Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Глава третья.

Курс на запад

Праздничным было для нас утро 23 февраля 1943 года. В рассветный час до начала боевых полетов перед строем полка личному составу был зачитан приказ Верховного Главнокомандующего. В этом документе кратко подводились итоги величайшего в истории войн сражения у стен Сталинграда, длившегося двести дней и ночей и закончившегося окружением и ликвидацией группировки немцев численностью 330 тысяч.

В приказе говорилосъ, что в условиях тяжелой зимы наши войска наступают по фронту 1500 километров и почти везде достигают успеха. В начале 1943 года советские войска перешли в наступление и на нашем направлении, в районах Ржева и Вязьмы. Началось массовое изгнание врага из пределов Советской страны.

Наш 198-й штурмовой авиационный полк продолжал вести боевые действия. По приказу командующего 1-й воздушной армией мы «работали» в интересах сухопутных войск, нанося штурмовые удары по переднему краю обороны противника, его резервам, артиллерийским и минометным батареям, громили воинские эшелоны на участках железной дороги Ржев - Сычевка - Ново-Дугино - Вязьма. Штурмовали полевые штабы, узлы сопротивления, склады в районах городов Букань, Жиздра, Людиново, Спасс-Деменск...

В то солнечное утро первым на боевое задание увел четверку штурмовиков капитан Малинкин. За ним со своими ведомыми взлетел командир второй эскадрильи. Следующим должно было идти наше звено.

Взлетать с полевого аэродрома Рысня было затруднительно. С самого начала зимних полетов при расчистке [73] взлетно-посадочной полосы снег отбрасывался в стороны. Справа и слева от нее образовались высокие снежные валы. Разбег и пробег самолета проходили как бы по дну широкой снежной траншеи.

В феврале начались оттепели. Днем под лучами солнца взлетно-посадочная полоса слегка подтаивала, на ней образовывались наледи. Их счищали, посыпали песком, золой, угольной крошкой. Но в тот день одну такую наледь среди многих не заметили ни руководитель полетов, осматривавший полосу, ни комендант аэродрома. Первые взлетавшие самолеты прошли левее этой ледяной «лысины». Однако поднятые их винтами снежные вихри еще больше запорошили наледь.

За эту небрежность в подготовке аэродрома к полетам расплачиваться пришлось мне. На взлете, когда штурмовик уже почти достиг скорости отрыва, колеса его вдруг пошли юзом. Самолет перестал слушаться рулей. Правой консолью он задел за снежную кромку, развернулся, врезался в обледеневший вал, встал на нос и опрокинулся на спину. Все это произошло за несколько секунд.

Несмотря ни на какие попытки, мне не удалось удержать тяжело загруженный бомбами и топливом штурмовик. Единственное, что успел сделать, выключил зажигание. В тот же миг сила инерции приподняла меня с сиденья и бросила сначала вперед, а затем в угол кабины. Лопнули привязные ремни. Ручка управления с силой ударила в грудь и переломилась. Остекление фонаря разлетелось вдребезги. Полный капот!

Удар был настолько силен, что мне не сразу удалось осмыслить происшедшее. Я повис в кабине вниз головой, но сознание не потерял. Моей щеки коснулось что-то мягкое. Это же мои меховые унты! А где ноги? Не пойму! На шее, что ли? Слышно было, как скрипит снег. Под тяжестью многотонного самолета он начинал оседать, вдавливая меня в кабину. Перед глазами снежный ком, и на нем пятна и капельки крови. Одна, вторая... Значит, моя? Но что со мной, не могу понять. И так меня зажало, что нельзя пошевелить ни руками, ни ногами и голову не повернуть...

До слуха донесся рокот моторов. Это полк уходил на задание. А я? Нахожусь вверх ногами в перевернутом самолете...

Пока разобрался, что же произошло, к самолету кто-то [74] подъехал. По голосу слышу - командир полка майор Карякин.

- Ефимов, жив?

- Кажется, жив! - по возможности бодро ответил я, в горячке не чувствуя боли.

Следом за командиром к месту происшествия подъехали летчики, техники, механики и санитарная машина с врачом. Слышно было, как вокруг меня суетились однополчане, пытаясь приподнять самолет. Но не так-то просто это сделать, если он с бомбами лежит на спине. А врач торопил, беспокоясь за мою жизнь.

И вот уже солдаты подкопали снег под одной плоскостью, накренили самолет, и сильные руки друзей вытащили меня из снежного плена. В момент удара на мне лопнул ремень, слетели унты... В таком виде я перебрался в санитарную машину и попал в распоряжение полковых медиков. «Ну все, - думаю, - теперь не скоро от них вырвешься».

Пока я делал приседания перед командиром и врачом Михаилом Боймелем, стараясь убедить их, что никаких повреждений у меня нет, техники и механики поставили самолет «на ноги». У него был погнут винт и основательно помят фонарь кабины.

Расследование происшествия не заняло много времени. Оставленный моим самолетом след показывал, что причиной происшествия оказалась та самая припорошенная снежной пылью наледь. Не думали отрицать свою причастность к происшествию ни комендант аэродрома, ни командир аэродромной роты.

На всю жизнь запомнился мне этот неудавшийся взлет... Досадно было сознавать, что пострадал я даже не в бою, а у себя дома. Мне, можно сказать, повезло, потому что отделался всего-навсего легким испугом. А ведь могло закончиться это ЧП куда хуже. В тот день еще три самолета выкатились за пределы расчищенной полосы и тоже получили повреждения. Недаром говорят, что одна беда не приходит.

Тысячу раз был прав мой первый инструктор аэроклуба Филипп Баутин. Он часто повторял нам, курсантам, старую авиационную истину: «Предусмотри перед полетом все, в авиации мелочей не бывает».

Одной такой вот «мелочью» я пренебрег и тотчас был наказан. Ведь сами же видели, что в последние дни февраля [75] на аэродроме из-за оттепелей образуются наледь. Надо было не стесняться и как-то напомнить об этом командиру. Но ложное понимание смелости, героизма, боязнь, что, чего доброго, сочтут за слишком осторожного летчика, помешали доложить старшему начальнику о своих предположениях.

К большому сожалению, неприятности в тот день в нашем полку не закончились. Из-за низкой облачности в районе цели вернулись, не выполнив задания, летчики Жаров и Правдивцев. Они совершили посадку, имея на борту бомбовые связки. При грубой посадке эти связки могли взорваться под самолетами. Опасения эти подтвердились.

В момент приземления на самолете А. Правдивцева действительно оторвалась одна такая связка, состоящая из четырех двадцатипятикилограммовых осколочных бомб. Как мячики, запрыгали они вслед за самолетом, а затем зарылись в снег.

Бомбы не взорвались. Очевидно, потому, что упали в глубокий снег.

На вопрос командира, почему летчики не сбросили бомбы в поле, ведущий Алексей Правдивцев вздохнул и доложил:

- Жаль было зазря бросать их, товарищ майор. Еще придет час, упадут эти бомбы на головы фашистов!

Майор Карякин только рукой махнул. Конечно же, он и политработник призывали всех летчиков каждую бомбу бросать обязательно в цель, но нельзя же производить посадку с таким опасным грузом. Это было запрещено инструкцией и в данной ситуации могло привести к тяжелым последствиям.

Да, инструкции - плод многолетнего опыта. Для того они и пишутся, чтобы их выполнять. А у нас порой случалось так: прочитают важный документ на построении, подошьют его в дело и забудут о нем. И лишь когда что-то случится, вспоминают: «Ах да, было же по этому поводу указание, да мы запамятовали».

Именно так произошло и у нас в полку. В паре с Анатолием Васильевым мы должны были вылететь на разведку войск противника. Получив задачу, бегом направляемся к самолетам. Механик помогает надеть парашют. Сажусь в кабину. Начинаю запуск.

Но что это? Винт проворачивается, а мотор не запускается. [76] Несколько попыток ничего не дали. Механик открывает лючки, начинает проверять зажигание. Все впустую. Вылезаю из кабины. Делаю знак рукой начальнику штаба, даю знать, что самолет неисправен. Васильев тем временем выруливает на старт. Значит, придется ему лететь одному. Но и его поджидала неудача.

Из-за пренебрежительного отношения к руководящим документам летчик чуть было не погиб. А случилось вот что. Инженерная служба вышестоящего штаба прислала шифровку с требованием провести доработку на некоторых моторах. Ее нужно было выполнить и на машине лейтенанта Васильева. Серия мотора как раз совпадала с указанной в шифровке. Но наши инженеры решили: успеется. Ведь летали же раньше на этой машине, и ничего не случалось.

И вот движки вдруг закапризничали. На моем самолете мотор отказал на земле, у Васильева - в воздухе. Ситуация, в которую попал летчик, была, казалось, безвыходной. Взлетная полоса ушла под стремительно взмывший самолет. За крылом мелькнула граница летного поля, небольшой пустырь, а дальше по курсу взлета на несколько километров расстилалась поляна. На ней торчали выкорчеванные пни с оттопыренными вверх корнями. Словно огромные осьминоги, они как бы затаились, поджидая добычу. И вот машина с заклинившим мотором несется им навстречу.

Не было у Васильева столь нужного в таких условиях запаса высоты. Разворот на 180 градусов и посадка на аэродром исключены. Тяжело груженный самолет упал бы раньше, чем летчик сумел осуществить задуманное. В непосредственной близости от земли нельзя было воспользоваться и парашютом: не наполнится воздухом купол. Но где же выход? Неужели так вот и погибнуть, не причинив никакого урона врагу?..

На принятие решения лейтенанту Васильеву отводились секунды. Молниеносно он отбрасывал в уме, как негодные, один вариант за другим. И все же остановился на первом. Круто потеряв последние метры высоты, выровнял машину в полуметре от земли и, не выпуская шасси, мягко посадил ее прямо перед собой между пнями. Сделано это было мастерски. Все, кто был на старте, без команды бегом бросились выручать летчика.

Особенно переживали случившееся мы с Васильевым. [77]

А вдруг кто-нибудь из начальства попытается истолковать наши происшествия как попытку уклониться от боевого вылета? На этот счет на фронте действовал строгий приказ Верховного Главнокомандующего. В нем говорилось, что тот, кто перед боем в состоянии панического страха сознательно вносит неисправность в свой бронетранспортер, танк или самолет, должен быть немедленно отдан под суд военного трибунала. А там решение, по существу, было одно: разжаловать в рядовые и отправить в штрафную роту.

Правда, командир полка и инженер быстро установили, что ни с нашей, ни с чьей-либо другой стороны злого умысла в случившемся не было. И Карякин приказал нам вылететь в бой на других, исправных самолетах. Мне досталась машина командира, Васильеву - его заместителя.

Однажды я уже летал на этом штурмовике. В то время полком командовал майор Тысячный. На моем самолете тогда тоже никак не хотел запускаться мотор. Командирская машина простаивала, а тут такой случай. Не отставать же от ребят. И я без спроса перемахнул в чужую кабину.

- Разрешение есть? - спросил механик старшина Холодок.

- Конечно есть! - как можно беспечнее ответил я.

Двигатель запустился с пол-оборота. Делом минуты было вырулить на старт и взлететь вдогонку за группой. Пока мы были на задании, Холодок успел выяснить, что никакого разрешения я не получал и на командирской машине взлетел по собственной инициативе. Он с нетерпением ожидал моего возвращения, чтобы сказать «пару ласковых». Но когда старшина увидел, что гитлеровские зенитчики начисто отстрелили мне киль, у него от горя пропал дар речи. Несколько дней я с тревогой ожидал вызова к командиру, но ему, видимо, понравилось мое безудержное желание летать. С того дня я не раз выполнял задания на самолете командира полка, правда, уже с его разрешения.

Оказавшись невольными виновниками происшествий, мы с Васильевым не хотели, чтобы даже тень от них упала на нас. Смелыми действиями мы старались поддержать свой боевой авторитет, которым летчики очень дорожили.

С благодарностью думали мы после происшествий о [78] майоре Карякине. «Все-таки толковый пришел к нам командир. Быстро разобрался в обстановке, не отстранил нас от полетов, а послал в бой. Значит, майор Карякин верит в нас...» И это доверие мы старались оправдать в последующих вылетах.

...Наша пара снова в воздухе. Все заботы, не связанные с заданием, как говорят, остались на земле. Ровно гудит мотор. Слежу за ведущим, веду круговую осмотрительность.

С момента пролета линии фронта нас время от времени сопровождает огонь вражеских зениток. Но стреляют фашисты плохо. Мы летим на малой высоте, у нас, естественно, очень большое угловое перемещение, и зенитные снаряды рвутся далеко за килем самолета.

Словно в калейдоскопе, мелькают черные пожарища деревень, лесные опушки, балки, стога соломы на заснеженных полях. Вот и цель - железнодорожная станция. Можно с ходу ударить по эшелонам и зенитным орудиям. Но Васильев осторожничает. Почему никто по нас не стреляет? Может быть, станция уже занята нашими?

Ведущий делает второй заход. И тут гитлеровцы не выдерживают, открывают огонь. Стремительно выполняем противозенитный маневр и пикируем на батарею. Мне нравится летать в бой с моим бывшим командиром звена. Мы хорошо сработались в воздухе. Вот и сейчас пара штурмовиков действует слаженно и напористо. Наши самолеты проносятся над головами гитлеровцев. Мы не даем им возможности вести прицельный огонь, сами же точно поражаем цели. Лейтенант Васильев грамотно оценивает воздушную обстановку, умеет лавировать между клубками зенитных разрывов. Я всегда стремился перенять у него это искусство поражать врага и не подвергать удару себя и своих ведомых.

...В упоении боя как бы отлетает чувство опасности. Заставив замолчать зенитную батарею, мы сбросили бомбы на эшелоны. Не попасть в них с такой высоты невозможно, хотя бомбить узкие цели всегда трудно.

Не случайно же в годы войны можно было услышать такое житейское правило, что если ты находишься на железной дороге во время бомбежки, то никуда не надо бежать спасаться. Просто нужно лечь между рельсами. Наш прошлый опыт бомбежек мостов, переправ, железной дороги тоже в какой-то мере подтверждал это. В ходе [79] наступления мы иногда выезжали на объекты штурмовки, чтобы посмотреть на свою работу. Как правило, вдоль железной дороги, справа и слева от полотна, чернели воронки, но между рельсов их почти не встречалось.

...Мы делаем вид, что уходим от станции, а потом разворачиваемся на 180 градусов и для верности обрушиваем на противника огонь пушек. Включаю фотоаппарат, чтобы запечатлеть пожарища, разбитую станцию, зенитки с уродливо торчащими немыми стволами.

Когда наши еще мокрые фотоснимки положат на стол командиру, он, конечно, скажет:

- Отличная работа!

Да, война это тоже работа. В бою недостаточно только смелости и героизма. Воевать надо уметь. И уже не немцы, а мы начинаем диктовать противнику свои условия. Искусство это мы постигали непосредственно в боевых полетах. Крупица за крупицей приходилось собирать полезное, нужное, целесообразное из боевого опыта. И доставалось нам это дорогой ценой.

...С утра до вечера, пока темнота не закрывала аэродром, один за другим следовали вылеты на боевые задания. В ожидании повторного вылета, пока механики и техники осматривали самолет, заправляли бензином, маслом, водой, а оружейники подвешивали бомбы, эрэсы, укладывали боекомплекты пушек и пулеметов, товарищи по оружию делились впечатлениями.

Тут уж каждый себе герой и искуснейший тактик. И чем моложе рассказчик, тем ярче палитра, смелее подвиги. В самых лучших красках рисуют пилоты свой полет, рассказывают, как обманули гитлеровских зенитчиков, как метко бомбили и обстреливали цели, как в лобовую сошлись с истребителями противника... Только жаль вот, что те быстро смотались...

В таких рассказах трудно отличить правду от домысла, потому что все, о чем говорится, - это быль, может быть, чуть-чуть приукрашенная, не точно сфокусированная, с некоторой долей фантазии. Но такова сущность личного восприятия боя.

В такие моменты, когда рассказчик, как говорят, еще не остыл после вылета, не принимаются никакие замечания или возражения относительно правильности тактики действий над целью, при отражении атак истребителей...

- Захожу на цель, даю залп из пушек, затем сбрасываю [80] бомбы. И, как миленьких, накрыл гадов! - рассказывал один из летчиков нашей эскадрильи.

- Сначала надо было сбросить бомбы, - возразил другой, - а потом уж стрелять. Значит, не так действовал!

- То есть как это не так, если я задачу выполнил и привез отличные контрольные фотоснимки! Это ведь тактика! Творчество!..

Накаляются страсти. И уже в горячем споре о тактике в сердцах с размаху летят на землю перчатки, планшеты, шлемофоны... Каждый стремится доказать, что только он прав и его действия - чуть ли не эталон.

Подобные дискуссии часто возникали из-за того, что еще не было общих тактических установок, как штурмовать тот или иной объект, в какой последовательности применять оружие. Тогда у нас только вырабатывалась тактика на основе обобщения боевого опыта.

Каждый командир обычно учил подчиненных - летчиков и воздушных стрелков тому, что он считал необходимым, что хорошо знал сам. Но при таком подходе к делу многие из так называемых прописных тактических истин, известных в лучших эскадрильях и полках, эффективные способы боевой работы не брались на вооружение всеми летчиками. А противник, еще имевший тогда численное превосходство, иногда использовал наши промахи в тактике.

Чтобы обеспечить внезапность своих действий, фашистские истребители старались атаковать нас со стороны солнца или из-за облаков, пускали в ход другие хитрые приемы. Они часто нападали на наши самолеты, возвращавшиеся с задания, получившие повреждения в бою. Такие штурмовики, что называется, летели на честном слове, и расправиться с ними не составляло большого труда. Случалось и такое, когда летчики, стрелки использовали весь боекомплект над целью, а на обратном пути приходилось отстреливаться от наседавшего врага из... ракетниц.

Само собой понятно, экипаж штурмовика при возвращении с задания был не тот. После многочисленных атак спадало возбуждение, сказывалось утомление от чрезмерного напряжения в бою. Много неприятностей приносила нам потеря бдительности в воздухе при возвращении домой. В таких условиях наши машины иногда становились легкой добычей истребителей противника. [81]

У вражеских зенитчиков тоже была своя, по-прусскп отработанная тактика. Нередко они долго не обнаруживали себя, дожидаясь перехода штурмовиков в пикирование, или открывали кинжальный огонь, когда мы выходили из атаки. В этот момент скорость полета заметно снижалась, и прицеливаться противнику было легче. Иногда гитлеровцы ставили огневой заслон на пути пикирующих штурмовиков, предварительно пристреляв высоты. Следует, однако, сказать, что все эти уловки врага далеко не всегда приносили ему успех.

Тактика фашистов отличалась скорее высокой техникой выполнения приемов и коварством, нежели разнообразием. Ее, конечно, нетрудно было изучить и найти противодействие. Но ведь к нам на фронт в авиационные полки почти ежедневно прибывали летчики, штурманы, воздушные стрелки, не имевшие никакого боевого опыта. И случалось, что, пока они на практике постигали шаблонные действия гитлеровцев, зачастую сами становились мишенью для врага, возвращаясь домой на изрешеченных самолетах.

В борьбе с сильным и коварным противником требовались высочайший порядок и организованность. Наши вышестоящие командиры понимали это. В полк часто поступали указания, требующие улучшить методику проведения занятий с летным составом и особенно методику занятий по тактической подготовке. Но среди наших товарищей тогда еще стойко держалось мнение, что все возможные варианты боя, все его неповторимые в своем разнообразии моменты разобрать и запомнить нельзя. Поэтому многие в общем-то неплохие летчики, но еще незрелые тактики, не желая утруждать себя упорной работой на земле, не привыкшие тщательно готовиться к каждому боевому вылету, полагались на какое-то шестое чувство - интуицию. Дескать, эта самая интуиция в нужный момент подскажет летчику правильное решение. Скажу прямо, ошибались эти товарищи. Интуиция часто подводила их.

На первую в дивизии конференцию по обобщению боевого опыта мы шли с большим недоверием. Казалось, ну зачем она? Есть у нас командир, систематически проводятся разборы полетов. Старший начальник всегда скажет, кто как действовал при выполнении задания, у кого какие [82] были ошибки, похвалит отличившихся. А тут вдруг - конференция...

В назначенный час мы собрались в случайно уцелевшем здании деревенского клуба. Рядом были отрыты щели на случай воздушной тревоги. А на крыше клуба два солдата вели наблюдение.

Над покосившейся сценой - кумачовый плакат: «Привет творцам боевого опыта!»

За столом президиума - командир дивизии полковник В. Смоловик, начальник политотдела полковник М. Лозинцев, начальник штаба дивизии подполковник А. Епанчин, командиры полков. Каждый из них провел большую работу по подготовке выступающих, чтобы первая в нашем соединении конференция по обобщению боевого опыта принесла пользу. Вероятно, поэтому наши руководители и чувствовали себя именинниками. Все сидели в наглаженных гимнастерках, при орденах и медалях.

Много орденоносцев было и в переполненном зале. Здесь собрался цвет нашего авиационного соединения - лучшие летчики и воздушные стрелки из трех штурмовых полков. Открыл конференцию полковник Смоловик. На озабоченном лице нашего строгого комдива редко появлялась улыбка. Но в тот день он был в каком-то особом настроении. С большой теплотой рассказывал Валентин Иванович о наших героях.

Речь командира была яркой, образной.

- Маленькие ручейки, - говорил полковник, - образуют речки. Они, в свою очередь, вливаются в реки и несут свои могучие воды в моря и океаны. И Волга наша начинается с ручейка.

Все присутствующие сразу поняли, куда клонит комдив. А он, заканчивая свое выступление, сказал, что боевая мощь наших полков складывается из мастерства отдельных летчиков, экипажей, их смелости, героизма, воли и стойкости...

Образное сравнение понравилось. Теперь и те, кто сетовал на созыв конференции, поняли, что они - это и есть тe самые ручейки, что из отлично подготовленных экипажей и звеньев складывается боевая мощь сражающейся армии. И надо сделать все возможное, чтобы передовой опыт лучших летчиков и воздушных стрелков каждому взять на вооружение. [83]

Один из наших лучших летчиков капитан Евграф Селиванов рассказал собравшимся, как он ведет детальную ориентировку в полете по новым, неизученным маршрутам, как восстанавливает ее после воздушного боя с истребителями противника.

По совету командира полка выступил и я. Говорил о том, как мы строим боевой порядок штурмовиков при нанесении ударов по хорошо защищенным зенитками вражеским объектам. Экипажи обеспечения всей своей огневой мощью подавляют зенитки, а основная, ударная группа тем временем штурмует цель. Этот вроде бы нехитрый прием давал хороший эффект. Забегая вперед, скажу, что этот способ действий взяли на вооружение все летчики нашей дивизии.

О находчивости, дерзости летчика, о необходимости чувствовать себя хозяином неба говорил на конференции старший лейтенант А. Васильев. Для этого надо творчески относиться к полету, задолго до вылета всесторонне обдумывать свои действия. Творчество в воздухе начинается с работы на земле.

Летчик привел пример, как в одном из полетов он и его ведомые заметили некоторое оживление на дороге, ведущей в лес. Решили проверить. Оказалось, что у гитлеровцев там крупный склад горючего. И тотчас командир группы принял решение уничтожить этот склад. Штурмовики отлично выполнили задачу.

В другой раз, возвращаясь с задания, летчик увидел в небе транспортный самолет. Анатолий приблизился к нему и дал длинную очередь из пушек. Фашистский «юнкерс» развалился в воздухе. Таким образом, Васильев как бы между делом прибавил к своему боевому счету, так сказать, попутно сбитый вражеский самолет.

Интересным было выступление начальника штаба дивизии подполковника Епанчина. Он говорил об истребителях прикрытия. Некоторые из них без нужды вступали в бой с намеренно отвлекавшим их воздушным противником, в то время как другая группа «мессеров» или «фокке-вульфов» беспрепятственно нападала на наши штурмовики.

Истребители прикрытия, безусловно, хорошо помогали нам в боевой работе. Если мы видели, что они патрулируют в районе боевых действий, то смело шли к цели. А когда истребители прикрывали нас в течение всего [84] боевого полета, то мы испытывали большое облегчение, ощущая их огневую и моральную поддержку.

Нас, например, часто прикрывали истребители полка, которым командовал майор Н. И. Алабин. Сам Николай Иванович - общий любимец штурмовиков. В полете он зорко смотрел за противником, напористо отражал его атаки, не давая спуску ни «мессерам», ни «фокке-вульфам». Это был мастер воздушного боя. И подчиненные майора Алабина никогда не отставали от штурмовиков. Вместе с нами они смело атаковали наземные цели и помогали подавлять огонь зенитной артиллерии. С такими асами штурмовики всегда чувствовали себя уверенно.

Вот об этом товариществе, о взаимной выручке и тактическом мастерстве в совместных действиях говорил подполковник Епанчин.

Начальник штаба критиковал за нерасторопность некоторых командиров звеньев и эскадрилий, тех, кто слабо внедрял передовой опыт. Рекомендовался предложенный летчиками нашего полка метод: выделять из состава ударной группы один-два штурмовика для полета на некотором удалении от общего строя.

Естественно, противник скорее замечал ударную группу и набрасывался на нее. Вот тогда и приходили на выручку товарищам те штурмовики. Искусно маскируясь под фон местности, они внезапно атаковали истребители. При полете по маршруту растянутый пеленг - наиболее целесообразный в тактическом отношении боевой порядок штурмовиков. Пользуясь им, только наша эскадрилья за короткий срок уничтожила в воздухе три вражеских истребителя. Этот опыт был обобщен, о нем сообщили в другие полки дивизии, но там почему-то долго не мог найти распространения.

Медленно внедрялось и другое наше новшество: маневр внутри группы. Раньше от летчиков строго требовали при любых обстоятельствах держать свое место в боевом порядке. Мы же у себя в эскадрилье дали возможность каждому пилоту маневрировать в определенных пределах: лететь выше или ниже ведущего, изменять дистанцию между самолетами. Все это улучшало осмотрительность, затрудняло атаки фашистским истребителям, мешало их зенитчикам вести точный огонь по штурмовикам...

Вопросы, разбиравшиеся на конференции по обобщению [85] передового опыта, были настолько важны для ее участников, так близки их помыслам и стремлениям, что в ходе обсуждения временами было очень шумно. В гуле всеобщего одобрения или в негодующих возгласах порой нельзя было расслышать, о чем дальше говорит выступающий. И тогда долго звенел председательский колокольчик, прежде чем зал успокаивался.

Сыр-бор разгорелся во время обсуждения способа штурмовки с малых высот. В начале войны при действиях штурмовиков по колоннам войск противника вне тактической и огневой связи со своими войсками атака с малых высот обеспечивала внезапность удара и оправдала себя.

При относительной стабилизации линии фронта, все более частых ударах по объектам на поле боя, когда приходилось действовать в зоне сильного зенитного огня и плотного прикрытия истребителями, в тесной связи со своими сухопутными войсками и по близко расположенным к ним малоразмерным объектам, атака с бреющего полета в какой-то мере теряла свою эффективность.

Удар с малых высот не позволял летчикам полностью использовать боевые возможности штурмовика. Бомбы при этом приходилось сбрасывать с замедленным взрывом, чтобы но поразить осколками свой самолет. Существенно снижалась точность бомбометания и от рикошетирования бомб. Стрельба из пушек и пулеметов тоже была затруднена, и это эффективное оружие зачастую не использовалось. При атаке с бреющего полета почти невозможно поражать цели в окопах, траншеях, обвалованиях и за складками местности.

Резко ухудшались в бреющем полете условия ведения ориентировки и войска цели. Штурмовики вынуждены были летать вдоль какого-то линейного ориентира или привязываться к хорошо заметным площадным, чтобы точно выйти в район расположения цели.

Для выхода на объект с бреющего полета кое-где даже стали применяться лидеры - истребители или пикирующие бомбардировщики, летавшие на больших высотах. Они выводили штурмовики на цель, но при этом терялась внезапность, лежавшая в основе атаки с бреющего полета. В свою очередь, и истребители прикрытия, выделенные для сопровождения штурмовиков, вынуждены были ходить с превышением и тем самым тоже демаскировали [86] ударную группу. В какой-то мере тактика штурмовой авиации нуждалась в пересмотре.

Лучшие результаты достигались штурмовиками при атаке целей с пикирования под углом 25-35 градусов. Выход на цель при этом осуществлялся на высоте 800- 1200 метров для бомбометания и 400-600 метров - для стрельбы. Это облегчало ведение ориентировки, наблюдение за обстановкой и отыскание цели. Бомбовые удары, стрельба из пушек, пулеметов и эрэсами обеспечивались с наивыгоднейших дистанций. Огонь штурмовиков стал более точным, эффективным. Появилась возможность применения бомб со взрывателями мгновенного действия.

Если требовалось длительное воздействие на цель, штурмовики становились в круг и последовательно атаковали вражеский объект.

Нашлись, конечно, и скептики, которые подвергли сомнению преимущества атак с пикирования. Лейтенант Н. Киселев, например, заявил, что он всегда предпочитает полет к цели и обратно на малой высоте, особенно если в воздухе много истребителей. Его поддержал старший лейтенант А. Вентоменко. Правда, он отметил, что нельзя применять пикирование при низкой облачности.

Всех «помирил» капитан Сергеев. Он правильно сказал, что тактика не отвергает, а предполагает творчество летчика. А творчество должно соответствовать сложившейся обстановке. Использовать и совершенствовать бреющий полет безусловно, надо каждому, однако сводить всю тактику штурмовой авиации только к атакам с бреющего полета не следует.

Капитан Сергеев привел пример успешного бомбометания по стоянке вражеских самолетов с высоты 200 - 300 метров бомбами со взрывателями мгновенного действия. Нижняя кромка облачности не позволила тогда нанести удар другим способом. Чтобы самолеты группы не получили повреждений от своих бомб, после их сбрасывания был выполнен маневр с набором высоты. Пришлось при этом даже залететь в облака. Такая атака, конечно, требует хорошей слетанности и четкого выполнения всех ее элементов.

Капитана Сергеева хорошо знали летчики дивизии, беззаветно верили ему и внимательно слушали. Василий Павлович никогда слов на ветер не бросал.

Как всегда, аргументированным было выступление [87] нашего начальника штаба майора Полякова, который небезуспешно попытался проанализировать боевые действия 198-го полка. Сергей Васильевич подсчитал, что 75 процентов всех наших боевых вылетов за год войны мы сделали на уничтожение живой силы и боевой техники противника непосредственно на поле боя. На штурмовку подходящих резервов по шоссейным и железным дорогам, разрушение мостов приходилось 15 процентов, на удары по вражеским аэродромам - 5. Им были учтены даже полеты на транспортировку боеприпасов и других важных грузов в тыл противника. По его данным, они составили всего 0,6 процента от общего боевого налета.

После тщательного исследования капитан Поляков установил, что от огня зенитной артиллерии противника мы потеряли 63 процента самолетов, а от атак истребителей - 36 процентов. И далее Сергей Васильевич комментировал:

- К возможной встрече с истребителями противника наши экипажи более или менее готовятся, а залпы зениток для штурмовиков часто бывают внезапными. Почему? Потому что летчики не изучают средства ПВО противника на подходах к цели. Далеко не в каждом вылете назначается группа подавления зениток. Отсюда неоправданные потери от их огня...

Начальник штаба раскрывал причину за причиной неудач экипажей штурмовиков в борьбе с зенитками, пока, как говорится, по ниточке не размотал весь клубок так называемых скрытых причин.

Конечно, не сразу сказались итоги конференции на качестве наших боевых полетов. Но, несомненно, в сердцах и умах воздушных бойцов она оставила свой след. Заметно это было прежде всего потому, что тактикой штурмовых ударов, воздушных боев стали заниматься не только на разборах полетов, в часы занятий, но и в любое другое свободное время.

Так суровые будни нашей борьбы диктовали нам свои требования, наполняя новым содержанием боевую жизнь фронтовиков.

...И снова под крыло моего штурмовика несутся перелески, поляны, мелькают еще не освободившиеся от льда речушки, селения, разоренные фашистами. Такой нам открылась Смоленщина ранней весной 1943 года. По раскисшим дорогам и целине шли в наступление советские [88] танки, неся на броне десанты автоматчиков. Взаимодействуя с наземными частями, наш полк наносил штурмовые удары по отходящему противнику.

Моральный дух войск был очень высок. Мы наступали, освобождая от врага родные города и села, вызволяя советских людей из рабства. Сознавая это, люди испытывали ни с чем не сравнимое чувство - чувство гордости воинов-освободителей, совершающих свой ратный подвиг. Наконец-то и на нашу улицу пришел праздник! И хотя предстояли тяжелые бои, а война была в самом разгаре, никто не сомневался в нашей окончательной победе. Советское информбюро передало, что третьего марта наши войска освободили Ржев. Была взята и станция Осуга. Это на ее путях я бомбил эшелоны в первом боевом вылете.

Восьмого марта наши танкисты освободили город и железнодорожную станцию Сычевка. Только убитыми фашисты потеряли здесь до 8 тысяч солдат и офицеров. Советские войска захватили на платформах 8 самолетов. Нашими трофеями стали также 22 паровоза, 310 вагонов и 215 железнодорожных цистерн с горючим.

Двенадцатого марта была освобождена Вязьма. В боях за город и станцию убито 8 тысяч гитлеровцев. Несколькими днями раньше в результате двукратного штурма наши войска овладели Гжатском. Наконец-то самый близкий к Москве гжатско-вяземский плацдарм врага был ликвидирован.

Нам очень хотелось взглянуть на результаты своих штурмовок на железнодорожных станциях Осуга и Сычевка. К командиру была направлена делегация. Пошли Васильев, Селиванов и я. Командир вместе с замполитом майором Зайцевым и начальником штаба майором Поляковым изучали обстановку. Вид у всех был настолько озабоченный, что никто из нас не решился обратиться к командиру с просьбой.

- По какому вопросу, товарищи? - первым нарушил молчание Карякин.

- Разрешите посмотреть на свою работу на станциях Осуга и Сычевка, - высказал общую просьбу никогда не терявшийся Анатолий Васильев.

- И на Ржев не мешало бы взглянуть, - добавил Евграф Селиванов, - сколько бились за этот город!

Майор Карякин задумчиво побарабанил пальцами по

самодельному столу. Видно, и ему хотелось взглянуть на эту «работу».

Но командир сказал совсем не то, чего мы от него ждали. Он повернулся к начальнику штаба и твердо произнес:

- Соберите, пожалуйста, весь летный состав!

Вместе с офицерами штаба и начальниками служб мы собрались в столовой, где уже висела карта с нанесенной обстановкой. Все внимательно разглядывали синие и красные стрелы, обозначавшие направление ударов, разграничительные линии и с нетерпением ждали, что скажет командир.

Майор Карякин предоставил слово начальнику штаба:

- Доложите обстановку на нашем участке фронта!

Взяв указку, майор Поляков показывал передний край, называл части, которые мы поддерживаем, соседей справа и слева, изложил действия войск.

Утром после сильной артиллерийской подготовки противник из района севернее Жиздры контратаковал наши позиции. Немцы ввели в бой крупные силы пехоты, танков и авиации. Завязались ожесточенные встречные бои. В первые же часы нашими артиллеристами-иптаповцами был разгромлен авангард 9-й немецкой танковой дивизии. Но, несмотря на большие потери, фашисты вводят в бой новые силы.

Нашему авиационному полку поставлена задача ударами с воздуха поддержать действия своих войск.

Командир полка посмотрел на часы и сказал:

- Первый вылет - в двенадцать часов. Указания по выполнению задания получат ведущие групп.

О конкретных задачах он умолчал, потому что сам еще, по-видимому, не представлял, на каком участке должен действовать полк и какую задачу поставит перед нами общевойсковой начальник.

За последнее время значительно улучшилось наше взаимодействие с наземными войсками. Общевойсковые командиры на деле убедились, как много значит для них наша поддержка с воздуха.

Чтобы выполнять боевые задания в непосредственной близости от своих войск, нам приходилось тщательно готовиться к каждому вылету. При полете над полем боя надо было буквально с одного взгляда уяснить, что творится на земле, где проходит передний край, каким целям [90] отдать «предпочтение», как сманеврировать, чтобы в горячке боя не ударить по своим. Правда, наши пехотинцы быстро научились обозначать себя белыми полотнищами, давать целеуказания серией ракет.

Нашей группе было приказано нанести удар по танкам противника. Мы догадывались, что получим именно такое задание, так как с утра в бомбоотсеки наших самолетов были загружены противотанковые бомбы - примерно по 200-250 штук на каждый штурмовик. Долго нам ждать не пришлешь.

- Васильев - взлет!

- Ефимов - взлет!

- Правдивцев - взлет! - выкрикивал на командном пункте начальник штаба, не отрывая телефонной трубки от уха.

Майор Поляков успевал держать связь с дивизией, наблюдать за взлетом заранее составленных им групп и докладывать об этом наверх. Уже в полете мы входили в радиосвязь с нашими авиационными представителями, находившимися на НП общевойскового командира. У них мы и уточняли задачу.

- «Букет», «Букет», - вызвал своего наведенца летевший первым Анатолий Васильев. - Я - «Фиалка». Дайте цель!

Более неподходящих позывных для нас трудно было придумать. Но, видно, у начальника связи дивизии и его помощников уже не хватало фантазии каждый день придумывать для нас новые позывные.

Несмотря на всю серьезность обстановки, я не мог удержаться от улыбки, представляя, как названный нежным цветком Толя Васильев введет сейчас группу штурмовиков в пикирование и ахнет ПТАБами по фашистским танкам. Будут им фиалки!

- «Фиалка-два!»-вызвал уже меня наш наведенец. - Ваша цель - на опушке леса! Смотрите за первой группой.

И третья «Фиалка» получила ту же задачу. Не трудно было догадаться, что нам приказано штурмовать скопление фашистских танков. Догадку эту подтвердил плотный зенитный огонь гитлеровцев на подступах к цели. Вначале они били по группе Васильева, но скоро заметили и нас. Инстинктивно вжался в кабину, но продолжаю внимательно следить за обстановкой. На опушке леса заметил [91] замаскированные танки противника. Вот куда запрятались!

- Сейчас получите, гады! - произношу я вслух и выполняю противозенитный маневр.

- Что говоришь, командир? - беспокоится мой ведомый Бабкин, опасаясь пропустить нужную команду. Видно, раньше времени я нажал кнопку радиостанции.

- Атакуем! - кричу вместо ответа и ввожу самолет в пикирование.

Послушный штурмовик энергично опускает нос. Доворачиваю его в нужном направлении и накладываю перекрестье прицела на цель. Где-то позади и выше рвутся зенитные снаряды. Стрелок следит за разрывами и самолетами ведомых.

- Хорошо идем!

Пока опасности нет. Все внимание - земле.

С каждой секундой нарастает скорость сближения с целью. Едва заметные «жуки» превращаются в хорошо различимые железные коробки. Рядом с ними и чуть в стороне развернулись серые пушистые коврики. Это разрывы бомб. ПТАБы Васильева легли не совсем точно. Нужно внести поправку. Быстро определяю ее и выношу прицел. Хочется ударить так, чтобы накрыть скопление вражеских машин.

Видно, что гитлеровские танки изготовились для атаки, но мы упредили их. Васильев заставил немцев остановиться, расстроил их ряды. Теперь наш черед. Сбрасываем бомбы...

Вывожу самолет из пикирования. Чувствую, как он дрожит, словно в лихорадке. Это мой воздушный стрелок пулеметной строчкой гасит огонь гитлеровских зенитчиков.

- Накрыли хорошо! - докладывает он. - Сзади все в порядке!

Выполняю разворот, готовлюсь ко второму заходу. Впереди, выше - группа Васильева. Он уже подходит к объекту для повторной атаки. Оборачиваюсь, смотрю, что делается в районе цели. Кажется, действительно накрыли ее. Среди серых разрывов-ковриков кое-где появились темно-красные языки пламени и столбы белесого дыма. Горят фашистские танки!

На цель заходит «Фиалка-три». Эта группа тоже несет ПТАБы. Смотрю за ведомыми - все на месте. Готовимся [92] к повторной атаке. Завожу группу на цель. Пускаем в ход эрэсы, а затем пушки. Бьем по тому же лесочку, но разобрать что-либо на земле уже невозможно. Сплошной дым и пыль от разрывов и пожаров. Нам этого мало. На борту еще изрядный запас снарядов. Вслед за Васильевым выполняю третий заход.

Остервенело бьют зенитки. Командую двум своим ведомым: «Атаковать!» Сам с напарником опять начинаю долбить цель. Пушки и пулеметы не очень-то эффективны против танков. По там ведь и живая сила. Заканчиваем атаку. Последние очереди стрелка по цели. И как раз вовремя слышим команду с земли:

- Уходите, горбатые!

Мы уходим. А навстречу нам - новые группы штурмовиков. Приземляемся на опустевшем аэродроме. Возбужденно обмеливаемся впечатлениями.

- Подходяще долбанули! - затягиваясь дымком от самокрутки, говорит мой неизменный ведомый Михаил Бабкин.

...Самолеты подготовлены к повторному вылету. На этот раз они загружены осколочными бомбами малого калибра. Значит, нас пошлют штурмовать либо артиллерийские и минометные батареи, либо живую силу противника на поле боя.

Неожиданно на нашей стоянке появился помощник начальника политотдела дивизии по комсомолу капитан Василий Копейкин.

- Возьмите за воздушного стрелка, - обращается он ко всем, но поглядывает больше на Бабкина. Копейкин близок с Михаилом по комсомольским делам.

- Как, командир? - кивнул тот в мою сторону.

Копейкина мы все хорошо знали. Он много раз бывал в нашей эскадрилье, изредка летал с нами на боевые задания. В дивизии это был признанный комсомольский вожак. Василий учил молодых секретарей тому, что хорошо умел делать сам.

Уже в те годы он был депутатом Верховного Совета РСФСР. Ему, конечно, важно было показать комсомольцам личный пример и в боевой работе. Будучи неплохим спортсменом, Копейкин хорошо переносил перегрузки, считался метким стрелком и смело вел себя в полете. Такой не будет обузой в бою. [93]

- Ну что, возьмем комсомольского вожака? Без него там не обойтись, - обратился я к товарищам.

Бабкин откликнулся первым. Его поддержали другие летчики. А Василий, оценив шутку, все же сказал:

- Спасибо, друзья, за доверие!

Мой воздушный стрелок сержант Добров помог капитану Копейкину подогнать парашют и занять место в самолете Бабкина. Хотя летел Василий Ефремович уже не первый раз, его тщательно проинструктировали, напомнили, когда, как и о чем надо докладывать командиру, в каком случае следует открывать огонь по воздушным или наземным целям, проверили, хорошо ли знает офицер порядок отделения от самолета в случае необходимости покинуть его. В боевом полете может случиться всякое...

Правда, лейтенанту Бабкину не пришлось что-то подсказывать новому воздушному стрелку. Он зорко осматривался, вовремя докладывал об обстановке. Сверху нас прикрывали наши истребители. Еще одна группа «маленьких», расчищая небо, шла впереди. И мы с Добровым оказывали ведомому повышенное внимание. Лейтенант Бабкин, как обычно, шел у моего крыла.

Над Жиздрой, Людиново, Буканью - над всем районом сражения стояло огромное облако дыма. Плохая видимость не позволяла хорошо рассмотреть передний край. Лишь подойдя вплотную к линии фронта, мы увидели десятки подбитых фашистских танков. Они горели, поднимая над собой какой-то особый белесый дым. Его не спутаешь ни с каким другим.

Только что миновали передний край, откуда-то с фланга ударили фашистские зенитки, но их залп не застал нас врасплох. После дивизионной конференции по обмену боевым опытом мы с капитаном Малинкиным, как и многие летчики полка, стали более обстоятельно готовиться к борьбе с вражескими зенитчиками. Обязательно выделяли экипажи для подавления их огня, старались по возможности обходить средства ПВО противника.

В гитлеровских зенитчиках мы видели самых коварных врагов, и за их огонь платили огнем. Как заметим теперь зенитки, мгновенно перестраиваемся из пеленга в колонну, замыкаем круг и упорно долбим вражескую батарею, пока не замолчит. Так было и в этот раз. Мы с ходу перестроились и атаковали гитлеровские расчеты, накрыв их пулеметно-пушечным огнем. [94]

Бомбы, эрэсы, оставшийся запас снарядов и патронов мы приберегли для гитлеровских автомашин. Они двигались вслед за танками. С воздуха теперь хорошо просматривалась вся эта мотоколонна, растянувшаяся на несколько километров. Враг открыл было по нашим самолетам огонь из крупнокалиберных пулеметов, но поздно: дело решали секунды, на которые мы опередили фашистов. Наш внезапный удар оказался весьма эффективным. Застигнутый врасплох, противник понес большие потери в живой силе и технике.

После выполнения задания, когда мы зарулили на стоянку, капитан Копейкин поблагодарил нас, а мы поблагодарили его. Так требовал воинский этикет: вместе летали, поровну делили опасность.

- Приходите, еще слетаем! - приглашал Михаил комсомольского вожака.

- Обязательно приду! - ответил тот.

Капитан Копейкин хорошо знал своего коллегу по комсомольской работе и понимал, что никогда не унывающий весельчак лейтенант Бабкин много делает для поднятия настроения и боевого духа авиаторов. Василий Ефремович ценил такой оптимизм. Эти заряды бодрости, как он выражался, - заряды из комсомольской обоймы.

...На следующий день фашисты возобновили атаки севернее Жиздры и опять не добились успеха. Наши наземные части прочно удерживали свои позиции, перемалывая живую силу и технику противника. Выполнять эту задачу пехотинцам по-прежнему помогал наш авиационный полк, с той лишь разницей, что мы значительно расширили район нанесения штурмовых ударов. Теперь штурмовики появлялись над Спас-Деменском, станцией Приднепровская, районными городами Дорогобуж, Ярце-во, Козельск. Наши штурмовые удары сковывали противника на железных и шоссейных дорогах, не позволяли ему подвозить к фронту свежие силы.

По далеко не полным данным, в районе своего наступления фашисты за два дня боев потеряли только убитыми до двух тысяч солдат и офицеров. Проходя над полем боя на малой высоте, мы видели разбитую технику противника и сотни гитлеровцев, уничтоженных нашим огнем.

Бои на этом направлении продолжались вплоть до 23 марта. Противник лишь тогда прекратил атаки, когда число убитых гитлеровцев возросло до семи тысяч. На [95] поле боя перед нашим передним краем осталось 140 сгоревших и подбитых фашистских танков. Было захвачено 50 орудий. Наши летчики и зенитчики сбили 11 вражеских самолетов.

Не обошлось и у нас без потерь. Седьмого марта без вести пропали младшие лейтенанты Жаров и Правдивцев. Улетели штурмовики на боевое задание и не вернулись. Может быть, их подкараулили гитлеровские зенитки, а может, оказались жертвой вражеских истребителей? О судьбе пропавших без вести летчиков можно только строить предположения: убиты или сели на вынужденную? Если остались живы, то удалось ли скрыться от фашистов?

Но в это грозное время бывали порой и приятные сюрпризы. Считал я, что нет уже в живых моей матери и сестренки. С января не отвечали. А в марте от них пришло первое письмо. Натерпелись, наголодались, но все-таки выжили. В деревне под Миллерово приютили их добрые люди.

Случалось у нас в полку и такое, когда родным посылали похоронки на летчика или воздушного стрелка, а они потом возвращались на свой аэродром. Вот и сейчас мы в душе надеялись, что отыщутся наши Жаров и Правдивцев.

А тут как-то неожиданно пришла новая беда: из налета на Козельск не вернулся еще один самолет. Штурмовики не успели произвести посадку, а техники и механики уже точно определили, кого нет.

- Опять Славушка Петров не вернулся, - упавшим голосом проговорил старший техник эскадрильи капитан Репин.

И никто из летавших в группе не видел, что случилось с самолетом лейтенанта Петрова. Куда он мог деться? В том полете Славушка летел справа крайним ведомым. Стараясь сохранить свое место в строю, занятые войском целей, летчики не могли все время видеть того, кто летел замыкающим.

А над объектом началась такая огненная свистопляска!.. Противник встретил наши штурмовики бешеным зенитным шквалом. В яростном поединке с фашистами наши летчики били по гитлеровским батареям эрэсами, из пулеметов и скорострельных авиационных пушек. Стараясь не задеть верхушки деревьев, над целью мы [96] выводили самолеты из пикирования, взмывали вверх, набирали высоту, чтобы снова устремиться в очередную атаку,

Шедшего замыкающим в группе лейтенанта Петрова не могли видеть летчики, но обязательно должны были держать в поле зрения наши воздушные стрелки. Однако и они не ответили на вопрос командира, куда делся Петров.

- Уж очень сильно били зенитки! Над целью стоял настоящий ураган огня, - пытался оправдаться за всех воздушный стрелок сержант Самородов, - все небо застлало дымом!

И какова же была наша радость, когда уже к вечеру мы узнали, что жив наш Славушка. А примерно через час пришла от него печальная телеграмма. Петров сообщил, что в воздушном бою погиб его стрелок Александр Шалыгин. Вражеская пуля попала сержанту в голову. Второй очередью «мессер» повредил у штурмовика двигатель и самолетную рацию. Лейтенант Петров уже не мог передать товарищам, что с ним случилось. Из разбитого мотора выбило масло, заклинились поршни. Летчик пошел на вынужденную.

Лейтенанту Петрову удалось все-таки спланировать на искалеченном штурмовике и перетянуть на свою территорию. Правда, сам он в воздухе не пострадал, повезло ему и при посадке вне аэродрома. Славушка отделался синяками и шишками.

Летчик быстро выскочил из машины, подбежал к кабине воздушного стрелка, кое-как открыл ее, вытащил из самолета своего боевого товарища.

- Сашка, Сашок! Откликнись скорей!

Но сержант Шалыгин не подавал признаков жизни. Петров снял шлемофон и долго стоял над погибшим своим напарником, разделявшим с ним в каждом полете и смертельную опасность, и радость победы.

На помощь Славушке прибежали наши автоматчики. Вместе они похоронили воздушного стрелка возле дороги, у свежего холмика под звездой воины прикрепили табличку с надписью: «Сержант Александр Шалыгин родился в 1924 году, погиб в 1943 году в воздушном бою за Советскую Родину».

А по большаку на запад продолжали идти в наступление наши войска... [97]

Жизнь в полку шла своим чередом. На фронте она исчислялась не неделями и месяцами с их воскресными и праздничными днями, а часами и минутами от вылета к вылету, сутками боевых действий, периодами ведения операций. Между ними были редкие передышки. Затишья в боевых действиях, красиво именуемые штабниками оперативными паузами, были обычно непродолжительны. Но и в эти считанные часы и дни для нас находилась работа, нужная, просто необходимая.

Нельзя сказать, что наша фронтовая жизнь была однообразной. Нет. Каждый день войны не был похож на предыдущий. И все-таки были дела, которые повторялись чуть ли не изо дня в день. Утром и вечером наши политработники обязательно принимали по радио сводки Советского информбюро. Их размножали, переписывали от руки и читали в эскадрильях. Таким образом, летчики, воздушные стрелки и инженерно-технический состав всегда были в курсе событий на советско-германском фронте.

Замполит полка майор Зайцев аккуратно контролировал, как ведется в эскадрильях партийно-политическая работа. Политработник приходил обычно в звено и спрашивал:

- Кто агитатор?

Он, конечно, знал агитатора, знал все его деловые качества, но политработнику нужно было привлечь к нему внимание товарищей, показать, какое важное значение придается политической работе, подчеркнуть свое уважение к рядовому бойцу партии. Когда подходил к нему агитатор, майор интересовался, читал ли он товарищам очередную сводку. И тут как-то само собой возникала непринужденная товарищеская беседа. Говорили о фронтовых буднях, о новостях в нашей стране и за рубежом. Собирались обычно у политической карты мира, которая, кстати сказать, имелась в каждом подразделении. Эти карты кочевали вместе с нами по всем фронтовым аэродромам. Перевозили их вместе с оперативными документами и в подходящий момент вывешивали где-нибудь на видном месте: на стоянках, на командном пункте, а то и на старте.

Майор Зайцев строго спрашивал с командиров эскадрилий, если замечал, что в подразделениях не проводились беседы, а в летные дни не выходили боевые листки. [98]

- В полку и эскадрилье, - говорил политработник, - личный состав всегда должен знать задачи дня, знать своих героев!

Мы, командиры, с уважением относились к такой инициативе ж всегда в своих беседах с личным составом, в боевых листках обстоятельно рассказывали, какую задачу выполняет подразделение, кто из экипажей отличился на боевом задании. Отмечалась также работа передовых техников, механиков, оружейников, мотористов и воинов авиационного тыла.

- Доброе слово поднимает человека на большие дела! - часто напоминал Зайцев командирам.

Однако он не терпел хвастовства и фальши. За красивыми словами, благозвучными рапортами и донесениями порой скрывались ошибки и недостатки в работе личного состава. Поэтому на служебных совещаниях в полку речь у нас часто шла не только о взлетах и посадках, ресурсе самолетов, двигателей, их ремонте, тактических приемах воздушного боя, но и о вещах, казалось бы, на первый взгляд далеких от полетов.

Случалось, например, что ведущие групп иногда преувеличивали свои успехи в боевом полете. Так, один из комэсков просил записать на его счет уничтоженный вражеский эшелон с оружием и боевой техникой.

- Представьте контрольный снимок! - потребовал начальник штаба.

Но снимка же было. У замыкающего группу штурмовика или что-то случилось с фотоаппаратом, или он просто забыл включить его над целью, а ведущий продолжал настаивать:

- Сам видел, как эшелон свалился под откос!

Пришлось выслать пару разведчиков на дополнительное фотографирование. Проявили фотопленку. На снимках отчетливо был виден стоявший на путях эшелон. Под откосом валялись лишь... три платформы. Гитлеровцы специально цепляли их впереди паровоза, чтобы в случае наезда на мину не пострадал локомотив.

Командир строго предупредил тогда фантазера. Но нет-нет да и появлялись в полку рецедивы этой опасной «болезни».

Обычно, когда на фронте наступало затишье, начальник политотдела дивизии присылал к нам в полк кого-либо из пропагандистов для чтения лекций о текущем [99] моменте. Наши авиаторы всегда тепло встречали лекторов. Не хватало их на фронте, лекторы были у нас, как говорят, нарасхват, потому что люди тянулись к яркому и убедительному партийному слову. Что там говорить, нам часто приходилось обходиться своими силами. Тему лекции или доклада обычно подсказывала жизнь.

Так было и во время нашего наступления на смоленской земле. Бойцам и командирам нужно было как можно скорее рассказать о злодеяниях гитлеровских захватчиков, о зверствах, чинимых немецко-фашистскими оккупантами в городах и селах Смоленщины. Выступить перед личным составом на эту тему командир и политработник поручили начальнику штаба.

Майор Поляков говорил горячо. События и факты, о которых шла речь, он подобрал из тех мест, где сражался полк. Из беседы с жителями города Сычевка Смоленской области Марией Калининой, Натальей Удовенко и Евгенией Орловой Поляков узнал, что в деревне Юшино гитлеровцы устроили концентрационный лагерь для гражданского населения.

Сюда, за колючую проволоку, гитлеровцы бросили жителей города и окрестных деревень. Большинство узников - подростки и женщины с малыми детьми. Арестованных подвергали пыткам в специальных камерах. Гитлеровские бандиты жестоко издевались над людьми, и оттуда никто не возвращался. В этом лагере ужаса редкий день обходился без расстрелов. Пятнадцатого января было расстреляно около сорока человек. А через неделю фашистские садисты умертвили двадцать восемь женщин. За месяц до прихода наших войск каратели уничтожили больше двухсот советских людей. Среди убитых было много детей и подростков.

Жители села Тараканово Смоленской области составили акт о зверствах фашистских оккупантов. Гитлеровцы выгнали население из домов и отобрали у людей теплую одежду, хлеб, картофель - все, что попалось на глаза. Затем под конвоем семьдесят молодых жителей этого села (большинство были девушки) угнали на пересыльный пункт и отправили на каторгу в Германию.

В деревне Подмошье Смоленской области не оказалось ни одной семьи, которая не пострадала бы от гитлеровских насильников и убийц. Осенью 1942 года фашисты за одну ночь уничтожили все население деревни Никитино [100] Батуринского района, что на Смоленщине. Они согнали население деревни в большой сарай, закрыли его и подожгли. Раздирающие душу крики заживо сжигаемых людей леденили кровь тем немногим, кто успел скрыться. Фашисты же хладнокровно продолжали свое черное дело.

В глубокой тишине слушали мы своего начальника штаба. Наши сердца наполнялись священным гневом к гитлеровским оккупантам. И этот гнев обретал силу, готовую смести с земли фашистскую нечисть. Каждому летчику, воздушному стрелку, технику, механику хотелось отомстить врагу за кровь и слезы советских людей, своими ратными делами приблизить час нашей победы.

Хотелось скорее в боевой полет. Но летать было нельзя. Прошедшие дожди и интенсивное таяние снегов, сложные метеорологические условия затрудняли ведение боевых действий.

- Используем эту погодную паузу для учебы, - решил командир дивизии полковник Смоловик.

В полках не хватало летчиков и воздушных стрелков. Их решили готовить на месте из наземных специалистов, ранее учившихся в аэроклубах и авиационных школах.

В это же время по приказу Верховного Главнокомандующего в технические рода войск стали возвращать специалистов. В суматохе первых дней войны военные комиссариаты допустили в этом деле много путаницы. Летчики, моряки, танкисты, саперы часто зачислялись в команды не по своему военному профилю.

Так, однажды к нам в дивизию прибыл из пехоты бывший курсант летного училища Костя Давыденко. По-хозяйски расположившись на нарах поближе к «буржуйке», он спросил простуженным голосом:

- Это правда, что летать будем?

Его вопрос товарищи встретили улыбками. Мы сами еще не знали, что получится из решения комдива готовить у себя летчиков. Заметив это, Костя сразу как-то посуровел. Он столько испытал за полтора годы войны, что уж совсем было распрощался со своей мечтой о небе. В сталинградских боях в стрелковом полку Давыденко исполнял обязанности командира взвода пешей разведки, ходил в атаки, притаскивал «языков». Вместе с Костей воевала большая группа его однокашников по Чугуевскому летному. Но после нашей победы под Сталинградом всех их [101] тоже отправили доучиваться в различные авиационные училища страны.

Вскоре с переднего края пришел к нам в соединение и лейтенант В. Бабанин. Его военная биография была также трудной. В первые месяцы войны при выполнении боевого задания самолет Бабанина был подбит фашистской зенитной артиллерией, он совершил вынужденную посадку на территории, занятой врагом. Летчику удалось скрыться в лесу. Там он встретился с партизанами и три месяца воевал вместе с ними, а когда началось наше наступление, Бабанин перешел линию фронта и стал рядовым бойцом стрелкового полка. В ожесточенном бою был ранен, лечился в полевом госпитале. И уже после выздоровления отдел кадров фронта вновь направил его в авиацию.

Только в нашем 198-м штурмовом авиационном полку изъявили желание учиться на летчиков и воздушных стрелков семнадцать человек. Среди них - авиационный механик Толя Асанов. Наш сверстник, он с комсомольских лет мечтал об авиации, успешно закончил Пятигорский аэроклуб. Но в летное училище Толя поступить не смог: не прошел медицинскую комиссию.

Тогда Асанов подал заявление в Серпуховскую авиа-техничсскую школу. Хоть и не летчик, но все же около самолетов. После окончания ее комсомолец сержант Анатолий Петрович Асанов два года служил в нашем полку наземным специалистом.

Стремление летать, бить немецко-фашистских оккупантов, громить их с воздуха не давало покоя сержанту Асанову. Анатолий писал рапорт за рапортом: «Хочу сам бить врага», «Переведите на летную работу, хотя бы воздушным стрелком». И только на седьмом рапорте он получил наконец резолюцию полковника Смоловика: «Зачислить в дивизионный центр для учебы на летчика-штурмовика». Радости Анатолия не было предела.

Вместе с Асановым из звена старшего лейтенанта Васильева в наш учебный центр пришел и лучший моторист полка Александр Якуненко. Не особенно разговорчивый, скромный и трудолюбивый, он честно выполнял порученное ему дело. Очищал самолеты от грязи, которой хватало на полевых аэродромах, помогал механикам готовить штурмовики к боевым вылетам, не чурался никакой черновой работы. Все, кто служил с Якуненко, считали [102] его настоящим тружеником аэродрома, умельцем на все руки. И вдруг рапорт: «Прошу послать учиться на летчика».

По этому поводу старший лейтенант Васильев имел с подчиненным обстоятельную беседу. Очень не хотелось командиру отпускать из звена хорошего моториста. Он, как мог, объяснил Якуненко, что управлять крылатой машиной в воздухе - дело не совсем простое. Надо хорошо знать такую науку, как аэродинамика, материальную часть самолета, иметь хотя бы первоначальные навыки пилотирования.

- А я и имею! - отозвался Саша.

- Откуда? На самолетной стоянке приобрел? - пошутил Васильев, намекая мотористу на его специальность.

- И на стоянке... Научился обслуживать новую машину, - серьезно ответил моторист. - А в городе Константиновка еще до войны окончил аэроклуб!

Тут уж настала пора удивляться Васильеву. Как же все-таки мало знали мы о своих подчиненных! Ведь Якуненко служил в полку с первых дней его организации. На машинах, которые он помогал готовить к полетам, летали дважды Герой Советского Союза майор М. Бондаренко, Герой Советского Союза В. Туровцев...

- Ну, раз аэроклуб закончил, - просиял Васильев, - то быть тебе у нас летчиком!

В соединении нашлись свои инструкторы, обладавшие отличной техникой пилотирования, глубокими теоретическими знаниями и методическим опытом, тактически грамотные воздушные бойцы.

Обучать начали молодежь с аэродинамики - основной науки летчика. Через несколько дней приступили к полетам на По-2, потом молодых пилотов стали вывозить на учебно-боевом штурмовике.

Инструкторы тренировали своих питомцев в комплексе. Боевые летчики знали, что повышать тактический уровень воздушного бойца возможно лишь с одновременным ростом его летного мастерства. Ведь давно известно - отлично бомбит, метко стреляет по воздушным и наземным целям тот, кто прекрасно владеет техникой пилотирования. Это - аксиома. Вот почему на первом этапе обучения больше внимания уделялось взлету и посадке, выполнению фигур сложного пилотажа.

- Давай еще разок слетаем! - предлагал инструктор, [103] если видел, что у его учлета не получается вираж или не ладится дело с посадкой.

- Ну вот. Теперь ты лучше меня летаешь. Пора уже одному...

Надо сказать, что восстановление летных навыков проходило в общем-то быстро. Правда, иные инструкторы сознательно усложняли программу, попутно обучая будущих летчиков-штурмовиков выполнению необходимых боевых маневров.

Особенно они были придирчивы к осмотрительности своих пилотов в воздухе, к ведению ими детальной ориентировки. Возьмет, бывало, инструктор управление самолетом, выполнит пару виражей, а потом спросит:

- Где наш аэродром? Покажи быстро!

Слушатели, конечно, иногда терялись. Нет, это не была прихоть обучающих: ориентировка, осмотрительность и наблюдательность необходимы летчику как воздух.

Интересным порой был разговор у инструктора со своим молодым коллегой после полета:

- На пути домой видел обоз? На проселке колонну машин видел?

- Н-нет!

- А эшелон?

- Тоже нет!

- Как же противника искать будешь?

Знал я двух инструкторов, которые почему-то считали особым шиком высмеять при случае курсанта, поставить в неудобное положение, а потом вдруг снисходительно сказать:

- Набирайся ума, пока учу. Жив останешься - еще вспомнишь!

Таких задавал у нас не любили, да и сами они долго не задерживались в инструкторах. Разумеется, никто не просил у них скидок. Напротив, строгих учителей больше уважали, но при том условии, если требовательность шла по большому счету, не была мелочной.

Мы учились бегло читать показания приборов. Молодые пилоты к тому времени уже не были новичками в авиации, знали, на что пошли, поэтому и тренировались в полную меру сил. На земле часами просиживали они в кабинах боевых машин, отрабатывали умение быстро определять дальность до цели. Скучное это занятие, но оно [104] было необходимо, и наши слушатели отдавали ему все свое свободное время.

По вечерам мы со своими молодыми коллегами проводили долгие и интересные беседы. Они были больше похожи на вечера вопросов и ответов. Вопросы обсуждались разные: по психологии, по самолетовождению, но предпочтение отдавали все одной теме - тактике штурмовиков. Иногда молодежь допытывалась у бывалых фронтовиков: испытывают ли они чувство страха в боевом полете? Героизм и отвага - природные ли это качества? Можно ли выработать в себе эти черты характера?

- Если летчик идет в полет, как на подвиг, - значит, он к полету не готов, - высказал свою точку зрения Костя Давыденко.

Может быть, эта мысль была им где-то вычитана, но она всех заинтересовала, а Костя постарался подкрепить свои суждения убедительными фронтовыми примерами.

- Нам сказали под Сталинградом: «Ни шагу назад!» И мы не отступили. Выполняли приказ, били врага и не думали, что совершаем подвиг. Для сознательного солдата подвиг - не шаг отчаяния, а стремление образцово выполнить задачу. Врага надо бить умеючи. С умением придет и подвиг!

Не счесть, сколько раз повторяли мы себе и молодым товарищам слова В. П. Чкалова: «Я должен быть всегда готов к. будущим боям и к тому, чтобы только самому сбивать неприятеля, а не быть сбитым. Для этого нужно натренировать и закалить в себе уверенность, что я буду победителем. Победителем будет тот, кто с уверенностью идет в бой...» Такую уверенность могло дать лишь безупречное мастерство.

В ту весну только в нашем полку на фронтовом аэродроме было выполнено более пяти тысяч тренировочных полетов с различными учебными задачами. Во фронтовых условиях в полку своими силами было подготовлено 42 летчика и столько же воздушных стрелков.

Многие из них внесли потом достойный вклад в боевой счет полка. Так, например, лейтенант Сергей Розенкин после переучивания на самолете Ил-2 участвовал во всех важнейших операциях и до конца войны совершил 98 боевых вылетов. Этот способный летчик хорошо зарекомендовал себя с первых дней, как только сел в боевую машину. Его не могли сбить ни вражеские зенитки, ни истре-

бители. [105] Сам Розенкин, хорошо зная тактику, отлично выполнял любую боевую задачу. Фронтовые друзья иногда говорили: «Ты везучий, Сергей». Дело, видимо, тут не в везении, а в умении.

По окончании военных действий против фашистской Германии коммунист капитан Розенкин успел принять участие и в разгроме Квантунской армии империалистической Японии.

Сейчас Сергей Трофимович Розенкин уволился в запас, живет и работает в Смоленске. Сразу после войны летчик женился на нашей однополчанке оружейнице Нине Ивановне Вооль. Они вырастили сына - Александра. Недавно Розенкин-младший окончил Черниговское высшее военное авиационное училище летчиков. Уже второе поколение Розенкиных продолжает нести нелегкую службу в наших Военно-Воздушных Силах.

В одном строю с нами смело воевал и лейтенант А. Асанов. Авиатор совершил 130 успешных боевых вылетов на штурмовике. Казалось бы, человек учился на фронте и по ускоренной программе, а вот ни в чем не отстал от других. Будучи хорошо технически подготовленным специалистом, лейтенант Асанов регулярно проводил в эскадрилье занятия с летчиками по самолету и двигателю. А если в каком-то звене ночью меняли поврежденный в бою двигатель, возле того самолета надо было искать и Асанова. Удивительно было развито у него чувство коллективизма, войскового товарищества.

После победоносного окончания Великой Отечественной войны Анатолий Петрович Асанов уволился в запас с должности заместителя командира эскадрильи. Он живет сейчас в Краснодаре и по-прежнему поддерживает связь с однополчанами.

Отличился в воздушных боях и наш бывший моторист Александр Якуненко, который так настойчиво стремился в летчики. Летая попеременно с воздушными стрелками сержантами Докукиным и Чухновским, он совершил на штурмовике 104 боевых вылета.

Нет, не зря, будучи мотористом, Саша обслуживал боевые вылеты Героев Советского Союза. От них принял он славную эстафету: воевал дерзко, решительно, сочетая обоснованный риск с умением. Помнится, под Оршей на подступах к городу гитлеровцы поставили частокол зенитных орудий. Казалось, сквозь такую завесу, сотканную из [106] огня и металла, никому не удастся пробиться к объекту. А Якуненко пробился. И не один - с ведомым. Он нанес неотразимый удар по артиллерийским складам и бензохранилищу гитлеровцев, наделав им такой тарарам, что фашисты несколько дней не могли потушить пожары.

За успешное выполнение заданий командования Указом Президиума Верховного Совета СССР от 23 февраля 1945 года лейтенанту Александру Ивановичу Якуненко было присвоено звание Героя Советского Союза. Он стал командиром той эскадрильи, где служил мотористом. Лейтенант Якуненко был участником Парада Победы.

В настоящее время Александр Иванович проживает в городе Жуковский Московской области, работает мастером на домостроительном комбинате. А в Военно-Воздушных Силах продолжает отцовские маршруты на современном самолете Якуненко-младший.

Разумеется, что в период вынужденного фронтового затишья учились не только молодые, как мы называли их, «доморощенные», летчики. Училась буквально вся дивизия. По больше остальных занимались наши ветераны. Отсутствие помещений, учебной литературы, наглядных пособий компенсировалось изобретательностью товарищей. С нашей группой, например, огневой подготовкой занимался командир третьей эскадрильи капитан А. Семенов. Мы сделали на карте примерные схемы, рассчитали все элементы траектории полета снаряда, стали разбираться. И вот тут капитан Семенов, что называется, идя от практики, показал нам теоретические положения баллистики на примерах недавних полетов.

Лейтенант Среднев накануне дважды выполнял упражнение по стрельбе. В первый раз он получил отличную оценку, во втором случае его пулеметная очередь легла с большим недолетом.

- Не пойму, в чем дело? - волновался Костя. - И в том, и в другом полете все делал одинаково, а во второй раз дело пошло наперекосяк!

Капитан Семенов был достаточно опытным методистом. Он предложил всем присутствующим подумать, чем обусловлена такая разница в стрельбе. Один раз - отлично, второй - плохо.

- Наверное, ветер не учел, - говорит кто-то.

- Правильно, - подтвердил Семенов. - За тот час, что [107] прошел от первого вылета до второго, ветерок усилился и изменил направление.

- А как ты его определишь в бою? - с досадой спрашивал Костя.

- По дыму надо определять ветер! - подал голос лейтенант Петров.

- По дыму?.. Шутник!.. А если дыма этого нет?..

- Враг есть, а дыма нет!.. Что будешь делать, говори! - вскипал Среднев.

Дискуссия разгоралась. Скорость и направление ветра летчики предлагали определять по верхушкам деревьев, пыли на дорогах и другим признакам местности. Все это, конечно, приходило с опытом. А лучший опыт добывался в постоянном совершенствовании профессионального умения летчика.

В другой раз мы так же подробно разбирали на занятиях вопросы бомбометания. Штурман полка капитан Евграф Селиванов ставил перед летчиками различные тактические вводные. Вместе разбирали, как лучше штурмовать железнодорожный эшелон, танковую колонну, бомбить мост или переправу и почему на такие узкие вытянутые цели рекомендовалось заходить не точно по курсу, а под небольшим углом. И опять речь заходила о скорости и направлении ветра у земли, на промежуточных высотах, с учетом того, как в этом случае будет выглядеть эллипс рассеивания при бомбометании или стрельбе...

Победа в бою достигается скорее, если каждый летчик не просто слепо следует за ведущим, а и сам умеет быстро оценить обстановку, произвести необходимые расчеты, эффективно использовать всю мощь оружия и боевой техники, чтобы нанести противнику максимальный урон. Командир дивизии полковник Смоловик, начальник штаба подполковник Епанчин часто проводили занятия в полках и требовали, чтобы каждый офицер умел безошибочно ориентироваться в воздухе, коротко и ясно мог доложить обстановку и принять грамотное решение перед боем.

Наши вышестоящие командиры никогда не прерывали выступление летчика, если даже тот ошибался, и его мнение не совпадало с их мнением. Обычно руководители занятий давали подчиненному высказаться, чтобы показать всем, в чем офицер прав, а в чем заблуждается. А уж потом, если требовалось, тактично поправляли его. Такое уважительное отношение командиров развивало у воздушных [108] бойцов творческое мышление, находчивость и уверенность в своих действиях - очень нужные на войне качества.

Итак, оперативная пауза на нашем фронте подошла к концу. Закончилась и учеба в нашей «фронтовой академии». Летчикам, техникам, воздушным стрелкам были выставлены соответствующие оценки по теоретическим дисциплинам. Оценку же по главному предмету - практике боевых действий - воздушные бойцы получат в приближающейся битве на знаменитом Курском выступе.

Хотя из прифронтовой полосы население было эвакуировано, в деревнях и селах, которые пощадила война, все внешне оставалось как при их добрых хозяевах. В садах цвели яблони, груши, вишни, а в палисадниках за калитками буйно распускались сирень и черемуха.

В весенний аромат среднерусской природы постепенно стали вплетаться запахи полевых цветов и свежего сена. Пришло лето. Засинели во ржи васильки. У полевых аэродромом мотористы и механики, соревнуясь, кто больше, собирали по просьбе столовских работников полные пилотки сочного щавеля для зеленых щей.

Иногда в утренний час, когда на траве еще блестела изумрудными каплями роса и не слышно было канонады, даже не верилось, что на земле идет война, кровопролитная, беспощадная. И только зоркие фотообъективы, установленные на наших самолетах-разведчиках, все чаще обнаруживали за линией фронта на фоне мирного ландшафта замаскированные танки, орудия большой мощности, бронетранспортеры, колонны машин, тягачей, цистерны с горючим.

Все интенсивнее становилось движение на железных дорогах. К линии фронта с запада шли эшелоны с живой силой и боевой техникой... Фашистам страшно хотелось расквитаться с нами за Сталинград, изменить ход войны в свою пользу. С этой целью они заблаговременно стянули на фронтовые аэродромы под Орел и Курск свою бомбардировочную и истребительную авиацию. С рассвета до темноты в голубом небе надсадно гудели самолеты-разведчики.

...Аэродром Шаталово под Смоленском считался у немцев [109] базовым. Отсюда они предпринимали налеты на нашу столицу и другие города, с этого аэродрома у фашистов действовали не только бомбардировщики, но и истребители. Были все основания полагать, что и в предстоящем сражении шаталовскому аэродрому будет отведена ведущая роль. Это предположение подтверждалось всеми данными нашей разведки. На аэродромы Шаталово и Боровское в последние дни противник завез большое количество горючего и боеприпасов. По ним предстояло нанести внезапные бомбовые удары - такую задачу поставил перед нашей дивизией командующий 1-й воздушной армией.

Вся подготовка и организация боевых действий по аэродромам Шаталово и Боровское были возложены на командира дивизии полковника Смоловика. Ведущими групп в нашем полку он назначил Евграфа Селиванова, Федора Порсина, Анатолия Васильева, Николая Воздвиженского, Федора Захарова, Вячеслава Петрова и меня. Наряду с опытными летчиками участвовать в ответственном полете должна была и молодежь.

Чтобы меньше времени находиться в воздухе и использовать предрассветный час в целях внезапного подхода к объекту, наша группа - летчики, воздушные стрелки, специалисты инженерно-авиационной службы - пере-базировались на аэродром подскока в Новое Село. Отсюда ближе до Шаталово. Да и организовать взаимодействие с истребителями было легче.

Предполагалось, что дивизия нанесет одновременный удар по двум рядом расположенным аэродромам. Для подготовки такого вылета требовалось, конечно, время. Но его как раз и не хватало. В нашем распоряжении оставалась одна ночь, а вернее, полночи. В 3.00 наши штурмовики должны были быть над целью. Нужно торопиться, чтобы упредить фашистов.

...Накануне в просторном сарае собрались все экипажи, которым предстояло участвовать в штурмовке аэродромов. На стене перед нами висела карта с нанесенными маршрутами и необходимыми расчетами. В ожидании командира летчики молча рассматривали ее. Свет керосиновых ламп выхватывал из темноты знакомые лица. Последовала команда:

- Товарищи офицеры!

Вошли командир дивизии, начальник политотдела, начальник штаба и группа офицеров из управления армии. [110]

Отдается короткий рапорт. Нам не терпится, что скажет комдив о выполнении предстоящего задания. Ведь не зря собрали всю дивизию. Вдоль стены проходят еще несколько офицеров. Узнаем командира истребительного полка. Значит, прикрытие будет. Порядок!

- Товарищи! Нашей дивизии поставлена ответственная задача: разгромить фашистскую авиацию на аэродромах Шаталово и Боровское! - начал полковник Смоловик.

Он подробно изложил очередность взлета групп, сбор экипажей в воздухе, построение боевого порядка, взаимодействие с истребителями прикрытия, профиль полета, маршруты, направления атак и уход от цели.

Закончив постановку задачи, командир дивизии сказал:

- Если нет вопросов, можно идти на отдых. С рассветом - вылет!

Наш полк должен был наносить удар по самолетным стоянкам на аэродроме Шаталово. Командир принял решение действовать двумя группами, выполняя заходы с разных направлений с минутным интервалом. Первую группу возглавлял командир полка майор Карякин. За воздушного стрелка с ним шел замполит нашей эскадрильи капитан М. Пицхелаури. С капитаном Порсиным летел воздушный стрелок Булатов, с Захаровым - Астафьев, с Анисимовым - Илясов, с Вентоменко - Смирнов. Второе звено в группе вел капитан Березин. За стрелка с ним летел тоже очень смелый боевой офицер адъютант эскадрильи Алексей Павлин. Ведущими пар были назначены опытные обстрелянные летчики, имевшие не один десяток боевых вылетов.

Вторую группу возглавлял штурман полка капитан Е. Селиванов с воздушным стрелком Аникиным. Ведомыми летели Васильев с Прирезовым, Дроздов с Дружининым, Воздвиженский с Шепыгиным, Зиновский с Добровым. Замыкающими были я с воздушным стрелком младшим лейтенантом Смирновым и Миша Бабкин с сержантом Петровским. Нам было приказано на маршруте прикрывать группу от атак истребителей и сфотографировать результаты удара по аэродрому.

Сообразуясь с обстановкой, мы должны были выполнить несколько заходов и потом возвращаться на свой аэродром самостоятельно. Нас с Бабкиным прикрывала пара [111] истребителей. Конечно, прикрытие для такого полета не очень сильное, но все же, когда над тобой висят свои истребители, на душе спокойнее. Предполагалось, что на обратном маршруте нас встретит еще четверка «яков».

Еще не светало, когда нас поднял дежурный. Быстро вскочили и стали собираться. Сна как и не бывало. Приняли легкий завтрак. Слышно, как на стоянках гудят моторы. Это наши техники и механики готовят штурмовики к вылету.

Казалось, наш инженерно-технический состав совсем не отдыхает. Техники, механики, мотористы, специалисты разных авиационных служб последними покидают аэродром, а утром снова встречают нас на стоянках у готовых к боевому вылету самолетов.

Вот и сегодня техники уже рапортуют летчикам - штурмовики готовы к заданию. Во всем чувствуется организованность, четкость. Авиаторы понимают: задание предстоит ответственное и очень трудное. Летчики уточняют сигналы взаимодействия, интересуются метеообстановкой на маршруте и над целью. А командир уже смотрит на часы. Пора. Отдаются последние указания, порядок выруливания на старт остается без изменения. Звучит привычная команда:

- Пo самолетам!

А на противоположном конце аэродрома готовятся к вылету истребители. Это наше непосредственное прикрытие.

Едва заалела кромка неба над гребенкой дальнего леса, как ожил и загудел наш аэродром. Раскатистым эхом отозвались ему близлежащие поля. Все потонуло в железном грохоте моторов. Вот пошла на взлет первая группа. За ней - вторая. В установленном порядке взлетели и истребители.

В воздухе быстро собрались экипажи. Разговор по радио запрещен. Ведущие групп штурмовиков и истребителей качнули друг другу крылом: все в порядке. Скоро вся наша группа взяла курс на запад, как бы неся на своих крыльях предрассветную зарю.

Для достижения внезапности наш маршрут проходил над малонаселенной местностью. Штурмовики шли, прижимаясь к земле. Только истребители периодически делали подскок, внимательно просматривая пространство. Следуя в хвосте колонны, я хорошо видел их. Ударная группа [112] терялась на фоне земли. Не видно и прикрывающих нас с Бабкиным истребителей. Наверное, они летят где-то сзади и выше нас.

Накануне вылета накоротке мы обсудили с ведущим, молоденьким усатым лейтенантом, наш боевой порядок на маршруте. Условились о совместных действиях на случай нападения истребителей противника. Тут же Миша Бабкин пошутил над воздушным стрелком - серьезным и малоразговорчивым младшим лейтенантом Смирновым, чтобы тот в суматохе боя не ударил по своим истребителям.

Это он намекнул Смирнову на давнишний случай, когда в одном из своих первых боевых вылетов тот принял наш Як-1 за «мессершмитт» и не на шутку перепугал меня: в те секунды наш самолет планировал на посадку и представлял собой хорошую мишень для противника. Долго потом еще острые языки не давали покоя оконфузившемуся «стрелкачу».

О месте истребителей сопровождения в полете у штурмовиков не было единого мнения. Мы в полку всегда придерживались принципа, что командиру группы «маленьких» видней, где им находиться: выше, справа, слева, сзади... Меня, например, всегда удивляло, когда ведущий прикрываемой группы вдруг начинал командовать: «Маленькие, подойдите ближе!» Этим самым он лишал истребители маневра, их важнейшего, наряду с огнем, оружия в бою.

Непосредственное прикрытие штурмовиков или бомбардировщиков - нелегкая боевая задача. От истребителей требовалось хорошее знание тактики противника, всех его уловок, применявшихся им для того, чтобы обмануть бдительность группы прикрытия, увести ее подальше, сковать боем, а затем напасть на наши экипажи.

Первая группа штурмовиков с малой высоты сбросила бомбы на аэродромные стоянки. Через несколько секунд мощная взрывная волна подняла в воздух обломки вражеских самолетов. Наши истребители энергично отвалили в сторону с набором высоты. Не хватало еще им попасть под взрывную волну от бомб своих штурмовиков.

Не успели осесть фонтаны первых мощных взрывов, как вторая группа Ил-2 ударила по самолетным стоянкам эрэсами и из пушек, а затем обрушила на цель бомбы. Вдогонку уходящим штурмовикам потянулись огненные цепочки - наконец открыла огонь зенитная артиллерия [113] гитлеровцев. Проснулись, вояки! Настал и наш с Бабкиным черед. Смотрю на идущую впереди группу. Заколыхался строй «ильюшиных». Ведомые выполнили противозенитный маневр. И опять наши истребители прикрытия стремительно взмыли вверх. Правильно, подальше от греха. Прижимаясь к земле, подхожу к аэродрому. Теперь надо перебороть себя, набрать высоту, сосредоточиться и пройти по прямой над целью.

Такая у нашей пары задача - сфотографировать аэродром, привезти фотоснимки, которые покажут результаты работы товарищей. Трудно заставить себя лететь в самую гущу огня, но приказ есть приказ. Беру штурвал на себя, бросаю взгляд на высотомер: стрелка медленно ползет вправо, высота - заданная. Впереди по курсу аэродром. Не могу определить его границы, вижу только клубы дыма, пыли и языки огня. Включаю фотоаппарат и стараюсь выдержать прямую.

Слева и справа мечутся огненные трассы «эрликонов». По курсу вспыхивает множество багровых бутонов. Затем они седеют и висят в воздухе, словно ватные хлопья. Красивое зрелище, но подальше бы от этой красоты. Инстинктивно втягиваю голову в плечи. Хочется сделаться маленьким, незаметным. Вдруг слышу сильный удар: «Тррах!» Взрыв произошел где-то внизу, под самолетом. А через пару секунд снова подбросило машину: кажется, задело левую плоскость. Мгновенно проходит оцепенение. Мысль работает четко и ясно. Еще немного надо пройти по прямой, а потом можно будет бросить машину вниз, в сторону - выйти из этого огненного шквала. Но пока рано.

Что-то кричит воздушный стрелок - в этом хаосе разобрать невозможно. Наш штурмовик опять вздрагивает, в кабину врывается дым. Слышу пулеметную дробь. Догадываюсь - стрелок открыл огонь из крупнокалиберного пулемета.

Со скольжением на левое крыло перевожу самолет на снижение. Бросив мгновенный взгляд вправо, вижу, как мой ведомый повторяет маневр, его машина тоже в белых хлопьях.

Вывожу штурмовик у самой земли. В горячке не замечаю, что самолетом стало трудно управлять. Он как-то нехотя реагирует на отклонение рулей, заваливается влево. Смотрю на левую плоскость. Рваными краями топорщится [114] законцовка крыла. В левом элероне зияет дыра, ленточки перкалевой обшивки трепещут в воздушном потоке. Стрелок докладывает, что и в фюзеляже большая пробоина. Полету она пока не мешает. Разве только съедает скорость. Но она у нас и так значительно упала. Повреждения определять пока некогда. Опять осторожно пробую управление. Самолет хотя и вяло, но слушается. Запрашиваю по радио ведомого:

- Бабкин, как дела?

- Порядок, командир. Только стрелок что-то молчит. Я выйду вперед, а вы посмотрите, что с ним.

Прибираю газ, пропускаю вперед ведомого. Во второй кабине вижу бледное лицо стрелка. Он что-то показывает руками. Живой! Значит, у Бабкина все в порядке. Хочется думать, что отделались только пробоинами. Через несколько минут - линия фронта, а там рукой подать до нашего аэродрома.

Теперь уже меня беспокоила судьба летчиков из наших ударных групп. Удалось ли им избежать встречи с истребителями противника? Пробились ли сквозь зенитки? Все ли возвратятся домой?

После того как первая группа отошла от вражеского аэродрома, командир полка обратился к ведомым:

- Запросите у воздушных стрелков о результатах работы.

В этот раз воздушные стрелки тоже вели огонь по цели. Мастера меткого выстрела отчетливо видели, как взрывались наши бомбы на стоянках вражеских самолетов. Расходились мнения лишь в количестве уничтоженных машин. Назывались разные цифры. Это и понятно. При массированной бомбежке за считанные секунды трудно определить число сгоревших самолетов. Но зато все стрелки докладывали о том, что у аэродрома взорвано огромное бензохранилище...

- Будет хвастаться! - оборвал ведомых командир. - Веем наблюдать за воздухом!

...Через минуту после первой группы нанесла удар по цели и вторая, довершив ее разгром. Контрольные снимки показали, что основательно повреждены два ангара, взорвано бензохранилище, на стоянках много уничтоженных самолетов. Среди них десятка два пикирующих бомбардировщиков - «лаптежников» - так окрестили наши бойцы Ю-87 за неубирающиеся шасси.

И у нас несколько самолетов получили повреждения. Больше всего пробоин оказалось на моем. Он был надолго выведен из строя. Осматривая машину, механик Юра Коновалов только ахал - столько работы привалило ему, но тут же принимался утешать меня:

- Ничего, командир. Были бы только лонжероны, а остальное наварим. Еще крепче будет наш штурмовик!

Близко разорвавшимися зенитными снарядами незначительно повредило самолеты Васильева и Дроздова. Но они тоже благополучно долетели до своего аэродрома.

Томительное ожидание на стоянках сменилось радостным оживлением. По полтора часа находилась в воздухе каждая наша группа. В большом беспокойстве провели эти девяносто минут техники, механики, оружейники, прибористы. Они знали, что мы полетели на объект, хорошо защищенный зенитками и прикрытый истребителями противника. Никто из наших не ожидал такого успеха. Удачный боевой вылет еще раз показал, что выполнение задания во многом зависит от всесторонне продуманного плана, хорошей подготовки экипажей на земле, четких, внезапных для противника действий в воздухе.

Успешно выполнили боевую задачу и летчики братских полком, наносившие удар по аэродрому Боровское. Штурмовики под командованием старшего лейтенанта Николая Алферова нанесли удар с бреющего полета по бомбардировщикам, расположенным на общей стоянке. Фашисты готовились к вылету. У самолетов, стоявших крыло к крылу, сновали бензозаправщики, автомашины с боеприпасами, было много обслуживающего персонала. Взрывы бомб в одно мгновение подняли все в воздух. Другая группа штурмовиков нанесла удар по вражеским истребителям, укрытым в канонирах на окраине аэродрома.

Вечером мы хотели повторить налет на Шаталово, но воздушная разведка донесла, что противник покинул аэродром. Никто не тушил горевшие ангары и бензохранилище. Нам было приказано нанести удар по запасной цели - станции Стодолище.

Летели опять на предельно малой высоте. С бреющего полета всей огневой и бомбовой мощью штурмовики обрушились на стоявшие эшелоны. Две «сотки» упали точно между составами и вызвали взрывы вагонов с боеприпасами. Разрушено было здание станции, разъездные пути, повреждены [116] входные стрелки. У нас и в этом вылете обошлось без потерь. Только на самолете капитана Порсина крупным снарядом оторвало заднее колесо.

Мастерски посадив самолет, летчик, как ни в чем не бывало, зарулил на стоянку и только тут обнаружил потерю.

- Вообще, оно лишнее - это колесо!.. - подначивал Порсина мой ведомый Миша Бабкин, радуясь представившемуся случаю посмеяться.

Летчики братских полков в повторном вылете на аэродром Боровское уничтожили несколько самолетов-истребителей, произведших посадку и не успевших взлететь, вывели из строя летное поле и взорвали склад с боеприпасами.

Когда мы перебазировались на этот аэродром, личному составу полка пришлось собирать разбросанные мощным взрывом бомбы и снаряды. Особенно много было мелких осколочных бомб. Все это с величайшей осторожностью унесли с летного поля и там подорвали.

Северо-западнее Брянска находился еще один фашистский аэродром с коротким плаванием Сеща. Маленький кружочек на карте давно привлекал внимание наших летчиков. Именно с этого аэродрома взлетали всем надоевшие воздушные разведчики противника и корректировщики артиллерийского огня. На Сеще базировалась и бомбардировочная .авиация фашистов. Так что не удивительно, что этот аэродром беспокоил нас, как заноза.

Но ударить как следует по Сеще раньше не хватало сил. Да и далековато было. Успешный налет на Шаталово показал, что летчики нашего соединения вполне подготовлены для решения сложных задач. Вскоре был получен приказ - нанести удар по аэродрому Сеща.

В этом налете опять участвовала вся дивизия. От нашего полка две группы по шесть самолетов возглавлял майор Бондаренко. Когда объявили состав групп и ведущих, моя фамилия не была названа. Стало как-то не по себе. Еще не случалось у нас такого, чтобы летчики летели на задание, а командир оставался дома.

Нет, здесь что-то не то! Прошу майора Карякина разрешить самому вести свою группу.

- Ваших поведет Воздвиженский, - объяснил Василий Георгиевич. - А вы полетите в паре со мной. Задачу узнаете позже! [117]

Все. Теперь бесполезно настаивать. Ну да ладно! Лететь в паре с командиром - всегда интересно и поучительно.

Весь вечер мы были заняты подготовкой к заданию. Обсуждали маршрут, особенно тщательно разбирали действия при подходе к цели и в начале атаки. Внимательно изучили фотопланшет аэродрома Сеща. Наметили, кому какую цель атаковать, как маневрировать, куда уходить после атаки. В конце дня командир полка собрал всех, и летчики еще раз обсудили в деталях порядок выполнения боевой задачи.

Затем Карякин предоставил слово майору Бондаренко. Это был удивительно спокойный человек. Мы собирались громить аэродром Сеща - фашистское осиное гнездо. От одного сознания важности предстоящего полета по спине пробегали мурашки, а Михаил Захарович говорил с нами так спокойно и деловито, что можно было подумать, будто мы готовимся лететь туда с визитом вежливости.

Представитель братского 172-го истребительного авиационного полка напомнил порядок встречи с истребителями сопровождения, назвал фамилии ведущих, хорошо нам известных летчиков. Они уже много раз сопровождали наш полк, и мы успели с ними подружиться.

Закончена постановка задачи. Командир отпускает всех на отдых, кроме меня.

- Останьтесь, Ефимов, - слышу его голос.

Задача у нас оказалась простой. В паре с командиром нам предстояло провести разведку погоды на маршрутах полета для всех полков. Впрочем, дело это тоже важное: уметь разобраться в погоде, когда летит целое соединение.

Утро 23 июня 1943 года выдалось хмурым. Изредка сеял мелкий дождь. Рыхлые серые облака низко висели над летным полем. По всему было видно, что вылет не состоится. Летчики собрались под плоскостями командирской машины и ожидали вызова на КП. Кто-то из молодежи стал сетовать на погоду:

- Лететь бы надо, а ты сиди, как цыпленок, под крылом и кисни!

- Да что ты ноешь! Война, что ли, кончается? Еще успеешь получить свою звезду! - успокоил его невысокий крепыш Миша Захаров. Его поддержали Леша Панфилов, Коля Киселев, Миша Пучков, Костя Среднев. Это [118] наши ветераны, обстрелянные бойцы, побывавшие в разных переделках, на которые так щедра была война.

Я с капитаном Малинкиным иду мимо летчиков на КП.

- Саня, заходи к нам! - слышу голос лейтенанта Бабкина.

Никак не приучу его на службе обращаться по воинскому званию или хотя бы «товарищ командир». До чего же пронырливый этот лейтенант! Везде старается успеть, хочет знать - сорок вопросов сразу. Правда, ведомый он надежный. Не отстанет, не бросит. Настоящий щит, как говорят истребители.

В ожидании сигнала на вылет на КП собралось все наше командование. Разговор не клеился. Офицеры перебрасывались односложными фразами, просто чтобы не молчать.

Сигнал на вылет последовал так неожиданно, что сначала все с недоумением посмотрели на майора Полякова. Начальник штаба как-то почти шепотом произнес слово «вылет», продолжая слушать указания. Прижав одной рукой телефонную трубку, другой он показывал нам на дверь. Но никто но пошевелился. И только команда «По самолетам!» вывела нас из оцепенения.

Пока летчики занимали свои места, мы с командиром полка, не задерживаясь на старте, парой пошли на взлет. Высоту набирали на маршруте. С удалением на запад облака поднимались выше и заметно редели. Кое-где в окна пробивалось клонившееся к закату солнце.

Вот и линия фронта. Командир сообщает по радио погоду. А я уже мысленно представляю, как на аэродромах сейчас пойдут на взлет наши товарищи. Летим на запад, то и дело меняя курс. Здесь скоро будет наша дивизия.

Выше нас вдруг проскочила четверка «мессеров». Командир резко накренил самолет и со снижением пошел в сторону лесного массива. Но противник не заметил нас.

Зато мы увидели своих. Пересекая нам курс, в четкой колонне девяток под усиленным эскортом истребителей шли наши пикирующие бомбардировщики Пе-2. Теперь ясно, почему «мессерам» было не до нас. Берем обратный курс и на предельно малой высоте проходим линию фронта. И вот на встречных выше нас в знакомом нам боевом порядке проносится армада штурмовиков с синими коками [119] винтов - наш полк. Чуть в стороне - желтоклювые самолеты 312-го полка. Замыкает колонну 62-й полк - машины с красными коками винтов.

- Счастливого полета, боевые друзья!

Говорят, хуже всего ждать и догонять. Наверное, это правда. Томительно тянутся минуты. Ждем не только мы с командиром и начальником штаба. Весь аэродром в ожидании. Пора бы и появиться самолетам. Командир молчит, видно, нервничает, все чаще посматривает на часы.

Вдруг над летным полем проносится на бреющем один наш штурмовик. Делает круг и приземляется. В конце пробега на самолете останавливается мотор. Бежим к экипажу. На плоскости стоит Коля Воздвиженский и кричит нам, понимая наше волнение:

- Сели все! Посадку произвели на аэродроме у истребителей. Лететь домой не хватило горючего. Только майор Бондаренко сбит. Перетянул линию фронта и сел в поле. Оба живы. Сам видел: стоят со стрелком и машут шлемофонами...

Мы облегченно вздохнули. Правда, потом нам стало известно, что сели, оказывается, не все.

...Дво шестерки штурмовиков под командованием майора Бондаренко и лейтенанта Воздвиженского подходили к аэродрому Сеща. Уже видны были очертания ангаров и самолетные стоянки, покрытые дымными фонтанчиками. В воздухе над аэродромом - сплошная завеса огня. Впереди вспыхивали черные кляксы разрывов, трассы «эрликонов». Группа за группой пикируют самолеты, сбрасывая бомбы на стоянки. А над штурмовиками на всех высотах крутятся истребители - идет воздушный бой. Оставляя за собой дымный след, падает самолет, потом - второй, сгорая на лету, как комета.

- В атаку, за Родину! - подает команду по радио Бондаренко, и группы в стремительном пикировании обрушиваются на врага.

От 172-го истребительного авиационного полка было выделено три звена. Они имели задачу - расчистить небо над Сещей. А еще три звена прикрывала штурмовиков на маршруте и в момент нанесения удара.

Сначала в этом полете события развивались словно по заранее написанному сценарию. Три звена наших истребителей [120] действительно встретили над Сещей несколько пар «мессеров». Те, как челноки, сновали над аэродромом на разных высотах. А рядом уже шел воздушный бой советских истребителей, прикрывавших наши штурмовики, с большой группой самолетов противника.

Оценив обстановку, майор Т. Р. Цыганок с ведомыми четко выполнил свою задачу. Связав боем воздушный патруль противника, они увели его подальше от аэродрома. Правда, потом гитлеровцы спохватились, поняли, что попались на тактическую приманку, и бросились назад. Но и здесь натолкнулись на истребители из группы сопровождения Бондаренко.

Путь к цели штурмовикам был открыт. Со стороны заходящего солнца, с высоты тысяча двухсот метров, они пошли в атаку. Сбросив бомбы на стоянки, наши летчики с бреющего полета стали расстреливать уцелевшие фашистские самолеты на аэродроме.

Выход из боя производился на предельно малых высотах под атаками вражеских истребителей. Теперь вступили в работу наши воздушные стрелки, отбиваясь от наседавших «фокке-вульфов». Несколько раз они пытались расколоть строй «ильюшиных», но безуспешно. Плотно, крыло в крыло, летели штурмовики... Только Славушки Петрова не оказалось на месте. Где-то опять отстал.

Истребители сопровождения отбивали одну атаку за другой, самоотверженно бросаясь наперерез врагу. И если, им приходилось совсем туго, то выскакивали вперед нашего строя. Противник в эту сферу заходить боялся: лезть под пушки штурмовиков у него не было желания. Один зазевавшийся «фоккер» уже испытал силу огня машины Бондаренко. С короткой дистанции он был сражен залповой очередью штурмовика. Второго стервятника вогнали в землю истребители.

И все-таки пулеметная трасса третьего «фокке-вульфа» угодила в поврежденный зенитками самолет майора Бондаренко. У штурмовика был наполовину отбит киль, ранен стрелок. Однако и «фокке-вульф» не ушел. Он тут же был сбит меткой очередью раненого воздушного стрелка - адъютанта второй эскадрильи капитана Анатолия Бессмертного.

Группа майора Бондаренко тоже произвела посадку на аэродроме истребителей. А сам он, немного не дотянув [121] до дома, приземлился на фюзеляж. Когда подоспевшая санитарная машина увезла в госпиталь капитана Бессмертного, было уже темно. Михаил Захарович прикинул время. Оказалось, полет длился около двух часов. А над целью штурмовики были всего три минуты.

Не вернулся с задания и лейтенант Петров. Опять не повезло нашему Славушке. В тот день он летал на одноместном штурмовике. Над вражеским аэродромом в его самолет попал зенитный снаряд. Мотор сбился с оборотов. Упала скорость. По пути домой на подбитой машине Петрову следовало бы постараться удержаться в строю под защитой стрелков с других самолетов.

Но у Славушки был бойцовский характер. На шоссе он увидел штабной немецкий автобус. Решив обстрелять его, летчик сделал отворот и дал очередь из пушек. Машина свалилась в кювет и загорелась.

Выполнив атаку, лейтенант Петров развернулся и стал догонять свою группу. Но в этот момент он заметил, как слева по борту метнулась трасса огня. Рывок в сторону - поздно! Следующая пулеметная очередь ударила по центроплану.

На израненном самолете Славушка вынужден был принять бой. Развернувшись, он увидел пару наседавших гитлеровцев. «Мессеры» быстро разошлись и с разных сторон пошли и атаку. «Да, с двумя не справиться», - подумал летчик.

Пытаясь уйти от атак истребителей, он снизился до бреющего полета. Вскоре линия фронта оказалась позади, но гитлеровцы не отставали от подбитого штурмовика. Новая струя огня хлестнула по двигателю и рулям. Самолет потерял управление. Петрову уже не удалось его выровнять. Штурмовик плашмя упал на краю луга, пробороздил загнутым винтом несколько десятков метров и остановился.

Укрываясь от огня крутившихся над ним фашистских истребителей, Славушка выскочил из кабины и лег под бронированный борт своего израненного боевого друга. Сделав несколько заходов, «мессеры» улетели, и Петров, удрученный очередной неудачей, стал считать пробоины в самолете, думая, как сообщить о себе в родной полк.

...Не успели штурмовики совершить посадку, а техники и механики уже определили: «Опять нет Петрова!» Вскоре из штаба дивизии сообщили, что подбитый в бою штурмовик [122] произвел вынужденную посадку на своей территории. Вот только место посадки указывалось приблизительно. На войски пострадавшего экипажа срочно послали аварийную команду. Старшим был назначен техник-лейтенант Виктор Иванович Чайкин. Командир знал, кого посылать на розыски. Этот изобретательный и энергичный человек уже не раз отличался при эвакуации с передовой подбитых самолетов.

Из-под огня противника техник не раз вытаскивал покалеченные машины. По-пластунски добирался он до лежавшего на нейтральной полосе штурмовика, привязывал ненадежнее трос и, дождавшись ночи, мощным буксиром вытаскивал, доставлял его в безопасное место.

На этот раз трудности были иного рода. На землю спускались сумерки, а Чайкин только примерно знал район, где упал самолет Петрова, Вместе с техником на розыски Славушки были командированы моторист, механик и санинструктор.

Чайкин останавливал каждую встречную машину, расспрашивал водителей, случайных пассажиров, не видел ли кто наш подбитый самолет. «Нет, не видели!», - звучал односложный ответ. И вдруг - удача! Пожилой крестьянин подсказал:

- Свертывайте налево. С километр проедете по проселку, там и лежит ваш ероплан!

Поблагодарив старичка, лейтенант Чайкин быстро вскочил в кабину грузовика. По незнакомому проселку водитель гнал машину. Скоро авиаторы увидели распластанный неподалеку от дороги самолет, а возле него живого и невредимого Славушку.

- Петров?

- Я самый!

- Бедолага ты мой, жив!.. Молодец!

От полноты чувств однополчане обнялись.

- Есть, поди, хочешь? - заботливо предложил Чайкин.

И пока Петров поглощал предусмотрительно прихваченные для него бутерброды, техник с механиками прикинули предстоящий объем работы.

Специалистам пришлось подкапывать штурмовик, чтобы выпустить шасси. Машина, как говорят, встала на ноги, и дело пошло веселее. Хвостовое оперение самолета товарищи закрепили в кузове автомашины, открыв для [123] этого задний борт, и тронулись в обратный путь. Они осторожно выехали на шоссе и через несколько часов прибыли в полк.

Фронтовые мастерские не были достаточно оборудованы, поэтому авиационные специалисты даже капитально-восстановительный ремонт предпочитали производить своими силами. Вводить самолеты в строй - дело для полка, конечно, хлопотливое, но зато мы выиграли во времени. На Славушкином самолете быстро были заменены мотор, винт, фонарь, рули управления... А через день лейтенант Петров уже облетал свой штурмовик.

- Спасибо, друзья! - поблагодарил летчик техников Репина, Дербишина, Ушакова, Чайкина, Карнаухова, принимавших участие в восстановлении его самолета.

- Не стоит благодарности, - за всех ответил инженер полка майор Воротилов. - Летайте, лейтенант Петров, и крепче бейте фашистов. Только садитесь, пожалуйста, на свой аэродром!

Ввод экипажа в строй в нашем полку всегда считался радостным событием. А сейчас это событие было особенно кстати, потому что полк готовился к предстоящим тяжелым боям. По всему чувствовалось, что враг накапливает силы для решительной схватки. Это лучше других понимали мы, летчики, так как все время летали над тылами противника и видели, как подтягивали гитлеровцы к фронту живую силу и технику.

В начале июля двум группам из 312-го штурмового авиаполка под командованием капитана П. Захарова и старшего лейтенанта Н. Алферова была поставлена задача уничтожить вражеские эшелоны на участке железной дороги Брянск - Карачев. Группа Алферова вышла на станцию Белые Берега, где стоял готовый к отправлению груженный танками, артиллерией и боеприпасами железнодорожный состав. Штурмовики с ходу атаковали цель. Тотчас ударили вражеские зенитки, но наши летчики не дрогнули. Несмотря на сильный заградительный огонь, штурмовики выполнили несколько заходов и разгромили вражеский эшелон.

А вот группе капитана Захарова сначала не повезло.

На железной дороге пилоты не нашли подходящей цели. Тогда ведущий решил пройтись над шоссе. И не напрасно! По дороге сплошным потоком спешили к фронту тяжело груженные автомашины. Захаров подал команду [124] ведомым и повел группу в атаку. Выполнив по три захода, штурмовики уничтожили два десятка автомашин.

Не успели летчики отойти от цели, как впереди по курсу обнаружили вражеский аэродром. О существовании его ни в полку, ни в дивизии еще не знали.

После их доклада командир дивизии принял решение немедленно разгромить вражеский аэродром. Выполнять эту задачу опять послали Захарова и Алферова. Пока технический состав готовил штурмовики для повторного вылета, летчики наметили план действий. Было решено ударить по аэродрому с двух направлений с одноминутным интервалом. Первой удар по самолетным стоянкам нанесла группа Захарова, а разгром их довершили ведомые Алферова. Всего на этом аэродроме штурмовики сожгли двадцать фашистских самолетов.

Последовательными штурмовыми ударами по станциям Нарышкино, Хотынец, Белые Берега, Карачев, по разъездам и полустанкам наша дивизия наносила противнику ощутимые потери, срывала его перевозки на железной дороге Брянск - Орел. Одновременно наши летчики держали под прицелом шоссейные дороги, ведущие к фронту, и штурмовали мосты и переправы, затрудняя фашистам сосредоточение войск на правом фасе Курского выступа.

Дальше