. Шесть "лавочкиных", прикрывая войска на подступах к Дебрецену, прихватили восьмерку "фокке-вульфов". Бой принес нашим летчикам победу: Борис Жигуленков и Евгении Гукалин сбили по одному самолету противника.

"Фоккеры" ушли, а наши истребители остались в заданной зоне. Барражируя под кромкой облачности, они продолжали прикрывать наземные войска. Правда, облака были не сплошные, а баллов шесть-восемь. Такую погоду во время войны справедливо и недвусмысленно называли бандитской.

И вот появляются отдельные пары "фоккеров". Прикрываясь облачностью, они пытаются наносить удары по замыкающим истребителям группы. Две атаки врага оканчиваются безрезультатно. Но когда "лавочкины" всей шестеркой начали выполнять разворот в просвете между облаками, из них как снег на голову сваливается "фоккер" и устремляется на самолет Гукалина. Женя увеличивает крен на развороте, всеми силами пытается выйти из-под атаки, не дать противнику произвести прицельную стрельбу.

Борис Жигуленков ближе всех к Гукалину и, видя, какая опасность нависла над товарищем, тотчас бросается ему на помощь, "Фокке-вульф" прекращает атаку, резко уходит вверх и скрывается в облачности.

Группа закончила разворот. Гукалин в общем строю, в наушниках слышен его бодрый голос:

- Успел все-таки фашист... малость поцарапать! Залатаемся!

Больше Евгений не проронил ни слова - летел в общем строю, как и все остальные. Казалось, произошел рядовой эпизод, какими постоянно насыщена наша боевая жизнь. Следом моя группа прибыла им на смену. Получив информацию от Щетинина о характере действий противника, мы приступили к охране пехоты с воздуха. А вернувшись с задания, узнали печальную весть: жизнь летчика Гукалина оборвалась...

Щетининская шестерка подходила к аэродрому на большой скорости и малой высоте. Неожиданно машина Жени резко взмыла вверх, свалилась на крыло и, вращаясь, как при штопоре, ударилась о землю. Ему шел всего двадцать шестой год...

Война войной, но как тяжело терять друзей! С ними словно уходит какая-то частица твоей души, твоих радостей, надежд, мечты. Уходит навсегда, оставляя в памяти сердца невидимый чужому глазу след печали и горечи.

Расследованием было установлено, что Гукалин, раненный в бою, возвращался на самолете с поврежденной тягой управления руля высоты. Возможно, произошло то же самое, что и с моей машиной, когда в нее попал зенитный снаряд. Но на самолете Гукалина тяга, не полностью перебитая, разрушилась в воздухе при подходе к аэродрому. Спастись на парашюте раненый летчик не смог.

Особенно тяжело переживал потерю Жени Игорь Середа. Они однокашники, вместе пришли в полк и, летая в одной эскадрилье, не раз спасали друг друга от смерти. Потеря боевого друга потрясла Игоря. Долгое время он был неузнаваемо рассеян и удручен.

Командир полка в эти дни не перегружал первую эскадрилью заданиями. Если они и планировались, то в составе не менее восьми машин. Но не зря говорят в народе: пришла беда - отворяй ворота. Через три дня погиб помощник командира части по воздушно-стрелковой подготовке Герой Советского Союза Федор Семенов.

...19 октября 1944 года наш полк выполнял очередную задачу по прикрытию наземных войск. Летчики третьей эскадрильи в этот черный для нас день уже дважды выходили на передний край. Мы также вылетели вторично. Воздушная обстановка была не сложная, но коварная. Облачность - шесть - восемь баллов, нижняя ее кромка на высоте 1500 метров, верхняя граница - 2000-3000 метров.

"Фоккеры" в таких погодных условиях действовали малыми группами: парами и одиночными самолетами наносили удары по нашим объектам. Учитывая характер их действий, мы были вынуждены держать выше облаков одну пару истребителей. Это в какой-то степени сковывало инициативу гитлеровцев, избавляло нас от их неожиданных атак. Выходы "фоккеров" из облачности прекратились, похоже на то, что фашисты покинули поле боя. Но, изучив повадки этих изрядно пощипанных и потерявших прежний лоск вояк, мы были готовы ко всему, к любой неожиданности.

Время нашего барражирования истекало, на смену шла первая эскадрилья, возглавляемая Федором Семеновым. В его восьмерке командир подразделения Щетинин, многоопытные воздушные бойцы Жигуленков, Середа, Шпынов, Погодин и еще два молодых, но уже обстрелянных в воздушных схватках летчика.

Группа летела в зону прикрытия под облаками. Прежде всего обмен информацией: я коротко сообщил о хитростях в действиях "фоккеров", Семенов принял мое сообщение к сведению. Перебрасываюсь несколькими словами с Борисом Жигуленковым. И в это время пара из моей группы, которая находилась выше, опускается под облака, и все вместе мы уходим на свой аэродром.

По характеру принятой мною информации можно было судить о бодром настроении, боевом духе прибывших на передовую товарищей, особенно их командира, неудержимого в схватке с врагом, горячего и азартного. Правда, в атаках Федор излишне порой увлекался преследованием противника, старался довести дело до полного его уничтожения, забывая обезопасить тылы.

Зная свою слабость, он просил друзей:

- В интересах боя, для пользы дела одергивайте, братцы, мою боевую прыть. Не обижусь, спасибо скажу. А если я уж очень рассвирепел на немчуру - поддержите огнем. Словом... прикройте!

Летчики хорошо изучили нрав ведущего командира. Поэтому почти всегда держались поближе к "неукротимому Феде", так они его называли между собой. И самые тяжкие бои заканчивались успешно...

Вскоре после того как мы покинули передний край, ведомая Семеновым первая эскадрилья встретила четверку "Фокке-Вульфов-190", которая только что выскочила из окон облачности. Четверка Жигуленкова находилась выше немецких самолетов и стремительно напала на врага. Молниеносная атака - и два замыкающих группу "фоккера" падают. Отличное начало!

Оставшиеся незамедлительно ныряют в пелену облаков. Но вот вслед за четверкой появились сначала один, а за ним еще пара немецких самолетов. Второго атакует Щетинин, а на первого ринулся Семенов. Федя сближается с ним сзади, чуть сверху - дистанция быстро сокращается. Она уже настолько мала, что допусти летчик промедление с выходом из атаки - и столкновение неизбежно.

Наконец очередь... Фюзеляж вражеской машины поражен разрывами снарядов. А "лавочкин", приподнимая нос, проносится рядом с фашистом и выходит из атаки. Но уходит он от противника не как всегда - энергично, с отворотом в сторону. На этот раз Семенов летит по прямой, с небольшим набором высоты к нависшей вблизи мрачной облачной пелене. Как только наш самолет оказывается впереди противника, тот подворачивает свою машину и открывает огонь. Сам же стервятник, свалившись на крыло, дымя и снижаясь, направляется в сторону немецких позиций.

Федин истребитель резко взмывает вверх, скрывается в облаках. Потом, потеряв там скорость, сразу же сваливается обратно, падая к земле и оставляя за собой след черного дыма и купол распустившегося парашюта. Щетинин, приказав звену Жигуленкова остаться вверху, начинает снижаться по пологой спирали вместе с двумя нашими "лавочкиными" вслед за опускающимся парашютистом.

Семенов, видимо, полагал, что приземлится в расположении наших войск. Но когда с земли к нему потянулись трассы огня, стало ясно, что самое страшное впереди. Нет, не смерть - к ней на войне каждый готов. Нечто пострашнее: муки и позор плена...

Так храбрейший из храбрых, Федор Семенович, оказался в руках фашистских извергов. Случилось это примерно в восьми километрах от Дебрецена, по ту, западную, сторону от города.

Все мы, конечно, надеялись, что Феде удастся, как и четырем летчикам нашего полка, бежать из плена и вернуться в свою часть - непременно в свою. Но Семенов не вернулся...

Вот что рассказал о нем стрелок с бомбардировщика Пе-2, которому посчастливилось вырваться из фашистских застенков.

Допросив Федора, немцы решили его расстрелять. Семенов не дрогнул. И в последние минуты жизни он оставался самим собой - мужественным бойцом, человеком железной воли. Не позволил Федор сорвать со своей гимнастерки орден Ленина, Звезду Героя, ордена Красного Знамени, медали.

Существует и такая версия судьбы Семенова в плену. Военный фотокорреспондент 2-го Украинского фронта И. И. Кузьменко, находившийся в штабе 83-й Дунайской флотилии во время допроса адъютанта командующего будапештской группировкой (тот был пленен вместе со штабом), спросил: "Какова судьба взятого в плен русского летчика-героя?" Ответ адъютанта: "Этот храбрый воин, видимо, погиб в ночном бою. Он находился под охраной в отступавшей колонне гестапо, которая пыталась прорваться из кольца окружения..."

Федор Георгиевич Семенов на фронте был с первых дней войны. В нашу часть переведен в июне сорок третьего года, перед началом Курской битвы, из 193-го братского полка, где он командовал эскадрильей. Летчик имел на личном счету 15 сбитых фашистских самолетов.

Потеря двух боевых товарищей глубоко взволновала, но не обескуражила, не устрашила наших пилотов. Они стали более внимательны к каждому маневру противника, к своим действиям в воздухе и на земле. Тактика боя, особенно с малыми группами истребителей противника, была пересмотрена.

20 октября войска фронта ворвались в город Дебрецен и полностью освободили его от фашистов. Дебрецен-Ньиредьхазская операция завершилась. Летчики полка выполнили 247 боевых вылетов, из них на прикрытие своих войск - 167, разведку войск противника - 38, штурмовку -12. Уничтожили 24 немецких самолета. Наши потери, не считая самолетов, - три летчика. Среди особо отличившихся - старший лейтенант Б. Жигуленков и лейтенант И. Середа, уничтожившие по три самолета.

За мужество и храбрость, проявленные в боях за нашу социалистическую Родину, Борису Жигуленкову, имевшему на своем счету 20 сбитых фашистских стервятников, Указом Президиума Верховного Совета Союза ССР от 26 октября 1944 года присваивается звание Героя Советского Союза.

Началась Будапештская операция. Боевые действия полка переключаются на хатванское направление. Мы приближались к столице Венгрии: 2 ноября перебазируемся в Туркеве, через пять суток в Ракоци, рядом с городом Сольнок. Перелет этот осуществляем с одновременным выполнением боевого задания - барражируем над своими войсками на поле боя.

А через неделю, 14 ноября, у нас в части радостный день. Указом Президиума Верховного Совета СССР полк награжден орденом Богдана Хмельницкого II степени.

Командир дивизии полковник А. П. Юдаков прямо на аэродроме поздравил воинов-фронтовиков с большой заслуженной наградой. В конце дня, когда боевая работа закончилась, состоялся торжественный ужин. На нем были представители других братских полков, командования дивизии. В тот вечер добрым словом вспомнили мы товарищей-однополчан, тех, кто смертью храбрых пал за честь и свободу Родины.

Но война еще продолжалась. Враг стал осмотрительней, осторожней, но сопротивлялся ожесточенно. 16 ноября к нам снова пришла беда. Обрывается жизнь заместителя командира эскадрильи Бориса Васильевича Жигуленкова.

Боевое крещение Борис получил в огне Курской битвы. Мужественный, бесстрашный боец одержал немало побед в небе войны, был награжден многими орденами и медалями, удостоен звания Героя, но так и не успел получить Золотую Звезду.

Случилось это в обычном боевом вылете на прикрытие наших войск, сражавшихся в районе Яслодань. Я должен был идти на задание во главе десяти "лавочкиных". Из-за какой-то неисправности в машине у ведомого Жигуленкова взлетели девяткой. Борис оказался без напарника. Он немного задержался на земле у самолета своего ведомого, поэтому пристроился к группе уже на маршруте.

Вначале Жигуленков держался чуть позади четверки Тернюка, я попросил: "Боря, займи свое место..." - и он перешел ко мне на левый фланг. Так девяткой - в составе пяти истребителей в ударной и четырех в группе прикрытия - прибыли мы к линии фронта. Я - впереди, Борис - слева, а правее меня - Мудрецов и пара Карпова. Сзади и выше нас - звено, возглавляемое командиром эскадрильи Тернюком.

В заданном районе вражеских самолетов не видно. Но вскоре слышу в наушниках шлемофона:

- Командир! Справа "худые"! - это голос Алексея Тернюка.

"Мессершмиттов" было шесть. Четверка ниже нас, а пара - почти на одной высоте с группой прикрытия.

Передаю приказание:

- Грек, наваливайся на пару "худых" и держись выше нас. Я атакую четверку.

Моя группа со снижением, увеличив дистанции между самолетами, ринулась на врага. Он энергичным левым разворотом пытается уйти вверх. И в момент перехода "мессершмиттов" в набор высоты я сближаюсь с ведомым второй пары и даю длинную очередь. Тот резко накреняется на левое крыло, опускает нос и падает, оставляя за собой извилистый след черного дыма. Его ведущий шарахается влево - под нашу пятерку. А пара, идущая впереди, продолжает полет с набором высоты. Но, встретив вверху звено Тернюка, заканчивает свой боевой разворот виражом.

Чтобы сохранить за собой преимущество в высоте, пятерка "лавочкиных" выходит из атаки горкой. Летчики держатся своих мест в боевом порядке. Только Карпов с Мокиным, уклоняясь от наскоков пары "шмиттов", немного отдалились. Борис, наоборот, совсем рядом со мной - метрах в десяти и, улыбаясь, показывает большой палец (похвала за сбитый "мессершмитт").

Заметив, что интервал между нами маловат, прошу его:

- Не жмись! Разворот делаю на тебя - увеличь интервал.

Жигуленков кивает головой, мол, понял, выполняю - и переходит подо мной на правую сторону. Когда же пара "сто девятых" сделала попытку зайти в хвост паре из группы нашего прикрытия, Борис пристроился к четверке Тернюка. Я не возражал, хотя особого смысла в этом не усмотрел.

Этот бой проходил в основном на вертикали, где каждая из сражающихся сторон искала лучший для себя вариант победы над противником. Машины противоборствующих групп резко взмывали вверх, потом стремительно падали вниз. Вся эта карусель прошивалась очередями трассирующих снарядов и напоминала праздничный фейерверк. Схватка была короткой, не более семи - десяти минут. Закончилась она бегством фашистов.

В динамике боевой работы Борис дважды оказывался рядом со мной. И вновь уходил к четверке Тернюка. Когда время барражирования истекло и прибыли "яки", мы покинули район прикрытия войск.

Позади уже была добрая половина пути к аэродрому базирования. Впереди город Сольнок. Высота 800 метров.

Звено Алексея Тернюка держится слева и чуть ниже меня. За ними один свободный "лавочкин" - это Жигуленков.

- Борис, что ты тащишься сзади? - И передаю ему: - Подтянись!

Ответа не услышал. "Если не радиостанция, то, наверное, передатчик отказал", - решил я. И минуты через полторы-две, когда мы уже было начали снижаться, увидел, как к Борису крадется "сто девятый". У меня в горле пересохло.

- Сзади "шмитты"! - кричу на весь эфир, надеясь, что Жигуленков все-таки услышит мой голос. - Борис! в Шмитты"!

Резко развернувшись, кидаю машину на помощь товарищу. Но "мессершмитт" все-таки успевает дать очередь по "лавочкину" и ныряет под нашу четверку. Коварный бандит уходит безнаказанно. А самолет Жигуленкова, не меняя курса, со снижением, оставляя за собой слабый след дыма, летит в направлении аэродрома, на котором базировались "яки".

Наша группа дважды разворачивалась на сто восемьдесят градусов. В небе ни "шмитта", ни машины Бориса. Обескураженные внезапной атакой фашистского истребителя, мы также направляемся на "яковский" аэродром. До рези в глазах осматриваем сверху каждую машину. Где-то там наш товарищ, живой и невредимый, должно быть, стоит на плоскости подбитого "лавочкина" и машет нам шлемофоном: все, мол, обошлось, извините, дал маху, зеванул...

Но Жигуленкова там не было, и не могло быть... Вернувшись на точку и доложив командиру полка, я прошу запросить соседей: не произвел ли наш "лавочкин" посадку у них. Ответ краток и категоричен: самолет упал в трех километрах восточнее местечка Бешменсед, летчик погиб.

...Потеря Бориса Жигуленкова оказалась для меня особенно тягостной. Меня мучило сознание того, что я не уберег товарища. Никак не верилось, что Бориса нет. Хотя все погибшие однополчане - люди высокой души и большого мужества, но и среди близких, верных друзей бывают самые дорогие. Таким человеком был для меня Жигуленков. Мне импонировала его летная дерзость, самоотверженность бойца. Да и в характерах наших было иного общего, схожего.

Оказалось, что у Бориса недавно родилась дочь. А он даже не успел получить письмо от жены, в котором говорилось, что появилась новая жизнь - радость, надежда, будущее...

Похоронить героя мы решили на его родине, в Москве. А пока - траурный митинг, короткое прощание. Прах в закрытом металлическом гробу отправили в Румынию для временного захоронения на кладбище города Арад. Через год, после окончания войны, в декабре сорок пятого, останки храброго воина были перевезены в Москву. Клятва, данная мотористом самолета А. З. Хаплийчуком у гроба Жигуленкова, выполнена...

Да, Александр Зиновьевич Хаплийчук много сделал для того, чтобы память о его командире была живой и действенной. Это он с командировочным предписанием (перед своей демобилизацией) доставил железнодорожным транспортом останки Бориса в Москву. Его стараниями при содействии Бауманского райкома партии и главного штаба ВВС солдат-москвич был похоронен с воинскими почестями на Новодевичьем кладбище. С его помощью пионерские дружины в 690-й школе и в 109-й школе-интернате названы именем героя. Под руководством Хаплийчука 8 и 9 Мая в Москве происходят периодические сборы однополчан. За неутомимость в военно-патриотической работе, за сохранение светлой памяти о своем командире ему благодарны не только родные, близкие и однополчане погибшего, но и тысячи москвичей.

Вместе с войсками 2-го Украинского фронта наш авиаполк продвигался в глубь Венгрии. Мы старались не отрываться от передовой и вскоре перелетели под Яса-роксалаш на аэродром Виснэк.

Рекогносцировка точек стала уже моей постоянной обязанностью, неписаным законом. Так, 30 ноября, облетев несколько аэродромов, веду своих летчиков в Виснэк, а 5 декабря - две группы 179-го братского полка в Тисо-Федваль. Всего лишь неделю работаем с этого места - прикрываем наши войска в районе Хатвана - и снова вперед, теперь перебазируемся на аэродром То-Алмаш.

В горах прошли ливневые дожди, потоки воды хлынули вниз, в долины, рекам стало тесно в своих руслах. Они взбухали, как тесто на дрожжах, и, накопив силу, рвались с берегов на пойменный простор. Достигнув низовьев, вода затопила равнину, где располагались несколько аэродромов нашего корпуса.

На следующее утро после начала столь яростных атак стихии мне пришлось на автомашине отправиться в штаб корпуса, который располагался значительно севернее нашей точки. Потоки хлынувшей воды успели перерезать в некоторых местах дорогу, создав в низинах настоящие озера. Правда, в начале пути особенных затруднений в движении транспорта не было. Однако после полудня, когда мы тронулись в обратный путь - а он проходил по той же дороге, - разыгравшаяся стихия набрала такую мощь, что проезд колесного транспорта стал просто невозможен. Шоссе, не говоря уже об окружающей его низине, представляло собой сплошную водную гладь, и пожилой усатый дядька, шофер, каким-то неуловимым чутьем (думаю, опытом профессионала) угадывал проезжую часть дороги. Ориентировался он по деревьям и полузатопленным автомобилям на обочинах.

Проезжая мимо аэродрома, на котором базировались "яки", мы увидели вместо летного поля огромное озеро. Из спокойной его глади, казалось, выскочили дельфины да так и повисли в воздухе. А это было не что иное, как лопасти винтов, и среди них, как здоровенная пасть кита, верхняя часть кабины транспортного самолета Си-47. Истребителей не было видно, они скрылись под водой.

Авиационные техники на плотах из подсобного материала - металлических бочек, досок, бревен, - поругиваясь и суетясь, перебирались от одного "дельфина" к другому.

- Тоже мне... проспали. Не догадались вовремя перелететь туда, где посуше, - ворчливо заметил водитель.

- Вы не правы. Паводок начался ночью, совсем неожиданно. Взлететь в таких условиях - значит угробить не только технику, но и людей, - пояснил я.

Но вот необычное зрелище осталось далеко позади. Уровень воды на дороге немного спал. Показался наш аэродром, сплошь покрытый лужами. Вокруг него все, кто был свободен, копали обводные канавы.

...Интенсивность боевых вылетов полка возросла - несколько аэродромов корпуса вышло из строя. Эксплуатация же боевой техники в таких условиях не прошла бесследно. На некоторых машинах забарахлили моторы - случилось даже несколько вынужденных посадок, благо на своей территории.

В конце декабря 2-й и 3-й Украинские фронты замкнули кольцо вокруг фашистских полчищ в районе Эстергома - окружение будапештской группировки завершилось. После того как командование окруженной группировки отклонило наш ультиматум - сдаться без лишнего кровопролития, - начался беспощадный разгром окруженных войск. Он продолжался почти два месяца, до второй половины февраля сорок пятого года.

Противник упорно и настойчиво стремился прорваться через внешнее кольцо окружения, выйти к Будапешту и восстановить утраченное положение. Но его контрудары не смогли сломить стойкости и решимости наших войск, несмотря на то что в прорывах участвовали отборные немецкие войска. Особенно мощным был третий контрудар, который наносил четвертый танковый корпус СС в составе пяти дивизий. Общая численность наземной техники противника составляла свыше 600 танков и штурмовых орудий, более 1200 орудий и минометов.

Силы были сосредоточены впечатляющие. Мы давали себе отчет в том, что разгромить их будет трудно. И в этот период напряженнейших боев наш полк принимает самое активное участие в нанесении бомбовых ударов.

Авиация врага, в общем, уже не столь многочисленная, как прежде. Но немцам удается организовать очень мощные авиационные группы для поддержки своих войск в контрударах. Схватки в воздухе, хотя и не частые, носили ожесточенный характер, особенно при встречах с истребителями, которые действовали в составах не менее восьми самолетов. Их усилия наращивались в бою подходящими мелкими группами - получался замкнутый цикл. Это был новый, удачный, хорошо продуманный метод работы.

Так, 3 января наши летчики, прикрывая войска в районе Шаришан-Бойно, были атакованы двумя восьмерками "мессершмиттов". Завязался один из тех боев, которые со "сто девятыми" всегда проходили трудно. Неожиданно к месту схватки подлетает еще одна восьмерка "мессершмиттов". Гвардейцы, численность которых оказалась в два с половиной раза меньшей, чем у фашистов, не дрогнули, выстояли.

На помощь своим пришли двенадцать летчиков из другой эскадрильи, и бой закончился без потерь с нашей стороны. В этой схватке отличились: Середа, уничтоживший два "шмитта", и его напарник Погодин.

Оба пилота прибыли в полк почти в одно и то же время, когда битва на Курской дуге вступала в завершающую фазу, но в боевые действия включились по-разному. Игорь Середа начал с полетов на прикрытие наших войск во время освобождения Левобережья Украины, с заданий, насыщенных воздушными схватками, в которых росли его мастерство, зрелость, опыт.

В боях за Молдавию он был уже закаленным бойцом, проявил незаурядную храбрость, мужество, летно-тактическую смекалку. Вскоре Середа становится одним из лучших разведчиков эскадрильи и продолжает увеличивать счет сбитых самолетов противника. К концу войны он совершил более 160 боевых вылетов, из них 70 на разведку, участвовал в 27 воздушных ,боях, в которых сбил 17 вражеских машин - это очень высокий процент точности. Поистине Игоря можно назвать снайпером неба.

За эти бесценные качества воздушного бойца Середе присваивают звание Героя Советского Союза.

Погодин начал летать на боевые задания на восемь месяцев позже Игоря - не позволяло ранение. К концу февраля сорок пятого года он успевает выполнить 134 боевых задания, из них 70 на разведку, провести около десяти воздушных боев и сбить два самолета противника. В это время в одном из боев машина Погодина загорается. Владимир спасся на парашюте, но получил сильные ожоги. Закончив лечение, он снова в боевом строю...

16 января наш полк перебазировался ближе к Будапешту. "Лавочкины" приземлились на ипподром Алаго-Вилле, и личный состав разместился в летней резиденции диктатора Венгрии Хорти.

Накануне перелета на эту точку к нам прибыл генерал-лейтенант авиации И. Д. Подгорный. Я в это время находился в воздухе. И вот то ли наш заботливый доктор Гущин доложил о неважном состоянии моего здоровья, или по какой другой причине, но комкор приказал Ольховскому не выпускать меня в небо.

На другой день я убеждал командира полка:

- Да в пригороде Будапешта трудно найти место, где можно посадить самолеты. Нужен соответствующий опыт. Без ложной скромности скажу: он у меня есть. И вы, командир, об этом знаете. Для пользы дела - разрешите один вылет!

Добро, Кирилл Алексеевич. Ищите. Так будет лучше, - разрешил Ольховский.

Хорошо, что у нашего командира отсутствовали этакие начальственные амбиции. Для него главное - дело, сохранность экипажей при перебазировании. И с первой группой, в составе которой восемь машин второй эскадрильи, я стартую в небо на новое место нашей работы. Но перед тем как запустить моторы, до экипажей доводим порядок выполнения задания на маршруте, захода на посадку, сообщаем особенности полосы приземления на незнакомом аэродроме. Я предупреждаю летчиков:

- После того как прилетим на точку, не делая посадки, загнем небольшой крюк - посмотрим, что творится в этом гигантском котле...

Разобрав несколько вариантов воздушного боя на случай встречи с противником, мы взлетаем.

Дунакеси и Алаго-Вилле уже под крылом. Показав летчикам площадку и убедившись, что они поняли, где мы будем садиться, я беру курс на северо-западную окраину Будапешта. Высота - 2000 метров. Погода необычайно ясная - лети сотни верст и ни одного облачка не встретишь. Идеальные условия для зоны!

И вот в этой прозрачной сини замечаем самолет: он впереди нас и идет с территории противника на высоте около 2500 метров.

Вначале мы признаем его за своего разведчика. Но по мере сближения разглядели, что это немецкий трехмоторный транспортный самолет Ю-52. Раздумывать некогда - враг может прорваться к городу и выполнить свой замысел (что там у фашиста на уме?!).

Даю команду:

- Тернюк! Оставайся с группой. Мы с Рыжим идем на "юнкерса".

Увеличиваю скорость до максимальной и атакую транспортника, который идет себе спокойно без страха и сомнений, даже не замечая мою пару, снизу. Метров со ста пятидесяти открываю огонь. Длинная очередь идет точно - снаряды рвутся под кабиной пилота и по центру фюзеляжа. Они словно подбрасывают вражеский самолет вверх, и после секундного зависания с задранным носом - будто подумал еще: падать или нет? - "юнкерс" сваливается на правое крыло и колом идет к земле.

Жду, когда тяжелая махина грохнется или развалится в воздухе. Однако...

- Смотри-ка, немец, гад, хитрит!.. Он жив! - удивленно кричу напарнику. - Следи за ним!

Мы начинаем снижение спиралью вокруг "юнкерса". На высоте примерно 500 метров он переходит на планирование - догадка моя подтверждается. Под нами лесной массив - Будапешт остается восточнее. Атакую повторно, и тогда он беспомощно клюет носом вниз и врезается в гущу деревьев.

Уничтожив врага, мы возвращаемся в строй и занимаем свои места. Затем группа делает большой круг над столицей Венгрии, наблюдая происходящее там сражение, и наконец производит посадку на аэродроме базирования.

А полет того Ю-52 до сей поры остается загадкой для меня. Что заставило его лететь средь бела дня без прикрытия истребителей в чистом, без единого облачка, небе? На что он рассчитывал, неизвестно. Правда, и впоследствии случались полеты таких транспортников, намеревавшихся сбросить груз в окруженный Будапешт. Но они выполнялись только тогда, когда облака прижаты к земле, видимость была ограниченной, дымка или морось закрывали горизонт, то есть в нелетную для истребителей погоду. Думаю, что-то чрезвычайно срочное, позарез необходимое нужно было доставить взятым в кольцо окружения вражеским войскам на сбитом тогда нами Ю-52...

Зарулив на стоянку, глазам своим не верю: на аэродроме - генерал Подгорный. Ведь он только что находился на командном пункте переднего края! Выстраиваю пилотов и обращаюсь к Тернюку:

- Ну, будет мне сейчас! Скажешь, что "юнкерса" завалил ты.

- Так и поверил тебе генерал, - Алексей коротко вздыхает. Ему сейчас тоже не позавидуешь: и выручить друга хочется, и солгать тяжко, да и скрывать правду в общем-то глупо и незачем.

Генерал подходит вместе с Ольховским. После моего доклада о выполнении задания комкор с подозрительным удивлением спрашивает:

- И это все, товарищ Евстигнеев?

Пока я мучительно соображаю - сказать, промолчать? - Подгорный понял всю сложность моего положения:

Уговорил-таки своего командира на перелет... Ишь что придумали: перелет - это, дескать, выполнение не боевого задания. На фронте даже кашу есть - боевое задание.

Комкор посмотрел на Ольховского, потом на меня и снова на командира полка:

- Ограничимся тем, что победителей не судят. Молодцы, не прозевали "юнкерса", да еще на глазах пехоты. Чья работа?

Строй летчиков молчит. Когда пауза затягивается и становится, можно сказать, неуважительной, Тернюк показывает на меня и Мудрецова:

- Это они... отличились, товарищ генерал. Признание Алексея, кажется, разрядило обстановку. Подгорный одобрительно смеется:

- Наконец-то... истина открылась! Я так и полагал. Поздравляю с пятьдесят второй победой! И готовьтесь, товарищ Евстигнеев, на передний край. Через два дня вместе с командиром дивизии быть там на командном пункте. Чрезвычайно необходимо присутствие истребителей на поле боя. Л всех прошу готовиться к штурму Будапешта!

Генерал не любил бросать слова на ветер. И 18 января полковник А. П. Юдаков на "виллисе", а я с радиостанцией, смонтированной в кузове "студебеккера", убываем на переправу, расположенную около Дунауйварош. На правом берегу Дуная, северо-восточнее озера Балатон, нам предстоит наблюдать действия наших товарищей в небе.

...На переправе - вавилонское столпотворение. Дорога к причалу буквально до отказа забита техникой: танки, артиллерия, автомашины - все впритык друг к другу. Не то что проехать - пройти невозможно! Пробираемся поверху - по танкам, артиллерийским установкам, кузовам автомашин... Это необычайное скопление орудий войны, поставленных рядов в двадцать, протянулось от самого начала переправы в глубь леса на пять-шесть километров.

Всем этим "подвижным хозяйством" руководил пожилой артиллерист, генерал-майор. Он находился у самого причала в небольшой избушке-мазанке, служившей когда-то и домом, и служебным помещением паромщика на перевозе. В избушке полным-полно командиров всех родов войск, правда, не хватало представителей авиации - мы с комдивом и "укомплектовали штат" переправы.

Здесь каждый добивался, чтобы именно его часть была на той стороне Дуная если не первой, то хотя бы ы числе таковых. Юдаков понял: переправиться - дело почти неосуществимое. Разговор с генералом только подтвердил его соображения. Раздосадованный и огорченный, он дает мне наказ добиваться переброски радиостанции на западный берег, а сам по совету руководителя перевозом уезжает на северную переправу, в район Эрчи.

Я остаюсь на месте. В маленьком помещении накурено - не продохнешь. На корточках, приткнувшись к стенке, закручиваю цигарку и я, а сам думаю о том, как война сблизила людей. Полковники и лейтенанты, связисты и танкисты - люди разных возрастов и профессий, боевых заслуг и достоинств с мудрым пониманием относятся к заботам друг друга. И ведь не к отцу родному торопятся они, не корысти ради суетятся, спешат, беззлобно чертыхаясь, поминая всех святых...

Часа через два недалекие взрывы сотрясают избушку. Мгновение - ив ней остаются генерал, его ординарец и я. С потолка сыплется глина. Руководитель переправы, надевая папаху, шутит:

- Прикрою лысину, а то запорошит. - И тут только замечает меня: - Ты чего сидишь? Видел, словно воздушной волной, всех вышвырнуло?

Он неторопливо выходит наружу и смотрит на противоположный берег Дуная. Там, у причала, почти такое же скопление техники, что и у нас. А над всей этой могучей и грозной, но сейчас беззащитной лавиной - восьмерка "фоккеров". И фашисты заходят для повторной атаки...

Мне стало невыносимо тяжко и обидно:

- Эх!.. Сейчас бы парочку наших истребителей! Генерал недовольно перебивает меня:

- Прекратите вы... со своими истребителями...

И вдруг со стороны восхода показывается пара "лавочкиных"! Не мешкая ни секунды, они сверху устремляются на врага. "Фоккеры" сразу же выходят из атаки и пускаются наутек. Ла-5, видимо, случайно оказались в этом районе. Отогнав противника, они сразу же уходят на восток.

Момент, кажется, подходящий, и я снова прошу:

- Товарищ генерал, переправьте меня. Вы же понимаете, что я позарез нужен на той стороне.

Он досадливо смотрит на меня покрасневшими от бессонницы глазами и ворчит:

Ну куда я тебя переправлю? Видишь, что там делается? Слышишь трескотню - это эсэсовцы прорвались.

Мне приказано переправлять танки, артиллерию, снаряды, а оттуда - только тяжелораненых. Понял?

Молча смотрим мы на западный берег реки. Томительно тянется время. Наконец, словно вспомнив о моей беспримерной настойчивости, генерал устало обнадеживает:

- Хорошо. Приходи на рассвете. Постараюсь тебя перебросить.

После налета "фокке-вульфов" для меня многое становится неясным, странным. Я не понимаю, что это - нераспорядительность командования или общее пренебрежение к слабеющему день ото дня противнику? Такое скопище людских резервов и техники, и все вдруг без прикрытия с воздуха. Необходима хотя бы пара, звено истребителей. Хуже того, в огромной массе техники немало зенитной артиллерии, но стволы орудий опущены вниз, накрыты чехлами. Только один маленький катерок и строчил по "фоккерам", не умолкая ни на секунду.

Такое на внезапность и коварство врага не спишешь...

Наступила темнота. Бой за рекой не утихал. Он, кажется, даже приближался. Уже видны были не дальние зарницы боя, а трассы огня. Я направился к своей передвижной радиостанции, чтобы подготовить ее экипаж к возможной переправе на рассвете. Немного вздремнув, часа за два до наступления утренней зорьки, возвратился на командный пункт переправы.

Генерала там нет! Он, оказывается, уже на противоположном берегу и вряд ли вернется. "Местная" власть перешла к другому генералу - танкисту. Меня он и слушать не хочет, отвечает нехотя, словно сквозь зубы:

- Мои танки, сойдя с переправы, сразу вступят в бой. Ясно?

Чего уж тут неясного!.. Его танки вступят в схватку с противником. А наши истребители могут и подождать команду с земли. Досада и злость душат меня, но виду я, конечно, не подаю, хотя весьма крепкие слова в адрес танкиста готовы сорваться с языка в любую минуту...

Наконец прибыл командир дивизии: он уже знает о прорыве врага, о том, что намерение наше не только невозможно, но теперь и бессмысленно.

- Значит, так, - решает Юдаков, - отправляемся поближе к Будапешту. Может, там проскочим, хотя надежда на это весьма слабая.

- Лучше слабая надежда, чем ничего, - соглашаюсь я с предложением комдива.

22 января наши войска оставили Секешфехервар. Надобность в нашей отправке за Дунай отпала. Юдаков приказал мне:

- Убываю в штаб дивизии. Жди указаний. Действуй!

И я начинаю действовать. Тотчас развернул радиостанцию в пригороде Будапешта. Неожиданно встречаю заместителя командира авиационной дивизии "Яковлевых" подполковника Б. Н. Еремина. Борис Николаевич, как и мы, пытался переправиться на западный берег Дуная, и тоже с радиостанцией. От него узнаю, что фашисты после упорных и кровопролитных боев находятся в двадцати пяти километрах от венгерской столицы, в районе Вереба.

Свертываю свое хозяйство, убываю в часть. И на следующий день я снова в небе - прикрываю наземные войска на подступах к столице Венгрии. Враг остановлен - наступление его из Секешфехервара захлебнулось. Обильно пролитая кровь была напрасной, а огромные жертвы - излишней жестокостью. К окруженной группировке прорваться он так и не смог.

Боевые действия нашего полка переключились на передовые позиции, где наземные части и соединения громили фашистов в окруженном Будапеште. Обстановка требовала максимального воздействия на противника. Поэтому полеты мы выполняем с бомбометанием. Расстояние до целей было мало - за одну заправку горючим летчики выполняли по два-три боевых вылета. Нагрузка на каждого получалась по шесть - восемь вылетов в день.

Техники-вооруженцы так мастерски натренировались в подвеске бомб, что успевали подвешивать их на истребители, вернувшиеся с задания, до окончания заруливания последнего самолета группы. Мы буквально не выходили из кабин.

Между тем впервые за весь период войны эскадрильи полностью укомплектовываются летным составом. Чтобы увеличить количество боевых выходов и снизить нагрузку на людей, за каждым самолетом закрепляем два, а то и три летчика. Количество ударов по врагу резко возрастает.

Но кое-кто из нового пополнения не доволен таким положением. Особенно горячится Петр Сковородченко, не в меру гонористый и самоуверенный хлопец:

- Зачем я сюда прибыл? Ждать очередь, чтобы вылететь на боевое задание, и выслушивать прописные истины - как в бою защищать себя и хвост напарника?! Всего этого я вдоволь наслушался в училище...

Такого явно пренебрежительного отношения к указаниям и советам старших до появления этого парня в нашем дружном полку еще никто не демонстрировал...

Подчеркнуто холодно, но с определенной долей иронии обещаю Сковородченко:

- Хорошо, летать будете. В нагрузке не обидим. Поучите нас, нерасторопных, как нужно бить врага... Покажите свое мастерство в бою - и мы примем на вооружение, не в пример вам, юный тактик, выслушаем полезные советы.

Сковородченко притих. И в первом же вылете - как нарочно - встречаем шестерку "сто девятых", да с такими пилотягами, что с каждого из нас сто потов сошло. Пристали немцы - ну, хуже репья: и зажать их невозможно, и отступать, черти, не собираются, хотя у нас восемь машин.

Наш Петр смело бросается на противника, но неосмотрительно: делает много промахов. Товарищи своевременно приходят ему на помощь, отбивая "мессершмиттов". А враг-то видит, что летчик неопытный да азартный, и, конечно, затягивает его в схватку, поджидая удобного момента для атаки: срежет - глазом не моргнешь!

Но бой закончился без потерь с обеих сторон. "Сто девятые" ушли.

Не подчеркивая ошибок Сковородченко во время схватки, я делаю короткий разбор. Петр молчит: бывает, что враг оказывается хорошим учителем - разница лишь в том, что ошибок он не прощает, и цена его науки, за редким исключением, - человеческая жизнь.

А мы снова поднимаемся в небо. Снова встреча с противником: против нас восемь "фоккеров". Состав нашей группы прежний. Сковородченко идет в моей четверке. Наше преимущество в высоте над противником, и мы сверху устремляемся на вторую четверку гитлеровцев. Однако пока я смотрю за своей группой, сближаюсь с замыкающим боевой порядок "фоккером" настолько близко, что прицеливаться и вести огонь уже некогда.

- Прохожу без огня, бей последнего! - успеваю передать команду ведомому.

Мудрецов, идущий слева от меня, поворачивает свой самолет для атаки на "фоккера". Но тот отчаянно пытается избежать удара "лавочкина": вначале метнулся

вверх, затем отворотом влево пошел на снижение. Валентин стремительно преследует противника, а я прикрываю его атаку.

- Сковорода, смотри, показываю! - слышен в эфире голос Мудрецова.

Сблизившись с "фоккером", он дает короткую очередь, тот переворачивается на спину и, оставляя след густого дыма, падает вниз.

Сковородченко переходит на левую сторону и устремляется на развернувшуюся вражескую четверку. А в это время три самолета, оставшиеся после снайперской стрельбы Мудрецова, нацелились в хвост -его паре. Предупредив ребят об опасности, атакую тройку. Мой напарник, оказавшийся справа, идет следом за моей машиной. Пара Сковородченко резким разворотом пытается выйти из-под атаки. "Фоккеры" вдогонку! Но воинственный пыл их сразу остывает, как только они замечают позади себя, нас с Валентином.

Мне все-таки удается сблизиться с замыкающим тройку и сбить его. Немцы потеряли уже двоих! Тут на первую вражескую четверку наваливается Тернюк со своим звеном. Фашисты больше не выдерживают нашего натиска и, развив максимальную скорость, мчатся на запад.

После приземления Сковородченко удрученно признается:

- Похоже на то, что я многого не понял из школьной науки. А может, нас не тому учили?

Разбор прошедшего боя проводил Алексей Тернюк. Он решил досконально объяснить и показать не в меру горячему летчику суть его ошибок, что случаются от не* опытности да излишней строптивости.

- Не огорчайся, Петро. Схватка с фашистами проходила именно так, как учили тебя в школе. Только велась она с настоящим врагом. Чучаев, - просит Алексей тоже молодого, не очень опытного летчика. - Расскажи о своих первых встречах с немцами в воздухе.

И Чучаев без малейшей обиды делится опытом первых ошибок.

Вскоре Петр Сковородченко начал вылетать на боевые задания с бомбовой нагрузкой. Действия его с каждым днем становятся все более точными, осмысленными, зрелыми. Так, в конце января мне пришлось побывать с ним в маленькой переделке. На этот раз группу возглавил командир эскадрильи Тернюк, а мы с Мудрецовым и Сковородченко оказались в подгруппе прикрытия. Бомбовая подвеска была на всех самолетах.

С командного пункта дают цель. Удачно поразив объект, мы остаемся над Будапештом. И вот через несколько минут Алексей замечает шестерку "мессершмиттов", идущую на одной с нами высоте на пересекающемся курсе. В эфир летит его команда:

- Впереди "худые". Подгруппе прикрытия подняться за облака! Посмотрите, нет ли там фрицев...

Враг, по-видимому, также заметил нас. Развернувшись влево, он пролетает под четверкой Тернюка, затем энергично набирает высоту, чтобы, завершив маневр, оказаться у нее в хвосте. Звено Тернюка с аналогичной целью выполняет тот же разворот. А моя подгруппа в этот момент снижается. Четверка "худых" - впереди, и я пытаюсь сблизиться с нею, но попадаю под атаку идущей сзади пары "сто девятых".

Бесстрашный Сковородченко смело набрасывается на атакующих: длинная очередь огня - и ведомый преследующей нас пары отказывается от своего коварного замысла - ударить по Мудрецову. Ведущий же, несмотря на опасность, быстро сближается со мной. Положение явно критическое. Я резко закладываю крен и закручиваю крутой левый вираж. На вираже "мессер" не отстает от меня. Отчетливо уже видны желтый кок и лопасти его винта. Но радиус моего виража меньше - трассы огня со "сто девятого" проносятся мимо...

По "шмитту" периодически стреляет Мудрецов. Очереди моего напарника цели не достигают. А ведомый "сто девятого", который уже вышел из атаки, снова устремляется на Мудрецова. Сковородченко оказался расторопнее "мессера" - он преградил путь фашисту. Немец, насевший на хвост моего "лавочкина", по всей вероятности, оценил обстановку и, резко бросив машину в правый крен, проскакивает мимо меня.

Я повторяю маневр противника. В этот момент короткой и злой очередью Мудрецов достает "худого"...

В ходе боя мы оказываемся выше четверки, за которой охотятся пары Тернюка, и торопимся им на помощь. Фашисты ловко ускользают под наши "Лавочкины". Алексей Тернюк - за ними. Вижу бессмысленность дальнейшей схватки и спрашиваю:

- Грек, что, так до утра и будем гоняться?

- Намек понял, - усмехается Алексей. - Все возвращаемся в зону!

Мы спешим к Будапешту. Небо над столицей Венгрии спокойное: ни чужих, ни своих. Вскоре пришла смена - значит, наше время вышло.

На земле молодежь донимает Валентина Мудрецова поздравлениями с победой, особенно неутомим Сковородченко. Его интересует все, даже как "сто девятый" проецировался в прицеле перед началом открытия огня.

- Петро, обожди! - смеется мой верный напарник.- Расскажу все. Дай передохнуть.

Пилоту после трудного боя надо действительно прийти в норму, снять напряжение схватки. Хочется просто взглянуть на редкие облака в вышине, сказать кому-либо из товарищей добрые слова - мол, хорошо держался, молодец. Славянская щедрость победителя! И Валентин Мудрецов говорит:

- А ты молодец, Петро. Не помоги твоя пара - было бы нам с командиром туго!

Я не вмешиваюсь в разговор - оценка справедливая. Но как не поддержать боевых друзей!

- Сковородченко заслуживает похвалы. А тебе, Валя, сердечное поздравление с победой! Все молодцы!

Мудрецов давно уже командует звеном, не раз возглавлял группу при вылетах на поле боя для прикрытия наших войск на земле. Но когда я шел на задание в составе второй эскадрильи или выполнял сложную боевую задачу, Валентин неизменно был у меня ведомым. Человек со сложным характером и незаурядными способностями летчика-истребителя, он всегда энергичен и напорист, одарен удивительной реакцией, прекрасно ориентируется в любой обстановке боя. Решительно и дерзко, но не очертя голову бросается этот пилот на противника. В храбрости Мудрецова нет безрассудства, желания произвести эффект, и его лаконичная фраза, обращенная в сложнейшие минуты схватки с "мессершмиттами" к неопытному Сковородченко, - "Смотри, показываю!" - это уверенность бойца, опыт, приобретенный в суровом небе войны.

Валентин - сын художника, коренной москвич. Еще в детские годы он привык видеть в картинах отца неброскую красоту русских равнин. Ее - красоту - будущий летчик отмечал в людях, окружавших его, в природе Подмосковья, в свободной и необъятной стихии, которую мы привычно называем небом, далью. В авиацию он пришел по зову сердца и в годы войны, став членом партии, с честью выполнил свой гражданский долг, оправдал высокое звание коммуниста: до конца боевых действий полка совершил 350 боевых вылетов, провел более 70 воздушных боев, в которых сбил 18 вражеских самолетов. За мужество и храбрость, проявленные в боях за Родину, Валентин Мудрецов удостоен звания Героя Советского Союза.

...Кольцо, окружающее будапештскую группировку, все более сжималось. Гитлеровцы с фанатичностью, упрямо цеплялись за каждый клочок земли. Но тщетно: неизбежный и бесславный конец приближался, силы противника были уже на пределе.

Усилия нашего полка после падения столицы Венгрии полностью переносятся на внешнее кольцо окружения - на линию фронта. Сопровождение "петляковых" и "илов" проходит почти без встреч с истребителями противника. Гитлеровская авиация будто исчезла. Разведка и охота становятся частыми, почти повседневными задачами эскадрилий и выполняются отдельными парами.

17 февраля получен приказ: уточнить данные разведчика-бомбардировщика, который установил наличие немецких аэростатов заграждения северо-западнее Комарно. До этого противник не практиковал применение таких средств противовоздушной обороны в прифронтовой полосе. Поэтому появление аэростатов было для нас полной неожиданностью и в какой-то степени загадкой. Времени отводилось очень мало: результаты доразведки приказано доложить через три часа.

Выстроив летчиков второй эскадрильи, я объясняю им всю сложность задания и предупреждаю, что ожидает каждого из нас.

- Кто хочет пойти в этот полет - прошу сделать шаг вперед.

Все летчики второй эскадрильи сделали шаг вперед.

- Спасибо, друзья! От имени Родины - спасибо! - Гордость за крылатых моих братьев переполнила сердце. Доброе, душевное слово лишним не бывает. Не надо молчать о том светлом и радостном, что пришлось пережить.

Справившись с волнением, я продолжаю предполетный инструктаж:

- На задание пойдем четверкой: пара Евгения Карпова и я с Мудрецовым. По самолетам! А тем, кто остается на точке, - до свидания, друзья!

Через несколько минут мы в районе разведки. В небе на высоте от двух до двух с половиной тысяч метров - словно дымовая завеса от разрывов зенитных снарядов. Беру небольшое превышение и начинаю считать: кажется, двадцать два аэростата... Себя трудно проверить - надо спросить ребят.

- Мудрый, Женя, сколько пузырей?

- Двадцать два... Двадцать два, - почти одновременно прозвучало в эфире.

Глазастые... Большего от звена и не требовалось. Но уйти, не причинив ущерба врагу, - это уж слишком не по-гвардейски. Приказав Карпову: "Женя! Прикрой. Атакуешь после меня!" - я разворачиваюсь на крайний верхний аэростат, даю очередь и резко поворачиваю от цели о набором высоты во внешнюю сторону заграждения. Сразу заработали зенитки. Медленно покачиваясь, вертикально к земле опускается аэростат.

Теперь Карпов идет в атаку, и я предостерегаю его:

- Сближение, как и с наземной целью, быстрое. Не опаздывай с открытием огня. Иначе столкнешься!

Удар ведущего второй пары точен - цель падает вниз.

Во время атаки Евгения я заметил, что с юго-западной стороны, с небольшого поля, расположенного рядом с опушкой леса, взлетело звено истребителей. Значит, медлить с уходом опасно. Наше появление, видимо, подняло на ноги всю округу.

Со снижением на максимальной скорости мы разворачиваемся на восток и - курс на свою точку. Теперь "сто девятым" нас не догнать! До передовых позиций остается километров сорок. В эфире слышен тревожный голос:

- Евстигнеев! Где ты?! Торопись, надо мной - "фоккеры"...

Узнаю - это Боровой - и тотчас вступаю в связь:

- Далеко от вас! Спешу!

- Торопись, задай жару стервецам!

Мы с ходу наваливаемся на "фоккеры". Получилось так, что я с Мудрецовым иду строго навстречу атакующим, а пара Карпова - она правее нас - угрожает замыкающему восьмерку.

Решаю атаковать первый ФВ-190, который только что вошел в пике. Затем - следующий. Но из-за быстрого перемещения снижающейся цели и воздействия отрицательной перегрузки, которая возникает от постоянного увеличения угла пикирования, прицелиться как следует не удается - очередь проходит совсем рядом с "фоккером". Фашист наконец увидел, что дела его плохи, и прекратил штурмовку.

Второй самолет из его группы на выводе из пикирования невольно оказывается на встречном курсе. Идем лоб в лоб. Никто из противников - ни "фоккер", ни я - не уступает: что ж, лобовая - так лобовая! Хотя с моей стороны это не совсем разумно: у ФВ-190 четыре огневых точки - две пушки, два пулемета, а Ла-5 имеет всего лишь две пушки. Но отступать нельзя...

Фашист не выдержал - ведет огонь с дальней дистанции. Еще несколько секунд, и наступит мой черед. Но что это? Послышались удары по моей машине - значит, снаряды, посланные "фоккером", достигли цели. К счастью, "лавочкин" слушается рулей, а гитлеровский вояка в прицеле. Он не выдержал! Хорошо видна ядовито-желтая окраска брюха, и моя очередь вспарывает его.

Мы разворачиваемся на проскочивших мимо "фоккеров", но они, не пытаясь продолжить бой, уходят в глубь своей территории.

Делаем круг над командным пунктом. Передаю Боровому:

- Нас ждут дома с докладом. Разрешите убыть?

- Счастливого пути. Спасибо за помощь! - слышится в ответ его доброе пожелание.

Сейчас по дороге на точку пока относительно спокойно, можно бегло осмотреть самолет. Заметив на хвосте пробоину в стабилизаторе, начинаю работать рулем высоты - машина послушна, рулем поворота - тоже.

Над аэродромом при выпуске шасси левая стойка вышла, а правую заклинило. Значит, повреждено еще и шасси. Принимаю решение садиться последним. Набираю высоту над аэродромом и пытаюсь резкими эволюциями самолета сорвать с замка правую стойку. Не получается. Тогда я перевожу кран в положение "шасси убрано", но левая стойка не убирается: следовательно, посадить самолет на живот не удастся.

Остается единственный вариант, и я передаю командиру полка:

- Буду садиться на одну ногу!

Ольховский напоминает об условиях посадки и просит:

- Повнимательней, Кирилл. Береженого и бог бережет.

Приземление проходит сложно. "Лавочкин" в начале пробега идет устойчиво, без изменения направления. Затем с потерей скорости появляется правый крен, и машина начинает уклоняться к снежному брустверу на краю взлетно-посадочной полосы, а его высота не меньше метра.

Чтобы не врезаться в сугроб и не скапотировать, я резко передвигаю ногами педали управления рулем поворота, создавая нагрузку на выпущенную стойку. Она не выдерживает и убирается. "Лавочкин" медленно ложится на фюзеляж и, юзом подползая к брустверу, останавливается.

Пока я докладывал командиру полка о выполнении задания, мой самолет подняли и отбуксировали на стоянку. При осмотре было обнаружено попадание трех бронебойных снарядов: один пронзил крыло и стабилизатор, два других, пройдя центроплан, нарушили систему выпуска и уборки шасси. Угодив в стойку, они заклинили шток цилиндра. Вот почему все мои старания выпустить ее ни к чему не привели. Машина подлежала серьезному ремонту. Жаль расставаться с испытанным боевым другом, сжились мы с ним...

Этот истребитель был построен на средства колхозника-пчеловода В. В. Конева из колхоза "Большевик" Бударинского района Сталинградской области. Патриот просил передать его лучшему летчику фронта. "Лавочкин" вручили И. Н. Кожедубу, и я летал на нем после ухода Ивана из части. Самолет славно послужил Родине...

Моя предпоследняя, пятьдесят пятая личная победа памятна тем, что произошла накануне 27-й годовщины Красной Армии, в день моего рождения. А 23 февраля Указом Президиума Верховного Совета СССР я был удостоен звания, дважды Героя Советского Союза.

Золотую Звезду вручил мне командир корпуса И. Д. Подгорный. Прикрепив к гимнастерке высшую награду Родины, по-отечески улыбаясь, он сказал слова, которые сохранились в моей памяти на всю жизнь:

- Я рад, что второй человек в вашем полку удостоен звания Героя Советского Союза дважды. Это высочайшая честь не только для Кирилла Алексеевича, но и для всех нас, кто бок о бок с ним сражается!

Дальше