Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Глава 5.

Кавказские базы

«Плавать можем нормально»

В мирное время Сурин добрался бы до высших флотских инстанций, но не допустил, чтобы после такого ремонта корабль отправился без предварительных испытаний в морской переход, составляющий сотни миль. Теперь старший инженер-механик «Ташкента», разумеется, и не пытался протестовать против отмены контрольного выхода. Однако вся программа проверки корпуса и механизмов на ходу выполняется еще строже.

Внешне это похоже на ту «особую вахту», которую Павел Петрович выставлял в аварийных отсеках и вокруг них, когда лидер возвращался из-под Одессы с затопленным пятым кубриком и полуоторванной кормой. Как и тогда, опытнейшие старшины и краснофлотцы настороженно прислушиваются к звуку работающих турбин, дежурят в коридорах гребных валов и в румпельном отделении, наблюдают за корпусом в тех местах, где он заново сварен и склепан.

А Павел Петрович, сосредоточенный и хмурый, с неизменной записной книжкой в руках, неутомимо обходит свои дополнительные посты. Специальными наблюдениями и замерами заняты его помощники - командиры групп. Раны корабля залечены. Но машины впервые после этого вращают гребные винты, и инженер-механик еще не уверен, что не выявятся какие-нибудь дефекты, быть может, очень серьезные.

Отстав от эскадры, мы ранним утром определили скорость хода на мерной миле между Херсонесом и Балаклавой. Затем «Ташкент» прошел малым, средним, полным ходом значительные отрезки маршрута. И вот уже догоняем ушедшие вперед корабли самым полным. Павел Петрович тревоги не бьет, снижать ход не требует. Значит, пока все в порядке.

На борту лидера - несколько рабочих, занимающихся противоминным защитным устройством. Во время ремонта оно было перемонтировано, но что-то снова капризничает. Впрочем, чем дальше от берегов Крыма, тем меньше беспокоит это и старпома, и штурмана. Немцы сюда уже не залетают, и магнитных мин можно не опасаться.

А рабочие, доискиваясь причин неполадок, весь день проверяют различные участки обмотки. Замечая на палубе этих гражданских людей, вспоминаю про нашу пассажирку. Она наверху не показывается, наверное, Фрозе велел ей сидеть в каюте и не мозолить глаза морякам, занятым службой.

Сам помощник в приподнятом настроении, полон энергии. Когда снимались со швартовов по боевой тревоге и Фрозе помчался в корму на свой ЗКП, я услышал, как он весело похвастался кому-то на бегу:

- Опять я второй командир корабля! Соскучился уж - с августа им не был!

Называть себя в шутку вторым командиром Фрозе любил и раньше. Шутка шуткой, но случись что со мной и Орловским, окажись выведенным из строя главный командный пункт - и помощнику пришлось бы управлять лидером с запасного. На тренировках мы проигрывали такой вариант не раз. А под Одессой фактически пришлось переносить на кормовой мостик управление рулем.

Мы уже почти догнали эскадру, когда на мостик неторопливо поднялся Павел Петрович Сурин. Вид у него строгий и торжественный. Приблизившись ко мне, командир БЧ-V вытягивается, прикладывает к фуражке руку и рапортует:

- Товарищ командир корабля! После произведенного ремонта отклонений от норм в материальной части нет. Корабль может плавать нормально.

Слова сухие, официальные, но надо знать Сурина, чтобы оценить значение такого вот, без всяких оговорок, доклада.

Я крепко жму Павлу Петровичу руку. Механик стоит передо мною высокий и худой, с осунувшимся от бессонных ночей лицом. Но глаза веселые: сейчас у него словно гора свалилась с плеч. Столько тревог и сомнений осталось позади! О многих из них мне, наверное, даже неизвестно - мало ли ремонтных проблем возникало и решалось, пока я плавал на «Фрунзе» и лежал в госпитале.

Передаем на флагман семафор о результатах ходовых испытаний. «Ташкент» занимает свое место в походном ордере эскадры.

Вдоль кавказского берега корабли идут военным фарватером, за пределами которого на карте обозначено: «минные поля». Присутствие их у побережья совершенно естественно: это защита от неприятельских подводных лодок, которые всегда могут появиться, да и появлялись уже у наших кавказских портов.

Еремеев, как и положено по его штурманской должности, весьма внимателен к любым предупреждениям о минной опасности. Он всегда неусыпно следит, чтобы при маневрировании на фарватерах «Ташкент» не очутился слишком близко к их краю.

А тут вдруг оказалось, что противолодочный зигзаг, который следовало описать лидеру, находясь в ордере мористее линкора, увел бы нас за пределы фарватерной полосы. Еремеев всполошился. Приказав вахтенному командиру застопорить ход, я сам посмотрел в штурманской рубке карту. Действительно, чуть не вылезли на минное поле...

Пока разбирались, в рубку вбежал Балмасов.

- Товарищ командир, семафор с линкора!

Читаю на бланке: «Фактически мин здесь нет». Вот тебе на! В сердцах подумалось: «А может, мы и у Тендры зря осторожничали на этих военных фарватерах? Неужели нельзя доверить командирам кораблей эту тайну - где есть наши мины на самом деле, а где их нет?» Скажу тут же, что через некоторое время нас снабдили точными картами минных полей.

В хмурых сумерках пасмурного осеннего дня обозначилась слева по курсу характерная башня потийского элеватора. Гавань в Поти сравнительно небольшая, и ввод в нее крупных кораблей довольно сложен. Особой осторожности требует проводка их вдоль каменной гряды, насыпанной в качестве продолжения портового брекватера-волнолома. Линкор, насколько мне известно, раньше сюда вообще никогда не заходил.

И сейчас он отдает якорь сперва на внешнем рейде. Остальные корабли, кроме новых крейсеров, проследовавших в Батуми, становятся на якоря вокруг флагмана. Два или три миноносца остаются в море на ходу как ночной дозор.

Утром корабли один за другим вводятся в гавань. Буксиры подтягивают к стенке стальную громаду линкора. Видеть его у причала непривычно: в Севастополе «Парижская коммуна» всегда стояла у бочки в Северной бухте.

Входит в гавань и «Ташкент». Старпом с механиком сразу отправляются выяснять, где и как принимают тут корабли топливо и воду, где выдается хлеб и остальное продовольствие. Это лишь самые первые надобности, а есть и множество других. База должна обеспечивать корабль и боеприпасами, и шхиперским имуществом, и запасными частями, и текущим ремонтом, да мало ли еще чем.

В Севастополе береговые службы работали так, что их словно и не замечаешь - все налажено, все удобно. Там опыт обеспечения кораблей накапливался веками. И во всем размах - главная база! Как-то будет здесь?

Нам известно, что набрать воды в Поти просто, и вода хороша, годится для котлов. Хуже с мазутом: невелика пропускная способность топливного склада. Говорят, есть еще наливная баржа. На заправку топливом очередь, которую регулирует штаб базы. Старпом и механик настояли, чтобы я сам туда наведался и обеспечил интересы «Ташкента».

Походив по базовым учреждениям, я убедился, что кое-что, действительно, требуется «пробивать»: на маленькую базу навалились большие заботы, и справиться со всем ей нелегко. Но флотский тыл ставит тут дело на широкую ногу, и скоро, очевидно, будет легче.

«Ташкент» почти сразу перебазировали из Поти в Батуми. Это самая южная из кавказских баз, самая удаленная от фронта, от Севастополя. Однако для нашего быстроходного корабля разница в расстояниях не будет особенно ощутимой.

Старпом и механик снова изучают «местные условия». С заправкой мазутом здесь хорошо: Батуми - порт, через который издавна экспортировалась нефть. На каждой причальной стенке оборудовано несколько точек для перекачки на суда жидких грузов, так что даже не надо подходить ни к какому топливному складу. Но Ивану Ивановичу Орловскому очень не нравится близкое соседство с этими «бензоколонками».

- Тут того и гляди все вспыхнет, - сетует беспокойный старпом. - Придется держать противопожарные средства в особой готовности.

Батумские моряки успели рассказать нашим товарищам про некоторые особенности стоянки у здешних причалов. Бухта вообще-то закрытая, но волна с моря часто идет так, что бьет корабли о стенку. Случается, не выдерживают швартовы;

- Сами увидите, что будет зимой, - говорили старожилы. - И двойные концы заводить придется, и вахту у них выставлять...

Что ж, двойные концы так двойные. И конечно, «сами увидим», раз это будет на ближайшее время наша база. И уж как-нибудь освоимся, тем более, что бывали тут и раньше много раз, хотя и не стояли подолгу. А что это не Севастополь с его изумительными, единственными на Черном море бухтами, так глубоко врезающимися в сушу и просто идеальными для стоянки флота, - знаем сами.

В Батумской гавани встречаем 24-ю годовщину Октября. Провели торжественное собрание. После него впервые за время войны - устроили концерт краснофлотской художественной самодеятельности.

Корабль выглядит празднично нарядным. За несколько тихих дней всюду наведена безукоризненная чистота, особенно радующая главного боцмана Сергея Филипповича Тараненко. Наш усач успел «малость освежить» борта и надстройки. Они подкрашены, где требовалось, все той же краской особого колера - с голубоватым оттенком, отличавшим «Ташкент» с самого начала. Голубой красавец выглядит и сейчас самым щеголеватым среди заполнивших бухту кораблей.

Над Батуми ярко сияет солнце. На приморских улицах и бульваре густая, словно летом, зелень деревьев. И так тихо, спокойно вокруг, будто и нет войны.

А в столице рано утром был парад на заснеженной Красной площади, и, наверное, прямо с парада войска пошли на подмосковные поля, где уже недели три или больше идут упорные бои. Трудно все-таки это представить: фашисты под Москвой...

В Крыму фронт под самым Севастополем, который с 30 октября объявлен на осадном положении. В Симферополе, Керчи, Ялте - немцы. Севастопольские береговые батареи, предназначенные не подпускать к главной базе флота вражеские корабли, повернули свои башни к суше и бьют по фашистским танкам. Бьют по ним и корабли - часть эскадры уже ушла из своих новых баз в боевой поход - в Севастополь.

Ждет приказа и «Ташкент». Знаем, что в Батуми не застоимся.

«Через перевал»

Приказ приходит несколько неожиданный: к 17 часам прибыть в Поти и встать там под загрузку боеприпасами для Севастополя. В качестве транспортировщика каких-либо грузов «Ташкент», не предназначенный для этого, используется впервые. И это может означать одно: Севастополю, отбивающему фашистский штурм, боеприпасы необходимы очень срочно.

Пока готовят машины, собираем с комиссаром актив артиллерийской и минно-торпедной боевых частей - командиров башен, старшин, краснофлотцев-коммунистов, комсомольских вожаков подразделений. Им в первую очередь надо объяснить специфические особенности поставленной кораблю задачи.

- Если командование, - говорю я собравшимся,- признало необходимым поручить самому быстроходному боевому кораблю флота доставку в Севастополь боеприпасов, то уже понятно, как нужны там снаряды. И ясно, что мы примем их на борт как можно больше. Столько, сколько сумеем разместить. Значит, боеприпасы будут не только в артпогребах, но и в кубриках. Будут, вероятно, и на верхней палубе. В погребах режим известный - там несется артиллерийский дозор, несколько раз в сутки проверяются температура и влажность воздуха, туда никто не посмеет войти со спичками в кармане. Превратить кубрики в артиллерийские погреба в полном смысле слова мы не можем, но меры предосторожности должны соблюдать так же строго. В каждом кубрике поставим вахту у клапанов затопления. А вы, моряки второй и третьей боевых частей, знающие, как обращаться с боеприпасами, будете артиллерийским дозором всего корабля. Кто за что отвечает - объявим. А пока разъясните своим товарищам, какая нужна осторожность, чтобы с кораблем ничего не случилось...

В БЧ-II и БЧ-III много коммунистов, восемь человек командного состава, до двадцати пяти старшин, в том числе такие авторитетные в экипаже, как старшина башни мичман Николай Феоктистович Семененко, главные старшины Григорий Сулименко и Виктор Рудман. Здесь и свой «комиссар» - младший политрук Григорий Беркаль. Все они становятся сегодня агитаторами: все объясняют сослуживцам, как потребуется себя вести, когда корабль примет опасный груз. На эту же тему выступил перед микрофоном корабельной трансляции узла Николай Спиридонович Новик.

Погода, кажется, решила усложнить для нас выполнение боевой задачи. Пока идем в Поти, ветер все усиливается, поднимая волну. Похоже, разыгрывается шторм. В ноябре это на Черном море не редкость.

Наступила пора, когда наше море часто выглядит совсем не по-южному. В холодные ветреные дни трудно придется зенитчикам - в отличие от моряков, несущих службу на других наружных постах, они находятся у своих автоматов практически бессменно. Правда, пока мы далеко от фронтовой зоны, еще не требуется всем быть на площадке. Но почти все уже там. Наверное, хотят опробовать в непогоду свое укрытие, только недавно сооруженное и прозванное на корабле дачей зенитчиков.

Главные конструкторы укрытия - два Сергея: старшие краснофлотцы зенитной батареи Самсонов и Шишков. По их предложению, между батарейной площадкой и корабельной трубой укреплены деревянные балки, по которым настлана дощатая «палуба», а сверху и по бокам «дача» затянута брезентом. Все сооружение, не исключая и брезентового шатра, тщательно покрашено в один тон с бортами и надстройками, дабы оно не портило внешнего вида корабля. Но главное - люди могут отдохнуть и немного согреться, оставаясь вблизи своих пушек.

В Севастополе корабельный боезапас принимали, бывало, в укромном уголке Северной бухты - у Сухарной балки. А если на рейде, то со специальной баржи. Красный сигнальный флажок «наш», поднятый на фалах, предупреждал всех вокруг, что на корабле идет работа, сопряженная с определенной опасностью.

В Поти эшелон с боеприпасами - сперва несколько вагонов, затем еще - подали прямо на железнодорожную ветку, выведенную к причалам. У вагонов - охрана. А грузить нашему же экипажу. Орловский и Фрозе расставляют командный состав по вагонам, кубрикам и загружаемым участкам верхней палубы, быстро налаживают всю работу.

Самый важный груз - «эрэсы», реактивные снаряды, которые вслед за специальными наземными подразделениями приняла на вооружение наша авиация. В госпитале один раненый летчик рассказывал мне, что можно сделать парой «эрэсов», если внизу - колонна танков или автомашин...

«Эрэсы» в тяжелых ящиках. Двое краснофлотцев кладут ящик на спину третьему и идут рядом, поддерживая и страхуя. «Эрэсами» загружаем прежде всего первый кубрик. В остальные идут артиллерийские заряды. Для ящиков со снарядами выделены такие участки верхней палубы, где груз легче укрыть и закрепить: надо учитывать штормовую погоду. Крепление ящиков талрепами - забота боцмана Тараненко и его команды. Растущие штабеля ящиков особенно тревожат Сурина. Павел Петрович ведет строгий учет распределяемых по кораблю тяжестей, тут же прикидывая, как скажется нагрузка на остойчивости «Ташкента».

Загружать верхнюю палубу не хотелось бы по многим соображениям. Но как иначе разместить содержимое поданных на причал тридцати вагонов? Из пяти наших кубриков три с половиной забиваем ящиками до отказа, сохраняя лишь проходы к клапанам затопления на случай какой-нибудь беды. Полтора кубрика оставлены для поочередного отдыха команды.

За погрузкой наблюдают представители штаба базы. Уж не знаю, стали бы они возражать или нет, если бы я заявил, что не считаю возможным полностью принять на борт всю эту партию. Но ведь это боеприпасы для Севастополя... А там трудно, фашисты нажимают... Нет уж, постараемся взять все!

Во втором часу ночи на лидер пришел командир Потийской военно-морской базы генерал-майор береговой службы М.Ф. Куманин. Он поинтересовался, как мы пристроили «эрэсы». Потом обошел весь корабль, на который уже переместился груз железнодорожного состава.

- Очень перегрузились, командир?

- Тридцать вагонов, - доложил я.

Может быть, это все-таки слишком много?

Довезем, товарищ генерал.

- Кораблю что-нибудь нужно? Дадим все, чем богаты.

Спасибо, товарищ генерал. На поход обеспечены всем.

Ну, тогда счастливого плавания!

Снимаемся этой же ночью. Сила шторма оценивается уже в восемь-девять баллов. Ветер юго-западный, с моря. Волны перекатываются через брекватер и насыпную каменную гряду. Сейчас самое сложное - пройти узким фарватером вдоль брекватера и гряды. Это почти полмили. Тут всегда держат только малый ход. Но, посмотрев, что творится вокруг, понимаю: на этот раз малый немыслим. Особенно для «Ташкента» с его высокими надстройками, которые сейчас подставятся ветру как паруса.

- Не снесло бы к берегу! - опасается старпом.

- Не снесет, Иван Иванович. Прикажите полный вперед!

Набирая скорость, «Ташкент» поворачивает из гавани на выходной фарватер. Сурин звонит на мостик из энергопоста: «Что случилось? Почему дали полный?»

Машины прогреты и, значит, готовы к любой нагрузке. Однако вопрос естественный: из порта выходят полным лишь при чрезвычайных обстоятельствах. Две минуты назад я и сам еще не знал, что потребуется к нему прибегнуть.

- Передайте механику, что полный дан из-за шторма, - говорю стоящему у телефона старшине.

Узкость остается позади. За брекватером и насыпью мы еще не чувствовали настоящей силы шторма. Не успел лидер повернуть влево, как на полубак обрушивается громадная волна, словно подкарауливавшая нас за каменной грядой. Весь корабль вздрогнул. На полубаке что-то хрустнуло.

Сбавляем ход - теперь уже можно. По переговорной трубе докладывают:

- В первый кубрик поступает вода!

Туда посылается носовая аварийная партия. С полубака что-то кричит из темноты мичман Тараненко. Он расписан там по съемке с якоря и швартовов, а команды «От мест отойти» еще не было. Что кричит - не разобрать. Машу ему, чтобы подошел поближе.

- Ни-че-го страш-но-го! - доносится на мостик хриплый боцманский бас. - Сей-час за-де-ла-ем!..

Держась за штормовой леер, боцман бежит обратно.

Через несколько минут аварийная партия обстоятельно докладывает: в районе первого кубрика продавили палубу опорные стойки корабельного волнолома - стального козырька, который прикрывает ведущий в кубрик люк.

Но вода попадает в кубрик, лишь когда полубак зарывается в волну. Ширина щелей десять - пятнадцать миллиметров. Временная заделка их уже заканчивается.

В общем, боцман прав: действительно, ничего страшного. И причина понятна - в кубриках снаряды, и тяжелый нос корабля не поднялся на волну, а принял всю ее на себя. Давление на стойки оказалось чрезмерным. Но для данных условий выход из порта можно считать благополучным. А щели потом заварим.

Старпом приказывает боцману проверить, все ли на борту люди из тех, кто был с ним на полубаке.

- Не беспокойтесь, товарищ старший лейтенант, все целы, - тут же докладывает Тараненко. - Я им шумнул, как волна еще шла: «Живо на правый борт за башню, пока не смыло!»

Наш усач сумел разглядеть в темноте эту волну еще до того, как она ринулась из-за каменной гряды на корабль.

А «Ташкент» еще раз показал свои мореходные качества. Даже перегруженный, как легко он все-таки сбросил с себя навалившуюся водяную гору! Когда легли на курс против волны, шторм стал ему и вовсе не страшен.

Идем, как говорят черноморцы, «через перевал» - не вдоль берегов, а по кратчайшему маршруту, пересекающему центральную часть моря. И где-то посередине пути стихия заметно начинает утихомириваться, словно здесь встала какая-то невидимая преграда, перекинуться за которую у шторма не хватает сил.

Чем ближе к Крыму, тем спокойнее море. А в воздухе появляется вражеский разведчик. На этот раз - «Гамбург», крупный гидросамолет, «летающая лодка» с большим радиусом действия. Разведчик ведет себя осмотрительно: описывает круги на малой высоте, но на почтительном от нас расстоянии.

Сыграли боевую...

- Разрешите пугнуть его шрапнелью! - просит старший лейтенант Новик.

В последнее время наши артиллеристы, да и не только артиллеристы много спорили о том, можно ли эффективно использовать против неприятельской авиации орудия главного калибра. Раньше этот вопрос как-то не возникал. Предусматривались стрельбы главным калибром по любым морским целям, по подводным лодкам, по берегу, а по самолетам - нет.

- А почему не попробовать? - спрашивали лейтенанты командиры башен. - Может быть, получится...

- Что ж, и я за то, чтобы попробовать, - соглашался Новик. - По низколетящим целям должно получиться...

Командиры эсминцев В. Тихомиров-Шегула и Г. Годлевский рассказывали мне, что о том же спорят и у них. Сама жизнь подсказывала: у кораблей есть еще неиспользованные возможности для отражения воздушных атак. И когда перед этим походом командир БЧ-II попросил разрешения держать в башнях наготове шрапнель, я дал «добро».

- Так пугнем его, товарищ командир? - повторяет Николай Спиридонович.

- Ладно, пугните первой башней. Посмотрим, что получится.

Довольный Новик исчезает за стальной дверцей КДП. Первая башня разворачивается на правый борт и открывает огонь. Перед «Гамбургом» возникают черные лохматые клубки шрапнельных разрывов.

Четыре залпа - и разведчик уходит прочь. Сбить не сбили, но действительно отпугнули фашиста. Небось такое не только для нас, а и для него внове!

Невольно задумываюсь, не было ли и раньше таких случаев, когда следовало ввести в действие против самолетов главный калибр. На «Ташкенте», пожалуй, не было - нас атаковали с больших высот... А вообще, очевидно, нужно смелее пробовать новое. Если война - школа, то такая, в которой требуется учиться очень активно.

Без помех со стороны противника подходим к Севастополю. Вся верхняя вахта пристально всматривается в открывающиеся перед нами бухты и город над ними.

Мы ушли отсюда не так давно, но Севастополь тогда еще не был в осаде. Его всегда называли морской крепостью. Теперь это крепость, обложенная врагом с суши. Тут Севастопольский оборонительный район, сокращенно СОР. Во главе СОРа командующий Черноморским флотом вице-адмирал Ф.С. Октябрьский. Ему подчинена и защищающая город Приморская армия.

Севастополь много пережил за последние дни и недели. Он и. сейчас отражает продолжающийся вражеский натиск. Но в час нашего прихода в городе тихо. Странно, пустынно выглядит без кораблей просторная Северная бухта. С крейсерских бочек, мимо которых идет «Ташкент», с жалобным писком взлетают стайки чаек.

Лидеру приказано швартоваться у Угольной пристани в глубине Северной бухты. Место стоянки совсем новое. По-новому и встречают.

Не успели мы закрепить швартовы, как на борт шагнул со стенки краснофлотец с телефоном. Краснофлотец подтянутый, бравый. Четко докладывает:

- Товарищ командир! Прибыл для установки аппарата прямой связи с КП флагарта...

Флагарт флота - капитан 1 ранга Август Андреевич Руль, черноморский ветеран. Для меня его имя давно стало чем-то неотделимым от Севастополя. Он и теперь тут - координирует огонь всех находящихся в главной базе кораблей.

Вслед за связистом прибыл представитель штаба ПВО. Он сообщает, что с этой минуты «Ташкент» включается в систему противовоздушной обороны базы. Новику передана схема, где обозначен наш сектор. При появлении в нем вражеских самолетов - открывать огонь без особого приказания. Артиллеристам сообщаются также условные сигналы о прекращении огня при вылете наших истребителей.

Еще при приближении к Севастополю старпом заранее беспокоился о том, как бы побыстрее сдать наш груз. Стоять тут с ним «Ташкенту» действительно было бы опасно. Но просить кого-либо об ускорении разгрузки не пришлось - к Угольной уже подходят машины.

Как и накануне в Поти, на стенку поданы в нескольких местах добавочные сходни. И по ним, теперь в обратном направлении - с корабля на берег, поплыли на матросских спинах тяжелые ящики. Прежде всего - «эрэсы». У грузовиков их подхватывают на руки красноармейцы. Машина за машиной уходят с боевым грузом.

- На склад? - спросил краснофлотец одного из солдат-водителей.

- Какой там склад! - отвечает тот. - Пойдут сразу в дело. У нас тут жарко!...

Через 25 минут после прихода «Ташкента» в Севастополь требовательно зазвонил телефон прямой связи, поставленный в штурманской рубке.

- Товарищ командир, нам дают целеуказание! - доложил возбужденный Новик.

В рубку кинулся вышедший было на крыло мостика штурман - сейчас срочная работа и ему.

А на КП флагарта, видно, на счету каждый ствол. И знают, что «Ташкент» разгружается, стоя к Угольной правым бортом. Цель дали такую, чтобы башни разворачивать на левый.

Разгрузка продолжается. Очередь дошла уже до ящиков со снарядами. Их перетаскивают к машинам, а другие снаряды - из корабельных артпогребов - в это время летят в грохоте орудийных залпов за севастопольские холмы.

Стреляем осколочно-фугасными по вражеской боевой технике, по скоплениям живой силы. В паузу между залпами комиссар объявляет по трансляции:

- Перенесли огонь на Симферопольское шоссе. Бьем по автоколонне... Смерть фашистским оккупантам!

Так мы включились в Севастопольскую оборону. Можно сказать, с ходу. Это было 21 ноября, в знаменательный для севастопольцев день, когда окончательно захлебнулся вражеский штурм, длившийся с небольшими перерывами с начала месяца. Пусть скромным, но все же вкладом в боевой успех защитников города явились и полтораста снарядов, выпущенных башнями «Ташкента» по указанным нам целям.

В этот приход в Севастополь нас поразило и восхитило в осажденном городе то, что стало потом привычным, - величайшая организованность во всем, что делалось для отпора врагу. Это было похоже на безупречно поставленную службу на образцовом боевом корабле. Только в иных, неизмеримо больших, масштабах. И за Севастополь становилось как-то спокойнее.

За стрельбу по береговым целям экипаж получил благодарность. Ночью и следующим утром мы несколько раз открывали огонь по самолетам. А затем новая задача - принять на борт раненых и следовать в Батуми.

Только что кубрики «Ташкента» были складами боеприпасов. Теперь им предстоит стать палатами временного плавучего госпиталя.

Сообщили, что раненых будет до четырехсот человек. Значит, надо готовить все пять кубриков, да еще оборудовать в них несколько десятков дополнительных мест, потому что стационарных коек не хватит. Через час-полтора раненые начнут поступать. А устроить их хочется получше.

Как повелось перед всякой новой задачей, собираем накоротке, буквально на несколько минут тех, кому важно объяснить ее в первую очередь. Сейчас это прежде всего наши медики во главе с военврачом 3 ранга Кудряшовым и хозяйственники с их начальником - интендантом 3 ранга Голубом. Вызваны также старшины команд, старшины кубриков. И конечно, присутствуют партийные и комсомольские активисты.

Четверть часа спустя в подготовку корабля к приему раненых включен уже весь экипаж, кроме вахты и тех, кто стоит наготове у оружия. Первым делом каждый краснофлотец готовит свою койку. Застилаются свежие простыни, меняются наволочки. За кубриками закреплены группы боевых санитаров - они будут ухаживать за ранеными на переходе. Выделены носильщики, которые встретят санитарные машины на стенке. Сделали как будто все, что смогли предусмотреть.

Машины подошли, и посадка началась. Снова понадобились добавочные сходни: в нос - один поток, в кормовые кубрики - другой. На стенке летучий сортировочный пункт, где корабельные медики решают вместе со своими коллегами из госпиталя, кого куда разместить.

Раненых привезли из убежища в штольнях. Многие - после операций. Но немало и таких, которые могут подняться на борт сами. Это большей частью уже инвалиды. Бойцов, способных быстро вернуться в строй, на Большую землю не отправляют.

Теперь уже и здесь в Севастополе говорят так про Кавказ и все, что за ним, - «Большая земля». А когда я впервые услышал эти слова в Одессе, помню, подумалось, что еще недавно их употребляли, пожалуй, одни полярники на зимовках. На войне слова приобрели новый смысл, стали значить больше, чем прежде.

Поднимаются на борт пехотинцы, летчики, моряки. В каждого, кто во флотской форме, впиваются десятки глаз: не «ташкентец» ли? Наших не видно. Но у многих моряков при приближении к кораблю светлеют лица, появляются улыбки.

А некоторые армейцы поглядывают на «Ташкент» с опаской. Слышали, наверное, что не все суда доходят до Большой земли.

Краснофлотцы-провожатые ободряют загрустивших: «Не кручинься, друг. Радуйся, что попал на самый быстроходный корабль!» Скорость хода «Ташкента» - основной «успокоительный» аргумент. И в самом деле, нам ведь нужно на переход до Батуми всего 14 часов. Если ничто не помешает, к утру будем на месте.

Душевная внимательность к раненым - всеобщая. Пулеметчик Владимир Богданов, записной балагур и весельчак, подхватил под руку печального красноармейца с забинтованной головой и говорит ему на ходу:

- Сейчас я тебя на свою коечку устрою. С неё никакого моря и не увидишь - иллюминатор броняшкой прикрыт...

«На свою коечку» приглашают и ведут многие. А чем еще может матрос лучше выразить внимание к незнакомому человеку, оказавшемуся на борту?

Есть среди раненых и гражданские люди, есть женщины. Это еще раз напоминает, что за дни штурма стал фронтом сам город. И при записи общего числа пассажиров в вахтенный журнал мы не делим их на военных и штатских. Все - севастопольцы.

После посадки медики и Фрозе быстро производят небольшие перемещения. Нескольких раненых переносят в корабельный лазарет, где до последнего момента сохранялись резервные койки. Женщин размещаем по возможности в каютах. Врачи, из госпиталя прощаются и сходят на стенку.

- Как будто все утряслось, - говорит Иван Иванович Орловский, подымаясь на мостик. - Будем сниматься?

Минуту спустя по кораблю гремят звонки аврала.

Входя утром в гавань Батуми, замечаем еще издали шеренгу санитарных автомашин, выстроившихся у причала. Возле них суетится, размахивая руками, высокий человек в черной шинели. Узнаю военврача 2 ранга Парцхаладзе, которого в базе называют старшим морским медицинским начальником. Флотский медик, беззаветно преданный своему делу, он возглавляет теперь обширное госпитальное хозяйство, куда отошла и гостиница «Интурист» на Приморском бульваре, и, как видно, неплохо подготовился к приему первой партии раненых севастопольцев.

Сквозь штормы и огонь

Следующий поход - в совершенно новом направлении: прямо на запад, вдоль южного Анатолийского, побережья Черного моря. Задача - отконвоировать до Босфора три танкера («Туапсе», «Сахалин», «Аванесов») и ледокол «Микоян», построенный незадолго до войны в Николаеве.

Крупные танкеры, ходившие в мирное время с грузом нефти за границу, сейчас на Черном море не нужны. Эти суда, как и ледокол, пригодятся нашей Родине на других морях, да и будут там целее. По решению правительства они отправляются на Дальний Восток.

Ответственность за проводку танкеров и ледокола до Босфора возложена на командующего эскадрой Л.А. Владимирского. На «Ташкенте» поднят его флаг. Вместе со Львом Анатольевичем к нам на борт прибыл военком эскадры бригадный комиссар В.И. Семин. Для конвоирования выделены также эсминцы «Сообразительный» и «Способный».

Выходим из Батуми в ночь на 26 ноября. Небо затянуто тучами. Моросит дождь, временами с примесью мокрого снега. Все это нас вполне устраивает: меньше шансов быть обнаруженными противником.

Однако погода продолжает ухудшаться, так сказать, сверх меры. Усиливается ветер. Все крупнее волна. Барометр падает...

К утру шторм разыгрался не на шутку. Рулевой Андрей Мирошниченко, замерив анемометром скорость ветра, докладывает: «Двадцать пять метров в секунду!» По трансляции передано приказание: «На верхнюю палубу не выходить. Движение по кораблю только штормовым коридором».

От ударов волн вздрагивает весь корпус. То и дело волны прокатываются над задраенными люками и горловинами. В такую погоду по-настоящему оценишь прекрасно устроенную рубку «Ташкента». Защищая от ветра, она обеспечивает в то же время хороший обзор. Вращающиеся иллюминаторы сами сбрасывают со своих стекол водяные брызги. Надежно закрепленное кожаное кресло с высокой спинкой - такое же, как в кают-компании, - сберегает силы, когда находишься здесь сутками.

Командующий и военком эскадры тоже в рубке. Комиссар корабля ушел вниз, в машинные и котельные отделения, где сейчас особенно трудная вахта.

Десятибалльный шторм треплет нас весь день. Сурин докладывает из энергопоста, что стрелка кренометра доходит от отметки 47 градусов. Предельный для «Ташкента» крен - 52 градуса. Стараюсь маневрировать так, чтобы до критического не дошло. Но очень уж трудно нашему быстроходу приспосабливаться к десятиузловой скорости, которую держит отряд. А больше не могут дать танкеры и особенно ледокол, он и так все время отстает.

На эсминцах еще тяжелее, чем на лидере. Они более валкие, да и штормовых коридоров не имеют. Порой «Способный» и «Сообразительный» совсем скрываются из виду за завесой дождя или густыми снежными зарядами, словно перенесшимися на Черное море из Заполярья. Тогда Л.А. Владимирский особенно тревожится за эсминцы. Но на запросы командиры отвечают, что пока все в порядке. Только крен доходит временами до 50 градусов...

Ночью волна если и стихает, то не намного. Внезапно командир идущего впереди «Сообразительного» капитан-лейтенант С.С. Ворков доносит, что с эсминца замечены силуэты неизвестных кораблей. Владимирский приказывает ему сблизиться с ними и выяснить, что это за корабли. Тем временем изготовляемся к бою. На своих постах и артиллеристы, и торпедисты. Правда, вести прицельный огонь или попасть в цель торпедой при такой качке трудновато. Но надо быть готовыми ко всему.

Корабли оказываются турецкими транспортами. Чтобы не вышло ошибки, они застопорили ход и освещают накрашенное на бортах крупное изображение национального флага - полумесяц на красном поле.

Даем отбой. Командир БЧ-III лейтенант Фельдман и его торпедисты явно разочарованы. Им еще ни разу не представлялось случая применить свое оружие. Вот и эта тревога ложная. Зря, выходит, промокли до нитки...

Около полудня 28 ноября расстаемся у Босфорского буя с судами, уходящими в дальние моря. Танкеры уже пошли к проливу, похожему издали на узкое ущелье в гряде прибрежных гор. Ледокол следует за ними. Его командир капитан 2 ранга С.М. Сергеев передает прощальный семафор, благодарит за проводку. Мы желаем товарищам счастливого плавания. Из Черного моря они вышли благополучно. Теперь им проскочить бы только восточную часть Средиземного, а дальше, за Суэцким каналом, пойдут уже спокойнее.

У Босфора было потише. А на обратном пути снова попадаем в зону распространившегося над Черным морем циклона. «Способный» направлен Л.А. Владимирским в Севастополь: дойти до Кавказа ему не хватает топлива. «Сообразительный» следует теперь в кильватере «Ташкента». Штормом на эсминце сорвало вентиляционные грибки, деформировало люки, есть и другие повреждения. Из носовых кубриков давно откачивают воду.

Вдруг «Сообразительный» резко накренился, чуть не лег на правый борт и остался в таком положении. Замедляем ход и запрашиваем, что случилось. Но на эсминце, кажется, еще сами это выясняют. Наконец узнаем: крен возник из-за оплошности трюмного, перекачивавшего топливо. Должно быть, вымотался парень вконец...

Ворков выравнивает свой корабль, принимая в свободные цистерны воду. Но еще долго приходится «Сообразительному» идти ломаным курсом, чтобы не подставлять борт волне. После этого командир эсминца доносит, что не уверен, хватит ли топлива до Батуми.

Ближайший от нас порт - Туапсе. Но и эта база еще слишком далеко, чтобы потрепанный штормом эсминец мог идти туда самостоятельно. Л. А. Владимирский решает: в Туапсе пойдут оба корабля.

Берег, открывшийся впереди, выглядит совсем необычно для ноября. Даже невысокие горы белы от снега. Это поработал все тот же циклон. «Сообразительный» на последних килограммах мазута входит в туапсинскую гавань и посередине ее отдает якорь: дотянуть до причала горючего уже не хватило.

«Ташкент», не заходя в гавань, ложится курсом на Новороссийск. Там нас ждет новое боевое задание.

КП командира Новороссийской военно-морской базы оборудован в нескольких километрах от порта в просторном помещении старых винных погребов, глубоко врезавшемся в гору. Здесь находится сейчас и начальник штаба Черноморского флота контр-адмирал И.Д. Елисеев. Он прислал за мной машину: хочет лично проинструктировать.

- Пойдете в Севастополь, - говорит Иван Дмитриевич Елисеев. - Примете здесь на борт армейский маршевый батальон. И берите полный запас топлива. Весь излишек сверх того, что нужно на обратный путь, оставите в Севастополе. Сколько всего можете взять мазута?

- Полный запас «Ташкента» - тысяча сто семьдесят тонн. Этого нам хватит несколько раз пересечь Черное море с востока на запад и обратно...

- Значит, я сообщу в Севастополь, что при каждом вашем приходе туда они могут рассчитывать на пятьсот тонн. Из легких кораблей только «Ташкент» и может поделиться с ними горючим. Остальным хватает лишь на обратный путь.

Начальник штаба предупреждает, что путь в Севастополь стал труднее. Готовясь снова штурмовать город, гитлеровцы пытаются блокировать его и с моря, лишить подкреплений. На подходах к Севастополю корабли обстреливаются артиллерией. Вражеская авиация сидит теперь на крымских аэродромах. Кроме бомбардировщиков на Черном море появились фашистские самолеты-торпедоносцы. Это ими потоплен транспорт «Днепр». Есть сведения о переброске противником на Черноморский театр подводных лодок и торпедных катеров.

- Примите все это к сведению, командир, - заключает контр-адмирал свою информацию. Я полагал, что инструктаж окончен. Но Иван Дмитриевич продолжает: - Теперь самое главное. Пойдете в Севастополь не одни, а с транспортами. Дадим вам еще несколько катеров-охотников. Сейчас в штабе базы вас представят капитанам транспортов как командира конвоя. Познакомьтесь с ними, потолкуйте...

Капитаны - солидные, уже в летах, как большей частью бывает на крупных судах торгового флота. Вместе с ними пришли военные коменданты транспортов. Это новая должность на судах, используемых для воинских перевозок.

Один из четырех транспортов тоже «Ташкент». Этот тезка нашего лидера годится ему в дедушки: старый пароход дореволюционной постройки. Капитан заявляет, что может обеспечить лишь девять узлов. Значит, таким ходом идти всему конвою, и плавание будет долгим.

В конвоях все транспорты уже ходили. Поэтому азов с капитанами не повторяем, говорим о новом, что появилось на море. Новое - это фашистские торпедоносцы. Уславливаемся так: если торпедоносец заходит с носовых курсовых углов, то поворачивать прямо на него, а если с кормовых, то отворачивать, подставляя ему корму. Словом, тактика - как при атаках подводных лодок, потому что та же задача: уклониться от торпед. Капитаны уясняют все это с полуслова, договориться с ними легко.

На транспортах теперь есть флотские сигнальщики. Это хорошо - ускорит связь на переходе. Транспорты имеют 47-миллиметровые пушки-полуавтоматы. Такие же на катерах. Самое сильное зенитное оружие в конвое - наша четвертая башня. Но по торпедоносцам - они летят низко - будем, конечно, бить и главным калибром.

Выходим вечером, уже в темноте. До того как стали на другой день приближаться к берегам Крыма, все было спокойно. Только определились по приметному мысу Айя, как над морем появился разведчик. Долго кружить вокруг нас мы ему не дали - пугнули опять шрапнелью из первой башни. Помогло и на этот раз, самолет скрылся. Но мы уже обнаружены. Предупреждаем об этом Севастополь. До него еще 60 миль.

Через час появляется группа бомбардировщиков. Высота около трех тысяч метров. Конвой растянулся мили на полторы, попасть в транспорты с такой высоты не так-то просто.

Но сердце у меня екнуло, когда столбы воды, поднятые бомбами, совсем было скрыли старенький «Ташкент», идущий концевым. Даже представилось: всплески осядут и транспорта за ними уже не окажется. Однако «старичок» невредим, чапает потихонечку как ни в чем не бывало.

Сбросив весь свой груз с одного захода, бомбардировщики удаляются.

- Прямо по курсу группа самолетов на бреющем!- кричит сигнальщик.

Это уже торпедоносцы. Их шесть штук, идут низко над морем. На фалах «Ташкента» взвился сигнальный флажок, предупреждающий об опасности, но противник и так уже всем виден. Головные катера конвоя, открыв огонь, пошли полным ходом прямо на самолеты. Бьют шрапнелью обе наши носовые башни.

- Товарищ командир, если можно, не поворачивайте! - просит с КДП Новик.

Самолеты расходятся на две группы. То ли мы заставили их разбиться, то ли так у них было задумано... Лейтенанты Балмасов и Фельдман стоят на крыльях мостика, не спуская глаз каждый со «своей» группы. Теперь главное - не упустить момент, когда будут сброшены торпеды.

- Торпеду сбросил! - Фельдман и старшина сигнальщиков Смородин крикнули это разом. Сбрасывают торпеды и остальные самолеты обеих групп. Причем гораздо раньше, чем мы ожидали: дистанция - без малого миля. Нервничаете, господа фашисты! Такой атакой нас врасплох не застать!..

Транспорты расползаются, как большие жуки, отворачивая с курса в соответствии с обстановкой. Чувствуется, что капитаны действуют обдуманно и хладнокровно. А через несколько минут конвой снова строится в походную колонну. С транспортов - никаких докладов, и мы ни о чем не запрашиваем. И так ясно, что все обошлось. «За молочком ушли фашистские торпеды!»- шутят сигнальщики.

Но, кажется, нам суждено испытать на этом переходе воздействие всех видов оружия, которые есть тут у врага. Когда уже приблизились к Инкерманскому створу, откуда-то со стороны Качи и Бельбека открыла огонь неприятельская батарея. Между берегом и конвоем повисают над водой грязновато-желтые облачка разрывов. Плохо, что тут не поманеврируешь: надо держаться фарватеров.

Однако за конвоем следит уже не только противник. Навстречу нам мчатся из Стрелецкой бухты два торпедных катера. Проходя вдоль конвоя, они разматывают за собой клубящийся шлейф дымовой завесы. Ветер сносит завесу, но катера ставят ее вновь. Теперь уж вражеской батарее не пристреляться.

Завершаем переход без потерь и повреждений. Но то, о чем рассказывал контр-адмирал Елисеев, представляем теперь совершенно явственно. Осадив Севастополь с суши, враг действительно пытается замкнуть блокаду со стороны моря. Наш флот, конечно, не допустит этого. Однако прорываться к Севастополю, особенно с тихоходными транспортами, очевидно, будет с каждым разом все труднее.

В Севастополе «Ташкент» швартуется в Южной бухте, у холодильника - опять в новом месте. Отсюда совсем близко до флагманского командного пункта.

Иду на ФКП доложить о прибытии и получить дальнейшие указания. Оперативный дежурный приглашает пройти в кабинет командующего флотом.

Филипп Сергеевич Октябрьский сердечно поздравляет с благополучным прибытием, просит рассказать о переходе. Подробно расспрашивает и о нашем плавании к Босфору, хотя уже получил донесение Владимирского.

Слушая меня, он по своей старой привычке расхаживает по кабинету, не смущаясь тем, что тут, под землей, помещение у него довольно тесное. Филипп Сергеевич бодр, настроен уверенно. О мерах по отражению нового фашистского штурма, явно готовящегося под Севастополем, говорит спокойно и деловито, как об очередной практической задаче, которую предстоит решать.

Раздумья под новый год.

«Ташкент» стал регулярно доставлять в Севастополь из кавказских портов подкрепления и боеприпасы.

Чтобы уберечь лидер от ударов фашистской авиации, ему отводят для стоянки в Севастополе самые неожиданные места - то у Артиллерийской стенки, то у Морзавода, то у Инженерной пристани на Северной стороне. Нередко после того, как над бухтами пройдет самолет-разведчик, мы получаем приказание срочно перейти на новое место. А потом «юнкерсы» бомбят причал, где мы только что стояли, уже скрытый дымом зажженных поблизости шашек.

И куда бы «Ташкент» ни поставили, мы все время имеем прямую связь с КП флагарта. По командам оттуда наш главный калибр вновь и вновь открывает огонь по берегу.

«Ташкентцы» не видят целей, по которым бьют корабельные башни. Но после команды «Дробь» нам сообщают: «Подбито два танка», «Рассеян батальон фашистской пехоты», «Батарея замолчала...». Это донесения корректировщиков, видевших результаты нашей стрельбы.

С 17 декабря Севастополь отбивает новый вражеский штурм. Из бухт ведут огонь пришедшие с Кавказа крейсера. Потом пришел защищать главную базу и линкор. Высаженные с кораблей свежие части идут в контратаки. Над городом и рейдом почти не умолкает канонада.

22 декабря «Ташкент» провел десять боевых стрельб главным калибром, 23 декабря - девять, 24 декабря - восемь. Только за эти три дня выпущено почти 800 снарядов. Цели, по которым мы бьем, стали ближе: кое-где гитлеровцы потеснили наши войска. По ночам виден холодный отсвет немецких ракет, взлетающих за севастопольскими холмами, где проходит передний край.

Гитлеровцы топчутся под Севастополем скоро уже два месяца. Они, конечно, не рассчитывали, что так здесь застрянут. И теперь жмут изо всех сил, чтобы пройти километры, отделяющие их от города, от бухт. Наверное, собираются встречать в Севастополе Новый год...

По возможности я отпускаю ненадолго в город Ивана Ивановича Орловского. Севастополь для всех нас родной, но старпом - коренной севастополец. На Морзаводе, на Корабельной стороне у него множество знакомых, старых друзей.

В один из тех напряженных декабрьских дней Иван Иванович, доложив о возвращении с берега, долго молча стоял в рубке, где он меня застал. Потом заговорил:

- Василий Николаевич, севастопольцы верят, что немцы в город не прорвутся... Люди ждут - что-то произойдет и фашистов отбросят...

Орловский взволнован. Вероятно, его близким и друзьям было очень нужно, чтобы он - свой человек и в то же время представитель флота - укрепил их веру и надежды. И очевидно, он сказал им, что думает так же, как и они. А теперь вот сам ищет поддержки.

- Конечно, Иван Иванович, - говорю я, - фашистам здесь не бывать. Севастопольцы могут в этом не сомневаться.

Не знаю, способны ли сейчас помочь такие банальные слова, но других не нахожу. Может быть, и не нужно никаких слов. Сама мысль о том, что Севастополь можно сдать врагу, не укладывается в сознании.

А что положение тут тяжелое, мы со старпомом знаем одинаково хорошо. Таким оно еще не было. Но, наверное, что-то действительно должно произойти.

Нам обоим известно, что командующий флотом уходил на крейсере «Красный Кавказ» в Новороссийск. И раз уходил в трудное для Севастополя время, то, наверное, для того, чтобы обеспечить помощь ему с Большой земли. Есть и другие признаки подготовки флота к чему-то, выходящему за рамки обычных для последних недель действий. В ближних кавказских портах задержаны до особого распоряжения некоторые корабли. Там же находятся в резерве армейские части и морская пехота.

Но обо всем этом каждый из нас думает про себя. Орловский достаточно дисциплинирован, чтобы не вступать в обсуждение наблюдений и сведений такого рода. Получим приказ - будем знать, что и где надо делать.

Увы, приказа принять участие в крупной наступательной операции, предпринятой Черноморским флотом совместно с армией в последних числах декабря 1941 года, наш корабль не получил. Когда в Восточном Крыму высаживались десанты, освободившие Керчь и Феодосию, «Ташкент» продолжал свои рейсы Кавказ - Севастополь.

«Почему же нас там не было?» - в один голос спрашивали краснофлотцы, узнав о больших и радостных событиях в Крыму. Что скрывать - мне самому трудно было отделаться от чувства некоторой обиды, хотя и сознавал, что, вероятно, целесообразнее использовать сейчас «Ташкент» так, как он используется. Но все личные обиды отодвигала на задний план огромная гордость за родной Черноморский флот.

Керченско-Феодосийская десантная операция несравнима по масштабам с первым десантом, высаженным в сентябре под Григорьевкой. Исключительно дерзким был сам замысел: часть десанта высаживалась прямо в занятых врагом крупных портах, чего уж никак не ожидали застигнутые врасплох гитлеровцы. Отряды моряков-добровольцев, ворвавшиеся в гавани на сторожевых катерах, захватили причалы для подхода крупных кораблей с основными силами десанта. В операции отличились крейсер «Красный Крым», эсминцы «Шаумян», «Железняков», «Незаможник» (им командует капитан-лейтенант П.А. Бобровников, давно уже поправившийся после ранения под Одессой), многие корабли Азовской военной флотилии.

Особенно геройски действовал экипаж крейсера «Красный Кавказ» под командованием капитана 2 ранга А.М. Гущина. В Феодосии - враг, а крейсер швартуется у портового брекватера - дело просто беспримерное! В корабль попало полтора десятка вражеских снарядов, но зато его орудия расчистили десантникам путь в город. Возвращаясь в Феодосию с подкреплениями, крейсер подвергся бешеным атакам с воздуха. Кормовые отсеки его были полузатоплены, однако моряки электромеханической боевой части, возглавляемой Г. И. Купцом - едва ли не самым известным на Черном море корабельным инженер-механиком, - отстояли «Красный Кавказ», обеспечили ему возможность дойти до базы.

Восхищаясь доблестью моряков этого крейсера, я никак не предполагал, что меньше чем через год мне предстоит вступить в командование «Красным Кавказом», ставшим к тому времени гвардейским кораблем...

Подробности Керченско-Феодосийской операции, о которых я упомянул, стали известны «ташкентцам», как и всему флоту, в начале января. А 31 декабря 1941 года мы шли из Поти с очередным боевым грузом для Севастополя, зная лишь, что Керчь и Феодосия очищены от фашистских захватчиков и высадившиеся там советские войска продолжают наступление.

Первые вести о черноморской победе были прямо-таки окрыляющими. Все понимали, какая это мощная подмога Севастополю. Острая тревога за него проходила, как прошла тревога за Москву, охватившая нас в конце октября и сжимавшая сердце весь ноябрь. Теперь от столицы фашисты отброшены уже далеко. И вот начинаем наступать и здесь на юге!

В канун Нового года всегда тянет оглянуться на год прожитый. Но в этот раз вспоминаются лишь события последних шести месяцев. То, что было до 22 июня, кажется невероятно далеким. А этим шести месяцам можно подвести некоторый итог.

Думаю о том, что мне ближе всего, - о корабле, о нашем экипаже, о моих боевых товарищах.

За полгода войны все мы, не исключая и тех, кто знаком давно, как бы заново узнали друг друга. В каждом стало заметнее для окружающих самое существенное, главное, то, чем живет человек. А второстепенное, хотя бы оно и казалось раньше важным, как-то перестало привлекать внимание.

Нельзя было не оценить в боевых походах, например, штурмана Еремеева. О нем лестно отзывался прежний командир. И все же что-то беспокоило меня в этом лейтенанте, особенно самонадеянность или то, что казалось ею. Думалось, потребуется контролировать его работу строже, тщательнее, чем я привык, плавая с другими штурманами.

А теперь я уверен в Еремееве, как в самом себе. У него и профессиональная хватка, и какая-то особая интуиция, позволяющая без объяснений понимать маневр командира. Самонадеянность же, смущавшая меня, обернулась просто умением Александра Матвеевича не сомневаться в том, что сделано точно и четко. Иной раз сам спросишь в сложной обстановке: «Штурман, может быть, сбавить ход?» А он в ответ: «Не надо, товарищ командир. Если понадобится, я попрошу». И верно, попросит тогда прямо, без стеснения и извинений, а перестраховываться не станет. Но узнал я все это о штурмане, лишь поплавав с ним по беспокойному военному морю.

А Павел Петрович Сурин... Мне, правда, узнавать его характер не требовалось. Еще на «Шаумяне» приходилось защищать механика от нападок за педантизм, за несговорчивость, за пресловутую записную книжку, где он постоянно фиксирует своим удивительно мелким почерком какие-то претензии то к машинам, то к подчиненным. Изменить Сурина, вероятно, невозможно. Все осталось при нем: и на самый малый промах не может не указать, и с записной книжечкой не расстается по-прежнему. Но те, кому эти его привычки, бывало, портили настроение, знают теперь о мужестве нашего мрачноватого механика в бою и видели, на что он способен, когда устраняются нанесенные кораблю повреждения. И вот - те же люди уже гордятся Суриным.

Еще ближе к краснофлотцам стали за эти военные месяцы политруки Смирнов и Беркаль. Крепко вросли в корабельную семью молодые командиры, пришедшие позже других, - и Латышев, и Балмасов, и лейтенанты-артиллеристы. Быстро освоился на «Ташкенте» командир зенитной батареи лейтенант Роман Гиммельман, киевлянин родом. Все мы приобрели в его лице смелого и энергичного боевого товарища.

Оправдали надежды бывалые моряки, переведенные на лидер с разных кораблей эскадры. Они действительно стали костяком экипажа. Но и те, что моложе, им под стать! Если бы приказали вот сейчас назвать самых достойных краснофлотцев и старшин, например, для представления к награде, - выбирать было бы нелегко.

Экипаж привык к войне, втянулся в нее. И мне кажется, почти все стали немножко другими, чем были в такие далекие теперь мирные дни. Должно быть, война в самом деле имеет такое свойство - своими требованиями к людям раскрывать в них качества, раньше малозаметные.

Но следует ли отсюда, что все одинаково понимают новую, военную, меру ответственности за свои поступки?' Корабельный комсостав всегда учили работать с каждым краснофлотцем в отдельности. На войне это стало еще нужнее. Стоит об этом забыть - и сталкиваешься с неожиданностями.

Взять хотя бы недавний случай с впередсмотрящим. Мы теперь всегда, даже при самой хорошей видимости, выставляем в носу вахтенного, вооруженного свистком. Его главная задача - не пропустить плавающую мину. Стоит впередсмотрящий за козырьком волнолома. Ветер там, конечно, чувствуется, может иногда и брызгами обдать. Но вообще вахта не из самых трудных. И вот идем ночью из Батуми, ход - тридцать шесть узлов. Фрозе и боцман обходят верхнюю палубу и обнаруживают, что вахтенного на месте нет... Смыть не могло - не такая волна. Так где же он? Вскоре краснофлотца находят в кубрике. Объясняет: «Только что ушел на минутку погреться...»

Помощник и боцман не могут понять, как такое вообще пришло в голову - отлучиться с поста! Краснофлотец - пулеметчик из отделения Мамонтова. Когда налетали самолеты, не трусил, расчетливо вел огонь. А тут - покинул пост и, кажется, даже не чувствует за собой особой вины.

Если вникнуть, видишь в этом, так сказать, оборотную сторону привычки к войне - качества вообще-то весьма ценного. Краснофлотец замечает: на войне многое в службе стало проще, меньше придается значения ее внешней, «парадной» стороне. И вот позволил себе «на минутку» уйти с вахты, решив, что пост не такой уж важный, пока враг еще далеко...

Тараненко считал, что провинившийся заслужил арест на гауптвахте «на полную катушку». И в принципе боцман, вероятно, прав. Но без крайней необходимости отправлять моряка с воюющего корабля на гауптвахту тылового порта - не очень педагогично. И не сажать же его в корабельный канатный ящик!

Решили обойтись без таких мер. Но взяли краснофлотца под строжайший присмотр со всех сторон: и по строевой линии, и по общественной. А вывод такой: присмотреть за человеком, вразумить его могли и раньше. Забегая вперед, скажу, что никаких претензий к этому краснофлотцу больше не было.

Случай с впередсмотрящим, конечно, не столь уж значителен. Но было у нас не так давно и настоящее ЧП, вспоминать о котором тяжело. Однако на него не закроешь глаза, когда оглядываешься в последний час года на пережитое и пройденное.

Произошло же вот что. При стоянке в Батуми в корабельной лавочке появился одеколон. Самый обыкновенный, тот, что употребляется после бритья. И нашлось несколько краснофлотцев, надумавших использовать его в качестве дополнения к обеденным «ста граммам», узаконенным военным рационом...

Один из этих моряков вскоре стал вести себя так, что дежурной службе пришлось изолировать его. Помещение - кормовой обмывочный пункт - было выбрано не особенно удачно. Однако ничего не случилось бы, не окажись приоткрытым клапан на магистрали, через который к обмывочному пункту подается пар. Пьяный то ли в беспамятстве, то ли вздумав устроить себе душ, открыл и внутренний клапан свежего пара... Закрыть его он уже не сумел, и последствия оказались трагическими: обварившись, краснофлотец погиб.

Так мы потеряли третьего с начала войны члена экипажа. Но те двое погибли в бою. А эта потеря была нелепой, бессмысленной.

На корабле за все в ответе в первую очередь командир, и, докладывая о случившемся, я целиком брал вину на себя. Естественно, я не знал, останусь ли после этого командиром «Ташкента». Но совершенно неожиданно для меня сняли с должности военкома Сергеева. Так решил Военный совет флота.

- Не волнуйся и не шуми. Так нужно, - сказал мне Александр Васильевич, вернувшись от начальства. Простились мы сердечно. Экипажу уход Сергеева был объяснен просто переводом на новое место службы.

А на «Ташкенте» немного погодя (временно за военкома оставался Смирнов) появился чернявый и коренастый батальонный комиссар моих лет - Григорий Андреевич Коновалов. Он крепко пожал мне руку. Сообщил, что воевал до сих пор на торпедных катерах, где был военкомом дивизиона. И, широко улыбнувшись, прямо с ходу попросил:

- Покажи корабль, командир. А с людьми уж познакомлюсь сам...

В корабельные дела он начал вникать без малейшей раскачки в тот же день и час. И сумел, нисколько об этом не заботясь, как-то сразу всем понравиться своей энергией, живым умом, веселым характером. Мне не хотелось расставаться с Сергеевым, и Коновалова я встретил несколько настороженно, как, вероятно, встретил бы любого преемника прежнего комиссара. Однако скоро стало ясно: не сработаться с Григорием Андреевичем просто невозможно.

Не в обиду Александру Васильевичу Сергееву, старому моему сослуживцу, будь это сказано, но к новому комиссару, мне кажется, легко привыкли и все на «Ташкенте». Прошло совсем немного времени, как он у нас, а уже кажется, будто плаваем вместе давно. Завидное это все-таки свойство: так быстро становиться на новом месте своим!

По расчетам Еремеева новогодняя полночь должна застать нас примерно в 50 милях от подходной точки севастопольских фарватеров.

За час до этого в ходовую рубку заглянул Коновалов:

- Ну как, командир, выступишь по трансляции? В двадцать три тридцать, ладно? Затем сразу включим Москву.

- Я ведь не речист, Григорий Андреевич. Может, лучше ты?

- Нет уж, командир, сегодня тебе положено. Скажи о Керчи и Феодосии, о том, что флот наступает в ногу с Красной Армией и скоро еще не так погоним врага. А что говорить о корабельных делах - не мне тебе подсказывать. Бухгалтерию нашу, наверное, следует использовать...

«Бухгалтерия» - это некоторые цифровые итоги того, что «Ташкент» успел сделать с начала войны. Тут фигурируют тысячи пройденных миль и тысячи перевезенных в Одессу и Севастополь бойцов, тысячи тонн военных грузов и десятки отконвоированных транспортов, тысячи эвакуированных на Большую землю раненых, женщин, детей...

Перевозки людей и грузов были главной нашей работой в первые полгода войны. Но ведется счет и подавленным неприятельским батареям, сбитым самолетам, уничтоженным танкам, автомашинам с войсками... Эти цифры, конечно, скромные, да и не могут быть полными. Мы десятки раз открывали огонь по скоплениям фашистских войск и техники, по тем участкам фронта, где начинались или ожидались вражеские атаки. И часто о результатах стрельбы нам больше всего говорило товарищеское «спасибо за огонек!», переданное через флагарта из армейской части или от морской пехоты.

Но комиссар прав: «бухгалтерию» надо использовать. И, обращаясь к экипажу, я привожу некоторые цифры, подчеркивая, однако, что в новом году нам предстоит сделать для победы над врагом гораздо больше.

Потом вспоминаю наших товарищей, сражающихся на суше, которые остаются для «ташкентцев» членами корабельной семьи. Говорю о тех, кто показывает пример воинской доблести на боевых постах лидера. О боцмане Тараненко, сигнальщике Смородине, пулеметчике Мамонтове, о старшине артэлектриков Бойцове, от которого во многом зависел успех каждой нашей стрельбы... То, что я говорю, относится и к другим, а назвать всех отличившихся просто невозможно.

Микрофон боевой трансляции в ходовой рубке. За ее иллюминаторами чернота холодной зимней ночи, сквозь которую «Ташкент» полным ходом идет к Севастополю. Хорошо, что встречаем Новый год вот так, в походе! Правда, мы сегодня не в центре главных черноморских событий, не у Керчи или Феодосии, где другие корабли продолжают поддерживать огнем десант. Но и не стоим в тыловой базе. Нас ждет Севастополь, вокруг которого не стихают бои.

Трансляция переключается на прием Москвы. Слушаем выступление Михаила Ивановича Калинина. От него узнаем еще одну хорошую новость - освобождена Калуга! Старинный русский город, наверное, не очень большой... Кажется, у нас на корабле никого нет из Калуги. Но имя города у всех на устах. На мостике пулеметчик кричит сигнальщику: «Слышал? Калуга!..»

Полночь... Открыта и надписана чистая страница вахтенного журнала. Первую ходовую вахту 1942 года правит командир БЧ-II старший лейтенант Новик. И его же боевой части касается первая в новом году запись в вахтенном журнале: «Зенитчики открывают огонь по появившемуся в воздухе разведчику».

А штурман, не обращая внимания на пальбу, ищет, за что бы «зацепиться» в едва различимых выступах Крымских гор. К подходному бую Еремеев выводит корабль всегда точно. Но штурманские тревоги и сомнения - каждый раз заново.

Наконец оттуда, где должны быть буй и дозорный севастопольский катер, пробивает темноту направленный прямо на нас узкий мигающий лучик сигнального фонаря. Мы мигаем в ответ. Обмен опознавательными состоялся. Подпустив нас ближе, катер разворачивается и ведет за собой к Севастополю.

Дальше