Николай Зуб

Весенний день, ветер гнал с моря низкие облака, с них лило без перерыва два дня подряд. Боевых вылетов с Тамани в Крым не предвиделось.

Отоспавшись, я позже других пришел в опустевшую столовую.

— Осталось что-нибудь? — спросил официантку.

— Найдется, найдется, товарищ капитан, — почему-то засуетилась она. — Есть для вас что-то хорошее... — загадочно повела она бровью и скрылась на кухне.

Этой ночью немецкий самолет из-за облаков сбросил несколько бомб. Целил, конечно, по нашему аэродрому, а попал в Ахтанизовский лиман. Я грешным делом подумал, что мне подадут жареного сазана — одного из тех, что утром плавали в лимане кверху брюхом.

— Уж не рыба ли у вас сегодня на завтрак? — спросил я.

— Хо, рыба! А что мне будет, если еще лучший сюрприз преподнесу?

— Ну, сухие духи в Военторге попробую достать... — решил отшутиться я. А сам подумал: “Что же за сюрприз такой — лучше жареного сазана?”

— Вот вам... — она выхватила из-под передника газету “Известия”. Посмотрел на первую страницу — Указ Президиума Верховного Совета от 13 апреля сорок четвертого года о присвоении звания Героя Советского Союза офицерскому составу ВВС. Нашел я там и свою фамилию, она мне показалась какой-то чужой... Зашарил глазами, задержался на фамилии двумя строчками ниже, и гулко заколотилось сердце.

“Гвардии подполковник Зуб Николай Антонович”, — прочитал я.

...Еще весной сорок второго года в номере “Красной звезды” было напечатано:

“...К вражескому аэродрому на бреющем подошли штурмовики Н-ской гвардейской части... Наши летчики, действуя под командованием майора Зуба, стремительно атаковали фашистов. На земле сразу же вспыхнули 12 костров. Уничтожив 12 вражеских самолетов и повредив 9, наши летчики благополучно пересекли линию фронта. Налет был настолько неожиданным, что зенитные орудия немцев открыли огонь лишь вдогонку...”

И до этого в центральных газетах были заметки, где упоминалась необычная фамилия летчика.

— Вот это мастер... — говорили летчики, не видевшие Зуба. — И выпало же кому-то счастье с таким воевать!

Я тогда мысленно рисовал портрет Зуба, и он представлялся богатырем с картины Васнецова, только, конечно, не на могучем коне, а в кабине штурмовика в летном шлеме, с очками на лбу.

Вскоре судьба свела меня с ним.

На фронтовой аэродром я летел на самолете У-2. Пилотировал его из передней кабины Константин Николаевич Холобаев. Я уместился на заднем сиденье с пожитками, в руках же держал балалайку.

Холобаев летел низко, над самыми макушками деревьев, да все вертел головой: нет ли “мессеров”? Мне тоже знаки подавал, чтобы и пассажир мух не ловил. Через какое-то время мы прошмыгнули над речкой, и тут же урчание мотора стихло. Спланировали на зеленое поле, по краям которого виднелись валы опустевших капониров. “Полк на боевое задание вылетел”, — подумал я.

Зарулили на стоянку и вышли из самолета — я с чемоданом в одной руке, балалайкой в другой. Из-за капонира неожиданно появился летчик в темно-синей пилотке с четырьмя боевыми наградами на груди. Какой-то плоский, лицо птичье. Он быстро шел навстречу и улыбался, щуря щелочки глаз. Пожал руку Холобаеву, заговорил высоким голосом:

— А я вас заждался. Почти все на другой аэродром перебрались... — Не переставая улыбаться, пожал руку и мне, да так, что пальцы слиплись.

— Майор Зуб, — назвался он.

“Вот тебе и богатырь!” — мелькнула мысль, но в ту минуту мне было хорошо от простого обращения.

Зашагали втроем к стоявшему вдалеке домику. Майор Зуб сказал мне:

— Вот теперь вместе и повоюем, — таким тоном, будто речь шла о какой-то обычной и совсем не опасной работе.

Навстречу нам, судя по облачению, шел техник. Зуб взял у меня балалайку. Я насторожился: сейчас спросит о ней... А он просто хотел, чтобы у меня освободилась рука. Вслед за майором я ответил на приветствие техника. Зуб — заместитель командира полка — не отмахнулся небрежно, как это заведено у бывалых летунов, а четко поднес к виску прямую ладонь. И вышло это у него красиво, свободно — не так, как у заядлых строевиков. Кстати, и одет он был по форме: гимнастерка, галифе, сапоги. Кроме планшета с картой да пистолета на боку, не было на нем никаких “доспехов” летчика. Вместо шлема с очками предпочитал носить пилотку, а вместо кожаного реглана или комбинезона — темно-синюю шинель довоенного образца с нашивками на левом рукаве и эмблемой летчика.

Меня часто подводило воображение, подвело и на этот раз. Совсем не таким ожидал я увидеть знаменитого летчика Южного фронта.

На аэродроме, куда мы прилетели с Холобаевым, остались только два самолета: их собирались отправить железной дорогой в ремонтные мастерские. Но командир посовещался с Зубом и принял решение — перегнать штурмовики в Морозовскую, хоть в этом и был риск. На одном из самолетов после аварии деформировался центроплан. На нем решил лететь Зуб. Второй самолет был тот самый знаменитый 0422, на котором переучивали летчиков в Миллерово. Перегонять его поручили мне.

— Вот и полетим в паре, — сказал Зуб. — Маневр “ножницы” знаешь?

Я ответил что-то невразумительное. Он взял карандаш, изобразил на листке бумаги сильно вытянутую цифру “8” и начал объяснять:

— Ведущий и ведомый, меняя крены, непрерывно расходятся то в одну, то в другую сторону. Пути их каждый раз пересекаются, — он показал на перемычку восьмерки. — Этот маневр применяется для обороны от истребителей. Так им трудно целиться. Если же проскочат вперед — сами могут попасть под наш лобовой огонь.

Я слушал объяснение Зуба, а сам думал: “Он мне сейчас об этом рассказывает, будто на боевое задание летим. На этих калеках нам не до восьмерок будет”.

Первое время мой ведущий летел впереди строго по прямой. Высота была метров сто. Когда он убедился, что я уверенно иду у него справа, — неожиданно начал подавать команды на перестроение. Только я перейду на другую сторону, как новая команда — занять прежнее место. Долго я так увивался позади своего ведущего, а потом и его самолет начал с переменными кренами размашисто плавать передо мной то влево, то вправо. Это и есть “ножницы”. Мотались мы так до самой станицы Морозовской целых 50 минут.

Вылез я из кабины взмокший. Зуб тоже вытер лицо, закурил:

— Вот и отработали маневр... — Он довольно улыбнулся. Еще запомнилось сказанное тогда за перекуром:

— Приучили нас летать по прямой, да чтобы в строю никто не шелохнулся. А война показала, что маневр должен стать для летчика постоянной потребностью. Как дыхание...

Ночевать отправились к знакомым Зуба. С аэродрома долго шли по пыльной улице, пока не показался высокий дом с крутыми ступеньками веранды. Хозяева — дородный старик с пышными усами и седая женщина в чистом полотняном переднике — заметили нас еще со двора. Обрадованно всплеснули руками, сразу начали хлопотать у стола. Зуб выложил содержимое нашего свертка с фронтовыми запасами. Там оказался и шкалик, который пришлось разбавить водой. Нам были поставлены лафитники, а хозяевам — рюмочки. Зуб изучающе повертел в пальцах граненый лафитник и обратился к хозяину:

— А не найдется ли, Захар Иванович, и для меня такой же рюмашечки, какую вы себе приготовили?

— Да что же это вы, Николай Антонович, с нами, стариками, задумали равняться? Вы молодые, воюете — вам сам бог велел... А мы со старухой свое уже выпили...

— Вот когда мы, Захар Иванович, доживем до вашего, то, глядишь, и нагоним... А пока с этим делом торопиться не будем, — не сдавался Зуб.

Хозяин вроде бы нехотя уважил просьбу, но приосанился, расправил усы и, поглядывая на ордена Николая Антоновича, поднял рюмку:

— Чтоб таких у нас было побольше, кто о скорой смерти не думает!

Четыре награды тогда были редкостью. За выслугу лет и в круглые даты боевых орденов не давали, да и времени от начала войны прошло не так много. У Зуба рядом с орденами Ленина, Красного Знамени и Красной Звезды у самого рукава гимнастерки покачивалась на подвеске медаль “За отвагу”. Медаль эта, прямо скажем, для летчика — награда невысокая, если не обидная. Но всякое случалось... Один корреспондент как-то спросил Николая Антоновича:

— Какую из наград вы больше всего цените? — и прочертил пальнем поперек его груди.

— Вот эту, — не моргнув глазом, Зу6 указал на медаль.

— Почему? — удивился корреспондент.

— Представили к высшей, а вручили ее...

— Так можно же эту досадную ошибку исправить!

— А разве важно, чем отмечен, а не за что? — ответил Зуб. Когда у нас в полку такую же награду вручили одному очень посредственному летчику, он сказал тогда друзьям:

— Я эту “заглушку” положу в чемодан на вечное хранение...

А Николай Антонович был куда скромнее, и медаль эта всегда красовалась на его груди.

Сидя в Морозовской за одним столом с Зубом, я ждал его рассказов о войне, но так и не услышал их. В конце ужина он чокнулся со мной и сказал: “За твое здоровье!” От этого потеплело на душе. Была и у меня мысль предложить тост за здоровье Николая Антоновича, но я тогда постеснялся.

...Спали мы с ним рядом на полу веранды. Только прогорланили петухи, он уже заторопился с бритьем. Потом умывался у колодца, раздетый по пояс. Попросил меня полить ему из кружки на “желобок”. Лил ему струйку на спину, а он довольно отфыркивался, крепко тер шею и бока ладонями...

Нам нужно было ехать поездом в Сталинград: там предстояло получить два самолета и на них лететь в полк. Покинули гостеприимный дом и заспешили на вокзал.

Поднималось солнце, где-то в небе повис жаворонок. И тут послышался отдаленный гул моторов. Глянули — с востока к аэродрому идут самолеты У-2. Их много — сразу не пересчитать. Но летели они в беспорядке, словно стая грачей перед отлетом на юг. Лишь головное звено держалось клином, а остальные поодиночке болтались на разной высоте.

Зуб остановился, внимательно посмотрел на эту картину.

— Вернемся на КП, узнаем, что это за часть летит. Долго наблюдали за посадкой, которая прошла более организованно, чем полет. Из самолета, который приземлился первым, вышел нилот в комбинезоне. Судя по фигуре — вроде бы женщина. Быстро шагает на КП. Пилот сдернул с головы шлем, под ним гладко зачесанные на прямой пробор темные волосы, у затылка собранная в тугой узел коса. Зуб поспешил навстречу.

— Марина! Какими судьбами?! — воскликнул он.

— А тебя, Антоныч, каким ветром сюда занесло? — в свою очередь, спрашивает она, хмуря красивые брови.

— Ремонтироваться прилетели из Донбасса.

— Читала, читала о тебе... Мы ведь тоже в Донбасс летим.

— Что там делать будете?

— Будем ночью бомбить.

— Вот оно что... Это как раз то, что ты формировала?

— Да.

Я смотрел на смуглое, знакомое по портретам лицо Героя Советского Союза Марины Расковой, участницы дальнего беспосадочного перелета с Гризодубовой и Осипенко.

И вот стоит перед нами известная всему миру летчица, а Зуб с ней держится запросто. Не забыл и меня ей представить:

— Мой однополчанин... — Я был на седьмом небе: однополчанин знаменитого Зуба!

Раскова была не в духе. Зашла на КП, начала крутить ручку телефона, у кого-то выясняла, из какой части те самые истребители, которые хулиганили в воздухе. Оказывается, что истребители, заметив “армаду” У-2 и зная, что на них летят “необстрелянные птички”, решили порезвиться около строя, имитируя атаки.

Девушки-пилоты приняли своих истребителей за вражеские, и четкий строй рассыпался. Озорникам потом нагорело.

Знакомство Николая Антоновича с Расковой было давним: им пришлось вместе служить в авиационном отряде при Военно-Воздушной академии имени Н. Е. Жуковского.

Когда думаешь о мастерстве Зуба, на память невольно приходит боевой вылет, совершенный с Николаем Антоновичем.

...Солнце уже клонилось к западу, от штурмовиков на жухлую траву ложились косые тени, а боевой задачи все еще не было.

Вчера летали с утра до вечера, сегодня же весь день на аэродроме было затишье. Да и противник вроде устроил себе выходной: ни одного самолета не появлялось. Но нам-то было известно, что фашистская авиация продолжает сосредоточиваться в Донбассе. На аэродроме в Сталино немцы скапливали временами до ста самолетов, в Константиновне — до двухсот, в Барвенкове — более ста...

С обедом в этот день почему-то запаздывали: его должны были привезти из Старобельска. Летчики сидели под соломенным навесом и с тоской поглядывали на дорогу: не покажется ли наконец машина или подвода с бидонами?

Зуб и Холобаев тоже сидели невдалеке от нас и молча покуривали. Хуже нет этой неизвестности... До снятия готовности еще часа четыре светлого времени, а из дивизии с самого утра никаких дополнительных распоряжений не поступало.

Наши раздумья были прерваны возгласами: “Везут, везут!” Но в это же самое время от КП прибежал посыльный.

— Генерал Науменко к нам летит! — выпалил он командиру. Генерал-лейтенант Науменко — заместитель командующего 4-й воздушной армией — строгий генерал и редкий наш гость.

Холобаев вскочил в кабину стоявшей невдалеке дежурной полуторки, Зуб — вслед за ним: взялся за борт, оттолкнулся ногой от колеса и легко перенес в кузов по-спортивному пружинистое тело. Машина покатила на старт встречать начальство. Что летит к нам в полк Науменко неспроста — мы понимали: не к запоздалому же обеду он подгадывал?

На аэродроме быстренько раскинули свернутые полотнища посадочного “Т”, в это время из овражка вынырнул чуть не касавшийся колесами земли У-2. Генерал не стал делать над аэродромом круг, чтобы сесть в положенном месте, чиркнул колесами далеко в стороне от посадочных знаков и покатился — хвост трубой — до самого КП. А наша полуторка — вдогонку за ним. Недалеко от КП генерал выключил мотор, вылез из кабины, командир полка с заместителем уже перед ним стоят навытяжку, козырнули по всем правилам.

Глядим — к нам уже посыльный бежит:

— Боевой расчет, к генералу! — Мы бросились от расставленных на столе тарелок, и мысли о еде словно испарились.

Генерал Науменко — в гимнастерке, при орденах, белый подшлемник с очками на стриженной под бокс голове. У колена висит огромный маузер в деревянной кобуре. Мы застыли перед ним: стоим так близко, что чуем давно забытый запах цветочного одеколона.

Науменко говорил не спеша, глухим голосом:

— На аэродроме в Сталине противник сосредоточил большое количество самолетов... Сейчас, — он посмотрел на часы, — туда вылетел наш разведчик для уточнения данных. С получением от него подтверждающего радиосигнала — вам вылет. Зайдете в Половинкино, там к вам пристроится шестерка штурмовиков из другого полка. Истребителей, которые вас будут прикрывать, возьмете в Варваровке... На других аэродромах указания даны. — Генерал посмотрел на Холобаева: — Кто у вас сегодня ведущий?

— Капитан Елисеев, товарищ генерал...

— Ведущий — майор Зуб! — сказал Науменко, будто и не слышал произнесенную командиром фамилию другого летчика.

Мы даже вздрогнули от неожиданности.

Летчик, которому сразу же после утренней побудки объявили, что он в боевом расчете, исподволь готовит себя к выполнению боевой задачи. Он продумывает всевозможные варианты предстоящего полета, взвешивает, где его может подстерегать опасность и как ее избежать. И что бы он ни делал, его не покидает чувство напряженного ожидания. И эта постоянная собранность, как сжатая внутри пружина, помогает подавить предстартовое волнение, которое одинаково охватывает всех — и новичков и асов.

Зуб сегодня не был включен в боевой расчет — и вдруг генерал его назначает ведущим!..

Летчики уставились на Зуба, а он ничуть не изменился в лице, только выпрямил ослабленную в колене ногу и спокойно спросил генерала:

— Разрешите готовиться?

— Да, времени очень мало...

Зуб заспешил на КП, вслед за ним мы сбежали вниз по осыпавшимся ступенькам блиндажа, уселись вокруг стола. Разложили карты, дружно задымили. Наш ведущий, не выпуская изо рта прилипшую к губе цигарку, щурясь одним глазом от дыма, прикладывал к карте то масштабную линейку, то целлулоидный транспортир — продумывал маршрут. Наконец он назвал четыре пункта, мы их обвели кружками и соединили линиями. Маршрут полета выглядел как сильно вытянутый с востока на запад ромб: одна вершина у Старобельска, противоположная — у Сталино. Записали под диктовку путевое время и компасные курсы. Общая продолжительность полета оказалась близкой к предельной. Зато мы обойдем стороной все пункты, прикрытые сильным огнем зенитной артиллерии, и аэродромы, где базируются истребители противника. И еще потому путь был так сильно удлинен, что заход Зуб наметил с запада, откуда противник меньше всего нас ждет.

— Ну как, казаки, с маршрутом все ясно?

— Все ясно, — ответили мы.

Николай Антонович начертил боевой порядок, показал каждому из нас место в строю. Я оказался в первом звене, справа от самолета ведущего. В воздухе буду его соседом.

Сидим в кабинах, ждем сигнала. Который уже раз взгляд скользит по приборной доске, а пальцы нащупывают многочисленные переключатели, краны и рычаги, проверяют правильность их положения. Мой механик Сережа Темнов давно все подготовил к полету и теперь топчется на центроплане рядом с кабиной и зачем-то усердно трет белой тряпкой и без того сияющее бронестекло фонаря. Я чувствую боковым зрением, что он то и дело посматривает на меня, будто собирается спросить: “Не помочь ли чем?” Спасибо, друг. Никакой помощи мне не нужно. Ты помог мне пристегнуть привязные ремни, а до этого сделал все, чтобы мотор работал безотказно. Сейчас мне хочется собраться с мыслями...

Слева стоит самолет ведущего. Я вижу, как Зуб неподвижно сидит в кабине, откинувшись затылком на бронеспинку. Неужели и ему не дают покоя тревожные мысли? Нет, наверное, этот мастер штурмовок вражеских аэродромов так же спокоен, как и в тот момент, когда его неожиданно назначили ведущим группы. Может, и я напрасно волнуюсь? Прилетит в Сталино наш разведчик, а аэродром окажется опустевшим... Или вообще он не долетит туда. Науменко пошлет другого разведчика, и нам еще долго придется томиться в кабинах...

Эти мысли вмиг оборвались вместе с глухим хлопком — над КП с шипением взлетела зеленая ракета, медленно падая и догорая, вычертила крутую дымную дугу. Нам — взлет.

В воздухе быстро пристроился к ведущему — стало спокойнее на душе. Немного прошли по прямой в хорошем строю, и вот уже на консоль левого крыла наползает почти лишенная травяного покрова плешина. Разбегаются маленькие, словно игрушечные, штурмовики, оставляя за собой веера бурой пыли. Мы вслед за Зубом сделали над аэродромом соседей круг, группа другого полка оказалась у нас точно сзади: до чего же ловко ведущий ее подобрал, рассчитав маневр!

Легли на курс, головной самолет начал медленно снижаться, потянул всех нас к земле. Внизу отчетливо видны разбросанные на склонах балок чахлые кустарники. На пустынном железнодорожном разъезде мелькнула будка путевого обходчика — наш исходный пункт маршрута, обведенный на карте кружком. С этого момента начинается исчисление путевого времени до цели.

Мы неслись у самой земли, над бурьянами и оврагами. Я косил взгляд на ведущего. Боковую задвижку фонаря Зуб держал открытой, и мне был отчетливо виден резкий профиль его худощавого, обветренного лица. Кожаный шлем туго обтягивал голову, очки подняты на лоб. Вдоль щеки ослепительно белела полоска шелкового подшлемника, подчеркивая загар. Зуб сосредоточенно выполнял привычную для него работу: то наклонится к карте, то осмотрится вокруг, взглянет на ведомых. Кажется, что мы летим не на опасное задание, а на полигон. Лишь кургузые немецкие грузовики, промчавшиеся по дороге, напомнили о действительности: мы за линией фронта, здесь противник.

Ведущий посмотрел в мою сторону, поднял руку, сделал знак ладонью — словно поманил. По радио — ни слова, как договорились перед вылетом, чтобы не подслушал противник. Жест понятный — я сократил дистанцию. Зуб показал большой палец — хорошо!

Над перекрестком дорог самолет ведущего плавно накренился влево, меняя курс. Впереди на горизонте поплыли мрачные конуса похожих на египетские пирамиды терриконов, и низкое солнце теперь засветило в лицо. Зуб начал пристально вглядываться вперед, козырьком приставляя к глазам ладонь. Полет против солнца, когда впереди почти ничего не видно, показался долгим.

Наконец еще разворот — и солнце начало уходить по правому борту к хвосту.

Курс на восток — значит, скоро атака. Летим над черным перепаханным полем, я уже потерял точное представление о том, где мы и когда будет цель. Зуб снова повернул лицо, показал большой палец — решил приободрить. Через минуту он легонько качнул крыльями — команда “внимание” — и начал заметно уходить вперед. Я сдвинул вперед сектор газа, чтобы не отстать, остальные тоже увеличили скорость. Впереди показалась лесозащитная полоса, а за ней желтое здание. Окна его под крышей поблескивали в лучах низкого солнца, словно вспышки орудий. Самолет ведущего потянул всех на высоту. Я перевел взгляд на землю и оцепенел: вблизи желтого двухэтажного здания сгрудилось с полсотни двухмоторных бомбардировщиков; между ними стоят пузатые бензозаправщики с длинными шлангами, протянутыми к самолетам, мечутся люди. А с другого конца аэродрома, навстречу нам, разбегаются два “мессершмитта”.

Самолет Зуба уже опустил нос, от него заструились дорожки нацеленных на землю трасс. Передний “мессер” резко крутнулся, запахав крылом по бетонной полосе, задний тут же наскочил на него, рубя кабину вращающимся винтом...

Все это произошло в какой-то миг, когда у меня еще не прошло оцепенение. Нос моего штурмовика тоже оказался направленным вниз, на группу бомбардировщиков. Припал к прицелу, навел вздрагивавшее перекрестье на первый попавшийся самолет со стоящим рядом заправщиком, надавил на гашетки — сорвались “эрэсы”, побежали трассы, и внизу рвануло огнем: бомбардировщик пополз юзом в сторону, странно “присел”, подняв одно крыло.

Почувствовав силу своего оружия, я продолжал строчить длинными очередями, полосуя скопище стоящих впритык друг к другу бомбардировщиков и стараясь в оставшиеся до сближения с землей секунды выпустить как можно больше снарядов.

Высота потеряна, бомбы сброшены. Выровнял самолет так низко, что отчетливо увидел огромные черные кресты с белой окантовкой, пробоины на крыльях и в фюзеляжах вражеских самолетов.

А где же ведущий? Зашарил глазами — впереди и выше в разрывах зенитных снарядов размашисто плыл с переменными кренами штурмовик. Я сразу узнал самолет Зуба по почерку — так он летел со мной в Морозовскую — и тут же услышал его высокий, но спокойный голос:

— Повторная атака, повторная атака...

Мы потянулись за ним на высоту, в забрызганное лохмами черного дыма небо. Бьют зенитки, внизу рвутся бомбы, полыхают самолеты, а штурмовики, сделав круг, снова один за другим опустили носы, лихорадочно отплевываясь острыми языками пламени, мелькавшими у концов пушечных и пулеметных стволов. И снова, как и при первой атаке, не осталось места для какой-либо другой мысли, кроме одной — тоненькой, как кончик ниточки, нацеленной в ушко швейной иглы: “Попасть, попасть...”

— Сбор, сбор... — слышится голос ведущего, и снова виден впереди размашисто маневрирующий самолет. Ведомые, растянувшиеся во время атаки, быстро сблизились с вожаком и идут вслед за ним вниз, к самой земле.

Ровно работает мотор, тихо потрескивает в шлемофонах. Зуб молчит. Отодвинул боковую задвижку фонаря. Опять хорошо виден его спокойный профиль с белой полоской шелкового подшлемника на темной щеке. Он снова то поглядывает на карту, то бросает взгляд на своих ведомых. И так хочется, чтобы он еще раз показал большой палец...

С задания вернулись все. Генерал Науменко выслушал доклад Зуба, стал ждать донесения разведчика-контролера, посланного за нами для проверки результатов штурмовки.

Вот оно и донесение: более двадцати сожженных бомбардировщиков да еще два “Мессершмитта”, которых Зуб успел подсечь на взлете.

Науменко в знак такой удачи пожелал с нами сфотографироваться у штурмовика. А потом вместе с летчиками ел остывший борщ, а на второе гречневую кашу-размазню — любимое блюдо Николая Антоновича Зуба.

После обеда Зуб отозвал в сторонку своих ведомых.

— Пойдемте на травке полежим, — сказал он. Мы расположились поудобнее, закурили.

— Давайте восстанавливать в памяти, что заметили по маршруту. Ты запомнил, — обратился он к Артемову, — как над кукурузным полем пролетали?

— Запомнил, конечно...

— А что там было приметного?

— Да вроде бы ничего особенного... Большое кукурузное поле, зеленое...

— А людей там не заметил?

— Женщины платками махали, — подсказал Ворожбиев.

— Правильно, махали, — одобрительно сказал Зуб. — А сколько их там было?

— С десяток, наверное... — ответил Ворожбиев. Не один Ворожбиев заметил этих женщин, видел их и я, но посчитать не успел.

— Их было семь, — сказал ведущий. — А грузовики, что на дороге попались, видели?

— Видели, видели, — ответили наперебой.

— Сколько их было и куда они следовали?

У нас опять заминка: в подсчете машин расхождения были небольшие, а вот дорогу, по которой они ехали, не каждый указал на карте правильно. В Донбассе много дорог, их легко перепутать. Один сказал — на Дебальцево, другой — на Горловку...

— Надо научиться фотографировать глазами, — заключил тогда ведущий.

Для того чтобы лучше запоминать детали, Николай Антонович придумал “игру в предметы”.

— Желающие играть — ко мне, — объявлял он на досуге. Мы группировались на одном краю стола, а Зуб на противоположном выкладывал из карманов зажигалку, расческу, перочинный нож, папиросы, карандаш... Несколько секунд мы смотрели на разложенные предметы и по команде отворачивали головы. Потом начиналось самое интересное — отгадывание.

Поначалу мы путались, а со временем стали более наблюдательными. и ответы так и сыпались:

— Нож не на том месте, он лежал рядом с карандашом!

— Папироса теперь повернута к нам мундштуком!

— Исчезла расческа!

Веселая и полезная была игра в предметы. Она давала нам разрядку и тренировала зрительную память.

...Зуб не любил лихачества в воздухе. Он исключал из полетов все, что было рассчитано на внешний эффект и лишено тактической целесообразности. У него все было подчинено лишь одной задаче — при минимальных средствах добиться максимального результата штурмовки. Он был противником громоздких боевых порядков, сложных перестроений в воздухе и как ведущий строил маневр, думая о тех, кто идет с ним рядом и позади. Поэтому ему удавалось внезапно вывести самолеты на цель с наивыгоднейшего направления, а после атаки быстро собрать группу в четкий строй. И уж истребителям противника не доводилось поживиться легкой добычей — отставшими одиночками, за которыми они охотились специально.

Зуб не мудрил не только в воздухе, но и в обыденной жизни.

— Все можно решить гораздо проще, чем кажется на первый взгляд, — говорил он, когда дело касалось самых запутанных вещей. Он был изобретательным и однажды поразил нас своим “открытием”. Как-то потребовался чистый спирт, но его выдавали со склада для технических нужд только в смеси с глицерином: 75 процентов спирта, 25 процентов глицерина. В прозрачном сосуде эта жидкость выглядела как слоеный коктейль: внизу спирт, а розовый глицерин — сверху. Пробовали ложкой отбирать сверху — ничего из этого не вышло. Горячие головушки фильтровали смесь через противогаз — безрезультатно.

— Змеевичок бы сделать да перегнать, — предложил кто-то.

— Можно и без змеевика, — сказал тогда Зуб. — Приходите перед ужином в землянку, я вам покажу, как это делать.

Вечером пришли к Николаю Антоновичу и разочарованно посмотрели на стоявшую на полу бадью с розовой жидкостью — “ликером-шасси”. Когда все уселись, Зуб сказал:

— Так вот как это делается...

Взял технический шприц, погрузил его конец на дно бадьи. Закончив всасывание, он впрыснул каждому в консервную банку “норму” чистого спирта.

Тогда кто-то сказал:

— А ведь можно еще проще: в дно бадьи вделать краник...

— Зачем же портить ведро, — сказал Зуб. — Налил в умывальник — и цеди...

Смеха было в этот вечер в землянке у Зуба!

На фронте Николай Антонович написал для центральных газет несколько статей по боевому применению штурмовиков. Позже они были включены в сборники, выпутавшиеся Военным издательством в серии “Библиотека летчика”. Так боевой опыт Зуба стал достоянием многих летчиков штурмовой авиации.

Летом сорок второго года Зуба вызвали в Москву для участия в разработке проекта наставления по боевым действиям штурмовой авиации. Целый год воевали без этого наставления, так как опыта боевого применения штурмовика ИЛ-2, поступившего на вооружение перед самой войной, не было.

Майор Зуб внес много предложений, которые впоследствии стали узаконенными. Он еще тогда настаивал на том, чтобы основу боевого порядка составляло не звено из трех самолетов, а пара, как наиболее маневренная боевая группа.

Тогда, в Москве, Зуб выступил не только как теоретик, но и выполнил показательные полеты на полигоне перед военными миссиями Великобритании и США.

Штурмовик ИЛ-2 в печати называли противотанковым самолетом. Однако долгое время имевшиеся на самолете средства поражения не могли пробить все возраставшую по толщине танковую броню. Лишь во втором периоде войны были созданы специальные противотанковые бомбы — небольшие по калибру, но прожигавшие кумулятивным лучом броневую защиту танка. А до этого ставка делалась лишь на “эрэсы” — оружие, хоть и мощное по ударному воздействию, но оказавшееся недостаточно эффективным из-за большого рассеивания.

Зуб и числе очень немногих летчиков умел в какие-то доли секунды рассчитывать поправки в прицеливании и метко пускать ракеты. И тогда на опытном полигоне он одним залпом “эрэсов” вывел из строя трофейный танк.

— This pilot is master! — воскликнули наши союзники.

Летом сорок второго года мы расставались с Николаем Антоновичем: его назначили командиром другого, 210-го полка той же дивизии, в которую входил и 7-й гвардейский. До прихода Зуба этот полк за один месяц боевых действий в Донбассе понес большие потери и стал небоеспособным. Заново сформированный и обученный новым командиром, он успешно действовал на Северном Кавказе, затем на Таманском полуострове и был в дивизии на очень хорошем счету. Мы радовались каждому боевому успеху нашего соседа и ждали дня, когда в 210-м полку гвардейцем станет не один только Зуб...

Николай Антонович частенько наведывался к нам в гости. Когда случались у нас потери — огорчался, зато как радовали его наши удачи!

— Запомните, казаки, гвардейцы должны быть во всем впереди, а мы уж будем за вами тянуться, — говорил он.

Став командиром полка, Зуб продолжал летать на выполнение самых сложных боевых заданий, а когда поднималась в воздух вся дивизия, Николай Антонович со своим полком шел впереди.

...Я сидел в пустой столовой в станице Ахтанизовской с газетой “Известия”.

Почти год прошел с того черного дня, когда у Киевской после первого залпа зениток так и не вышел из крутого пикирования дымивший головной штурмовик.

Зуб будто живой встал перед глазами: в темно-синей пилотке, с тремя орденами и медалью “За отвагу” на груди быстро шагает навстречу, улыбается, щуря глаза. Но никак я не мог представить его с Золотой Звездой Героя: ведь при жизни носить ее так ему и не пришлось...

У хутора Трактового

Полгода ушло на то, чтобы прорвать “голубую линию” и очистить от немцев Таманский полуостров. Лишь 9 октября 1943 года наши войска вышли на побережье Керченского пролива — впереди был Крым.

Сколько потребуется времени для освобождения Крыма? — гадали мы, оказавшись на полевом аэродроме у хутора Трактового. И никому из нас не приходило в голову, что здесь мы тоже задержимся на полгода.

От Трактового до крымского берега — рукой подать: 40 километров по прямой. Когда стоишь на кургане, где вырыт блиндаж под КП, и смотришь на запад, на горизонте отчетливо видишь горб покатого холма. Он у самого Керченского пролива. Там и древняя Тамань, которая, по свидетельству историков, была основана греками полторы тысячи лет назад, где потом побывали хазары, монголо-татары, генуэзцы и турки. Суворов построил там крепость Фанагорию. Спустя полвека эти места навестил Лермонтов, увековечив в прозе этот “грязный городишко”. Вот куда занесла нас война!

Взлетишь с Трактового и уже видишь конической формы гору на южной окраине Керчи. Названа эта гора именем правители Понтийского царства Митридата. Хоть царь, по преданию, еще в незапамятные времена на этой самой горе покончил жизнь самоубийством, ни ей, ни древней Тамани другого названия не придумали.

Нам было что вспомнить из истории у хутора Трактового. Гора Митридат была буквально утыкана немецкими зенитными орудиями. Там же располагались артиллерийские наблюдательные пункты противника, с которых Керченский пролив просматривался на десятки километров. А на другом — восточном берегу пролива, — в Тамани, сосредоточивалась 318-я Новороссийская пехотная дивизия 18-й армии.

Дивизия готовилась к высадке на крымский берег южнее Керчи — у рыбацкого поселка Эльтиген. Ей предстояло ночью переправиться через двадцатикилометровый пролив, заминированный немцами. Около шести тысяч морских мин было притоплено в воде. На том берегу противник оседлал прибрежные высоты, с которых хорошо просматривался и простреливался весь пролив. По ночам пролив освещался прожекторами, а вдоль побережья между минными заграждениями курсировали вражеские боевые корабли.

Трудная задача была поставлена 318-й дивизии. Вслед за новороссийцами должна была высаживаться на полуостров Еникале — севернее Керчи — 56-я армия, чтобы потом согласованными ударами с севера и юга окружить керченскую группировку, овладеть портами и ворваться в Крым.

Высадка десанта на Эльтиген была намечена на условный день — “Д” в 24.00. Огневая поддержка десанта — артиллерией с Таманского берега, авиационное обеспечение — силами 4-й воздушной армии и авиацией Черноморского флота.

Было что переправить на тот берег, было чем поддержать десант, но плохи оказались дела с самим флотом. Плоскодонных плавсредств, которые могли подойти близко к берегу, недоставало. Решили привлечь и суда с глубокой осадкой. Они должны были идти во втором эшелоне. Предполагалось разгрузить их в море теми плавсредствами, которые после высадки штурмовых отрядов на берег вернутся к кораблям.

Таков был план, в котором использовалось все — вплоть до самодельных плотов на бочках и “тюлькиного флота”, как именовали рыбацкие боты, собранные по всему Азовскому морю.

Около месяца дивизия готовилась к форсированию, проводила тренировки. На таманском побережье было создано подобие вражеских укреплений у Эльтигена. Подразделения десантников на катерах отходили от причалов, затем, приблизившись к берегу, бросались в холодную воду и шли на штурм высот. За действиями солдат наблюдали маршал К. С. Тимошенко, командующий 18-й армией генерал-лейтенант К. Н. Леселидзе, начальник политотдела армии полковник Л. И. Брежнев и командир дивизии полковник В. Ф. Гладков.

В Трактовом мы тоже без дела не сидели.

За время прорыва “голубой линии” полк потерял двадцать летчиков и воздушных стрелков. Погибли такие обстрелянные пилоты, как Анатолий Фоминых и Георгий Бондаренко — наша единственная полковая “Борода”. Эти ребята провоевали от самой “точки номер три”.

Закалились в боях еще на “голубой линии” Александр Руденко, Владимир Демидов, Виктор Горячев, Иван Мальцев, Александр Плешаков, Иван Моргачев, Петр Кривень, Владимир Кабанов, Александр Юрков... Вернулся из госпиталя “воскресший из мертвых” Иван Чернец.

Все эти летчики составляли ядро полка.

Прибыло пополнение, в числе их уже немолодой летчик Вахтанг Чхеидзе. Новых летчиков надо было тренировать.

Аэродром у Трактового — громкое название. Это неширокая полоса относительно ровного поля, ограниченного препятствиями: с одного конца — насыпью узкоколейной железной дороги, с другого — земляным валом — старой межой. Надо было иметь особые навыки, чтобы точно приземляться на этой площадке.

Заработал вовсю полковой УТЦ: Миша Ворожбиев с Колей Смурыговым принялись за вывозку летчиков. Летали до тех пор, пока была сносная погода. Но она вдруг испортилась. Тогда летчики забрались в выкопанные под насыпью узкоколейки землянки и принялись за изучение района предстоящих действий. Смотрели на карты, а мысленно находились уже в Крыму.

Но разве долго высидишь в землянке, если рядом кубанские казачки ремонтируют взорванное немцами железнодорожное полотно, песни поют. Самые проворные ребята — Сашко Руденко, Костя Аверьянов и Борис Папов—даром время не теряли: в свободное время пропадали на железнодорожной насыпи.

Тут уже бывали танцы “под язык”, ребята водили широким гусиным шагом своих партнерш. Выделялся вибрирующий тенорок Бори Папова:

В кармане маленьком моем
Есть карточка твоя.
Так, значит, мы всегда вдвоем,
Моя люби-имая...

И случилось как-то непредвиденное. Одна казачка, танцевавшая с Сашком Руденко, вскрикнула:

— Девчата! А я узнала самолеты, которые нас бомбили в Старотитаровской! Вон они стоят: 03 и 04 с белыми полосами у хвостов и желтыми носами. Ей-богу, это они!

Все повернулись к аэродрому, а Сашко Руденко сразу сник: ведь самолет с крупно выведенной на фюзеляже тройкой — его! Он действительно месяц назад летал штурмовать артиллерийскую батарею на окраине Старотитаровской. Хорошо запомнилось, что поблизости от огневых позиций был скотный двор, огороженный проволокой, около изгороди стояла будка. Когда кружили над целью, то из этой будки стрельнули по самолетам трассирующими, а кто-то из ведомых спикировал на нее. После этого из скотного двора высыпало много женщин. Разбегались они по полю в разные стороны. Тогда у Сашка екнуло сердце: уж не “зацепили” ли случайно их? Теперь же ему и подавно не хотелось признаваться, что летал на Старотитаровскую он, иначе — любви конец...

— Да покажите нам этих летчиков, которые тогда летали, — тараторила дивчина, только что танцевавшая с Сашком. — Мы их при всех расцелуем. Они ведь тогда охрану перебили, а бомба прямо в изгородь угодила. Не случись такого — не уйти бы нам тогда из лагеря, копать бы теперь траншеи в Крыму...

Только теперь пришлось Сашку сознаться, что на 03 летал он, и тут же был вознагражден не одним поцелуем налетевших на него девчат. Привел он к казачкам еще двух участников того вылета: Шатова и Поповского — остальных уже не было в живых.

Наступил наконец день “Д” — день, когда все планы должны превратиться в действие.

В ночь на 1 ноября 1943 года войскам объявили боевую готовность.

Как назло, установившаяся перед тем на несколько дней погода, начала вновь портиться. С моря подул порывистый ветер, тучи закрыли тускло мерцавшие звезды. Заморосил дождь. Раскачалось и загудело море, о каменистый берег у Тамани с обвальным грохотом бились волны.

Мы, летчики, не могли знать всего, что происходило с десантом в ту ненастную ночь. Подробности стали известны позже, когда, словно с того света, заявился в полк воздушный стрелок Женя Терещенко. Потом побывали у нас в гостях на встрече Нового, 1944 года десантники. Они рассказали о многом. И вот спустя много лет после войны я повстречался в Керчи еще с одним живым свидетелем — участницей десанта Владиленой Токмаковой, которую когда-то в полку солдаты звали Люсей.

...В кромешной тьме спускались к морю по крутым и скользким тропинкам вереницы солдат. Они несли на горбах тяжелую поклажу; минометы, пулеметы, ящики с боеприпасами. Стояли, сгрудившись, у разбитых причалов. Изредка поблизости рвались снаряды.

Не один час простояли наши солдаты под дождем на берегу: из-за шторма запаздывали суда, у причалов подолгу швартовались, их бросало волной.

Было три часа ночи — время, когда по плану наши войска должны были уже высадиться на том берегу, но многие суда все еще не прибыли к месту погрузки. А шторм усиливался.

Какое решение примет командование? Отменить десантирование нельзя. Все приведено в действие. Да и противник вряд ли ожидает высадки десанта в такую адову погоду. Время еще не упущено, можно затемно достичь того берега. Нужно только перераспределить десантников по катерам, увеличить на них нагрузку.

— Полный вперед!

Мотоботы и корабли — некоторые с плотами на буксирах— взяли курс на крымский берег.

Волны хлестали в борта, заливали перегруженные суденышки. Промокшие до нитки солдаты вычерпывали воду касками. Из-за волны скорость судов заметно уменьшалась. Сильный боковой ветер сносил с намеченного пути, но рулевые брали поправку по световым ориентирам: впереди по низким облакам шарили прожекторы. Значит, летчицы 46-го гвардейского полка ночных легких бомбардировщиков на своих полотняных самолетиках У-2 тоже начали действовать по плану. Их задача — отвлекать вражеские прожекторы от моря и подавлять их бомбами.

Берег уже близко. И вдруг один за другим грохнули сильные взрывы, вспыхнули несколько катеров, подорвавшихся на минах. Вслед за этим лучи света повалились с неба на пролив, осветив суда кинжалами нестерпимо яркого света. И тут же начала бить вражеская артиллерия.

С наших катеров и ботов взлетали красные ракеты — сигнал вызова огня. На таманском берегу засверкали короткие вспышки орудий. Началась артподготовка штурма.

К берегу несся горящий катер. В него вцепился луч прожектора, а из темноты навстречу — трассы. Теряющий управление катер начал разворачивать бортом к берегу, его сильно кренила волна.

Среди солдат на катере была семнадцатилетняя девушка с санитарной сумкой на боку и автоматом ППШ на груди. Телогрейка нараспашку, видна полосатая тельняшка. Санинструктору третьего батальона 37-го полка Люсе пришлось уже штурмовать Новороссийск, и она знала, как страшатся фрицы моряков...

До берега было метров двадцать, но оттуда вдруг ударил крупнокалиберный пулемет, трассы секанули по гребню волны...

— Полундра! — зазвенел девичий голос, и Люся первой прыгнула в ледяную воду, подняв автомат над головой. Сделала рывок к берегу — догнавшая волна швырнула ее вперед. Солдаты — за ней. Море выплескивало их. Десантники жались грудью к земле, Впереди — колья с колючей проволокой. Кто-то швырнул гранату — близко рвануло, проход готов. Но огонь и яркий свет будто припечатали всех к земле. Луч прожектора вдруг вздыбился к небу и схватил там маленький, выбеленный ярким светом самолетик. И тогда снова зазвенел знакомый голос:

— Братишки! Мозоли на животе натрете, вперед!

И будто ветер погнал солдат, они ринулись через проход. Новороссийцы ворвались в Эльтиген. Строчили из автоматов по окнам, выкуривали засевших в домах гитлеровцев, снимали очередями перелезавших через заборы. При свете ракет и в отблесках пожаров за поселком были видны высоты. Пехота устремилась к ним.

А в проливе на волнах все еще мотались суда с глубокой осадкой — не могли подойти к берегу. На них, кроме десантников, находились командиры полков и комдив, полковник Гладков со штабом. Они ждали возвращения с берега плоскодонных ботов, но те не появлялись. Многие были подбиты артиллерией, часть выбросило волной на сушу, остальные ушли с ранеными на таманский берег.

Начало светать. Вражеская артиллерия вела огонь по кораблям на рейде, а сверху на них пикировали немецкие бомбардировщики.

Судам был отдан приказ возвращаться в Тамань.

Наращивать силы десанта с Тамани мешала волна. А штурмовикам не взлететь из-за распутицы.

Грунтовые аэродромы от непрерывных дождей совершенно раскисли. Только начнешь разворачиваться при выруливании, нажмешь на тормоз — колеса тут же увязают почти по самую ступицу. И тут уж шеститонный самолет не стронуть с места даже на полном газу...

А из штаба дивизии звонки:

— Пробуйте взлетать! Если с бомбами не оторваться, есть же пушки, пулеметы, “Эрэсы”. Десант надо поддержать!

— Дров ведь наломаем!

— Один разобьется, а второй, глядишь, долетит! Пробуйте!

Командир полка вызвал заместителя командира эскадрильи старшего лейтенанта Владимира Демидова по прозвищу “Дед”.

Называли Дедом, хотя ему не было и тридцати, наверное, за то, что его крупную голову украшала приличных размеров “посадочная площадка”. Еще — за низкий голос и медлительный говор. К тому же он малость шепелявил — последствия контузии.

Наш Дед никогда не кривил душой и говорил только то, что думал. Воевал напористо. Выводил группу на цель всегда точно, а не как-нибудь “бочком”, и пикировал очень круто. Молодые летчики о нем говорили:

— Если бы все так воевали, как Дед, то война давно бы закончилась.

Нашелся как-то молодой “скворец”, который сказал Деду с глазу на глаз:

— Тебе разве больше всех нужно? Всегда лезешь на рожон...

— А ты хочешь, чтобы мы утюжили воздух? В следующий раз возьму тебя в свою группу и буду учить, как нужно Родину любить, — ответил Демидов, а потом преподал этому летчику не один практический урок.

Молодые слушались Демидова во всем: “Если Дед сказал, то надо ставить точку”.

Не случайно командир полка вызвал Демидова.

— Попробуй взлететь, — сказал ему. — Сделаешь над аэродромом кружок — и на посадку.

— Есть! — ответил Дед и пошел к самолету, который выволокли трактором.

Запустил мотор, какое-то время “молотил” на малых оборотах, чтобы хорошенько прогрелся двигатель, потом дал полный газ, — надсадный гул ударил в уши. ИЛ-2 лениво тронулся с места, нехотя, медленно набирая скорость, начал разбег. За самолетом — облако коричневой жижи. Оно неслось вслед за штурмовиком, которого не стало видно. И вдруг там, где кончалось летное поле, самолет с высоко задранным носом вынырнул из мутной завесы. Все облегченно вздохнули.

Сразу же после отрыва колеса скрылись в гондолах. Сделан круг, Дед пошел на посадку. Двинул вперед рукоятку выпуска шасси, но зеленые сигнальные лампочки не загорелись — шасси не вышли. Пришлось идти еще на один круг, чтобы выпустить шасси с помощью аварийной лебедки: надо было сделать 32 оборота правой рукой, а ручку управления держать в это время в левой.

Пока крутил лебедку, мотор перегрелся: стрелка термометра за красной чертой, через клапан редуктора из системы охлаждения выходит нар. Скорее на посадку!

Выровнял самолет над узкоколейной железной дорогой, точно приземлился, самолет, сделав короткий пробег, остановился.

В причинах неполадок разобрались быстро. Как же могли выйти колеса, если в гондолы набилось по пуду грязи? А жижей залепило соты масляного радиатора, расположенного под мотором, — отсюда и перегрев.

— Взлететь все же можно? — спросил командир.

— Можно, — степенно ответил Дед. — И шасси выкрутить под силу. Но на кипящем “самоваре” не полетишь...

Посовещавшись, мы все же нашли выход: взлетать с закрытой бронезаслонкой маслорадиатора и сразу же после взлета открывать ее.

— Собери летчиков, — сказал мне командир. — Объясним им. Заодно потом составишь короткую инструкцию по правилам полетов в распутицу, узаконим ее приказом.

Взяв телефонную трубку, он позвонил в дивизию: “Будем летать!”

В Эльтигене шел бой.

Десантники захватили прибрежные высоты с пушками, штабелями снарядов, оборудованными наблюдательными пунктами. Своей артиллерии переправили мало, пришлось вести огонь из вражеских орудий, повернув стволами на запад. Сняли более тысячи мин на берегу, заминировали ими свой передний край обороны.

Первые контратаки противника были отбиты. Теперь надо удержать плацдарм в три километра по фронту и полтора — в глубину. Противник начал выдвижение резервов от Керчи.

Наши главные силы дивизии еще не переправились, командование дивизии и полков находилось на таманском берегу. Тогда начальник штаба 39-го полка майор Ковешников — герой штурма Новороссийска — принял командование десантом на себя.

Окопаться — первое дело солдата. Чтобы танк не проутюжил тебя и не раздавил, как лягушку, — зарывайся поглубже. Танка не бойся, подпускай его поближе, швыряй под гусеницы гранату и ныряй в окоп. Если не удалось остановить, пропусти над собой, потом отсекай из автомата вражескую пехоту.

Так учили во время бесконечных тренировок около Тамани, так теперь делали солдаты на крымском берегу, где решили новой победой отметить 26-ю годовщину Октября.

Было еще утро. Над Эльтигеном низко пролетел первый наш самолет. Пронесся на большой скорости и отвернул в сторону пролива, а от него отделился и заполоскался в воздухе белый вымпел. Его снесло ветром, упал он на нейтральной полосе. Немцы поползли к нему — пришлось отбивать с боем.

В вымпеле нашли записку: командарм требовал доложить обстановку. Ковешников прибежал в полуразрушенный подвал, где была установлена рация.

— Есть связь? — спросил он.

— Есть, но работать можно только на прием.

— Почему?

— Кодовые таблицы утонули.

— Ну и черт с ними! — Ковешников взял микрофон и стал шпарить открытым текстом: — Удерживаем плацдарм, отбиваем контратаки!.. Ждем подкреплений, “огурцов” и всего остального... Давайте больше огня по отметке плюс три!.. — Хотел еще что-то добавить, но прибежал посыльный:

— Со стороны Камыш-Буруна танки!

— Все, все! — крикнул Ковешников в микрофон и выбежал из подвала.

Весь день то на одном, то на другом участке отбивали атаки. К вечеру положение стало тяжелым.

“...В штаб со всех сторон все больше приходило сведений об убитых офицерах, о нехватке гранат и патронов, о разбитых минометах и пулеметах, — вспоминал участник этих боев, позже корреспондент “Правды” Герой Советского Союза С. А. Борзенко. — После кровопролитного боя были сданы один за другим три господствующих холма. Время тянулось медленно. Все ждали наступления ночи... В центр нашей обороны просочились автоматчики. Два танка подошли на сто метров к командному пункту. Весь наш “пятачок” простреливался ружейным огнем. Положение было критическое. Казалось, было потеряно все, кроме чести. Кто-то предложил послать последнюю радиограмму: умираем, но не сдаемся. И тогда Мовшович (замполит полка. — В. Е.), решительный и бледный, собрал всех и повел в атаку. Шли без шинелей, при всех орденах, во весь рост, не кланяясь ни осколкам, ни пулям.

На душе было удивительно спокойно. Чуда не могло быть. Каждый это знал и хотел как можно дороже отдать свою жизнь. Стреляли из автоматов одиночными выстрелами, без промаха, наверняка...

И тут заработала артиллерия с Тамани. Она накрыла врагов дождем осколков. Но это было только начало возмездия. Двадцать один штурмовик с бреющего полета добавил огня. А мы все приближались, идя за огневым валом.

Прилетели два самолета, сбросили дымовую завесу, словно туманом затянувшую берег. К нему подходило одно судно. Немецкая артиллерия била по кораблю. Находясь на высотах, мы видели весь ужас положения, в котором недавно были сами.

— Комдив прибыл! — кричали солдаты...”

К этим словам Сергея Борзенко мне остается лишь добавить: двадцать один штурмовик над Эльтигеном — это все, что могло тогда взлететь в жуткую грязь. Дымовые завесы, прикрывавшие подход мотобота с комдивом В. Ф. Гладковым и командирами полков, ставили тоже штурмовики. В числе летчиков, снижавшихся до самой земли и буквально ходивших по головам фрицев, были наш Дед, Саша Руденко, Борис Папов и Костя Аверьянов. Мне тоже надолго запомнился наземный ад у Эльтигена...

Десант у Эльтигена оттянул от Керчи до двух дивизий немцев. Это позволило выполнить дальнейший план десантной операции — высадить главные силы 56-й армии на полуостров Еникале, севернее Керчи. Две наши дивизии форсировали с косы Чушки узкий пролив. Но штормовая погода, стоявшая целый месяц, и недостаток плавсредств не позволили быстро переправить на плацдарм танки и тяжелые орудия. Противник имел подавляющее превосходство в живой силе и технике: пять его отборных дивизий сражались против наших двух. Для расширения плацдарма на полуострове Еникале пришлось высаживать вспомогательные десанты со стороны Азовского моря. Все это отвлекло и без того незначительные силы флота и ослабило снабжение эльтигенского десанта. Эта задача была возложена на авиацию. Штурмовикам часто приходилось летать без бомб. Вместо них подвешивали контейнеры с грузовыми парашютами: сбрасывали боеприпасы, продовольствие, медикаменты. По ночам с такой же задачей летали летчицы полка Бершанской. Они приноровились: заранее набирали высоту, при подходе к Эльтигену сбавляли обороты и неслышно планировали. Иногда сверху из темноты раздавался крик:

— Братишки, получайте!

Десантники всех летчиц звали Марусями. Заслышав в темноте слабые выхлопы мотора, они подсказывали:

— Маруся, бросай сюда!

Немцы и румыны, сидевшие поблизости в окопах, в свою очередь, горланили: “Марюсья, суда, суда!”

Новороссийцы защищали совсем небольшой клочок земли, трудно было ночью учесть силу и направление ветра, чтобы по-снайперски сбросить груз, поэтому гостинцы с неба иногда перепадали и противнику.

Не легче приходилось и штурмовикам: они хоть и действовали днем, но имели значительно большую скорость. Парашюты частенько сносило ветром — то в пролив, то на нейтральную полосу.

А как ждала с неба медикаментов Люся! Ни у нее, ни у единственного ее подчиненного — санитара дяди Кузьмы не оставалось в запасе бинтов: перевязочным материалом служили нестираные полоски от солдатского белья. Не хватало пресной воды для раненых. Дождевую воду собирали в развешанные над окопами плащ-накидки. Первым додумался до этого дядя Кузьма.

Позади месяц боев. На плацдарме не стало вторых эшелонов и резервов — все, кроме тяжело раненных, находились в первой линии. Когда шел бой, Люся с Кузьмой тоже вели огонь. А после очередной контратаки принимались за свою работу: выносили раненых с нейтральной полосы.

Дождутся темноты и слушают:

— Люся, сюда, Люся...

Люся ползла на зов. Она вытаскивала раненых с оружием на плащ-накидке или выволакивала, подхватив одной рукой под мышки.

Вражеские солдаты на участке третьего батальона (от него к тому времени уже и роты не оставалось) тоже знали санинструктора по имени. Не раз приходилось слышать, как они из своей траншеи звали: “Льюса, Льюса, ходи к нам!” — и тут же давали автоматную очередь. Знали по имени, но видеть ее до поры до времени им не приходилось. И все же однажды они увидели — высокую, в телогрейке нараспашку, в полосатой тельняшке, с автоматом на груди.

...После очередной контратаки десантники снова отошли на прежние позиции. На нейтральной стонали раненые, свои и вражеские — вперемежку.

“Неужели до ночи оставлять их без помощи? Сколько крови потеряют, потом гангрена...” — думала Люся. У нее самой через повязку на шее сочилась кровь — недавно царапнуло осколком. Но она, санинструктор, обязана в первую очередь спасать других... И тогда ей пришла дерзкая мысль. Она оторвала подол от рубашки, провела пальцем по шее, потом по материи раз и другой, — вышел крест. Привязала этот лоскут к фанерному лубку — флаг вышел.

— Смотри, Люся, чтобы в спину не получила, — предупредили солдаты.

Дядя Кузя подал совет:

— Юбку бы тебе, дочка, вместо штанов, а то ведь вылитый матрос.

Но юбки не было. Вместо нее пришлось натянуть гимнастерку, просунув ноги через разорванный ворот.

Люся подняла флаг над бруствером, прошлась по траншее туда-сюда — показала его своим и противнику. Огонь с вражеской стороны прекратился. И она решилась. Вылезла из траншеи с поднятым флагом и пошла в полный рост на нейтральную. Стала выносить раненых. Противник тоже осмелел — там тоже показали красный крест, принялись собирать своих. Румынам работы досталось больше.

Люся вынесла одного за другим пятерых. Начала в траншее перевязывать...

По ходу сообщения к Люсе подбежал распаленный молоденький лейтенант, новичок в полку, прямо из училища прибыл.

— Кто разрешил такое перемирие устраивать? Выберемся отсюда, имей в виду, получишь на всю катушку!

Люся повернула к нему скуластое лицо, зыркнула из-под крутых бровей:

— Мотай отсюда со своей “катушкой”!

Зато замполит полка майор Афанасьев похвалил ее за инициативу и смелость на крымском плацдарме.

Люся ждала, когда с самолетов сбросят медикаменты, а ИЛы в тот день прилетели с бомбами — штурмовать противника на холмах. Первый самолет мотнулся в левый крен, начал круто пикировать, остальные за ним. По воздушной “походке” сразу можно было узнать Деда. Раскатисто грохнули взрывы бомб, закружили штурмовики над плацдармом. На втором заходе метнулись к земле “эрэсы” — за холмами дробно хрястнуло, повалил густой дым. Но и вражеские зенитки бесновались, усеяв небо черными разрывами.

Люся смотрела на работу штурмовиков и думала: “Им куда опаснее, чем пехоте... Летят у всех на виду, спускаются низко. Палят по ним из всех видов оружия, даже из танков ухитряются болванками стрелять. Наш брат, если ранят, даже с нейтральной может на брюхе уползти, а им либо в проливе тонуть, либо падать у противника, на наш пятачок никак не сесть...”

И вдруг один из штурмовиков будто вздрогнул, за ним потянулся дымный след. Остановился винт, его лопасти неподвижно торчали впереди мотора, будто рога. Самолет снижался вдоль берега пролива по направлению к плацдарму. Но даже человеку, не сведущему в летном деле, было видно, что до плацдарма самолету не дотянуть. И он действительно чиркнул фюзеляжем по вражеским траншеям, пропахал по нейтральной — там рванула противотанковая мина, — у штурмовика отлетел хвост. Самолет с грохотом прополз через наши траншеи и остановился.

Из кабины выскочили двое: летчик Иван Моргачев и воздушный стрелок Евгений Терещенко. Выхватили пистолеты и стояли, озираясь вокруг. Брызнули стелющиеся над самой землей трассы, рядом послышался звонкий голос:

— Ложись! — К ним подползла Люся. — За мной по-пластунски!

В траншее Люся осмотрела обоих. Летчик был невредим, а стрелку пришлось перевязать окровавленную щеку.

— Царапина, — сказала она. — До свадьбы заживет. К тому времени на плацдарме каждый человек, способный держать в руках оружие, был на учете. Экипаж штурмовика занял место в траншее.

Не раз пришлось Моргачеву и Терещенко вместе с Люсей отражать атаки. В одном бою разорвавшейся на бруствере окопа миной Моргачева ранило в лицо. Он потерял зрение. Летчик упросил стрелка забрать его из переполненного тяжело ранеными подвала. Пришлось Жене Терещенко быть все время рядом с Моргачевым в траншее.

Десант держался на пятачке “Огненной земли” тридцать шесть суток — до 6 декабря. Он сделал свое дело — более пяти тысяч только убитыми потерял противник в боях против героических десантников. Много сил десант оттянул от Керчи.

В тот день, 6 декабря, комдив Гладков послал на Большую землю последнюю радиограмму. В ней он сообщал о захвате противником большей части Эльтигена и пленении оставшихся в подвалах тяжело раненых. Он доложил о решении военного совета идти на прорыв через гору Митридат в Керчь для соединения с 56-й армией и просил подготовить встречный удар с северного плацдарма.

...Была ночь. Моросил холодный дождь.

К прорыву подготовилось около двух тысяч ослабевших от непрерывных боев, недоедания и недосыпания людей. Были среди них и раненые, в том числе Иван Моргачев со своим поводырем Женей Терещенко.

Прорыв предстоял необычный: без единого выстрела. При стычке предписывалось действовать только холодным оружием — финкой, штыком, прикладом.

До Керчи двадцать километров. Надо было пройти через большое Чурбашское болото и до рассвета успеть штурмом овладеть горой Митридат и южным предместьем Керчи, а потом ждать встречного удара с северной части города.

Колонна двинулась от Эльтигена. Вскоре послышалась стрельба, но тут же прекратилась. Противник, по-видимому, не догадывался об организованном отходе десанта.

Брели по Чурбашскому болоту, с трудом вытаскивая увязавшие ноги. В движении строго соблюдали инструкцию: слабому помогает слабый, а сильный несет оружие и боеприпасы. Люся тащила санитарную сумку с патронами, два автомата: один свой, другой — раненого, повисшего у нее на плече. К ней подошел политрук Афанасьев.

— Ты у нас самая сильная, подмени вон того солдата.

Пришлось ей взять у маленького, выбившегося из сил солдатика ручной пулемет, взвалить на свободное плечо.

Пройдя болото, десантники неожиданно оказались в расположении вражеских артиллерийских позиций. Охрану удалось снять по-тихому. Недалеко от горы Митридат набрели на склады. Там тоже закончили дело без лишнего шума. Запаслись хлебом, маслом, консервами.

Перед рассветом подошли к горе Митридат, вздыбившейся к небу темной громадой. Десантники карабкались по крутым склонам, врывались в блиндажи, приканчивали застигнутых врасплох немцев. Этот бой стал для ослепшего Ивана Моргачева последним...

Достигли вершины, захватили подземные сооружения, где размещались артиллерийские пункты управления. Порезали провода, прикладами разбили аппаратуру. Комдив Гладков но рации передал на Большую землю доклад о захвате важнейшего опорного пункта на окраине Керчи.

И снова бой в окружении. Прошло четверо суток. Ждали встречного удара с полуострова Еникале, но его не было. Вражеская пехота была уже у самой вершины, а по пологому западному склону ползли танки. Просочившиеся гитлеровцы швыряли гранаты по блиндажу, где размещалось управление дивизии. Тогда Гладков вызвал огонь артиллерии на себя...

В эти дни над Митридатом часто кружили и пикировали штурмовики. Из-за плохой погоды большими группами летать было нельзя — ходили четверками. Часто водил туда звенья и наш Дед.

Владимир Алексеевич Демидов — хороший рассказчик, которого можно слушать хоть всю ночь напролет. В последний раз я его наслушался недавно в гостинице “Керчь”, где мы поселились в двухместном номере.

Возвращались мы поздно ночью, усталые, но возбужденные впечатлениями от встреч с однополчанами и от увиденного за длинный день. Владимир Алексеевич бочком входил через “малогабаритную” дверь номера, грузно садился на кровать. Потом снимал вызванивающий многочисленными орденами и медалями пиджак с Золотой Звездой Героя, бережно вешал его на спинку стула.

Из окна нашего номера был виден темный Митридат с подсвеченной прожекторами белой иглой обелиска Славы на самой вершине.

Владимир Алексеевич начинал низким голосом:

— Слушай... Может быть, что из этого и на карандашик возьмешь... Приказали тогда нанести удар по танкам, сосредоточившимся в садах недалеко от Митридата, — рассказывал он.— Облачность была низкая, плотная, но с просветами. Решил я вести группу над облаками, чтобы скрытно подойти к цели, а потом внезапно вывалиться сверху в “окно”.

Взлетели, зашли за облака. Истребителей для прикрытия из-за плохой погоды не выделили. Лечу и думаю: “Если вот так же за облаками будут летать и “мессеры”, то с земли подсказок не жди. Надо самим держать ушки топориком”.

Решил я тогда заход построить со стороны Азовского моря, а потом с левым разворотом — на юг — до Митридата.

“Дед выходит на работу”, — передал я по радио. И тут же с пункта управления, который находился на плацдарме, услышал знакомый голос: “Вас понял, ждем”.

Дошли мы до поворотного пункта и только начали делать разворот, как впереди вынырнула из облаков группа “лапотников”. Летят себе “юнкерсы” спокойненько и, по всему видно, нас не замечают. “Мессеров” нет. Решили их атаковать, раз сами на мушку просятся. Довернул, прицелился в ведущего — пустил ему из пушек и пулеметов; ведомые тоже застрочили. Головной вспыхнул, еще один дым пустил, остальные замотались кто куда.

Только взял поправку в курс на Митридат, а с пункта управления запрашивают:

— Где находитесь? Вас не вижу!

— За облаками.

— Выйти вниз!

— Еще рано...

— Приказываю выйти!

Понял, что нашим хочется “протащить” штурмовиков через весь плацдарм, чтобы были на глазах у пехоты. “Где-то они у вас там куролесят, а мы не видим” — так частенько попрекали авиаторов общевойсковые командиры. А то, что противник нам за это преждевременное снижение спасибочки скажет и заранее приготовится для встречи “с почестями”, — в расчет не принималось.

Нырнули под облака. Впереди — Митридат, различаю те самые сады, где скопились танки. Там и зенитчики, конечно, поджидают нас как миленьких — вот-вот “салютовать” начнут...

Вошел я в пикирование, выпустил “эрэсы”. И тут как шарахнуло по хвосту! Бомбы все же сбросил прицельно, успел еще врезать по разбегавшимся фрицам пушечно-пулеметной очередью. Вышел из пикирования с трудом — рули почти не слушаются, и вибрация такая началась, что стрелки приборов перестал видеть. “Как бы хвост не отвалился”, — думаю. Уменьшил скорость, отвернул от Митридата, взял курс на пролив.

С пункта управления требуют повторить атаку. Оглянулся назад — ведомые пошли на повторный заход.

— Как там хвост? — спрашиваю своего стрелка Мишу Федорова.

— Здорово побит, — отвечает, — на ободках тряпки болтаются.

— Смотри, Миша, чтоб “мессеры” сзади не подловили.

— Смотрю, смотрю...

За Мишу я был спокоен: у него за плечами вылетов восемьдесят, на счету не один сбитый истребитель. Вот только я теперь ему плохой помощник, не смогу, как нужно, маневрировать по его командам, чтоб не зашли с хвоста.

А вражеские истребители тут как тут! Ждали сзади, а они появились спереди. Десять “мессеров” насчитал.

Завертелись вокруг нас как осы. Один за другим наваливаются сзади. Миша отстреливается, а я строчу бесприцельно по тем, которые проскакивают вперед. Смотрю — обгоняет меня горящий “мессер”, пошел к земле, врезался в бугор, вспыхнул факелом. Ай да Миша!

Фрицы после этого словно взбесились, закружили пуще прежнего. Надо же, чтобы какой-то штурмовик да еще над их же расположением одного из десяти “уговорил”! И тут фриц так врубил мне по левому крылу, что дюралевую обшивку будто ножом располосовало. Вслед за этим забарабанило по бронеспинке, штурмовик мой завалился в крен, начал опускать нос, в глобус нацеливался. Истребители веером разошлись в стороны — решили, наверное, что доконали меня. Потянул я ручку управления на себя — самолет не хочет выходить из угла. Ну, думаю, отвоевался, Дед... Переместил ручку по диагонали — вдруг поврежденное крыло начало медленно подниматься, и вышел мой “Ильюха” в горизонтальный полет. Значит, умирать нам рановато!

— Миша, как ты там? — спрашиваю.

Ответа нет. Может, переговорное устройство повреждено? Мы все еще “ползем” над противником, снизу палят вовсю, пробоин в крыльях прибавляется. А впереди развалины Керчи, и там от зениток в небе черно. Обойти бы Керчь стороной, но я отвернуть не могу.

Однако ИЛ меня на своем “горбу” и через Керчь перетащил. Выдержала броня-матушка!

Лечу над плацдармом. Внизу живого места нет: все перекопано траншеями, ходами сообщения. Припечатал я “Ильюху” на фюзеляж, пропахал он по камням, а из меня и дух вон...

Очнулся я только на второй день. Сразу не поверил, что живой. Лежу на полу, голый до пояса, бриджи в крови, босой. Шевельнул ногой, потом рукой — целые. Думаю: “Здорово Дед навернулся о земной шарик, наверное, тот трещину на плацдарме дал”. И вдруг потолок и окно каруселью завертелись. Тогда только понял, что с головой не все в порядке.

Лежу неподвижно и размышляю: “Дед, что же теперь с тобой будет? Неужели отлетался?!” Вошла сестра в белом халате. Спрашиваю ее:

— Скажите на милость, сестренка, куда это меня занесло?

— В Фонталовскую, в госпиталь.

— Что со мной приключилось?

— Лежите, больной, спокойно, не разговаривайте, — накрыв простыней, ушла.

А соседи по палате — их на полу навалом — предупреждают меня:

— У нас не стонут...

Соседом оказался молодой парень без руки. Он заговорил:

— Мы с тобой на одном санитарном самолете через пролив летели...

Парнишка этот оказался истребителем. Он заметил догонявших меня “мессеров”. Бросился на них, но атаковать не успел: по нему раньше ударили сзади, — левую руку оторвало. Упал он, оказывается, рядышком со мной, на северной окраине Керчи, около завода Войкова.

Вдруг в дверях появляется наш полковой врач Борис Кот.

— Вчера с плацдарма передали, что ты погиб, а сегодня узнали, где находишься. Это морячки поторопились тебя в покойники записать. Нашли тебя под бугром: в отломленной кабине вверх ногами на ремнях висел. Высвободили, попробовали из фляги спирта влить — зубы крепко стиснуты. Ну, думают: “Братишки, летчик готов, раз на такое средство не реагирует!..” Потом уж тебя медики подобрали и переправили санитарным самолетом сюда, в Фонталовскую.

— А где Миша Федоров?

— Он в лазарете, — успокоил Борис. — А тебя командир приказал отправить подальше в тыл, в хороший госпиталь.

— Нет, Боря, вези-ка ты меня сейчас же в наш полковой лазарет. В Трактовом для меня климат самый подходящий.

В нашем лазарете Федорова не оказалось. Его похоронили на плацдарме...

Навестил меня командир полка. Приказал никого больше не пускать. Выставил на подоконник у моего изголовья бутылку.

— Принимай, Дед, по потребности и по способностям. Надо тебе вылежаться.

Три дня никакая пища мне в рот не лезла, а водочку понемножку принимал. На четвертый день кашу съел и добавки попросил.

Подкормили малость, и задумал я тикать из этой богадельни. Оделся потихонечку, переступил порог, огляделся одним глазом, второй был закрыт отекшим веком, — вижу, ИЛы взлетают, уходят на крымский плацдарм. Ну я и побрел потихонечку степью — курсом на аэродром...

Десантники на Митридате держались четверо суток. В ночь на 10 декабря 1943 года Люся переходила по траншее то к одному, то к другому трофейному пулемету, установленным на бруствере. В одном месте выпустит короткую очередь, потом в другом: надо было создавать видимость, что десантников много. Боеприпасы кончались.

Неподалеку дежурил у своей огневой точки Женя Терещенко. Какой-то офицер задержался в траншее возле Люси:

— Вот тебе для крайнего случая... — он протянул ей маленький трофейный “вальтер”.

Люся поняла.

Ночь была лунная, тихая. Противник не предпринимал вылазок, и эта тишина настораживала. Перевалило за полночь, когда Люся и Терещенко услышали в траншеях по соседству приглушенный говор. Началось осторожное движение. Похоже, смена позиций? Кто-то быстро шел по траншее, где дежурила Люся, с бруствера осыпались комья земли. Проходивший толкнул ее локтем в спину, зло шепнул:

— Чего собираешься, как дохлый? — Видно, принял ее за солдата. Оказавшийся рядом Терещенко спросил:

— Куда собираться?

— К морю, балда... Катера на Тамань отходят.

Люся с Терещенко, захватив трофейное оружие, заспешили к берегу пролива, закрытого густым туманом. Еле успели на последний катер.

Женя Терещенко наконец-то заявился к нам в хутор Трактовый. Его трудно было узнать: исхудавший, оборванный, грязный. Вечерами он рассказывал нам о боях в Эльтигене и на горе Митридат. Из рук в руки переходил погон немецкого подполковника — трофей Жени в рукопашной схватке на горе Митридат.

На встрече Нового, 1944 года он сидел среди наших гостей — героев Эльтигена. А вскоре после этого Женя полетел на штурмовку Митридата. Зенитный снаряд разорвался в кабине воздушного стрелка. Привезли его в Трактовый неживого.

Мы вспоминали об этом с Дедом в гостинице “Керчь”.

— ...Последний боевой вылет на керченский плацдарм, — продолжал Демидов, — я совершил шестнадцатого марта.

Там почти месяц было какое-то затишье. Фрицы крепко зарылись на высотах, а наши все еще накапливали силы. Мы тоже летали от случая к случаю: то какую-нибудь колонну или батарею проштурмуем, то по барже в море долбанем.

Как-то позвонили нам в Трактовый из штаба дивизии:

— Что-то фрицам вольготно живется, надо бы их потревожить.

— В такую погоду можно только парами ходить у них по тылам на “охоту”, — ответил тогда командир.

Как только он сказал про “охоту”, мне в голову полезли слова нашей песни:

Жил на свете старый ИЛ,
На “охоту” он ходил,
Но однажды под зенитку угодил,
Раз пятнадцать он горел...

А из дивизии речь вели не об “охоте”.

— Надо как раз не по тылам, а по переднему краю ударить.

— По какому объекту? — спросил командир.

— В том-то и дело, что конкретного объекта нет. Надо провести разведку боем: пролететь вдоль линии фронта, потревожить фрицев, — они и зашевелятся. Вот тогда отыщется объект. Готовьте-ка вылет, лучших летчиков выделите...

Погода была дрянная: низкая сплошная облачность, дул сильный ветер.

Мне приказали возглавить колонну самолетов.

Повел я ее со стороны Азовского моря, потом взял курс на юг, чтобы до самой Керчи пролететь.

Приближаемся к вражеским оборонительным полосам, но там будто все вымерло. Объекта никакого не вижу — все хорошо замаскировано. Даже зенитки противника почему-то молчат. Но я все ж таки передал команду ведомым: “Маневр, маневр!” Меняем курс и скорость. Вдруг впереди от зенитных разрывов черно стало. Мне, как ведущему, уделялось особое “внимание”. Вскоре снизу стукнуло, и в кабину повалил дым. Слышу со станции наведения знакомый голос заместителя командира дивизии полковника Бондаренко:

— Демидов, самолет горит, прыгай!

“Как же я буду прыгать над противником, да еще боковой ветер меня на “зонтике” к ним в тыл унесет”. Передал командование заместителю, а сам отвалил влево и давай швырять самолет из стороны в сторону, потом ввел в скольжение на одно крыло... Опять слышу голос Бондаренко:

— Демидов, пожар потушил, выбирай площадку, садись!

Зашарил глазами по плацдарму, снижаюсь. И в это время по самолету забарабанило, он задрожал, пыхнуло пламя, а вперед проскочили два “мессера”. Это они подловили меня снизу, — стрелок Вася Поплавский недоглядел. Теперь на самолете начался настоящий пожар, и со станции наведения больше не было никаких команд. Прыгать поздно — высоты нет. Сделал я “горку”, завалил самолет в крен, ввел в скольжение на одно крыло — вывел у самой земли. Оглянулся на хвост, — пламя опять удалось сорвать, но перкаль на рулях обгорел.

Мой “Ильюха” стал неуправляемым, пошел вниз, удар... Отлежался я опять в госпитале, отдохнул малость в Трактовом. Как-то ночью услышал такой разговор: “Вот и началась настоящая работа для Деда — по головам у фрицев ходить, а он не сможет...”

На другой день я заявил командиру:

— Если мне летать не дадите, то отошлите куда-нибудь подальше отсюда. Не могу я смотреть на жаворонков, когда наступление в Крыму началось.

— Подожди, Демидов, — успокаивает он, — я вызвал армейскую медкомиссию, она решит. А ты не переживай, война-то на этом еще не закончится.

Комиссия меня вертела по всем правилам.

“Как еще жив остался? — удивляются врачи. — Если бы трещина оказалась чуть поближе к виску, — считай, покойник”.

— Поедете на курорт?

— Какой может быть курорт во время войны? Не поеду!

Дали отпуск на 45 суток. Направился в разбитый Сталинград, заглянул на родину под Пензой, прошелся в Москве около Кремля, покатил к родным в Киев. И тут я услышал салют в честь освобождения Крыма, узнал, что нашему полку присвоено наименование “Севастопольский”. От радости заревел белугой, побежал в штаб округа.

— Где мне теперь искать свой полк? — Езжайте в Рославль, там где-нибудь найдете, — посоветовала мне в штабе умная голова.

А полк я все-таки догнал в Белоруссии. Вот, Вася, и конец “моей долгоиграющей пластинки”, — закончил Дед.

Была ночь. По крутым склонам горы Митридат к вершине движутся колонны молодежи. Колышется на ветру пламя многочисленных факелов, высоко поднятых над головами. И мы, ветераны, поднимаемся в День Победы вместе с нашей сменой, чтобы возложить цветы у обелиска воинской Славы.

А внизу сияли вновь отстроенный город и огни стоявших в порту кораблей, среди которых — освещенный прожекторами белоснежный гигант “Герои Эльтигена”, возвратившийся из дальнего плавания в Антарктику. Мы были гостями на этом корабле. Тогда я разговорился с участницей десанта, рассказал ей о Жене Терещенко, Иване Моргачеве. Собеседница пристально взглянула на меня, чуть склонив голову набок — в шее у нее все еще сидел осколок — память Эльтигена.

— Братишка! — всплеснула она руками. — Я же помню их!

С нами вместе с вершины Митридата смотрела на эти огни высокая женщина в темном костюме, облегавшем статную фигуру. На ее груди сверкали боевые ордена. Это Владилена Евдокимовна Токмакова — Люся, — прилетевшая из Краснодара.

Мы побывали с Дедом и Токмаковой в Трактовом.

От нашего аэродрома не осталось и следа. Он распахан. На вершине кургана, где был наш КП, — глубокий провал. Хуторские пацаны играют там в войну.

Невдалеке от железнодорожной насыпи высится пирамидка с жестяной пятиконечной звездой. Это могила Жени Терещенко, с которым когда-то много летали.

Склонив головы, мы долго стояли молча.

Давними маршрутами

Жаль, что не пришлось нашему Деду отпраздновать большую победу под Севастополем, который оборонялся 250 дней и ночей, а наши войска выдворили оттуда фрицев за несколько суток. Не пришлось ему увидеть великого “драпа” из Крыма, когда враги сдавались в плен пачками.

Наш Иван Мальцев в дни наступления совершил вынужденную посадку у Акмонайских позиций. Спрятался со своим стрелком от вражеских солдат в заброшенных укреплениях. Те их искали и горланили:

— Рус, где ты?

А когда увидели наших летчиков со взведенными пистолетами, то приблизились с поднятыми руками. Искали их, оказывается, не для того, чтобы учинить расправу, а хотели добровольно сдаться в плен.

Пришлось нашему экипажу конвоировать в Керчь навстречу наступавшим войскам около сотни румын.

Отход немецко-фашистских войск был поспешным. Керчь была очищена 11 апреля, на следующий день — Феодосия, 14-го — Судак, 15-го — Гурзуф, где для меня замкнулся круг войны. Отсюда я в июне сорок первого спешил на фронт, а вскоре у Севастополя сошлись два наших фронта и две наши воздушные армии: 8-я — генерала Хрюкина и 4-я — Вершинина. Тысяча триста самолетов против нескольких десятков фашистских смертников, базировавшихся на мысе Херсонес.

В небе от самолетов было тесно. Летали целыми полками по строгому графику. Если не успеваешь на цель в отведенные тебе десять минут, тогда поворачивай назад — боевая задача считается невыполненной.

Летали бить противника на Сапун-горе, на Мекензиевых горах, а потом скопище войск на последнем их пристанище — мысе Херсонес. Это было 10 мая.

Сто тысяч убитых и пленных, потеря всей боевой техники — такой ценой заплатили гитлеровцы за долгое отсиживание в Крыму.

Наш полк стал именоваться 7-м гвардейским ордена Ленина Севастопольским!

Был под Севастополем большой банкет победителей.

В огромной палатке за столы рассаживались почти одни генералы и полковники. В отдалении нерешительно топтались приглашенные представители авиационных полков. Это были лучшие ведущие, но воинские звания у них — не выше капитана.

К ним подошел маршал Еременко:

— Что же вы, соколы, не заходите? — Пригласил в палатку, приказал распорядителю: — Рассадите их по всем родам войск, чтоб на этот раз не “в сомкнутом строю” были.

На другой день летчиков повезли на грузовиках осматривать разбитый Севастополь, побережье Крыма.

При въезде в Гурзуф за стройными кипарисами чернели развалины санатория Буюр-Нус. На дороге, по которой мы со знакомым летчиком в июне сорок первого шагали на фронт, колонны наших войск двигались на запад.

Полк готовился к перелету из Крыма в Белоруссию.

Лететь предстояло около 1500 километров на север с посадками в районе Запорожья, Харькова, Курска, Орла и Брянска. Конечный пункт — полевой аэродром невдалеке от Рославля. Как раз в тех местах, где в сорок первом Николай Ворочилин собирал выходивших из окружения солдат и скормил тогда им целый грузовик яиц.

Техники спешили подготовить штурмовики к дальнему перелету. На некоторых самолетах пришлось менять износившиеся моторы, на остальных выполняли регламентные работы, заделывали оставшиеся после штурма Севастополя пробоины. Для техников набралось дел невпроворот.

Штаб тем временем заканчивал составление наградных листов. Полковой фотограф Суранович “ставил к стенке” многих летчиков, делал снимки “девять на двенадцать”, — похоже, что будут представлять на Героев. На “мушку” Сурановичу попали Константин Аверьянов, Виктор Горячев, Петр Кривень, Борис Левин, Николай Седненков, Иван Мальцев и, конечно же, Иван Остапенко.

Наш Остап-пуля на перекуре рассказывал летчикам и стрелкам очередную байку о том, как над мысом Херсонес он встретился один на один с немецким асом майором Колобом. Был ли на самом деле такой ас и верно ли, что за вторую мировую войну ему удалось одержать 360 побед, точно никто не знал. Но какой же интерес представлял бы поединок без Колоба — давнего “знакомого” Ивана?

Остапенко “заливал”:

— После того как я потопил танкер у Северной бухты, взял я курс домой. Смотрю, навстречу размалеванный под зебру “мессершмитт” несется, дорогу уступает. Фриц меня сразу узнал и по походке, и по орлу, который расправил крылья на капоте моего штурмовика.

— Давненько мы с тобой, сержант, не встречались! — первым сказал мне Колоб. Голос у него осипший, сразу видно, что вчера с горя крепко поддал.

— Неправильно величаешь, — ответил я ему по возможности бодро. — Сержантом ты меня знал еще на Северном Кавказе, а теперь я старший лейтенант, и на капитана скоро пошлют. А не встречались мы с тобой от самого Моздока!

— Извиняюсь, — говорит он, — что по чину не так назвал. А я тем временем потихоньку своего стрелка Пименова спрашиваю:

— Володя, как там твоя пушка?

— Задержку устраняю, — кряхтит он.

— Поскорей устраняй! Сейчас сам Колоб в хвост нам заходить собирается, ты должен встретить его с “почестями”!

— А ты покружись малость, пока устраню, — Колобу несподручно будет в хвост заходить.

В это время к группе слушателей подошел старшина Васильев, тоже прилег на усеянную красными маками траву. Был он, кажется, под маленьким градусом, иначе бы не влез с неуместным вопросом к Пименову:

— А что ж у тебя за задержка такая была, что решил возиться с ней на виражах? — Пименов только ухмыльнулся, а другие цыкнули на Васильева:

— Не мешай! Остапенко продолжал:

— Заложил я крутой вираж, а Колоб на сей раз нетерпеливым оказался — покрикивает:

— Вы долго там со своей пушкой возиться будете? У меня горючки в обрез...

— А какой же это бой без пушки? — отвечаю ему.

— Мне до вашей пушки дела нет! — горячится он. — Выходи, Иван Петрович, из виража на прямую, будешь моим триста шестьдесят первым!

— Если тебе так уж невтерпеж, то давай сойдемся на лобовых, чтоб по-честному было: я по тебе врежу из четырех огневых точек, у тебя тоже четыре. Вот и посмотрим, кто кого!

— Нет, Иван Петрович, — возражает он, — так дело не пойдет! Я привык с хвоста заходить.

“Чего, — думаю, — будем эту волынку тянуть: с хвоста так с хвоста”. Шепнул Володе: “Приготовь наше “секретное” оружие”.

— Ну, заходи, — сказал я Колобу. — Мой стрелок сейчас испытает на тебе новую реактивную установку.

— Вы меня, Иван Петрович, новым оружием не стращайте. Фюрер объявил, что новинка скорее будет у нас, чем у вас, у Иванов.

В это время старшина Васильев опять своим вопросом чуть не испортил всю обедню:

— Так, сволочь, и сказал?

Иван Остапенко не торопясь приближался к развязке своего рассказа:

— Ну, заходи в хвост! — крикнул я Колобу.

И майор Колоб пошел в атаку... Очень, видно, ему хотелось, чтобы перед “драпом” из Крыма я у него был триста шестьдесят первым. Мой Володя подпустил его поближе — железную выдержку показал, — а потом как бабахнул из сигнальной ракетницы. Колоб спереляку мотнулся, переворотом вниз ушел...

Остапенко сделал паузу, потягивал цигарку, видно, в это время обдумывал, как концовку доплести.

Неугомонный Васильев был явно недоволен тем, что упустили Колоба, он бурчал:

— Растяпы, такую крупную рыбу упустили...

Ивану Остапенко, видно, не хотелось окончательно разделываться с майором Колобом в Крыму: незачем обеднять свой репертуар. Рассчитаться с ним никогда не поздно: или он сам, или Володя Пименов, а может быть, даже старшина Васильев его собьет на другом фронте. Поэтому Остапенко сказал:

— И слышу я далекий голос Колоба: “Сейчас мне некогда возиться, — горючка кончилась. Из Крыма надо поспешать. Иваны сильно поднажали. Встретимся в другой раз”.

“Прилетай в Белоруссию, если на Херсонесе жив останешься”, — крикнул я ему вдогонку.

Штаб готовился к погрузке в вагоны. Транспортных самолетов на этот раз не выделили, на новое место надо было успеть раньше, чтобы встретить полк.

Командир полка был обеспокоен. И штаб на новом месте нужен, и как там обойдешься без технического состава? Сколько потом придется сидеть и ждать, пока они доберутся поездом?

Он сказал инженеру полка Тучину:

— Надо хотя бы половину техников и оружейников вместе со штабом отправить.

— Тогда с вылетом задержимся не меньше как на неделю, — возразил ему инженер. — Регламентных работ накопилось, за последний месяц самолеты сильно поизносились. Мелочь какую упустишь — вынужденная посадка случится, — затаскают, и в первую очередь меня...

— Затаскают — это факт. На зенитку или “мессеров” не свалишь, — ведь обычный мирный перелет.

Штурман полка капитан Саша Юрков тоже присутствовал при этом разговоре и думал, как выйти из положения. Не так давно он прочитал в газете об удивительном подвиге летчиков соседнего фронта.

Штурмовики атаковали около Николаева Водопойский аэродром. Зенитка повредила мотор прикрывавшему их истребителю. Летчик Иосиф Стопа, подавлявший зенитный огонь, вынужден был приземлиться прямо на аэродроме. Фрицы бросились было к летчику, но остальные самолеты обстреляли их. На выручку сел двухместный штурмовик. Стопа влез в кабину стрелка, однако взлетавшему штурмовику пулеметной очередью пробило покрышку колеса, он завертелся на месте. Тогда сел еще один штурмовик. Летчик забрал троих: одного поместил со стрелком, а двое уцепились за пирамиды шасси. Так и долетели до своего аэродрома с выпущенными колесами.

Это сообщение мы читали с Юрковым еще в Трактовом. Тогда я и рассказал ему об Иосифе Стопе — моем воспитаннике по Николаевскому аэроклубу.

Это был маленький хлопчик, сирота. При поступлении медицинская комиссия по росту браковала его — не хватало до нормы нескольких сантиметров. Тогда мы с Мишей Ворожбиевым настояли на своем. Стопу зачислили курсантом.

— Какие происходят в жизни совпадения, — говорил я тогда Юркову. — Человек получил путевку в воздух на Водопойском аэродроме, а через три года он там же чуть не нашел себе могилу.

Юрков, вспомнивший об этом случае, размышлял в таком плане: “Двухместный ИЛ, кроме экипажа, может забрать еще троих”. Тогда его осенила мысль, и он сказал командиру:

— Штурмовик поднимает шестьсот килограммов бомб. Так вместо них можно же поместить в бомболюки хотя бы двоих техников, да со стрелком еще и третьего?

Идея Юркова командиру понравилась, но вначале он не подумал о тех, кому предстоит совершить полет в бомбоотсеках. Когда о плане перелета стало известно техникам, многие начали высказывать опасения:

— А вдруг летчик нечаянно сдвинет рычаг, раскроются створки бомболюков — приятно ли будет испытывать силу притяжения Земли?

— А случись вынужденная посадка на брюхо, тогда отбивная котлета из такого “пассажира” получится...

— Да разве в этот бомболюк втиснешься? Поговорят, и на том дело закончится.

Надо было все проверить, испытать и рассеять сомнения. Рычаг аварийного сброса бомб можно законтрить. Чтобы не случилось вынужденной посадки, надо хорошенько подготовить самолеты. Бомболюки, конечно, не вместительны, — значит, придется подбирать “малогабаритных” людей.

Начали делать “примерку”. На первых порах пришлось повозиться с укладкой “живого груза”. Лежать, оказывается, можно было только на боку, поджав колени к самому подбородку.

Охотников на первый пробный полет не было. Тогда оружейницы Маша Одинцова и Оля Чернова высказали свое горячее желание слетать. Что оставалось делать техникам?

Первым полетел с двумя пассажирками в бомболюках Саша Юрков. Вслед за ним выполнил два полета Иван Остапенко, “перекрывший” Юркова: он поместил со своим стрелком Володей Пименовым самую маленькую в полку оружейницу Тосю Табачную, а двоих техников “прокатил” в бомболюках.

Проект необычного перелета был утвержден.

Пришел день, когда полк стартовал с крымской земли. Перед этим, разумеется, в Запорожье дали телеграмму, в которой сообщалось расчетное время прибытия, чтобы не задерживать заправку самолетов горючим и обед.

Но с обедом в Запорожье вышло недоразумение.

— Мы готовили на шестьдесят человек, откуда же взялось людей в два с лишним раза больше? Пришлось объяснять. Аверьянов тоже вступил в спор с заведующим столовой:

— Если хотите знать, на моем тринадцатом номере летело даже шестеро, — он указал на своего Болтика. А потом последовала его команда: — Болтик, старшина! — Собачонка поднялась на задние лапы и застыла по стойке “смирно”. Вспомнила, наверное, того старшину, который в Тимашевской черную кошку в столовой гонял. С тех пор Аверьянов приучил Болтика к чинопочитанию.

...Следующая посадка — в Харькове — колыбели нашего полка. Город дважды был в руках противника. Восемь месяцев назад — в августе сорок третьего — он был вторично освобожден нашими войсками. Коля Смурыгов давно уже получает из дому письма с двумя “подписями” — Клавиной и сына — обведенная карандашом растопыренная лапочка.

На аэродроме под Харьковом не оказалось горючего.

— На два дня разрешаю в город! — объявил командир. И заспешил Коля Смурыгов с Виктором Шаховым в Харьков.

— Не удалось нам перед вылетом на фронт отведать у тебя яишенки с колбаской, — шутил Виктор, вышагивая на своих скрипучих протезах.

Коля Смурыгов на этот раз был в полном здравии. Он пытался брать на руки трехлетнего Юрку.

— Дядя, дядя... — лепетал сынишка, но на руки идти не хотел.

— Я твой папа!

— Папа там, — малыш показывал на фотокарточку. А папа там был красивый, без шрамов на лице. На прощание Коля сказал жене:

— Расти тут сына, а нам надо гнать фрицев дальше на запад. Теперь-то уж скоро вернемся, не плачь...

В Белоруссию долетели без происшествий.

Аэродром Дорогая... Аэродром — это только название. Продолговатая поляна в лесу, на ее краю — болото. Грунт, хоть и укатанный, но мягкий. Зато лес густой — для маскировки хорош. Срубили отдельные деревья, затащили самолеты хвостами в просеки да еще забросали их ветками. Вблизи проходишь — самолетов не видно.

Зато комары облепили так, что невольно вспомнили Гудермес. Там хоть был сарай, в котором разводили дымари, а здесь, кроме нескольких небольших построек, занятых под столовую, склад и штаб, для жилья ничего не нашлось. Землянок не выкопали — скоро, мол, в наступление пойдем. Деревушка с приветливым названием Дорогая отсюда далеко, да и была она сожжена немцами дотла. Так что размещаться на ночлег пришлось под самолетами и в шалашах. В общем, комары от бескормицы не страдали.

— Скорее бы наступать, что ли... — ворчали летчики и техники.

И все же батальон аэродромного обслуживания принял нас, как мог, хорошо. В столовой шел пар от разваристой “дробненькой” картошки. Для нас на скорую руку соорудили баньку “по-черному” — парься сколько влезет.

А еще для всеобщей потехи в этом батальоне был смышленый, хоть и чересчур демократичный, козел. Он бродил около КП, потрясая длинной бородой и огромными рогами. У нашей столовой он выпрашивал лакомые куски, перепадало ему вдоволь. Но упаси бог отвернуться от этого козла! Наш начальник штаба обронил бумажку, нагнулся за ней, и в тот же миг был стремительно атакован с “хвоста” и повергнут на землю.

— Это похлестче твоего майора Колоба! — старшина Васильев подмигнул Остапенко.

Козел начальства не признавал. И уволить его было нельзя — в штате полка он не состоял. Зато воздушные стрелки прониклись к козлу уважением за стремительность атак с задней полусферы и независимость.

Через несколько дней наш козел преобразился: его рога и еще некоторые атрибуты излучали сияние: воздушные стрелки покрасили их бронзой. И это словно его воодушевило на новые “подвиги”. С утра он внезапно атаковал давшего зевка Тимофея Тучина.

— Дурья голова, — ворчал инженер. — Ведь не кто другой, а я для тебя такую краску со склада выписывал...

У всех было приподнятое настроение: сообщили о высадке наших союзников в Нормандии, — наконец-то открыт второй фронт в Европе, о котором мы вели разговор еще в Гудермесе в августе сорок второго.

— Теперь с двух сторон будем фрицев давить! И еще был сюрприз: Володя Демидов — наш Дед — объявился в Белоруссии.

К июню сорок четвертого большая часть Белоруссии все еще была оккупирована. Лишь один из десяти областных центров — Гомель — находился в наших руках.

На тысячекилометровом пространстве — от Невеля на севере и до Гомеля на юге — скрытно сосредоточивались войска наших четырех фронтов — 1-го Прибалтийского и трех Белорусских. Готовилась крупнейшая операция “Багратион” по разгрому основных сил группы армий “Центр”, преграждавших нашим войскам путь в Польшу и Восточную Пруссию.

Немецкое командование ожидало наступления Красной Армии на юге, а удар готовился на другом стратегическом направлении.

В короткие июньские ночи пехотные, артиллерийские и танковые части совершали стремительные марш-броски и укрывались в белорусских лесах. Бомбардировщики, штурмовики, истребители и разведчики четырех воздушных армий слетались и Белоруссию небольшими группами на малых высотах, садились на полевые аэродромы и тут же тщательно маскировались. В Белоруссии у нас было около 6 тысяч самолетов, а гитлеровцы могли противопоставить свой 6-й воздушный флот, насчитывавший немногим более 1300 самолетов.

Тогда невольно вспомнили любимое изречение Григория Пантелеевича Кравченко: “Еще немножко, и мы им начнем хребет ломать!” Сбывалось его предсказание, но не так скоро, как предполагали. Три года прошло с тех пор, как наш полк вступил в боевые действия на Березине.

И так уж случилось, что 4-я воздушная армия теперь шла в составе 2-го Белорусского фронта, нацеленного на Березину и Минск, туда, где первыми пролетали Холобаев, Спицын и Филиппов.

Командир эскадрильи капитан Иван Остапенко говорил своим летчикам:

— Вот теперь и нам придется полетать над теми же местами, где полк воевал в первые дни войны. Не миновать бить переправы на той же Березине, а может быть, и на Бобруйский аэродром пошлют...

С тех пор в организации боевых действий Военно-Воздушных Сил произошло много изменений. Вместо малочисленных смешанных авиационных дивизий, распыленных по общевойсковым армиям, теперь каждый фронт имел в своем составе воздушную армию. Усилия ее не рассредоточивались равномерно по всему фронту, а нацеливались туда, где решался успех операции. Более того, предусматривалось взаимодействие между соседними воздушными армиями, руководство которыми осуществляли представители Ставки Главный маршал авиации А. А. Новиков и генерал Ф. Я. Фалалеев.

Задачи авиации были четко определены. В ночь перед наступлением на участках прорыва фронтов планировалось совершить около трех тысяч самолето-вылетов для подавления обороны противника и его резервов. С началом артиллерийской подготовки авиация должна была нанести еще один массированный удар по огневым средствам и опорным пунктам противника.

Все цели, заранее выявленные нашей разведкой, были обозначены на картах у летчиков, время ударов тоже определено.

В войсках были развернуты пункты управления авиацией с радиостанциями. Там находились наши авиационные представители. Девушкам из 46-го гвардейского, кроме бомбежки, поставлена необычная задача: на У-2 они по ночам будут освещать войскам маршруты, по которым намечено наступление.

Чтобы в лесистых районах облегчить летчикам выход к участку прорыва, на высоких деревьях были сооружены вышки для дымовых постов. С началом боя там должны гореть шашки: на каждом посту — свой цвет дыма, спутать невозможно.

...В полк снова прибыло молодое пополнение. Перед наступлением необходимо иметь резерв. Хотя у нас и превосходство в воздухе, легкой войны не жди, — потери неизбежны.

Молодых летчиков нужно тренировать, но лесной аэродром около спаленной деревушки демаскировать нельзя. Капитан Юрков полетел на спарке УИЛ-2 подальше в тыл — на аэродром в Сещу. Туда отправили и молодых летчиков.

В ведущих недостатка тогда не было: Остапенко, Карабут, Седненков, Аверьянов, Чернец, Левин, Юрков, Чхеидзе, Горячев...

В ночь на 23 июня 1944 года объявили боевую готовность. В темном небе стоял непрерывный гул: это пошли “на работу” наши “ночники”. Вскоре на западе замерцали далекие отблески осветительных бомб, оттуда доносилось глухое громыхание.

Приближался рассвет. Около командного пункта выстроили полк. Замер строй: по случаю начала операции был вынос гвардейского знамени. Оно весь день будет стоять на пригорке на виду у всех.

Подполковник Рябов на коротком митинге сказал:

— Это знамя обагрено кровью наших боевых друзей, сражавшихся в этих местах еще в первые месяцы войны. Теперь в строю гвардейцев стоит их достойная смена. На вашу долю выпала честь разбить гитлеровских оккупантов на белорусской земле, а затем уничтожить в самом фашистском логове. Вперед, к победе!

Экипажи разошлись по самолетам.

Наступал хмурый рассвет. Над белорусскими лесами прокатился протяжный гул — заработала наша артиллерия. Пора бы взлетать и штурмовикам, но туман толстым пластом лег на лесную поляну. Вырулившая на старт группа выключила моторы.

Лишь в середине дня потянул западный ветер, сдул с аэродрома молочную пелену. Затрепетало алое знамя на пригорке около КП, стартовали штурмовики.

Летчики 230-й Кубанской дивизии до самого вечера непрерывно кружили и пикировали за передним краем вражеской обороны. Группа за группой шли на запад к Могилеву, подавляли огонь артиллерийских батарей противника, штурмовали выдвигавшиеся из глубины колонны войск, задерживали их на дорогах, жгли машины и танки, рассеивали пехоту. А с вечера в небе снова загудели наши “ночники”.

Перед ужином летчики сгрудились на КП. наносили на свои карты изменения линии фронта. 49-я армия генерала И. Т. Гришина на Могилевском направлении прорвала оборону противника, вклинилась почти на 50 километров и передовыми частями с ходу форсировала Днепр. Наши соседи слева и справа, 1-й и 3-й Белорусские фронты, будто мечами, рассекали на части группировку вражеских войск и тоже продвигались на запад.

26 июня подвижная танковая группа Б. С. Бахарова совершила смелый маневр и заняла в глубине противника единственный мост на Березине у Бобруйска, отрезав тем самым врагу пути отхода. Вскоре там оказались окруженными шесть вражеских дивизий. Они пытались прорваться на запад, но на том берегу Березины были уже наши, а сотни бомбардировщиков и штурмовиков непрерывно бомбили скопившуюся в лесах 40-тысячную группировку войск. Над лесами клубился дым — горели автомашины, танки, взрывались бензозаправщики, гибли тысячи вражеских солдат и офицеров, не желавших сложить оружие.

28 июня Николай Смурыгов пролетал мимо Бобруйска и увидел на крепостной башне красный флаг. Так было и три года назад, когда сводный отряд генерала Поветкина отбивал у противника занятый им 28 июня 1941 года Бобруйск.

В начале июля восточнее Минска, где в первые дни войны с боями отходила к Березине обескровленная 13-я армия генерала П. М. Филатова, — теперь оказалась окруженной 100-тысячная группировка противника. Ее уничтожали два фронта, стремительно продвигавшиеся на запад. 3 июля был освобожден Минск. В столице Белоруссии состоялся парад лучших представителей 370-тысячной армии народных мстителей, помогавших Красной Армии громить врага в тылу. В эти же дни по улицам Москвы под конвоем прошли 57 тысяч пленных фашистских генералов, офицеров и солдат, не добитых в белорусских “котлах” под Бобруйском, Минском и Витебском.

За две недели сражений в Белоруссии были разгромлены основные силы группы армий “Центр”. Наши войска продвинулись на 400 километров.

...Стремительно наступали наши соединения, авиация тоже должна была часто менять аэродромы. Всего лишь неделю пришлось летать с Дорогой, а потом перебазировались в Тумановку и оказались на Днепре, севернее Старого Быхова; через несколько дней сели у Гангуты — это уже за Березиной. Потом Мир, Скидель — далеко в тылу остался Минск.

Нашему полку приходилось догонять свои войска, но, приблизившись к линии фронта, он часто бездействовал. Бензиновые баки на штурмовиках по нескольку дней оставались пустыми, не было бомб и снарядов.

— Что же это получается? — горячились некоторые летчики. — Вместо того чтобы бить противника, мы загораем!

— А сколько фрицев на дорогах — бить не перебить!

— Это все тыловики стараются...

Чего греха таить: “тыловик” часто звучало как оскорбительное слово. А как трудна их работа на фронте! Одеть, обуть, накормить людей. Они лечили больных и раненых, готовили для нас аэродромы, рыли землянки, обеспечивали ремонт самолетов, подвозили горючее, боеприпасы.

Война требовала от тыловиков многого. В Белорусской операции они должны были подвезти войскам свыше 500 тысяч тонн продовольствия, почти столько же боеприпасов и около 300 тысяч тонн горючего. Только для перевозки горючего потребовалось более 500 железнодорожных составов, следовавших на фронт из Баку и Грозного. А железные дороги и разрушенные мосты в прифронтовой полосе все еще восстанавливались, перешивались рельсы на нашу колею. Грунтовые дороги были тоже разворочены гусеницами танков, бензовозы двигались по-черепашьи, проделывая огромный путь к далеко ушедшим на запад войскам.

И все же на второй или третий день наши штурмовики заправлялись горючим, снаряжались боеприпасами, — брали курс на запад.

Легкой войны не бывает и в наступлении.

Поначалу вражеских истребителей не видели вообще, а от зениток все же доставалось.

Не пришлось Ивану Остапенко встретиться в Белоруссии с майором Колобом.

И если бы не воздушный стрелок Пименов, то не увидели бы мы больше и самого Ивана Остапенко.

Володя Пименов к концу войны оказался рекордсменом среди воздушных стрелков: на его счету было 137 боевых вылетов. А летать он начал лишь осенью 1943 года.

Перед войной был курсантом Челябинского штурманского авиаучилища, а воевать пришлось в пехоте разведчиком. Его часть в сорок втором отходила с боями от Старобельска до Моздока. Потом с 8-й гвардейской стрелковой бригадой высаживался на “Малую землю” под Новороссийском. Этому десанту нам пришлось в сорок третьем сбрасывать листовки такого содержания: “За вами следит весь фронт. Держитесь! Ваш десант — нож в спину немцев!” И героический десант выстоял.

Пименова снова послали в авиацию.

— Пойдешь в штурмовую стрелком.

— Я живого штурмовика близко не видел, — пошлите подучиться.

— У нас боевая армия, а не училище, — сказали ему в штабе 4-й воздушной армии. — В части подучитесь.

Учителем у Пименова был наш Дремлюк. И полетел “испеченный” стрелок!

Летал на Кубани, в Крыму, отбил с Остапенко “атаку” майора Колоба над Севастополем. И теперь неразлучный экипаж над Белоруссией.

Полетели штурмовать эшелоны на железнодорожной станции. Удар зенитного снаряда — загорелся нижний бензобак.

— Володя, я ничего не вижу. Какая высота? Далеко ли до линии фронта? — спрашивает Остапенко.

— Чуть выбери из угла... Так держи! Потяни, потяни еще немножко...

Тянул Остапенко, сколько мог, потом самолет пошел к земле — удар.

Пименов очнулся, — самолет лежит в торфянике, дымит. Летчик все еще в кабине. Лицо в крови, тлеет одежда, обгорели руки, а рядом рвутся мины, свистят пули. Стрелок взвалил на себя летчика, пополз с ним к кустарнику.

— Перезаряди мне пистолет, — просит летчик.

— Не пришло еще время, — успокаивал стрелок пришедшего в сознание Ивана Остапенко. Выволок Пименов летчика к своим.

Через несколько дней в полк пришла записка из армейского госпиталя:

— Остап жив! Пименов спас своего командира.

Но Иван надолго вышел из строя: сильные ушибы, сотрясение мозга.

И наш Дед, появившийся в Белоруссии из далекого Киева, не совсем пришел в себя, хоть и ходил с бодрым видом. Еще в Трактовом из-за трещины в черепе медицинская комиссия на полгода отстранила его от летной работы. Демидов не напоминал об этой травме, а медики о ней и подавно забыли.

Командир полка как-то спросил Демидова:

— Кого бы послать за Волгу новые самолеты получить, отобрать летчиков? Полк заметно поредел, а конца операции не видно...

— Давайте я слетаю!

— А сможешь?

— Почему бы и нет!

Полетел Дед на транспортном самолете за пассажира. Вернулся на боевом ведущим с пополнением.

— Сам отбирал летчиков, сам привел — хочу им дать и боевое крещение.

Сводил Дед группу на задание раз, другой — и пошло до самой Польши... На цель выводил точно, пикировал, правда, не так уж круто, как прежде, — перегрузки давали себя знать.

Фрицы вышли из лесов на шоссейную дорогу Могилев — Минск, начали откатываться на запад. Образовалась сплошная колонна вражеской техники протяженностью более ста километров.

Тогда командир первой эскадрильи капитан Демидов повел большую группу штурмовиков. Он нацелил ее на головную часть колонны у переправы — движение сразу застопорилось. Несколько дней подряд штурмовики летали на эту цель. Во многих местах полыхала гигантская колонна. Поврежденную технику немцы сваливали в кюветы, медленно продвигались на запад. Тогда командующий 4-й воздушной армией генерал-полковник Вершинин обратился к Главному маршалу авиации А. А. Новикову:

“...Душа болит, — немцы удирают сплошными колоннами, создаются пробки и скопления, а как следует бить нечем”.

На другой же день группы бомбардировщиков из соседней 16-й воздушной армии генерала С. И. Руденко тоже обрушились на колонны в районе Березины.

Горы разбитой техники и тысячи трупов остались на дороге.

Наступавшим войскам пришлось даже двигаться по обходным маршрутам, где все еще рыскали остатки разбитых частей. Наш БАО перемещался по лесным дорогам следом за отходившими подразделениями противника.

Как-то Демидов с группой возвращался с задания, заметил в лесу колонну и решил на нее страха нагнать — стрелять было уже нечем. Снизился до предела, пронеслись с ревом штурмовики, — от одного этого забегали по лесу люди, заметался там и белый козел.

На новом аэродроме командир БАО майор Тейф разыскал Демидова:

— Дед, скажи, пожалуйста, что я тебе такого плохого сделал? Обмундирование выдал новое, сапоги хромовые... Я же твой самолет сразу по номеру узнал, — не отпирайся.

Демидов только крякнул.

Вскоре на новый аэродром нагрянула армейская медкомиссия. Вызвали Демидова.

— Говорят, вы летаете?

— Летаю.

— Вы же знаете, что вам полгода к самолету подходить нельзя?

— Это по-вашему...

— А как будет по-вашему?

— По-нашему так: летаю по три-четыре раза в день — сколько нужно.

— Как себя чувствуете?

— Как видите, неплохо.

— Так вот, товарищ Демидов: один раз в день с перерывами мы вам разрешаем, а два — это уже недопустимо.

—Пусть будет по-вашему, — сказал Дед.

На следующий день он сделал три вылета подряд.

За ужином повеселел:

— До чего люблю у фрицев по головам ходить, особенно когда они драпают!

...Не вернулся с задания Сашко Руденко. Он участвовал когда-то в прорыве “голубой линии”, 70 раз пересек Керченский пролив и штурмовал противника на крымской земле. Раз был сбит на Кубани, сел тогда на нейтральную, еле выбрался к своим. И вот теперь полетел за Березину и на 126-м боевом вылете не вернулся со своим стрелком старшиной Белецким.

— Упал на лес, взорвался, — доложили летчики из его группы. А потом получили радиограмму от командира дивизии генерала Гетьмана, в которой сообщалось место катастрофы. Ехал Гетьман вслед за наступавшими войсками на новый пункт наведения. К нему подбежал солдат.

— В том лесу разбитый штурмовик лежит, — доложил он.

Гетьман по желтому коку винта и по номеру без труда установил, чей это самолет. Садился на густые деревья, “выкосил” крыльями наклонную просеку. Самолет с поломанными фюзеляжем и крыльями лежал на поваленной вековой сосне вниз кабинами. По всему видно, погиб экипаж.

Руденко тогда возвращался с задания. Брил над лесом, — снаряд угодил ему в мотор. Летчик помнил, как начал рубить крыльями верхушки сосен, как уперся коленями в приборную доску, чтобы головой не стукнуться, и все... Потом почувствовал сильную боль в голове, с трудом открыл глаза и не сразу понял, где он и что с ним приключилось. Над ним почему-то было не небо, а земля. В лесу сумрачно. Сообразил, что с самого утра он висит на привязных ремнях кверху ногами. Фонарь кабины не открыть — прижат к дереву. Решил выбираться через боковую форточку, куда с трудом проходит голова — уши мешают. Но откуда взялись силы и ловкость: протиснул голову, одно плечо, потом другое, пистолет на поясе мешал. Ухитрился отстегнуть ремень с кобурой — пролез, словно уж, а на земле закачался. Гимнастерка окровавлена, ноет рука, на ногу больно ступить. А где же стрелок? Подошел к валявшемуся в стороне фюзеляжу — услышал слабый стон. Еще хватило сил растащить обломки, высвободить Белецкого. Жив и боевой друг, только и его сильно помяло, в бедре нестерпимая боль.

От самолета надо уходить — тут еще немцы бродят. Выломали палки, пошли на восток.

Идти трудно, ноги увязают в топи, потом началось болото. Хотели было обойти стороной, но услышали лай собак. Сашко Руденко с детства баловался в лесах с ружьем, поэтому подумал: “Какая охота на войне? А может, это фрицы травят овчарками наших людей?” Тогда летчик и стрелок забыли о своих болячках, полезли в болото. Брели уже по пояс в воде, и тут хлопнула осветительная ракета, — пришлось нырнуть.

Потом над болотом понеслись трассы, в воде взорвалась граната, послышались крики: “Хенде хох!”

“Черта с два! — подумал Сашко. — Собаками в воде нас не возьмете!” То и дело приходилось нырять, лишь пистолеты держали над водой, чтобы патроны не отсырели. Погоня прекратилась, летчик со стрелком отходили все дальше от берега к темневшему посреди болота островку. Там заползли в кустарник.

Вскоре где-то в лесу загромыхала артиллерия. Этот гул медленно перемещался к западу и прекратился лишь к утру.

Из-за сосен выкатилось солнце, справа и слева гудели штурмовики.

Целый день обсыхали на островке, чистили пистолеты. Сашко финкой вырезал из низкорослых березок костыли.

Как стемнело, двинулись на восток.

К следующему утру набрели на какую-то деревушку, но днем заходить не рискнули. Решили выждать в лесу. Голод давал себя знать. Жевали желуди, дикий лук, несозревшую чернику. До вечера проспали в кустарнике.

Ночью приблизились к крайней хате. Сашко шепнул стрелку:

— Прикрывай меня сзади, а в случае чего — выручай. Стреляй только наверняка.

В это время на другом конце села несколько раз треснули автоматные очереди, потом снова стало тихо. “Неужели немцы орудуют?” Через окно Руденко услышал детский голос: “Мама, мама...”

Решил постучать в окно. Вышла старуха.

— Чьи войска в деревне? — шепнул летчик.

— Большевики, сынок... Сегодня девять человек пришли...

— Военные?

— Военные, военные...

— А где они?

— В третьей хате от угла.

Направились к той хате, — стрелок по-прежнему шел сзади, как в боевом охранении. И вдруг из-за плетня:

— Стой! Руки вверх!

Сашко поднял руки, а в одной все еще держит пистолет.

— Кто вы? — спросил растерявшийся летчик.

— Молчать, идти вперед!

Вызнал командира, тот оказался лейтенантом, возглавляет взвод разведки. Власовцев они здесь выловили, по этому случаю был “салют”...

Утром разведчики ушли дальше на запад, а в ту хату, где задержались Руденко с Белецким, сошлись все жители лесной деревушки. Удивлялись погонам, трогали ордена. А у Сашка их было не так уж и мало: Красной Звезды, Отечественной войны, два ордена Красного Знамени да еще знак “Гвардия”.

К заслуженному летчику обращались с неожиданными вопросами:

— Чья теперь будет приблудная фашистская лошадь?

— Колхозная, — ответил Сашко.

— А колхозы опять будут?

— Будут, а как же без них?

— Когда ж нам председателя пришлют?

— А мы ждать не будем, сейчас и изберем, — сориентировался Сашко. — Кого хотите?

Кандидатуру назвали лишь одну:

— Хай буде Василь Бульба, — указали бабы на единственного старика с деревянной ногой.

— Доверяете?

— Доверяем, доверяем... Он, кажись, с партизанами связь держал.

— Проголосуем. Кто за товарища Бульбу?

Руки подняли все, как один, в том числе и стоявшие в первом ряду чумазые, оборванные ребятишки.

После выборов председателя Сашко сделал политинформацию: рассказал о наступлении, о втором фронте, не забыл упомянуть и о том, что немецкие генералы чуть-чуть не застрелили самого Гитлера — покушение на него было.

Только после этого Руденко с Белецким заковыляли на костылях в Гангуту.

Воздушного стрелка из-за перелома тазобедренной кости с летной работы списали, а нашему Сашку довелось поблаженствовать в полковом лазарете 707-го БАО. А было от чего блаженствовать: он часто видел у своей кровати медсестру Надю. Уж очень она была хороша собой!

Летчики под любым предлогом старались попасть на прием к Наде, Сашко тоже был у нее частым пациентом.

— Саша, вам опять таблетки от кашля? — спрашивала она с милой улыбкой.

Сашку неудобно просить все время от кашля, и в последний раз перед 126-м боевым вылетом он ляпнул:

— От расстройства...

— Нервной системы? — решила уточнить Надя, а Сашко вместо ответа покрутил ладонью по животу.

Теперь в лазарете 707-го БАО Сашку не требовалось никаких таблеток. Он быстро выздоравливал.

Последние шаги

За два месяца непрерывных боев в Белоруссии наши войска продвинулись на запад почти на 600 километров. 2-й Белорусский фронт перешел границу Польши, захватил севернее Варшавы плацдарм на реке Нарев и вплотную подошел к Восточной Пруссии.

Тридцать шесть раз салютовала Москва четырем фронтам, наступавшим бок о бок в Белоруссии и Прибалтике. Наш 7-й гвардейский стал еще и Краснознаменным. Между Вислой и Одером противник занял многополосные оборонительные укрепления, стянул туда войска. Стало больше зениток, появились истребители.

Нашим войскам нужно было перегруппировать силы, восполнить потери и подтянуть тылы — склады, госпитали, мастерские по ремонту техники, построить аэродромы и перебазировать авиацию.

В 7-м гвардейском опять недоставало самолетов, летчиков и воздушных стрелков. Владимиру Демидову и Вахтангу Чхеидзе не однажды пришлось слетать за Волгу.

Иван Остапенко после ранения поехал в длительный отпуск на Харьковщину, в родное село Долгенькое. В свое время мне пришлось водить туда группу на штурмовку. Узнал впоследствии об этом Остапенко и говорит:

— А ведь там моя мамаша, Ивановна, с братиком Федей остались.

— Мы же били не по селу, а колошматили скопившуюся на окраине технику, — успокоил я его. А потом выяснилось, что наши бомбы действительно пощадили и Остапенкову хату, и Ивановну с Федей. Посчастливилось мне впоследствии встретиться и с Ивановной — невысокой, сухонькой и бедовой женщиной. По-наслушался тогда ее рассказов.

— Сыдять воны в хати, — вспоминала Ивановна, — та пьють свий вонючий шнапс. И пьють такусенькими наперсточками, та вже и заспивалы... Побачилы мене и клычуть: “Матка, на!” — сують цей самый наперсток. А я им и кажу: “Та с чого ж це вы заспивалы? А як еще трошки, так и на карачках полизете!” А щоб им было попятно, що це таке карачки, — обернулась до них задом, та на четвереньках до двери и поповзла. Хай хоть стрельнуть, думаю, зато полюбуются!

Воны тильки загоготалы та налывають у стакан: “Матка, на!” Я им кажу: “Як це мени, — так треба щоб доверху!” Та и хильнула я цей стакан. “Так наши пьють!” Язык ще им показала. Хрицы аж буркалы повытаращилы, головами закачалы: “Ай матка, ай рус!” А я з хаты швидче в куринь...

Вдоволь мы насмеялись от рассказов Ивановны.

Стало понятно, в кого пошел наш Остап-пуля — непревзойденный балагур.

Вернулся Иван Остапенко из отпуска в полк, но ненадолго: получил направление на учебу. Да не куда-нибудь, а в Военно-воздушную академию! Не хотел было Иван расставаться с полком, но летчики все же настояли на его отъезде.

Всплакнул Остапенко на проводах по-настоящему.

— Не хлюпай, Иван, — сказал ему на прощанье Дед. — Вернешься в полк — будет у нас хоть одна золотая голова! Там, говорят, по формулам воевать учат...

К концу войны послали на какие-то курсы усовершенствования Николая Смурыгова, потом заместителя командира эскадрильи Петра Демакова. Но Рыжий, так звали в полку Демакова, вскоре вернулся.

— Отчислили? — спросили его летчики.

— Никто меня не отчислял. Сам удрал!

— Ты что, сдурел? — ополчились на Демакова его друзья.— Пока еще не поздно, поворачивай оглобли!

— Не поеду! — заупрямился он. — Довоевать самую чепуху осталось, а синусы-косинусы — потом.

Повел Демаков группу и не вернулся. Не пришлось ему довоевать. Еще на одного ведущего стало меньше в полку.

— “Недоработали” мы тогда с ним... — сокрушался Дед.

Штурман полка Саша Юрков супил черные брови, молчал.

Юрков в полку всего год, но втянулся в боевую работу быстро, хорошо воевал и был на своем месте. Из всех нас выделялся опрятностью. На брюках и гимнастерке всегда были наведены “стрелочки”, начищенные сапоги сияли. Когда он находил для этого время?

Юрков не выносил беспорядка в кабине. Техник часто драил ее даже с мылом. Перед вылетом на боевое задание штурман полка проверял качество уборки разглаженным носовым платком. Когда оставался довольным, то говорил своим густым прокуренным баритоном:

— Кр-р-расота!

Это было его любимое словечко. Юркова в полку так и называли: Кр-расота.

Был День авиации — 18 августа. Не иначе как по этому случаю наш штурман появился на аэродроме в выходной паре, хоть и предстояло лететь в район Визны — подавлять артиллерию.

Усаживаясь в самолет, сделал тогда технику замечание:

— Сегодня же кабину помыть!

Юрков летел во главе первого звена, за которым сзади пристроилась вторая четверка.

Погода в этот день была как для воздушного парада: безоблачно, видимость отличная. До цели летели в хорошем строю: “Кр-расота!”

Как же Юркову было сдержаться от выражения чувств, если цель уже видна, а в небе ни единого разрыва зениток, ни одного “мессера”. Несколько наших истребителей сопровождения уже выскочили вперед для “расчистки воздуха”. Там нечего было и расчищать, но так уж задумано — истребители действовали по заранее разработанному плану.

Юрков повел свою четверку в атаку. Штурмовики одновременно нацелились в землю. Из люков ведущего отделились “сотки”, и тут же самолет разнесло в куски.

Иван Чернец принял командование группой.

Причина взрыва самолета Юркова оставалась загадкой. Подобные случаи бывали и в других полках нашей дивизии, применявших “сотки”. Тогда многие летчики отказывались брать стокилограммовые бомбы, предпочитали им любые другие калибры.

Приезжало дивизионное начальство. На первых порах устроили разнос тем, кто “распускал слухи”, будто самолет подорвался на своих бомбах. Больше всех досталось Ивану Чернецу, который хорошо видел происшедшую над целью катастрофу и первым высказал свое предположение. Кончилась вся эта история тем, что разбиравшаяся в причинах катастрофы специальная комиссия забраковала партию бомбовзрывателей.

Из летчиков, которые начали воевать еще в Донбассе, уцелел лишь Николай Седненков...

Седненков носил каракулевую кубанку с красным верхом. Такой головной убор появился у некоторых летчиков еще в Краснодаре, когда пашей штурмовой дивизии было присвоено наименование Кубанской. Тогда на базаре платили за кубанки по две тысячи рублей. В хуторе Трактовом, когда вышел указ о присвоении мне звания Героя Советского Союза, Николай сказал:

— С тебя причитается.

Того, что с меня “причиталось”, достать по всей Тамани было невозможно. Я уже собирался в “экспедицию”: командир дивизии разрешил по такому случаю слетать в Краснодар на штурмовике. Тогда я спросил Николу:

— А что бы ты сейчас хотел?

— Не пожалеешь? — он поскреб пятерней белобрысый чуб и ткнул пальцем на мою кубанку.

Николай, если не считать кубанки, внешне был ничем не приметным парнем.

Но техники говорили о нем уважительно:

— Наш Седненков может летать на бревне. — Почему-то всегда добавляли “наш”, хотя во всей воздушной армии другого Седненкова не было.

Седненков одно время летал на самолете, от которого все отказывались, — мотор дымил, хотя мощность развивал нормальную. Николай по этому поводу еще и шутки отпускал:

— Мне на дымящем даже лучше: зенитчики в покое оставляют, “мессеры” тоже не особенно клюют. Они, наверное, думают, что меня уже “обработали”, а я себе лечу да лечу... — Отсюда, верно, и пошла присказка о бревне.

Когда бывали перебои с горючим, летчики и стрелки осматривали окрестные достопримечательности. Никола Седненков был большим любителем таких экскурсий. Встречались чудом уцелевшие замки, от которых веяло стариной. Сколько войн пронеслось мимо и эта последняя прошла бушующим шквалом сначала — на восток, потом — на запад, а немой свидетель истории стоит себе, возможно, еще со времен псов-рыцарей, пережив не одно поколение людей.

В Западной Белоруссии, в каком-то местечке Никола Седненков разузнал, что поблизости действует женский монастырь. Оказалось, что и вход в него свободный.

Тогда-то зачастили в монастырь “экскурсанты”. Интересно было посмотреть, как молоденькие монахини в длинных одеяниях усердно отбивали поклоны.

Прошел слушок, что Никола Седненков как представитель белорусского народа был удостоен благословения самой игуменьи. Тогда включился в работу политаппарат.

— Хотя ходить туда и не возбраняется, но не забывайте, что это вам не цирк. Неосторожное слово какое скажете, — можно восстановить против нас жителей.

Но с монастырем все обошлось как нельзя лучше. А по поводу благословения кто-то все же сострил:

— На кого игуменья крест наложила, тому воевать до полной победы!

Седненков пришел в полк старшим сержантом, за два года войны дослужился до старшего лейтенанта, хотя мог бы уже и в капитанах ходить. Должность же занимал заместителя командира эскадрильи у Героя Советского Союза Ивана Карабута (тот пришел к нам из полка Зуба). Николу тоже представили на Героя еще в Крыму, но наградной где-то залежался. Седненков обиженным себя не чувствовал. Летал ведущим, не жаловался даже на свою хворь.

Еще в кубанских плавнях к нему прицепилась малярия. В Крыму полегчало, а в Белоруссии приступы опять участились. И уложили Николу в полковой лазарет. Там он беспрекословно подчинялся Наде и глотал акрихин. И тогда ему принесли письмо. Первое за всю войну письмо от матери Марфы Тихоновны, оставшейся в оккупации в деревне Трутнево Смоленской области.

Повеселел наш Никола.

— Чем тут валяться, съезжу-ка я к матери: отсюда ведь недалеко. На недельку небось отпустят.

Ушел из лазарета, появился на аэродроме, чтобы рапорт об отпуске написать. Увидел своих друзей: невеселые, измученные. А в полку был напряженный день. Наши войска форсировали Нарев. Танкисты генерала Панова решили на плечах у противника прорваться по его же мостам на западный берег. Под Пултуском первая тридцатьчетверка выскочила на мост, но раздался взрыв, и танк рухнул в воду. У Карневска на переполненный фашистскими войсками мост ворвались танки с автоматчиками на броне. Не пощадив и своих солдат, немецкое командование также взорвало мост. Тогда пехотинцы бросились вплавь, танки форсировали реку вброд, а противник пытался отбросить в воду немногочисленные войска, захватившие небольшой плацдарм.

Штурмовиков вызывали для поддержки. Первую группу поведет Карабут, а кто вторую и третью?

— Свожу и я сегодня, — сказал Седненков. — Вам ведь выпишут к ужину, а я, думаете, облизываться буду? — пошутил он.

Первым вылетел Карабут, вторым — его заместитель Седненков.

Когда выруливала третья группа, на горизонте показались возвращавшиеся с задания штурмовики. Одного самолета недоставало.

— Карабута подбили, — доложили ведомые. — Сел на занятой противником территории.

Возвращалась вторая группа — опять одним самолетом меньше.

Николай Седненков был сбит прямым попаданием зенитного снаряда.

После гибели Юркова на должность штурмана полка назначили Костю Аверьянова.

24 октября на аэродроме Высокий Мазовец день был не совсем обычный. И дело не в какой-то особой задаче полка. Войска все еще вели бои по расширению и закреплению плацдарма на Нареве, отражая контратаки противника. Штурмовикам надо было подавить артиллерию в районе Черностув.

Первую группу повел Аверьянов, а следом за ней пошла четверка Виктора Горячева. Только взлетели последние штурмовики, на аэродроме появились корреспонденты “Фронтовой правды” Борис Бялик и Слава Шаровский.

— Опять кого-нибудь “допрашивать”? — спросили их. — Нет, нет! Только поздравить и сфотографировать.

— С чем же поздравлять?

— С новыми Героями!

Вездесущие корреспонденты узнали об Указе, который еще не был опубликован в газете, но которого давно все ждали. Героями Советского Союза стали сразу семь летчиков: Константин Аверьянов, Владимир Демидов, Петр Кривень, Борис Левин, Иван Мальцев. Виктор Горячев и Николай Седненков.

Крепко пожимали руки тем, кто еще не успел улететь на боевое задание. Шаровский без конца щелкал “лейкой” и готовился запечатлеть необычные кадры на самолетной стоянке. Он еще сфотографирует Аверьянова и Горячева вместе с Болтиком.

Один за другим шли на посадку штурмовики, Виктора Горячева среди них не было.

Помрачнели летчики, узнав, что при выходе из второй атаки самолет ведущего второй группы был внезапно атакован снизу двумя “мессершмиттами”. Тогда штурмовик резко взмыл, потом перешел в крутое пикирование и взорвался при ударе о землю. Но кто-то из летчиков заметил раскрывшийся на малой высоте купол парашюта. Кто же успел покинуть самолет: Горячев или его воздушный стрелок Малышев? И какой шанс остаться живым тому, кто приземлился в расположении войск противника?

Но в авиации бывают всякие чудеса. Произошло же такое чудо и в нашем полку...

5 ноября 1942 года я водил девятку штурмовиков еще с “точки номер три” в район Орджоникидзе. Истребителей для прикрытия тогда не выделили, хоть “мессеры” в те кризисные дни буквально стаями висели над полем боя.

Роль истребителей прикрытия в том вылете выполняли два штурмовика без бомбовой нагрузки. Они шли позади группы и непрерывно выполняли маневр “ножницы”. Летели на этих самолетах Владимир Зангиев и Николай Письмиченко.

Наша цель — танки у Хаталдона. Эти места хорошо знакомы Володе Зангиеву: ведь здесь прошли его детство и юность. Слева по курсу — зеленые горы, у подножья вьется дорога, и там — Хаталдон. А на нас сверху уже пикировала первая четверка “мессеров”. Первая атака — по ведущему. Зангиев все же успел дать заградительную очередь. И так удачно у него получилось, что один истребитель с дымным следом круто пошел к земле. Это была первая победа Зангиева, предотвратившая неминуемую гибель ведущего. Он не мог глаз оторвать от сбитого самолета — следил за ним до тех пор, пока тот не ударился о землю. А вскоре после этого, выходя из первой атаки по танкам, я увидел горевший и кувыркавшийся штурмовик. Видел, как из кабины вывалился огненный ком и стремительно понесся вниз. У самой земли потянулась белая лента купола парашюта, но и по ней струился огонь.

Не один я видел гибель Володи Зангиева вблизи его родного села. А спустя два года, в конце сорок четвертого, Зангиев вернулся в 7-й гвардейский и теперь снова летает!

Какое “чудо” произошло с ним, он рассказал сам.

“...Вскоре после того, как один “мессер” пошел с дымом вниз, меня засыпали “эрликоны”. Навалилась вторая четверка, в кабине появился огонь. Хотел я заложить скольжение, чтобы погасить пожар, но ручка управления болталась — рули оказались перебитыми. Тогда я убрал газ, выпустил щитки — самолет резко снизил скорость. “Мессеры” проскочили вперед, я нажал на гашетки, — один истребитель вспыхнул, а мой штурмовик свалился в штопор — как раз над Священной рощей — “Хетаговым кустом”. Туда по старому обычаю 18 июля съезжаются с окрестных сел осетины, чтобы отпраздновать чудесное спасение легендарного героя Хетага, победившего многочисленных врагов.

Огонь жег мне лицо и руки, вспыхнула одежда, — я вывалился из кабины, но парашют сразу открывать не стал, чтобы сорвать пламя. Близко от земли дернул кольцо, услышал шуршание шелка — удар. Больше я ничего не помнил.

...Приоткрыл глаза, — склонились надо мной две женщины, смачивают губы водой, распухшее лицо чем-то смазывают. Я лежал на полу в комнате, не мог шевельнуть ни рукой, ни ногой.

— Где я? — спросил по-осетински.

— В Хаталдоне. Фашисты недавно приволокли тебя и бросили. Мы украдкой сюда пробрались.

— Запомните, — сказал я женщинам. — Я Владимир Зангиев...

Потом пришли фашисты.

— Фамилия? Номер части? Где аэродром?

— Вот прилетят скоро наши, тогда все и узнаете...

Били ногами, я терял сознание и больше ничего им не сказал. Потом выволокли на улицу, привязали веревкой за ноги к лошади и погнали...

Оказался я в лагере Дигора, потом в Прохладной, оттуда товарняком пленных доставили в Славуты.

Кроме сильных ожогов, был у меня перелом ноги, срасталась она медленно. Потом по ночам приучался ходить без костылей, но так, чтобы даже никто из пленных не заметил.

23 мая сорок третьего года нас вывели из лагеря. Я начал отставать. Полицай замахнулся прикладом, но я раньше успел ударить его костылем. Швырнул костыли в сторону и побежал в лес.

Почти месяц пришлось блудить по лесам, совсем обессилел. Партизанская разведка на меня натолкнулась, приняли вначале за мертвого.

Начал воевать в партизанском отряде имени Ворошилова. Назначили политруком отряда. Действовали в Каменец-Подольской и Ровенской областях. Представили к ордену Красного Знамени.

Старые раны заживали плохо, а новые прибавлялись. Ходил с группой на диверсию. Подорвали поезд на перегоне Оленин — Ракитное. Отходить пришлось под минометным обстрелом. Ранили.

Командование решило отправить меня в тыл. 18 декабря сорок третьего года втроем направились на партизанский аэродром Дубницкое. Шел со мной Скибо из отряда Ковпака и начальник боепитания нашего отряда Губанов.

Представились начальнику штаба партизанского движения Украины полковнику Савченко. Тот сказал:

— По воздуху переправляем только тяжело раненых. Линию фронта придется переходить самим.

Пошли по указанному маршруту по оси дислокации партизанских отрядов. Нам помогли перейти линию фронта.

Новый сорок четвертый год я встретил в Ростове. Шел я в штаб ВВС округа. Прохожие оборачивались, разглядывали меня: шинель румынская, на шапке красная ленточка.

В штабе спросили:

— Что вам здесь нужно?

— Направьте в седьмой гвардейский.

Меня направили в КПЗ для проверки. Затянулась эта проверка на два с половиной месяца. Потом сказали “извините!” и направили в Грозненское авиационное училище работать инструктором. Летать опять пришлось в тех краях, где меня сбили 5 ноября 1942 года.

Строчил рапорты, писал письма в 230-ю дивизию, в воздушную армию. Наконец меня вызвали на фронт.

Вот так я и прибыл в Сток!” — закончил рассказ Зангиев.

Для корреспондентов “Фронтовой правды” нашелся интересный материал. Вскоре был напечатан очерк Б. Бялика, поместили крупный портрет летчика.

Началась вторая жизнь Володи Зангиева в родном полку. На его груди ордена Красной Звезды, Красного Знамени, медаль “Партизан Отечественной войны” 1-й степени.

Близился к концу сорок четвертый год, заканчивалась подготовка войск нескольких фронтов к проведению Висло-Одерской операции, которая должна была открыть путь на Берлин.

2-й Белорусский фронт маршала К. К. Рокоссовского готовился нанести два мощных удара в северо-западном направлении, чтобы отсечь и уничтожить крупную группировку в Восточной Пруссии.

Наступление войск с плацдармов на Нареве развивалось успешно, но погода в эти дни опять не хотела быть союзником авиации: туман, метели...

В те дни командующий фронтом маршал Рокоссовский не покидал передовых пунктов управления. Увидел как-то командира дивизии Гетьмана:

— Семен Григорьевич, проталкивайте как-нибудь хоть по одному штурмовику, надо помочь отбить контратаки. Нас могут сбросить с плацдарма.

Посылали одиночек, самых опытных летчиков.

Герою Советского Союза Ивану Мальцеву и Зангиеву поставили задачу:

— Пробейтесь к Эльбингу, посмотрите, что там происходит. В такую погоду действительно можно было только “пробиться”, а под Эльбингом обстановка усложнилась. Танки генерала Вольского дерзким броском прорвались к Балтийскому морю.

Противник собрал в кулак несколько дивизий и нанес сильный фланговый контрудар. Где теперь наши, где противник — разобраться трудно.

Мальцеву с Зангиевым все же удалось долететь до Эльбинга. Потом они попали в снежный заряд. Потеряли друг друга. Возвращались по одному. Зангиев брил над лесом, и вдруг — удар но мотору. Посадка на сосны — летчик потерял сознание. Воздушный стрелок Володя Гаркун вытащил командира из кабины, вытер снегом окровавленное лицо. Зангиев очнулся.

— Командир, — сказал ему Гаркун, — к нам какие-то люди идут.

Зангиев поднялся. Несколько военных пробирались по лесу к самолету. Летчик сказал Гаркуну:

— Садись за свою пушку. В случае чего — бей в кучу, меня тоже не жалей! — и двинулся навстречу со взведенным пистолетом в руке.

— Стой! — крикнул он. — Один ко мне, остальные на месте!

Медленно сходились двое с пистолетами. Гаркун в это время развернул турельную пушку, прицелился... и увидел, как двое обнялись: летчик и пехотинец...

Пехотинцы не хотели сразу отпускать летчиков. Оставили на сутки у себя в гостях. Потом доставили их на аэродром.

Рябов первым увидел вернувшийся экипаж, расцеловал обоих. А через аэродром бежал Тимофей Тучин. В руке у него консервная банка, из нее плещется.

— Пей, елки зеленые! За третью жизнь!

Володя выпил за третью жизнь, и в голове у него зашумело — не столько от выпитого, сколько от последней контузии.

А вот еще одно “чудо”, вернулся воздушный стрелок Виктора Горячева — Малышев...

Войска наступали дальше на запад, приближаясь к последнему стратегическому рубежу на Одере.

Чем дальше на запад — тем беспокойнее становилось на аэродромах. Оперуполномоченному СМЕРША капитану Тарасову прибавилось работы. То и дело вылавливали бродячих фрицев, которые в одиночку и группами пытались пробираться на запад. Их называли блуждающими группировками.

Особенно много их было в Белоруссии. Тогда летчицам из 46-го гвардейского, хотя они и “ночники”, хватало работы и в дневное время. Их посылали на разведку немецких отрядов, скрывавшихся в лесах или в посевах.

Не желавших сдаваться в плен доколачивали войска второго эшелона. Фрицы были голодные и озлобленные, часто обстреливали низко пролетавшие над ними самолеты, а в поисках пропитания по ночам совершали нападения на деревни.

В баталиях по вылавливанию блуждающих вблизи аэродромов групп приходилось принимать участие и летчикам, и воздушным стрелкам, и техникам. Наши девушки-оружейницы и служащие БАО проявили тогда отвагу в наземных боях.

Метеоролог Клава пошла как-то ночью к метеобудке снять показания приборов. Как из-под земли выросли с поднятыми руками гитлеровцы. Вернулась она к штабу с 17 пленными. Тогда дежурные переполошились, подняли всех по тревоге: немцы-то были с оружием! Но они оказались “дисциплинированными” пленными: положили свои автоматы рядком на бревно и сразу же есть запросили. Покормили их чем бог послал, а потом уж Тарасов служил им свою “всенощную”.

Были случаи и похлестче.

Недалеко от аэродрома в крепости Грауденц засело несколько тысяч фашистов, не пожелавших выбросить белый флаг. Для блокады крепости оставили небольшие силы, а остальные двинулись дальше на запад.

Утром везли наших летчиков на аэродром. По этой же дороге на восток брела большая колонна немецких солдат. Оружия у них не было видно.

— Пачками сдаются! — сказал кто-то. Но из этой самой колонны по летчикам вдогонку дали автоматную очередь. Из штаба позвонили в войска. Оттуда ответили:

— Это немцы из крепости через болото прорываются. Поднимите самолет для разведки, сообщите, где они.

Некоторые воздушные стрелки заняли в самолетах свои боевые посты у турельных пушек, остальные с винтовками и автоматами побежали по лесу, залегли на огневом рубеже около кладбища.

Над лесом кружил наш самолет-разведчик, потом начали взлетать штурмовики, бросали по группировке бомбы, обстреливали.

Наземной операцией у кладбища руководил старшина Васильев. И не как-нибудь, а по науке. Он сформировал два подразделения, назначил командиров, указал направление наступления и скомандовал:

— Вперед!

Но тут же сделал замечание штабному писарю Ювеналию Шергину:

— Что же ты как жердь вытянулся? Пригнись да скрадывайся за деревьями, а не по просеке топай!

Тогда Шергин начал “скрадываться”. Обошел большой куст, а перед ним здоровенный фриц появился. Враг направил на Шергина какую-то трубу, под ногами фыркнул фаустпатрон, но вреда никакого не причинил — завалился в воронку. Тогда Шергин ткнул фрица штыком, но получилось не так, как хотел: целил в туловище, а попал в щеку. Немец поднял руки. Появился Николай Ворочилин, тоже с пленным.

В это время откуда-то с фланга застрочил пулемет, послышался голос Васильева:

— Ложись, шляпы!

Подоспевшие наши воинские части завершили ликвидацию группировки.

Тося Табачная конвоировала около десятка пленных. Те зачем-то сняли свои ручные часы, связали ремешки и цепочки в одно ожерелье, протянули Табачной эту связку. Тося даже взвизгнула:

— Геть, поросяча морда! — и захрустели все эти часы под каблуками ее кирзовых сапог.

Недалеко от аэродрома из кустов вышли около 20 немецких офицеров с эмблемами люфтваффе. Подняли руки.

— Зачем отсиживались в кустах? — допрашивал командир.

— Ждали, пока наши захватят аэродром.

— Ну и что дальше?

— Улетели бы на ваших самолетах.

Командир не сдержался, отвесил этому летчику оплеуху. А техник Лиманский в это время “выкуривал” из блиндажа засевших гитлеровцев. Пришлось швырнуть в амбразуру гранату. Вышел один: бледный как полотно юнец лет семнадцати, дрожал и плакал представитель фолькштурма — последняя надежда Гитлера.

На аэродроме к “дугласу” командующего фронтом, маршала К. К. Рокоссовского подрулил еще один транспортный самолет.

— Куда будет рейс? — спросил у командира корабля штурман полка Аверьянов.

— В Москву.

— Пассажира от нас возьмете?

— Не могу. Пленных генералов везем.

Вскоре подкатили два трофейных “хорьха”. Из них вышли генералы в длинных шинелях и высоких фуражках. К самолету шли важно, один за другим, соблюдая субординацию и теперь, когда для них война закончилась. Впереди с достоинством вышагивал плоский, как доска, старик с ввалившимися щеками и непроницаемым лицом, на руках держал дрожавшую всем телом тонконогую болонку.

— Собаку придется оставить, — сказал через переводчика капитан Тарасов и повернулся к Аверьянову: — Если нравится, возьми.

Генерал что-то долго говорил. Переводчик изложил последнюю просьбу генерала — не разлучать его с преданным другом, с которым он побывал даже в сталинградском “котле”.

— Я бы ее все равно не взял, — заявил Аверьянов.

Победа пришла!

В канун сорок пятого года наша армия готовилась к решающему броску на Берлин.

Три года подряд нам пришлось сражаться одним, без союзников. Лишь в финале затянувшейся гигантской битвы открылся давно обещанный второй фронт в Европе.

Не успели мы отдышаться после стремительного наступления в Белоруссии, на наших союзников свалилась беда! Двадцать две гитлеровские дивизии нанесли внезапный удар у Арденн, а вслед за этим последовал еще один удар — в Эльзасе. Слабая оборона 1-й американской армии была прорвана, немцы вклинились на глубину до ста километров.

Черчилль, прилетавший в сорок втором году в Москву с “куском льда”, на этот раз сам запросил выручки с востока. И тогда наш огромный фронт — от Балтики до Карпат — раньше установленного срока двинулся на запад, чтобы отвлечь на себя силы противника.

В феврале сорок пятого войска 2-го Белорусского фронта под командованием маршала Рокоссовского растянулись буквально в ниточку.

Они пробивались по вражеской территории в раннюю распутицу, преодолевая многочисленные каналы и заболоченные участки.

Более мощный сосед слева — 1-й Белорусский фронт под командованием маршала Жукова уходил вперед, приближаясь к Одеру, от которого до Берлина оставалось менее ста километров.

В войсках Рокоссовского началась перегруппировка сил для разгрома 30 дивизий противника в Восточной Померании.

Сильно поредели передовые цепи нашей пехоты... Зато в артиллерии, танках и в самолетах недостатка не было. А какая пошла техника! В авиации появились бомбардировщики ТУ-2, развивавшие огромную для того времени скорость — свыше 500 километров в час. Конструкторы С. А. Лавочкин и А. С. Яковлев создали истребители ЛА-7 и ЯК-3, превосходившие по скорости, маневренности и вооружению немецкие. Где-то на Урале уже летал реактивный истребитель, показавший небывалую скорость. Рассказывали, будто на этом необычном самолете нет воздушного винта:

— У него впереди “дырка”, двигатель фурчит, как паяльная лампа, а за хвостом — огонь!

К самолету с “дыркой” мы отнеслись с предубеждением, зато весть о том, что С. В. Ильюшин построил новый штурмовик, была воспринята с восторгом.

— Успеем ли на таком повоевать? — всполошился Дед.

Новое наступление наших войск было назначено на 24 февраля. А накануне отметили годовщину Красной Армии.

У нас в полку этот вечер был торжественным вдвойне. Зачитали Указ о присвоении звания Героя Советского Союза еще пяти нашим летчикам: Владимиру Кабанову, Александру Плешакову, Михаилу Шатову и сразу двум Иванам — Чернецу и Остапенко.

И еще объявили:

— Получено распоряжение готовиться к отправке в тыл для переучивания на новых штурмовиках ИЛ-10!

...Нам с Иваном Остапенко не довелось присутствовать на этом торжестве. Судьбе было угодно, чтобы мы оба оказались в военно-воздушной академии. Она была так переполнена фронтовиками, что нам с Остапом какое-то время пришлось ночевать в общежитии на одной кровати с провисшей почти до самого пола сеткой. Вот тогда-то мы но достоинству оценили преимущества дощатых нар в фронтовых блиндажах.

Попал я в академию неожиданно.

— Отправляйтесь в Москву в распоряжение начальника Главного управления формирования генерал-полковника авиации А. В. Никитина. Как раз есть попутный самолет. Счастливого пути! — сказал тогда на прощание Гетьман.

Столица встретила меня неприветливо. Пока добирался от центрального аэродрома до штаба ВВС, не раз пришлось предъявлять документы комендантскому патрулю. Причина тому — смешанная форма одежды. И в самом деле, кроме темно-синей пилотки с голубым кантом, ничто другое из амуниции не выдавало во мне авиатора. Поношенная куртка без погон и знаков различия, у бедра болтался пистолет. Бриджи неопределенного цвета (наша оружейница Клава Калмыкова сшила мне их еще в хуторе Трактовом из трофейной шинели), а брезентовые сапоги, которые искусно смастерил техник Шевченко из парашютного чехла, все в масляных пятнах...

В штабе ВВС мне выписали пропуск и сказали:

— Зайдите к члену Военного Совета ВВС генерал-полковнику Шиманову.

Не без трепета душевного, как при входе в зону зенитного огня, я приоткрыл огромную, обитую черным дерматином дверь, потом еще одну такую же и оказался в громадном кабинете. Длинный, покрытый зеленым сукном стол напомнил мне взлетно-посадочную полосу Краснодарского аэродрома. С другого конца кабинета навстречу направился генерал с косым пробором на голове. Его комплекция явно не соответствовала размерам занимаемого помещения.

— Как жизнь? — спросил он неожиданно просто, назвав меня по фамилии.

— В порядке...

— Как воюется?

— Отлично...

— А это сам писал? — спросил он, подводя меня к журнальному столику и указывая на подшивку центральной газеты “Сталинский сокол”. Генерал начал листать, и я узнал свои семь подвальных статей, озаглавленных не без претензии на оригинальность: “Из чего слагается мастерство”.

— Сам писал, — ответил ему, а сердце дрогнуло: “Никого я там не славил, никого и не охаивал, а лишь делился боевым опытом. Какой же ляпсус обнаружил в этих статьях член Военного Совета ВВС?”

— Вот в этом месте ты ничего не преувеличил? — показал он на абзац, отчеркнутый красным карандашом. В “подозрительном” месте приводились данные, характеризующие мои личные достижения в меткости бомбометания и стрельбы, неоднократно подтвержденные в показательных полетах на фронте.

— Написал так, как было, — ответил я Шиманову.

— А мы тут, признаться, с генералом Никитиным в этом усомнились. Таких результатов никто из инструкторов в запасных бригадах и полках еще не добивался. Ты сможешь это доказать перед летчиками практически, а не на бумаге?

— Могу.

— Для этого, собственно говоря, мы тебя и вызвали. “Погастролируй” у нас по запасным частям, поделись боевым опытом, покажи... А потом будет особый разговор.

К тому, что большое начальство всегда чего-то не договаривает, я привык, поэтому об “особом разговоре” я забыл сразу же, как только у меня в руках оказалось командировочное предписание. Мысли были заняты тем, чтобы поточнее отбомбиться.

На “гастролях” я делал все, как на войне. От предварительного облета мишеней на полигоне отказался:

— На фронте цели показывают на карте, никаких предварительных облетов, — сказал я командирам частей. — Но и бомбы подвесьте не цементные, а боевые. Боекомплект к пушкам и пулеметам должен быть полным, а не по двадцать патронов на ствол, как принято у вас.

Такие условия я “выторговал”.

Затем у меня состоялся “тайный сговор” с начальником полигона. В кузовы трофейных автомашин, которые должны подвергнуться обстрелу, он наложил соломы, а перед самим взлетом эту “начинку” полили горючим.

На первый показательный полет приехали представители штаба ВВС во главе с генералом Н. С. Шимановым. Они находились среди летчиков, столпившихся вблизи полигона у репродуктора, чтобы слушать мои объяснения по радио во время полета.

Я взлетел и без труда отыскал на лесной поляне полигон.

— Скорость триста, высота восемьсот, цель слева, — передал я на землю, наблюдая за приближавшимся к визирной линии крестом, выложенным в центре мишени из белых березовых бревен.

— Вхожу в пикирование, угол тридцать градусов... сброс!

Когда вывел самолет и резко развернулся, то увидел разбросанные бревна. Хорошо!

Скрылся за лесом, перешел на бреющий. Теперь оставалось показать свой “партизанский заход”, применявшийся для внезапной атаки паровозов и автомашин.

Высота — минимальная, скорость увеличена. Один, затем второй разворот за лесом, чтобы меня с полигона не заметили. А вот и железная дорога. Лечу вдоль нее, в стороне у опушки леса вижу “автоколонну”. Круто взмываю вверх с креном, затем опускаю нос, прицелился. Еще не убрал полностью крена, а сходящийся у земли веер трасс прошил машину — она вспыхнула. Я снова скрылся за лесом, чтобы повторить излюбленную атаку...

После “гастролей” по запасным частям я вторично предстал перед генералом Шимановым — для “особого разговора”. На этот раз я уже был одет строго по форме, и даже в хромовых сапогах. Все это мне выдали на центральном вещевом складе по записке члена Военного Совета.

— Хотите учиться в академии? — задал мне неожиданный вопрос Шиманов.

Меня будто оглушило взрывной волной, я только переступил с ноги на ногу. Лишь кое-как собравшись с мыслями, сказал:

— Разрешите немножко подумать за дверью...

— Думать можно до завтрашнего дня, — обрадовал меня генерал. — Придешь с рапортом.

Больше всего меня беспокоили вступительные экзамены по общеобразовательной подготовке, на подготовительный курс поступать не хотелось — лишний год терять. Я долго колебался. Советчиков нашлось — хоть отбавляй, и все советы разные. Одни говорили: “Дурья голова, какая там учеба, если война легкая пошла. Глядишь — вторую Звезду заработаешь”. Большинство же советовало учиться: “К Звезде надо хорошую голову приложить. А экзаменов не бойся: если будет резолюция Шиманова, зачислят и так”.

Рапорт лежит на столе у генерала Шиманова. Он бегло прочитал и наискосок размашисто написал: “Зачислить в академию” — и поставил точку. У меня между лопаток будто крылья выросли и перышки зашевелились. “Если зачислить — значит без экзаменов!” — подумал я. Но генерал почему-то долго не отнимал пера от точки. Вдруг у меня на глазах он приделал к ней длинный хвостик и добавил еще строку: “если сдаст вступительные испытания”.

Тревожные предчувствия меня не обманули. На самом финише вступительных экзаменов, когда физика, математика и прочее осталось позади, я предстал перед молоденькой блондинкой. Она с пристрастием стала меня “допрашивать” у карты Америки. Ее почему-то особенно интересовало овцеводство. У меня же к тому времени еще не совсем выветрились только те скудные географические познания, которые я почерпнул из книжки Ильфа и Петрова. Дуэт литераторов меня еле спас от полного провала.

Так я поступил на основной курс, а Герой Советского Союза Иван Остапенко, деливший со мной одну кровать, оказался на подготовительном. Ему пришлось изучать общеобразовательные дисциплины, поэтому он и норовил удрать из академии в родной полк.

А полк наш собирался в дальний путь…

С Балтики полз густей туман, лепил мокрый снег. На аэродром прибыла колонна грузовиков. На них предстояло добираться до Белостока. Только оттуда можно было ехать по железной дороге.

— С вещами строиться! Лишнего не брать, и чтобы никаких трофеев! — объявил новый командир полка, не так давно вступивший в эту должность. А какие, спрашивается, могут быть трофеи у авиаторов, если впереди фронт прошел?

Сто пять летчиков, стрелков и техников, отобранных из полка для освоения нового самолета, построились для проверки. У каждого был либо чемодан, либо сидор. Остальные, кто остался ждать нашего возвращения на новых самолетах, вышли провожать.

Проверка заканчивалась, но кто-то выкрикнул из строя:

— Плешаков еще не собрал своих вещей!

И действительно, новый наш Герой Саша Плешаков, которого только на Тамани и над Крымом раз десять сбивали, стоял в строю без чемодана.

— А вы почему не изволили собраться? — строго спросил командир.

— Я собрался, — ответил Плешаков.

— А где же вещи?

— Вот они, — хлопнул он по планшету и раскрыл его для проверки. В полку все знали, что “имущество” Саши свободно умещалось в планшете. Кроме карты, транспортира, масштабной линейки и карандашей, там было два подворотничка (отглаживались!) и опасная бритва “близнецы” с помазком. Но на этот раз у Плешакова в руке оказался еще и атласный буржуйский цилиндр.

— А это зачем?

— На память о Пруссии...

Еще один “трофей” нашелся у начальника связи Григория Нудженко. При нем стоял “ровел” — велосипед с деревянными ободьями и сильно изогнутым высоченным рулем. Он ему нужен позарез: ведь связь осуществляется не только по проводам, иногда приходилось носиться по аэродрому и на своих двоих.

Был еще дополнительный груз — для всех — говяжьи ляжки от фрицевских бездомных коров, — ведь ехали в тыл, где питались по скудной тыловой норме.

Колонна автомашин тронулась по развороченным танками дорогам. Реки вспучились, неслись льдины, срывая наскоро наведенные низководные деревянные мосты. Пришлось петлять в поисках объездных путей.

Долгим был путь до Белостока. Да и железнодорожный состав медленно тянулся по опустошенной Белоруссии.

В запасной полк, находившийся за Москвой, пришла из столицы шифровка. Первым ее прочитал командир полка Константин Николаевич Холобаев и вихрем заносился по гарнизону.

Мы распрощались с ним еще на Северном Кавказе — его отозвали на работу в Москву, потом направили в полк. У нас сменилось несколько командиров. Один вскоре пропал без вести, второго сняли, а третий заступил совсем недавно, поэтому и не знал, с каким личным “имуществом” воюет Саша Плешаков.

Холобаев срочно собрал своих тыловиков на совещание.

— К нам прибывает седьмой гвардейский, — сказал он. — Это мой родной полк, встретить его надлежит достойно! Баню натопить жарко, обмундирование всем фронтовикам заменить на новое, постельные принадлежности выдать первой категории — одеяла те, что с начесом. Клуб надраить, столы накрыть для торжественного ужина, сытно накормить. Пару-тройку кабанов из подсобки заколоть и еще что в таких случаях полагается...

— Как же мы, товарищ командир, за новое обмундирование будем потом отчитываться? — спросил кто-то не терпевшего возражений Холобаева.

— Не мне вас учить, как выкручиваться! — отпарировал он. — Да чтоб духовой оркестр был на вокзале к приходу поезда! Сам поеду встречать! Учтите, прибытие полка совпадает со знаменательной датой: 7 марта исполняется четвертая годовщина присвоения полку звания гвардейского...

Холобаев еще распорядился вывесить в клубе карту. Конечно же, он сам расскажет о боевом пути полка, которому выпала честь в канун войны получить штурмовики ИЛ-2, а теперь — перед самым ее конном, предстоит овладеть новейшим самолетом ИЛ-10!

В работу включился женсовет во главе с Верой Федоровной — женой Холобаева. Убранство общежития, клуба и столовой — дело женских рук. Вера Федоровна перепотрошила семейный альбом, извлекая из него фотографии прославленных ветеранов части.

...Медленно подходил поезд к перрону. Чумазый машинист до пояса высунулся из окна, удивленно смотрел на ревущие начищенные трубы и на барабанщика, усердно отбивавшего такты марша “Все выше, все выше и выше...”. Холобаев стоял поодаль от дирижера, нахохлившись, со строгим лицом.

И вот высыпали из вагонов гвардейцы, быстро построились в две шеренги. Многим из стоявших впереди хотелось бы показать прежнему командиру Золотые Звезды и ордена, да погода не позволяла. А Холобаев искал знакомые лица и не находил их. Виктор Шахов остался в Пруссии, Николай Смурыгов после курсов пошел на повышение в дивизию начальником воздушно-стрелковой службы — их в строю не было. Лишь во второй шеренге он увидел Григория Нудженко, стоявшего со своим “ровелом”, потом Костю Дремлюка, “профессора” Шума. Не сразу признал по обгоревшему лицу Володю Зангиева, которого считал погибшим...

Холобаев принял рапорт, как положено, а потом сорвался с места, прильнул к могучей груди Дремлюка, которого в Старом Быхове ставил “к стенке”...

Полк въезжал в гарнизон. Над входными воротами парусил красный стяг с надписью: “Привет гвардейцам!”

...За общим столом сидели помытые, чисто выбритые, переодетые во все новенькое и будто усыпанные звенящими орденами и медалями гвардейцы. Было тихо. Оставались свободными несколько стульев. Против них на столе поставлены приборы, рюмки с вином и портреты в самодельных картонных рамках:

Илья Мосьпанов, Петр Руденко, Василий Шамшурин, Николай Зуб, Федор Артемов, Михаил Талыков...

Все встали вслед за Холобаевым.

Первый тост был за тех, кто никогда уже не чокнется с тобой.

В апреле переучивание на ИЛ-10 было закончено. Полк взял курс на запад. Надо было спешить. 20 апреля приземлились на подмосковном аэродроме для дозаправки. По радио передали, что войска 1-го Белорусского фронта произвели первые артиллерийские залпы по Берлину.

— Успеем ли, братцы, на новых самолетах у фрицев по головам походить? — бубнил наш Дед.

Вылет полка задержали на целые сутки — “до особого распоряжения”. А распоряжение было для всех неожиданным:

— Седьмой гвардейский остается для участия в первомайском воздушном параде над Красной площадью!

Начались тренировки на групповую слетанность. Ходили в таком строю, в каком на фронте летать не было нужды — в колонне девяток на сомкнутых интервалах и дистанциях. Потребовалось восемь таких девяток, да на каждую девятку еще два резервных самолета. Создали сводную парадную дивизию из трех полков, успевших переучиться на ИЛ-10.

Началась “сортировка” летчиков по всем статьям: по опыту, по заслугам, по здоровью и еще по кое-каким данным. О том, что у нашего Деда когда-то “треснул черепок”, опять забыли, а он, ведущий звена, ходил радостный и напоминать о контузии не собирался! Зато припомнили, что Володя Зангиев был “в плену и окружении” — из парадного расчета его исключили. Его место занял Сашко Руденко, на которого пришел запоздалый Указ о присвоении звания Героя Советского Союза. Это семнадцатый по счету и, как видно, последний наш полковой Герой. Последний потому, что в канун первомайского парада было сообщение о штурме рейхстага и водружении на его куполе Знамени Победы.

Первое мая выдалось солнечным. Летчики задолго до начала парада сидели в кабинах. Наконец — сигнал. Загудели двигатели. Взлет...

Внизу проплыли все еще голые подмосковные рощи, серые полоски шоссейных дорог, дачные поселки. И там, в стороне, — прикрытая сизой пеленой Москва.

На Красную площадь вливались расцвеченные алыми стягами колонны. А небо над улицей Горького уже заполнено мощным гулом и поблескивающей в лучах солнца нескончаемой вереницей крылатых машин.

У летчиков не было времени взглянуть вниз. Их внимание было приковано к покачивающейся и будто “дышащей” консоли соседнего самолета, летевшего крыло в крыло. Эта консоль рассекала упругий воздух и будто несла над Москвой лазурную мечту Миши Талыкова.

...Двести пятьдесят человек из полка оставались в Восточной Пруссии. Они с нетерпением ждали возвращения из Москвы боевых друзей.

Размещались тогда в пригороде Клотцова на территории спешно покинутого хозяином пивоваренного завода с высоченной кирпичной трубой. В огромных чанах все еще бродило хмельное сусло, доставлявшее много хлопот начальнику штаба Василию Тарасовичу Гудименко. Сусло из чанов перекочевывало в молочные бидоны со спиральными трубками, и их пришлось реквизировать в самых неожиданных местах — вплоть до чердаков и подвалов.

Война приучила всех трудиться денно и нощно, а тут наступило время, что и рук вроде не к чему приложить. Некоторые до умопомрачения носились по автостраде на мотоциклах, другие охотились на кабанов или таскали из прудов огромных карпов.

В те дни всюду был слышен рев некормленых, непоеных и недоеных коров, брошенных сбежавшими хозяевами. Немецкие коровы привыкли к стойловому содержанию, бить губы о кочки и щипать траву не умели.

Андрей Лиманский со своим другом Сергеем Роменским с детства были приучены доить буренушек.

Долго не раздумывая, техники привели десяток породистых, с черными пятнами коров, поставили их в оборудованный по всем правилам коровник. Обзавелись даже грозным производителем с кольцом в ноздре, которого назвали Егоркой.

К Лиманскому и Роменскому присоединились техники Вася Селезнев, Костя Юрченко — образовалась некая производственная артель со строгим распределением обязанностей. Одному — чистить коровник, задавать корм и поить, другому — доить, третьему — обеспечивать чистой тарой, заниматься перегонкой на сепараторе и доставлять продукцию — молоко, сметану и сливки — в полковую столовую.

Лиманский исполнял обязанности старшего дояра. На первых порах пришлось ему помучиться: коровы брыкались и стегали по лицу хвостом. А потом все пошло как по маслу и вдруг... Любимица Лиманского Зорька, всегда стоявшая крайней к двери, не стала давать утреннего молока. Дояр высказал упреки Роменскому:

— Ты почему же Зорьку стал недокармливать?

— Клянусь тебе моим новым ИЛом, который скоро прилетит, даю ей всего вдоволь, как и другим.

Лиманский этой клятве не поверил, взял любимицу под личный контроль. Но, как он ее усердно ни кормил, а утреннего молока по-прежнему не было. Стали ломать головы, доискиваться до причины.

— Уж не ласка ли ее по ночам сосет? — высказал гипотезу Роменский.

— Что еще за ласка? — спросил старший дояр.

— А такой зверек, которого в нашей деревне “домовым” еще называют. Ловко, говорят, может выдаивать.

— Ну что ж, тогда давай эту ласку подкараулим, — рассудил Лиманский.

С вечера забрались на сеновал, заняли там удобную позицию. При свете фонаря, горевшего по ночам в коровнике, эту ласку разглядеть можно.

Лежали всю ночь, затаив дыхание и не сомкнув глаз, но зверек не появился. Лишь перед рассветом легонько скрипнула дверь, показалась нечесаная женщина. Уселась она около Зорьки начала быстро доить, направляя струю в край ведра, чтобы он не вызванивало. Роменский лежал ни живой ни мертвый.

— Она... — чуть слышно прошептал он на ухо соседу.

— Кто? — одними глазами спросил Лиманский.

— Ведьма...

А “ведьма” проявила присущую своему колдовскому сословию осторожность. Подоив Зорьку, тихо приоткрыла дверь коровника, вначале осмотрелась и лишь потом вышла. Пока техники спустились с сеновала, ее и след простыл.

— Надо было бы ее тут же накрыть... — с досадой сказал главный дояр.

— А мы к ней другой план применим, — успокоил Роменский.

Этот план друзья держали в строгом секрете. В следующую ночь они заняли прежние позиции, но перед этим в коровнике сделали “перегруппировку сил”.

“Ведьма” заявилась, как и в первый раз, под утро. Присела на скамеечку, перед доением наскоро ополоснула вымя, но животному такая процедура оказалась не по душе: раздался трубный мык Егорки, он так брыкнул ногой, что ведро с грохотом покатилось к двери, и “ведьма” в испуге отскочила. Сидевшие в засаде фыркнули от давившего их смеха, а “ведьму” будто на метле вынесло из коровника. Но на этот раз ей скрыться не удалось.

Днем всему полку стало известно, как машинистка штаба Мария Бродская — наша “игуменья” — доила Егорку и поила парным молочком своего суженого.

Две ночи подряд создателям животноводческой артели не пришлось сомкнуть глаз. Зато в третью ночь они спали богатырским сном в своей комнатушке на третьем этаже.

Проснулись от криков и перестрелки, которая шла на территории пивзавода. Редкие выстрелы вскоре перешли в сплошную пальбу. Лиманский все еще не мог продрать глаза, а услышав предостережение соседа: “Блуждающая группа ворвалась!”, — вскочил как ужаленный, распахнул окно во двор, — осколки стекол со звоном посыпались на асфальт... Он отпрянул за косяк, натянул брюки, сунул ноги в сапоги, выхватил из-под подушки пистолет и, согнувшись, бросился к выходу.

Во дворе на Лиманского неожиданно налетел коршуном Костя Юрченко, сгреб его в охапку и повалил на землю. Лиманский лежал внизу, не шевелясь и все еще плохо соображая, что произошло. Друг прижался к его лицу мокрой щекой и всхлипывал, вздрагивал всем телом. “Может, Костя ранен?” Лиманский высвободил голову, взглянул вверх и ошалел: на самом верху заводской трубы трепетал красный флаг. Это старшина Васильев, стоя на трубе, одной рукой ухватился за штырь громоотвода, а другой держал красный флаг, размахивал им и осипшим голосом кричал:

— Победа! Победа!

Только теперь Лиманский понял, что с этой минуты наступил конец войне. Он пружинисто вскочил, поднял высоко над головой руку и выпустил в небо всю обойму — до последнего патрона. Потом устало опустился на ступеньку и заплакал, как когда-то у Новой Царевки...

А во дворе все еще бурлила радостная суматоха: люди что-то выкрикивали, обнимались, целовались. И вдруг — внезапный громовой гул в небе: над самыми крышами пивзавода стремительно пронеслись остроносые самолеты с чуть отогнутыми к хвосту крыльями. Это были новые ИЛы, по виду не совсем похожие на тех “горбатых”, что прошли через всю войну.

И двор мигом опустел. Ринулись на аэродром. Впереди всех с радостным лаем бежал Болтик. На его ошейнике гремели фашистские Железные кресты.

Кончилась война...

Двадцать четвертого нюня на древней Красной площади был невиданный за всю ее историю парад Победы.

Строй военных академий замер против Мавзолея. В одной шеренге со мной стоит Иван Остапенко. И еще выстроились сводные полки десяти фронтов — по тысяче человек пехотинцев, артиллеристов, танкистов, саперов, медиков и летчиков. Во главе каждого фронта только 36 боевых знамен наиболее отличившихся частей и соединений.

На Манежной площади 2-й Белорусский фронт, и среди 36 его боевых знамен есть наше — 7-го гвардейского ордена Ленина Краснознаменного Севастопольского штурмового авиационного полка. Его пронесет отважный летчик Вахтанг Чхеидзе.

Близилось время начала парада. Небо темнело, с низких облаков накрапывал дождь. А на подмосковном аэродроме в кабинах штурмовиков сидели в готовности к взлету летчики седьмого гвардейского.

По площади разносится знакомый бой кремлевских курантов. С последним десятым ударом раздался цокот копыт: навстречу друг другу на белых конях выехали маршал Рокоссовский и принимающий парад маршал Жуков.

Звуки гигантского оркестра захлестнули Красную площадь, волной прокатилось ликующее “ура”.

Торжественный марш. Вслед за Знаменем Победы, реявшим в канун Первомая на куполе рейхстага, один за другим шли фронты.

Оркестр вдруг смолк. В наступившей тишине послышалась тревожная барабанная дробь... И тогда хлынул ливень. А двести солдат один за другим печатали шаг, направляясь к Мавзолею. У каждого в руках склоненное к земле древко вражеского штандарта — полотнища волочатся по мокрой мостовой. Их швыряли на камни к ногам победителей.

И снова грянул победный марш. Последний фронт вступил на Красную площадь. В замыкающих шеренгах шли девушки-санитарки. Я увидел шагавшую крайней стройную высокогрудую блондинку в пилотке набекрень. Я вздрогнул, вспомнив траншею под Нырковом, двух солдат из батальона Мисарова, сообщивших о том, что медсестра Люда утонула в Дону.

“Люда! Люда!” — чуть не вырвалось у меня из груди. Но мы печатали шаг, держа равнение. Так хотелось, чтобы хоть самолеты напомнили ей обо мне, но воздушного парада из-за непогоды в этот день не было...

Ничто не забыто...

Было это совсем недавно.

Мне снился долгий и хороший сон: будто писал я рассказ для детей.

Писалось невероятно легко, как никогда не бывает наяву. Нужные слова складывались в ясные предложения, ровные строчки одна за другой ложились на белые листы — большая стопка уже лежала на письменном столе, — и я наперед знал, о чем буду писать дальше и как закончу этот рассказ.

И тут я услышал звонок... Открыл глаза и пожалел, что это был только сон. На улице еще стояла морозная темень раннего утра, редкие окна в соседних домах светились за занавесками.

Мелодично вызвонило у двери. Вскочил с дивана, но раньше меня в коридоре оказалась жена. Запахивая халатик, она уже гремела дверной цепочкой

“Что за ранний гость? Может, однополчанин нагрянул проездом или кто из родственников в столицу прикатил? Почтальон со срочной телеграммой?”

Я прошмыгнул в ванную, чтобы успеть наскоро ополоснуть лицо.

— ...Дома, дома, — слышу обрывки тихого разговора. — Проходите сюда...

Послышался щелчок выключателя в моей комнате. Я вышел в коридор, вопросительно глянул на жену.

— Кто-то к тебе, — сказала она тихо. “Значит, не однополчанин: жена знает их всех”.

Около письменного стола, на котором в беспорядке лежали исписанные накануне вкривь и вкось, правленные по нескольку раз листы, стоял разутый, в одних носках, приземистый человек с рыжеватыми волосами. Руки — словно рычаги. Лицо его мне не было знакомо.

Нежданный гость при моем появлении не тронулся с места, не проронил ни слова, а только взглянул усталыми глазами.

Я протянул ему руку, почувствовал в своей ладони его шершавую, настывшую на морозе широкую кисть, удивился вялому ответному пожатию, а еще более тому, что он при этом не назвался. Предложил незнакомцу сесть, но он ответил: “Да я уж так...”

Спросить его фамилию и о цели прихода — неудобно, поинтересоваться здоровьем — тоже не подходит... Я протянул пачку сигарет.

Мы стоя закурили, и только теперь мой ранний гость представился. Но его фамилия мне ни о чем не говорила. Я молча сосал сигарету, выжидал, что дальше скажет этот неразговорчивый человек.

— Я проездом, — заговорил он. — Мне скоро на другой поезд, поэтому решился в такую рань побеспокоить по одному важному делу.

— По какому? — спросил его и подумал: “Спешит человек, а гам долго раскачивается”.

— Я как-то писал вам, — сказал он. — Помните? Но я, как на грех, не мог вспомнить, когда и о чем писал этот человек. У меня хранится несколько пухлых папок с письмами от однополчан, родственников погибших, юных следопытов, читателей. На письма эти я стараюсь отвечать аккуратно — на конвертах делаю пометки. Но вот заняться сортировкой этих писем никак не доходят руки.

— Ответ от меня разве не получали? — спросил я осторожно.

— Был ответ... Но я на этом все равно не успокоюсь. На Кубани все ж таки нет станицы Поножинской, как вы писали, а есть аул Понежукай...

И только теперь я вспомнил о полученном года два назад письме. Большое было это письмо, написанное крупным почерком на выдранных из ученической тетрадки листках.

В одной из папок я отыскал это письмо, пробежал глазами по подчеркнутым строчкам, где вся суть:

“...Мне не хотелось вас беспокоить, думал все довести до конца сам. Но мои поиски места гибели летчика Слепова зашли в тупик. Ведь в моем письме все ясно сказано, и есть много свидетелей... Лично для себя я выяснил на 100 процентов, что это был именно Сережа... Из края сообщили, что они не могут помочь, а из Москвы долго нет ответа. Но мне обидно за его маму Матрену Ивановну. С какой надеждой она ждет конца этих поисков...”

Письмо это меня тогда обескуражило. Чего добивается этот человек? Допустим, нет на Кубани этой самой станицы Поножинской, как было записано место гибели летчика нашего полка Сережи Слепова в журнале учета безвозвратных потерь, а есть Понежукай. Я и сам как-то весь вечер ползал по карте-“миллионке” с лупой в руках, искал Поножинскую и тоже не нашел. Значит, была описка штабного офицера, опрашивавшего возвратившихся с боевого задания летчиков. Но теперь ведь найдено точное место гибели летчика. Так зачем он пишет в Краснодар, в Москву, какая еще помощь требуется от меня? Я же посылал выписку из журнала учета безвозвратных потерь, где указано, что Слепов не вернулся с боевого задания 9 февраля 1943 года.

Наш полк за войну потерял более двухсот летчиков и воздушных стрелков. И теперь, спустя почти тридцать лет, есть ли смысл заниматься установлением точного места падения самолетов? А разве то, что Сережа погиб в районе Понежукая, а не в другом месте, Матрене Ивановне принесет облегчение?

В таком примерно духе я тогда и ответил. И вот после всего этого человек приезжает ко мне издалека и говорит: “Я на этом все равно не успокоюсь”.

Почему его так заинтересовали обстоятельства гибели летчика?

— Вы откуда знаете Сережу Слепова и Матрену Ивановну?— спросил я.

— Довожусь ему двоюродным братом, Матрена Ивановна мне тетка.

Я пристально рассматривал своего гостя и уловил теперь отдаленное сходство с Сережей Слеповым, у которого тоже была широкая улыбка — “рот до ушей, хоть завязочки пришей”. Такой, кажется, был и цвет волос.

И сразу же пришло на память, как в Керчи, в день торжественного открытия обелиска нашим погибшим летчикам, ко мне через толпу протиснулась маленькая старушка в темной одежде. Вроде та самая, которой милиционер не разрешил поставить у обелиска зажженную свечку. Старушка назвалась Слеповой, припала к груди, затряслась:

— Спасибо, что и Сереженьку моего не забыли, помянули хорошо...

Матрена Ивановна, оказывается, с Урала приехала в День Победы, чтобы присутствовать на встрече однополчан.

По каким-то чертям лица я признал Сережину маму, поцеловал ее в морщинистый лоб.

И теперь, когда я услышал от своего гостя о родстве с Сережей, стало как-то неловко за сдержанный прием в столь необычный час.

— Хотите кофе? — предложил ему.

— Я вам лучше сейчас все покажу, — вдруг заторопился он. — У меня там в чемодане лежит... — Клацнули замки, большой пакет оказался на столе.

В географической карте Краснодарского края — стопка изрядно потрепанных писем. Среди них и мое. Но сразу же привлекло внимание еще одно: четвертушка бледно-голубой бумаги, расползшейся на сгибах. Я сразу узнал эту бумагу: ее добыл кто-то из наших штабных в январе сорок третьего года на станции Минеральные Воды в брошенных немцами эшелонах. До этого мы штурмовали станцию — много составов с трофеями застряло там. Сережа, помню, участвовал в нашем налете.

Почти до конца войны штаб вел переписку на этой бумаге, мы тоже ухитрялись таскать ее для писем.

Узнал я и побледневшие красные чернила, которыми оно было написано: их изготовляли из содержимого сигнальных ракет.

Читаю письмо:

“Дорогая тов. Слепова!

...Ваш сын, Слепов Сергей Васильевич, бесстрашный сокол нашей Родины, считался одним из лучших летчиков части. За короткий срок он сделал более десяти боевых вылетов на грозном штурмовике, беспощадно громил военную технику и живую силу врага. Там, где проносился штурмовик комсомольца Слепова, на земле полыхали вражеские машины, танки, замолкали пушки, десятки уничтоженных фашистских солдат и офицеров находили себе могилу на нашей священной земле.

В начале февраля командир звена гвардии младший лейтенант Слепов совершал свой очередной боевой вылет. Он бил отступавшего врага. Штурмовик снижался до десяти метров и в упор расстреливал из пушек и пулеметов вражеские колонны. Слепов атаковал до тех пор, пока не израсходовал боеприпасы до последнего патрона. В этом бою товарищ Слепов был смертельно ранен, но все же сумел перетянуть на свою территорию, сделал посадку и умер...

Ваш сын с честью выполнил священный долг перед Родиной и погиб как герой. Мы похоронили его с воинскими почестями и поклялись отомстить врагу за нашего боевого товарища, и это обещание выполняем в бою... Мы вместе с вами разделяем горе, но что можно сделать? Враг цепок и неумолим. Бьем его крепко, но потери среди нас неизбежны...”

Письмо это датировано 26 апреля 1943 года. Подписал его заместитель командира 2-й эскадрильи по политической части Яков Боровиков.

Сережа Слепов вполне заслужил доброго слова. Его имя после гибели было упомянуто в приказе наркома обороны И. В. Сталина, отметившего выдающийся по эффективности удар двух штурмовиков нашего полка по железнодорожной станции Малороссийская. Слепов тогда был ведомым у летчика Смирнова.

Но письмо это и насторожило меня. Конечно, ни Яша Боровиков и никто из летавших в тот раз не могли знать, расстрелял ли Слепов боеприпасы “до последнего патрона”: ведь сбитый зениткой штурмовик не дотянул до расположения наших войск и упал по ту сторону линии фронта.

— Мы Сережу не хоронили, Петр Васильевич, — сказал я гостю.

— Я так и думал: ведь место захоронения не указано. Ясно, что написано это для успокоения Матрены Ивановны. Она и сама теперь знает об этом, а все пишет мне. Вот, — протянул он письмо.

“...Петенька, наверное, Сережина кровинка пала тебе на сердце, и ты настойчиво ищешь его следы... Если бы только можно было, я бы на крыльях сейчас улетела в те места, где ходили ноженьки моего Сережи... Так, значит, его и не хоронили... Постарайся, Петенька, все установить, найди его косточки, я до гроба буду за тебя молиться...”

Стыл наш кофе, в комнате было накурено, будто штурмовик поставил дымовую завесу.

— Я вам сейчас все покажу... — Петр Васильевич начал водить пальнем по карте. — Вот он, Понежукай, — указал он на маленький населенный пункт километрах в тридцати юго-западнее Краснодара.

— Значит, здесь упал самолет?

— Нет. Его подбили зенитчики над Сливной, но он долетел до хутора Красно-Зеленого.

— Где этот хутор?

— Его уже не существует, поэтому и нет на карте. Семей десять из этого хутора живут теперь в Суздальской, кое-кто переехал в Урмы...

Мы отметили на карте то место, где когда-то стоял хутор Красно-Зеленый. Я прикинул расстояние до Усть-Лабинска — там был наш раскисший от дождей полевой аэродром — и подумал: “Минут пять ведь оставалось лететь Сереже до своей базы, а до линии фронта и того меньше...”

— Вы были в этих местах? — спросил я Петра Васильевича.

— Не раз. Там выяснил важное для меня, поэтому и начал писать в разные учреждения... Многие жители до сих пор помнят о летчике. Рассказывают, что он выбросился из самолета. Парашют раскрылся, но купол зацепился за макушку высокого дерева. Пока он распутывал стропы, к нему кинулись два местных полицая. Привели безоружного в хутор. Сбежались жители, а полицаи перед всеми выхвалялись: “Мы к нему — он висит, как на качелях, и отстреливается еще! А нам-то его живьем нужно взять! Стрелял он, стрелял, а потом приложил пистолет к виску — клац! — а выстрела-то и нет! Вот тогда мы его и сграбастали. Он, наверное, еще и счет своим выстрелам вел, только последний патрон дал осечку! Вот так-то, наша взяла!”

Пистолет этот показывали и патрон с осечкой...

— А не помнит ли кто из жителей фамилию летчика?

— Не назвался, говорят. Полицаи вроде бы допытывались, а он им только и ответил: “Я — советский летчик!” Есть слухи, что он документы успел изорвать и по ветру пустить.

— Может, хоть цвет волос кто запомнил?

— Шлем, говорят, на голове был, с разбитыми очками... а из-под него чубчик белобрысенький...

— Фотокарточку жителям показывали?

— Нет у меня его фотокарточки времен войны. Я высыпал из папки фотографии фронтовых лет. Нашел три групповых снимка с Сережей Слеповым.

— Вот он, и вот, и вот, — показывал Петр Васильевич, а я припоминал, где и когда мы фотографировались.

...Осень сорок второго года. Мы базировались около Грозного. У Орджоникидзе и под Моздоком шли сильные бои. Наш полк нес большие потери. Поэтому на групповом снимке среди нас уже не было Феди Артемова, Володи Зангиева, Васи Шамшурина, Гриши Снопко, Илюши Михайлова, Вартана Геворкяна, Петра Руденко... Зато пришло пополнение — человек семь летчиков, еще не освоивших ИЛ-2. Среди них крайний слева Сережа Слепов: в бриджах, в длинной гимнастерке, с непокрытой головой; руки за спиной, подбородок поднят, глаза прищурены от солнца.

На другой фотографии он с группой молодых в летных доспехах: собачьи унты, меховой комбинезон, а вместо шлема остроконечная буденовка с большой звездой.

А вот последняя, февральская: несколько летчиков расселись на ступеньках полуразрушенного дома. На коленях Сережи Слепова закутанный в лохмотья пацан. Это было в освобожденной от немцев, спаленной станице Гетьмановской — западнее Ставрополя. Освобожденная земля, освобожденные из впервые увиденного нами лагеря ребятишки, которых мы подкармливали... И через несколько дней, когда мы перелетели в Усть-Лабинскую, Сережи не стало. И теперь — спустя столько лет! — выясняются обстоятельства гибели Сережи Слепова...

— А почему вы так уверены, что это был именно Сережа?

— Дата-то совпадает! Когда полицаи посадили его со связанными руками в телегу и тронулись в Понежукай, то хуторские женщины заголосили. Летчик оглянулся и крикнул: “Не плачьте! Наши придут не позже как через десять дней, вот увидите!”

Теперь многие вспоминают: “Летчик словно в воду смотрел: девятнадцатого февраля в нашем хуторе появились красноармейцы”. А раз так, то произошло это девятого...

— А полицаи, наверное, с немцами драпанули?

— Не успели... Живут и теперь в тех же местах: один в станице Суздальской — фамилия такая странная, что натощак и не выговоришь, тошнит от нее. Другой обосновался в станице Саратовской. У этого отчество Юдович, вполне к нему подходит по его нутру. Повидал я их обоих, побеседовал малость...

— Какие же они из себя, интересно?

— Первый — здоровенный мужик, для полицая комплекция подходящая была: видно, умел руки крутить... Как завел я разговор о летчике, который на дереве повис, так он сразу закурил, а папироска в руке ходуном заходила. “Не я брал летчика, — говорит, — я побежал искать самолет. Брал его другой...” А другой — этот самый Юдович, неказистый такой, хилый, соплей перешибить можно, но за словом в карман не лезет, и руки у него не трясутся. Нашелся как по-своему ответить: “С меня уже за все спросили, за все ответил, травой поросло!” И вроде бы никакого летчика в плен он не брал.

— Значит, они были наказаны?

— Отбыли срок... Но в их делах — я это проверил — про пленение летчика ничего не значится. А недавно я встретил одного бывшего жителя хутора Красно-Зеленого, так он мне рассказал, что полицаи расстреляли летчика в хуторе Кочкино — не довезли его, оказывается, до Понежукая...

Слушал я Петра Васильевича, и мне на память пришли слова, которые в каком-то кинофильме были показаны крупным титром:

“— Что такое война?

— Когда люди убивают друг друга.

— Нет! Война — это когда убивают друг друга враги”.

Я тогда сказал Петру Васильевичу:

— Будем искать концы. В этом деле нам помогут.

Мой гость заспешил к поезду.

На автобусной остановке он сказал:

— Хоть эти два подлеца и живут от меня в ста сорока километрах, а все же в голову лезут разные мысли...

— Не посмеют они теперь, — успокоил я его, и мы на прощанье по-братски обнялись.

— Пишите! — успел я крикнуть, и тут же захлопнулись дверцы автобуса.

Вскоре с Кубани пришло письмо. Петр Васильевич сообщал мне: “Наконец-то за полтора года получил дельный ответ: будут расследовать...”.

Прислал он и копию письма из одного учреждения. Там есть такое место: “По учету офицерских кадров значится: младший лейтенант Слепов Сергей Васильевич, 1921 года рождения, в Советской Армии с 1939 года. Окончил военную школу летчиков в Перми в 1940 году. 9 февраля 1943 года, будучи командиром звена, не вернулся с боевого задания, пропал без вести... Результаты расследования сообщить и в наш адрес для внесения новых данных в учетные документы”.

И все же не верится, что Сережа Слепов пропал без вести...

Меня неудержимо потянуло в те места, где давно не был, куда так желает “улететь на крыльях” Матрена Ивановна.

Весной там будет все в цвету, и у хутора Кочкино есть, наверное, осевший бугорок, который тоже порастет зеленой травой... И может быть, в глухом лесном краю, где когда-то стоял хутор Красно-Зеленый, удастся найти что-либо от Сережиного самолета.

Нет, мы не забыли подвигов комсомольца Сережи Слепова.

И ничто не забыто...

Поиск без вести пропавшего продолжается.