Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Финская война

Война в Финляндии — особая, и если кто думает и представляет ее как эпизод — глубоко ошибается.

Финны очень хорошие воины и на земле, и в воздухе, они были на своей земле и защищали свою Родину, и это придавало им особые силы. Они кровно были связаны и воспитаны для жизни в этих суровых, хоть и красивых, условиях лесов, озер, болот, скал. Нам нужно было ко всему этому еще приспосабливаться.

В воздухе тоже было сложно: и ориентировка в сплошных лесах и озерах, похожих друг на друга, при отсутствии открытых дорожных трасс, и погода — то снег, то слепящее солнце, и еще мороз под 40° и более.

Главными нашими противниками в воздухе были бомбардировщики «Бристоль-Бленхейм» и истребители «Глостер-Гладиатор», «Бристоль-Бульдог», «Фоккер-Д-21». Бомбардировщик «Бристоль-Бленхейм» по качествам приближался, а может быть, и равнялся нашему бомбардировщику СБ, уступая ему немного в скорости, но зато превосходя в живучести. Не знаю почему, но поджечь «Бристоль-Бленхейм» в воздухе не всегда удавалось, хотя «мертвых» зон, не защищенных его оборонительным огнем, и у него было достаточно. И все-таки сбитые «Бристоли-Бленхеймы» в большинстве случаев либо садились на заснеженное озеро, либо выбрасывали экипаж на парашютах. [48]

Истребители же противника практически не превосходили наши самолеты и, по некоторым данным, даже уступали им. Так, «Бристоль-Бульдог», полутораплан, похожий внешне на наш И-5, уступал нашему И-15 бис и в скорости, и в вооружении, «Фоккер-Д-21» — моноплан — имел некоторое превосходство в скорости, был вооружен одной пушкой, но зато не шел ни в какое сравнение с маневренностью наших истребителей. Эта английская и голландская авиационная техника в общем не давала противнику особых преимуществ против нашей авиации, поэтому сопротивление нашим действиям как по наземным целям, так и в воздушных боях со стороны противника мы, как правило, преодолевали.

Воздушные бои чаще всего противник вел мелкими группами, парами и звеньями, а иногда и одиночными самолетами, используемыми, по-видимому, в качестве разведчиков.

Мы тоже часто действовали одним или двумя, редко тремя звеньями, и даже одиночными самолетами, особенно при выполнении разведывательных заданий. Бои в воздухе чаще всего проводились с маневром по горизонтали, что особенно упорно применяли летчики на самолетах «Бристоль-Бульдог». Тогда же, когда приходилось встречаться с самолетом «Фоккер-Д-21» или со смешанными группами противника, состоящими из «Бристоль-Бульдогов» и «Фоккер-Д-21», тактика боя разнообразилась применением вертикальных маневров со стороны «Фоккеров», хотя и при этом они не имели особых преимуществ. Дело в том, что самолет «Фоккер-Д-21» при переходе на восходящие маневры быстро терял скорость и по этому признаку фактически оказывался равным нашим И-15 бис, не говоря уж о превосходстве последних в маневре. [49]

Несмотря на эти, может быть, и не такие существенные, преимущества наших самолетов, летчики противника вели бои смело и настойчиво. Не было случая, чтобы истребители уклонились от боя, они смело шли в атаку, и только когда бой складывался явно не в пользу противника или понеся потери, финские летчики выходили из боя, переходя на бреющие полеты, умело используя рельеф местности и широкие лесные пространства.

* * *

Мне довелось уничтожить в воздушных боях 7 самолетов противника, из них два «Бристоль-Бленхейма», три «Бристоль-Бульдога» и два «Фоккера-Д-21».

Бомбардировщики были сбиты оба, когда они в одиночку выполняли, видимо, разведывательные полеты, причем оба летели на малой высоте под облаками. Характерно, что, несмотря на мои неоднократные атаки, ни один бомбардировщик не пытался укрыться в облаках. Более того, оба они переходили на бреющий полет и летели так низко, что за ними тянулся длинный белый шлейф снега, сметаемый воздушным потоком от моторов и самолета с елей и сосен, обильно укрытых белыми шапками. Делали они это потому, вероятнее всего, что в верхней полусфере у них было больше возможностей применить свое оборонительное оружие. Они защищались упорно и умело, и мне приходилось вести атаку точно в хвост или немного сбоку, но всегда почти на уровне полета бомбардировщика. Выйти выше его было рискованно — создавалось слишком большое преимущество пулеметному огню стрелков и штурманов противника.

Сложность атак на малой высоте, почти на бреющем полете, общеизвестна, и, конечно, моей главной заботой была высота. Успеху в этом способствовало то, что мы ранее, до войны, очень много уделяли внимания отработке действий на малой [50] высоте, вплоть до бреющего полета. Да и здесь, на войне, мы уже привыкли к работе в таких условиях. В обоих случаях, уже после второй атаки, один «Бристоль-Бленхейм» врезался в лес, а другой пытался посадить самолет на озеро, но не рассчитал (да и трудно это было сделать на такой скорости) и в конце посадки на живот тоже скрылся в лесу.

Бои с истребителями, как правило, проходили на значительной глубине над территорией противника, над крупными объектами или специальными районами, которые прикрывались противником.

К чести наших летчиков нужно сказать, что в воздушных боях мы не потеряли ни одного человека, хотя, конечно, психологически вести бои в глубине территории противника было не так просто. Мне лично только дважды пришлось вести бои с истребителями противника в ясную погоду на большой высоте. В этих боях удалось сбить по одному «фоккеру», остальные встречи с истребителями противника происходили при полетах под облаками на малой высоте и ограниченной видимости. Здесь в основном все решалось внезапностью встречи, и, как правило, мне удавалось этим воспользоваться раньше, чем противнику. Так были уничтожены три «Бристоль-Бульдога», причем один из них, не выдержав моего крутого виража, резко свалился на крыло и врезался в лес, а два других загорелись от прицельных очередей моих четырех ГГО-1.

* * *

Мне много приходилось летать на разведку войск и различных объектов противника, и, конечно, не всегда все обходилось без происшествий. Однажды по данным наземной разведки стало известно, что противник подтягивал к нашему участку фронта свежие силы, и необходимо было уточнить, откуда эти резервы идут. [51]

Рано утром парой с ведомым мы вылетели на это задание. Задание было срочное, и мы вынуждены были вылететь, несмотря на фактически нелетную погоду. Миновав линию фронта, мы вышли на шоссе, идущее с востока на запад, и пошли вдоль дороги, но ничего не обнаружили на ней. Я решил перейти на другую дорогу, которую так же хорошо знал, и развернулся опять к линии фронта, чтобы начать наблюдение сначала. Погода еще более ухудшилась. Мой ведомый, когда я разворачивался на вторую дорогу, отстал от меня, прекратил выполнение задания и самостоятельно ушел на свой аэродром. Оказавшись один, я продолжал полет, нашел вторую магистраль и обнаружил на ней на всем протяжении колонны машин, конных повозок, большое число подразделений лыжников, двигающихся в сторону фронта. Пройдя вдоль дороги, я вышел на населенный пункт, улицы которого также были заполнены войсками. Обойдя вокруг этого пункта, я отметил, что к нему по трем дорогам также идут колонны машин, повозок, людей, хотя уже и не так плотно, как до этого пункта. Сначала на меня никто с земли не обращал внимания, видимо, рассчитывая, что это свой самолет. Потом, когда я начал виражить над войсками, противник открыл огонь по мне из всех видов оружия, ведь высота облаков была всего 200 метров. Пришлось уйти подальше от дороги, и я решил пройти еще на юг — посмотреть, не обнаружится ли что-нибудь там. В это время я и встретил одного «Бристоль-Бульдога», который был, видимо, вызван наземными войсками после того, как я был ими обнаружен. Понятно, что на такой высоте особенно не разойдешься, но все же я сумел выйти в хвост «бульдогу», а он перестарался, пытаясь уйти от моего огня, перетянул ручку и врезался в лес. [52]

Хотя бой продолжался недолго, все же воображаемый маршрут моего полета, который я все время держал в уме, как-то нарушился, и я, признаться, стал сомневаться, где нахожусь.

Задание фактически было выполнено, и нужно было возвращаться домой. По расчетам мне нужно было взять курс на северо-восток, однако этот воздушный бой как-то сбил течение моих мыслей, и я пошел строго на восток. Пройдя некоторое время и не увидев линии фронта, прошел еще некоторое время на восток, — опять нет знакомых примет, отвернул немного влево, еще влево и еще вправо, потом вправо и начал нервничать: со взлета прошло уж 35 минут, горючего израсходовал много, нужно было торопиться, а тут, как назло, не узнаю местность и все тут. Конечно, учитывая конфигурацию линии фронта, можно идти на юго-восток, сколько хватит бензина, и там, на своей территории, где-нибудь приземлиться. Но как обидно и досадно, ведь еще неизвестно, удастся ли сохранить самолет, да и ждут ведь меня с моими разведданными. Не зря же полетел я в такую погоду. У меня не было случая, чтобы я заблудился, я ведь сделал уже около сотни боевых вылетов, и тут на тебе — запутался. Закрутившись совершенно, увидел под собой длинное заснеженное озеро в глухом лесу и одинокую избушку на берегу в конце лесной просеки. Присмотрелся — из трубы развевается по ветру дым, значит, люди. Но кто? Что делать?

Решил садиться. Подрулил почти вплотную к избушке, — никто не выходит, а дым из трубы идет. Развернул самолет вдоль озера, установил обороты мотора, отбросил привязные ремни, вылез из парашюта прямо в кабине, взял в руки пистолет и прыгнул в снег, — глубоко. Озираясь по сторонам, пошел к избушке. Метров 40 до нее по глубокому снегу, тяжело. Забрался на крыльцо, — слушаю, что там за [53] дверью, — тихо. Посмотрел еще раз на самолет: мотор работает ровно, машина стоит, подрагивая. Будь что будет, открываю дверь, — в избушке сидит старик с бородой и такая же старая женщина, испуганно смотрят на меня.

Обращаюсь к старику, показывая пистолетом на карту: где Суо-Ярви. Он молчит, видимо, испугался. Я опять показываю на карту и опять повторяю — где Суо-Ярви. После нескольких моих вопросов он, видимо, придя в себя, стал следить за тем, что я показываю на карте и что спрашиваю. И, наконец, поняв, что я все время повторяю «Суо-Ярви», он подходит к окну, из которого виден мой самолет, и показывает рукой — мол, там Суо-Ярви, и движение его руки совпадает с направлением, по которому стоит мой самолет.

Выскочив из избушки, я кинулся к самолету и в это время увидел бегущих еще вдалеке по просеке каких-то людей. Добравшись до машины, я вскочил в кабину, дал осторожно газ, довел его до отказа, качаю педалями, а самолет ни с места — пристыли лыжи к снегу. Выскочил из кабины, подставил спину под левое крыло и стал раскачивать самолет. Слышу, как мотор произвольно увеличивает обороты, даже хвост подпрыгивает. Вскакиваю в кабину, даю газ опять до отказа, качаю педалями, и самолет начинает нехотя рыскать из стороны в сторону, — хорошо, значит, скоро двинется с места. Вдруг услышал треск выстрелов, бегущие по просеке люди начали пальбу по самолету. Это были финские солдаты. Люди все ближе, я дергаю самолет, убирая и давая до отказа газ мотору, и качаю педалями...

Медленно-медленно самолет начинает рывками движение вперед, убыстряет ход, а в это время финны уже около избушки, стреляют непрерывно, взметывая пулями снежные трассы. Но самолет, обгоняя эти трассы, несется все быстрее, я поднимаю его в [54] воздух, разворачиваюсь и захожу на залегших прямо в снегу на озере финнов и даю несколько очередей из всех четырех пулеметов.

Затем, уточнив направление на Суо-Ярви, которое мне показывал старик в избушке, направляю самолет вдоль озера и засекаю время. Проходит две-три-четыре минуты, — ничего знакомого. Снег усилился. Время тянется медленно, кажется, уже прошло двадцать минут; смотрю на часы — минуло всего шесть. Нет, ничего знакомого не видно, а ведь я здесь знаю почти каждое озеро, каждую высоту. Обманул старик, закрадывается мысль. Так и хочется отвернуть на юго-восток, там-то уж наверняка наши. Лечу уже 11 минут...

И вот перед самым носом самолета из снежной пелены возникает длинная тонкая труба — наш лесопильный заводик, а вот и хутор, где мы живем, а за ним уж аэродром.

Садился я уже почти при полном отсутствии видимости. И, как часто бывает на севере, стоило только мне зарулить на стоянку, как снег прекратился, появились разрывы в облаках, и вскоре открылось бескрайнее светло-голубое северное небо.

Стоит ли говорить, как встретили меня на аэродроме. Ведь расчетное время моего полета уже кончилось, да и ведомый мой оказался не на высоте, доложив, что я умышленно ушел от него и, вероятнее всего, не вернусь. А я тут как тут.

Через несколько часов над нашим озером прошли три девятки СБ и, как говорили нам потом, здорово накрыли почти всю дорогу и населенный пункт со всем, что на них находилось. Противник понес большие потери, что мы и увидели, когда полетели в этот район на следующий день и штурмовали остатки разбитых колонн. Сосредоточение противника было сорвано. [55]

Однако не всегда у нас все получалось так, как надо. Противник, искусно маневрируя силами в знакомых ему местах, иногда выходил нашим войскам в тыл, и даже в ряде случаев ему удавалось отрезать их от основных сил, создавая кольцо окружения.

Однажды выдвинувшееся далеко вперед наше соединение и оказалось в таком кольце. Суровые условия местности, бездорожье привели к тому, что окруженные войска оказались отрезанными от тылов с ограниченным запасом боевых средств и продовольствия. Срочно требовалась помощь.

Под бомбодержатели наших самолетов вместо бомб начали подвешивать в специальной упаковке контейнеры и мешки с боеприпасами, продовольствием, медикаментами, и мы должны были бросать эти контейнеры в расположение окруженных войск. На первый взгляд простое дело, однако выполнять эти задания оказалось весьма и весьма непросто.

Контейнеры не бомбы, и они не подчиняются законам баллистики. Для того чтобы контейнеры попали в нужное место, сбрасывать их приходилось на самой малой высоте на площадку, обозначенную на земле. Площадки эти были, как правило, очень маленькими, и они были видны только с высоты, так как со всех сторон прикрывались высоким лесом. Для точного сброса контейнеров приходилось с довольно большой высоты пикировать, чтобы выйти на нее. А все эти маневры на виду у противника не гарантировали от поражения самолетов, так как огонь окружающих финнов был настолько плотен и разнообразен, что избежать его практически не представлялось возможным. Короче, мы были для противника идеальной воздушной целью. Подавить зенитный огонь также не представлялось возможным — из-за риска поражения своих войск. [56]

Наши летчики, понеся потери от огня противника, начали сбрасывать контейнеры с большой высоты. Однако это не обеспечивало точности попадания их в заданное место, и войска начали доносить, что наши контейнеры попадают противнику. Что делать?

Тогда каждому летчику присвоили номер, который также был обозначен на контейнерах, подвешиваемых ему на самолет. После вылета из окруженных войск получали донесения, в которых перечислялись номера контейнеров, которые они получили. Таким образом установили, кто более точно сбрасывает контейнеры, но не облегчили нам, летчикам, выполнение задачи. Мы начали искать выход из создавшегося положения и пришли к выводу, что только подход на бреющем полете, по верхушкам деревьев, в какой-то мере снизит эффективность огня противника и даст возможность выполнить это сложное задание. Но ведь при этом выход на бреющем полете на точно намеченную площадку малых размеров, невидимую визуально в полете, — не менее сложная задача. Опять загвоздка.

Пошли по такому пути. Группу из двух-трех звеньев возглавлял ведущий, хорошо умеющий ориентироваться в пестрой наземной обстановке, который выводил группу к району сбрасывания, определял с высоты обозначенную площадку и затем, перейдя на бреющий полет, выводил группу к месту сброса, и по команде ведущего летчики сбрасывали контейнеры. Дело пошло лучше, но трудность точного выхода на точку сбрасывания контейнеров на бреющем полете, конечно, очень возросла, и не всякому летчику это было по силам. В нашей авиагруппе только два летчика обеспечивали выполнение этих заданий в качестве ведущих, да и при этом приходилось иногда делать для сброса контейнеров два, а то и три захода. Хоть потерь у нас не стало, [57] все же от поражения наших самолетов огнем наземных войск противника мы не избавились. Пробоины привозили каждый раз то один, то другой самолет, а то и несколько сразу.

В одном из таких полетов не миновала и меня пуля противника. После сброса контейнеров я почувствовал удар в отсеке двигателя, и на центроплане появилась пробоина от пули крупнокалиберного пулемета. Запахло бензином, мотор стал давать перебои. Я развернул группу домой и стал подбирать обороты мотора, при которых он не давал бы перебоев. Это мне удалось, но зато скорость полета дошла до предельно минимальной, и мои ведомые обогнали меня. Группа вернулась ко мне, и я показал, чтобы они шли домой, так как бензина оставалось только на обратный путь. И я остался один. Нельзя же было рисковать хотя бы даже и одним самолетом для моего прикрытия. Пока мы выходили из района окружения войск на повышенной скорости, удалось набрать высоту 300 м, и нужно было выбирать, как лететь: на этой же высоте — и стать верной добычей случайного истребителя противника, или уйти на бреющий, — но тогда при отказе мотора придется садиться где попало, а значит, вероятнее всего, в лес. И все же я выбрал второй вариант — пошел пониже. Главной заботой было увидеть линию фронта, и еще — все время следить, сколько осталось горючего. Я то и дело оттягивал кнопку бензиномера, и стрелка неуклонно показывала, как быстро убывает бензин. Не отрывая взгляда от земли, искал знакомые контуры озер и лесов, несущихся мне навстречу, лишь бы дотянуть до наших. По времени уже вроде бы должна быть линия фронта, но ведь скорость у меня необычная, нужно ждать, а бензин все льется и льется. И все же — мне везет, ведь самолет не горит, хотя этого можно ждать каждое мгновение. Опять тяну кнопку бензомера, [58] совсем мало осталось горючего... Дотяну ли? Так хочется прибавить газу, побыстрей долететь до своих, но нужно ждать. Теперь только ждать.

И вот наконец промелькнули окопы, поваленные деревья, черные тропинки, землянки. Линия фронта пройдена! И еще есть немного бензина. Но лететь дальше нельзя, нужно выбрать подходящую поляну или озеро и скрыться, пока работает мотор. Попытался перевести самолет в набор высоты, но это не удалось. Подо мной пронеслась большая белая поляна, — нужно садиться. Осторожно развернувшись, зашел вдоль поляны и, минуя верхушки деревьев, резко убрал газ, выключил двигатель, и самолет провалился вниз, как камень, сильно ударился лыжами в снег, но покатился вперед — значит, все в порядке. Быстро приближается противоположный край леса, — успеет ли самолет остановиться, поляна-то, оказывается, не такая большая, какой она мне показалась сверху. Самолет все еще бежал по снегу, винт остановился, — хорошо, хоть это прибавит немного сопротивления. Движение самолета начало замедляться, и, уже еле-еле двигаясь, почти остановившись, самолет ушел мотором в густую хвойную гущу могучих елей и затих.

Я увидел, как к самолету бегут и едут на лыжах наши бойцы, окружают самолет и с любопытством разглядывают его. Я вылез из кабины, поздоровался со всеми и рассказал, что произошло. Старшина вызвался проводить меня к командиру взвода. Я попросил солдат вытянуть самолет из елей, развернуть его и затащить хвостом в лес. Потом, осмотрев самолет, обнаружил, как из нижней части капота струей льется бензин. Привычно полез в карман комбинезона, вытащил мешочек с инструментами и... Невольно вспомнил, как настойчиво каждый раз закладывал в мой карман этот мешочек мой дорогой техник самолета. Как это теперь пригодилось! [59]

Отверткой вскрыл нижние капоты мотора и сразу увидел поврежденный бензопровод, подводящий бензин к карбюратору. Перекрыв кран бензонасоса, оставил самолет на попечение красноармейцев, и со старшиной на лыжах мы отправились к командиру взвода. Однако взводный опередил нас, он уже позвонил в штаб полка о моей посадке и вышел встречать нас. Пришлось позвонить в штаб еще раз и рассказать подробно, что случилось и что требуется, чтобы восстановить самолет.

Через несколько часов по телефону нам сказали, чтобы завтра к вечеру мы ожидали своих специалистов с необходимыми материалами и бензином.

Командир взвода, молодой лейтенант, очень приветливый и скромный парень, предоставил в мое распоряжение свое место в землянке и прямо-таки настаивал, чтобы я не беспокоился ни о чем и отдыхал.

* * *

На следующее утро, пораньше, мы со старшиной пошли к самолету, и, выйдя на поляну, я не сразу обнаружил свой самолет, так умело замаскировали его красноармейцы.

Теперь моей заботой стало оценить возможность взлета с этой поляны. Признаться, осмотр ее не вызвал у меня особого восторга: малые размеры, очень высокие сосны и ели со всех сторон и рыхлый девственный снег. При этом взлетать нужно было только в одном направлении, так как в противном случае мне пришлось бы в самом невыгодном положении — на взлете на малой скорости — оказаться под огнем наземных войск финнов. И теперешняя моя «стоянка» самолета оказалась именно в том месте, откуда предстояло взлетать.

На следующий день, еще затемно, прибыли инженер и техник самолета с набором запасных частей [60] и бочкой бензина. С рассветом начали работу, быстро заменили бензопровод, залили в бак бензин, и я, попрощавшись со своими гостеприимными пехотинцами, начал готовиться к взлету.

Попросил нескольких красноармейцев удерживать самолет за крылья до тех пор, пока я не дам полный газ, запустил мотор, проверил его работу и подал знак держать.

На полном газу взмахнул рукой, красноармейцы отскочили от самолета, и он рванулся с места. Такого желания побыстрее оторвать самолет от земли у меня еще не было никогда, однако законы полета требовали, чтобы они были все соблюдены... А лес впереди все ближе и ближе и так стремительно приближается, что... Нужно рисковать. Беру ручку на себя, еще, самолет отрывается, отходит от земли, жму сектор газа, как будто бы можно этим прибавить силы мотору, еще тяну ручку... Больше нельзя! Самолет проносится над самыми верхушками елок, и мне кажется, что некоторые из них по бокам даже выше меня. Постепенно отдаю ручку, скорость нарастает, все больше и больше... Можно вздохнуть... Сделав крутой прощальный вираж над поляной, я взял курс на аэродром и через 7 минут уже заходил на посадку на свое родное озеро.

* * *

Мои успешные полеты на разведку привели к тому, что меня однажды вызвали в штаб соединения, и там вместе с летчиками и экипажами разведчиков из других частей нам сообщили, что на территории противника, на нашем направлении на глубине до 60 км от фронта, по данным пленных, имеется крупный склад боеприпасов и вооружения, замаскированный в лесу. Пока его местонахождение не установлено. Нужно попытаться это выяснить, и в самое ближайшее время. Установили очередность вылетов и все другие, связанные с этим вопросы. [61]

На следующий день в указанное время я вылетел на это задание. Ясный день, солнце и снег слепят глаза. На высоте 1000 метров вышел в указанную зону и встал в круг. Леса, озера, снег, ни одного пункта или хутора, только несколько тонких прерывистых ленточек дорог. Опустился пониже. На одной из дорог обнаружил два грузовика, идущих к линии фронта. Развернулся и пошел вдоль этой дороги — откуда они идут, нужно уточнить. Прошел немного, дорога вошла в лес и исчезла из вида. Пришлось снизиться еще, опять вышел на дорогу, опять пошел прямо над ней, чуть-чуть сбоку. Опять дорога оборвалась в лесу и с другой стороны лесного массива не вышла. Пришлось проделать все сначала — все тот же результат: дорога обрывалась внезапно в лесу. И вдруг по этой дороге из леса вынырнули еще два грузовика и покатили в сторону фронта. Откуда же они появляются? Пришлось набрать высоту, и сверху удалось обнаружить, что к этому массиву леса ведут еще несколько дорог и все обрываются там, ни одна не имеет продолжения. Опять снизился и уже почти на бреющем полете окончательно уточнил, что все дороги обрываются в лесу — исчезают. А что в лесу? Походил над ним и вдоль, и поперек, — ничего, лес как лес, ни дорожек, ни дыма, ничего. Нужно было бы пострелять, но что я один мог сделать. Решил идти домой, обсудить все и, если подтвердится догадка, вылететь хотя бы парочкой звеньев и штурмануть этот лес. Почему-то чувствовалось, что там, в лесу, что-то есть.

Так и сделали. Стоило только нашему звену встать в круг, сбросить бомбы и начать обстреливать этот лес, как со всех сторон вокруг появились частые вспышки выстрелов и дымки разрывов зенитных снарядов. Все ясно, что-то здесь охраняют, и довольно плотно. [62]

Не испытывая судьбу, подал команду прекратить огонь, собрал группу, и пошли на аэродром.

Дома, на карте, нарисовали все, что видели, и направили в штаб, а вскоре пришел приказ срочно мне прибыть туда. В штабе подтвердились наши данные, и мне дали задание на завтра быть готовым вывести на этот лес группу бомбардировщиков.

Когда три девятки СБ одна за другой сбросили свой груз на обозначенную мной цель, весь лес окутался дымом и пламенем от массы взрывов необычайной силы. Взрывы продолжались еще долго после бомбежки, и удары их, как говорили, даже слышались на нашем аэродроме. К нашему всеобщему сожалению, зенитным огнем противник все же сбил один СБ, а два еще были повреждены, но дотянули до своей территории и приземлились на озера.

На обратном пути одно звено истребителей, прикрывающее отход наших бомбардировщиков, было атаковано с большой высоты парой самолетов «Фоккер-Д-21». Атака была внезапной, со стороны солнца. Поскольку я выполнял задание ведущего всей группы в одиночку и после показного пикирования на объект оказался ниже своих истребителей, противник не видел меня. Когда наше звено завязало бой с «фоккерами», мне удалось выйти повыше и оттуда атаковать один истребитель противника и поджечь его. Другой «фоккер» отвесным пикированием вышел из боя. Мы благополучно догнали группу СБ и присоединились к другим звеньям истребителей сопровождения,

Так изо дня в день продолжались боевые вылеты: опять воздушные бои, штурмовки, сбрасывание контейнеров и разведка.

* * *

Вернувшись с очередного задания, мы узнали, что война закончилась. Это было 12 марта 1940 года. А последний боевой вылет мой был 114-й по счету. [63]

Мы с великой радостью встретили эту весть и готовились отметить ее по русскому обычаю. Однако мне не суждено было разделить праздник с товарищами — я в этот же день был вызван в штаб соединения, как мне сказали, за новым назначением.

И я выехал в Петрозаводск.

В Петрозаводске мне срочно оформили документы, и уже на следующий день я выехал в Минск, в Западный Особый военный округ.

* * *

В Минске меня представили командующему авиацией округа комкору Гусеву (в то время высшие военные еще не имели новых званий), который довольно долго беседовал со мной, интересовался событиями на финском фронте и моей боевой работой. В заключение он сказал, что в округе предполагается сформировать несколько авиационных полков, и в одном из них, 129-м истребительном авиационном полку, предложил мне должность заместителя командира эскадрильи. Он сказал также, что этот полк будет формироваться в Орше, на аэродроме Балбасово, и я пока являюсь первым и единственным членом этого полка. Товарищ Гусев приказал мне начать немедленно необходимую организационную работу для приема прибывающего личного состава полка и посоветовал, не задерживаясь, убыть к месту службы.

19 марта 1940 года я был уже на аэродроме Балбасово, доложил начальнику гарнизона о прибытии и о данных мне полномочиях командующим авиацией округа. Начальник гарнизона показал мне отведенные полку помещения для личного состава, дома, где будут размещаться офицеры и руководящий состав, а также провез на автомобиле по аэродрому и показал ангар для самолетов полка. Оставалось ждать прибытия пополнения. [64]

Постепенно, день за днем, прибывало пополнение в полк.

Когда прибыла группа молодых летчиков, выпускников из летных школ, возникла новая задача — не дать утратить им полученные в школе навыки. Необходимо было организовать полеты, однако в полку не было еще ни одного самолета. Пришлось просить помощи в соседних полках. Нам выделили два учебно-боевых самолета УТИ-2 и один боевой — И-16 с мотором М-22. Машины старенькие, но мы были рады и этому.

Началась летная работа: вывозные полеты, облет района, самостоятельные вылеты молодых летчиков на новом месте. Погода стояла прекрасная, новая работа шла хорошо, чего же еще летчику нужно.

Теперь в полку уже достаточно было и техников, и механиков, прибыли и первые командиры эскадрилий — Сергеев, Панов, заместители командиров эскадрилий, командиры звеньев. Стало известно, что скоро прибудет эшелон с новыми самолетами И-153 («чайки»).

К этому времени в полк были переданы несколько учебно-боевых и боевых самолетов, учебно-тренировочные У-2 и Ут-2, и интенсивность полетов у нас значительно возросла. Летали не только по кругу и в зону на пилотаж, но начали отрабатывать воздушные бои, стрельбы на полигоне и по конусу, полеты по маршруту.

В мае 1940 года я был вызван в Москву, где М. И. Калинин в Кремле вручил мне «Орден Ленина» и медаль «За Отвагу», которыми я был награжден за успешные боевые действия в финской войне.

Одновременно я получил отпуск, съездил в Ташкент, повидался с родными и, вернувшись в полк, уже докладывал о своем прибытии новому командиру полка. [65]

К этому времени прибыл эшелон с новыми самолетами, и весь личный состав занялся сборкой и облетом новых истребителей И-153.

* * *

Это был июль 1940 года.

Мы жили тогда только одним:

... Пусть наше сердце не замрет
не задрожит рука..
Дальше