Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Глава вторая.

Счастье встречать самолеты

В первых числах января наша четверка - Васильев, Правдивцев, Анисимов и я - штурмовала склады и штаб какой-то тыловой части фашистов, разместившейся в селе Баскаково, Гжатского района, Смоленской области.

Утром шел снег. Видимость была плохая. Однако, следуя на малой высоте, мы точно вышли на последний контрольный ориентир - станцию Василисино.

Эта станция получила свое название в честь легендарной русской патриотки Василисы, которая во время наполеоновского нашествия возглавила здесь партизанский отряд из жителей окрестных деревень и сел. Образы героев прошлого вдохновляли нас на славные боевые дела, придавали силы в борьбе с врагом.

...Налет на склады и штаб нам удался. У фашистов не было никакой маскировки. В конце села аккуратно были сложены высокие штабеля ящиков с боеприпасами. А на боковой деревенской улице возле штаба цепочкой выстроились четыре легковых лимузина. Видимо, начальство собралось куда-то ехать, но мы помешали им. Шестнадцать сброшенных с пикирования стокилограммовых бомб уничтожили штаб и искорежили автомашины. А склады мы обстреляли эрэсами и пушечным огнем, вызвав пожары.

В прекрасном настроении возвращались домой. И уже над своей территорией нас внезапно атаковали сверху два «фокке-вульфа». Атаку мы отбили, но у меня стал пошаливать мотор, повысилась температура воды в двигателе. Видимо, гитлеровцы повредили его.

Определить в полете, насколько это серьезно, было трудно, но я все-таки принял решение тянуть на свой [39] аэродром, если, конечно, не заклинит мотор в воздухе. На всякий случай вглядывался в каждую мелькавшую под крылом полянку: подходит или не подходит для посадки? В томительном ожидании прошло еще пятнадцать минут. Температура воды поднялась выше всякой нормы, а под крылом самолета - лес. Неужели придется садиться на вынужденную?

Аэродром открылся неожиданно, когда я уже перестал ждать его. Ведущий и другие ведомые уступили мне право на посадку. Без традиционного круга приземляю самолет на границе аэродрома и поспешно отруливаю в сторону, освобождаю другим место для посадки.

У моего штурмовика собрался консилиум - инженер полка Воротилов, техники эскадрилий В. Макаров, Н. Дербишин, авиационный механик Ю. Коновалов. Все они мастера золотые руки, подлинные знатоки своего дела.

На полевых аэродромах в то трудное время не было никаких условий даже для выполнения среднего ремонта самолетов. Не имелось почти никаких приспособлений, не хватало запасных частей. Однако предусмотрительные механики всегда хранили в своих чемоданчиках «неприкосновенные запасы» - детали с подбитых самолетов. Иногда даже ставились целые агрегаты со списанных штурмови-ков на ту машину, которая должна была летать.

Вспоминается такой случай. В пашем полку молодой летчик поломал самолет связи. Внимательно осмотрев порядком изуродованную машину, старший техник первой эскадрильи П. Репин решительно заявил:

- Отремонтируем, будет как новый!

- Обязательно сделаем! - тотчас отозвался его коллега из второй эскадрильи Макаров.

Энтузиасты с помощью техников и механиков собрали из старых деталей, взятых с самолетного кладбища, фактически новую машину. Они полностью перебрали мотор, вручную выстругали, выпилили недостающие фанерные части, отремонтировали приборы.

Им не раз советовали оставить эту, казалось, непосильную работу, но они все же довели дело до конца. По-2 облетывал все тот же неугомонный лейтенант Васильев. Сначала он слетал с инженером полка. Потом по очереди стал «катать» всех, кто принимал участие в ремонте этого «кукурузника». Вероятно, еще долго продолжался бы этот затянувшийся облет, если бы не командир. [40]

- Хватит утюжить воздух, - нарочито строго сказал он. - Вот донесение, срочно доставить в штаб дивизии!

Так началась в полку вторая жизнь заново собранного По-2.

...И вот теперь ждал ремонта мой поврежденный в бою Ил-2. Как только специалисты открыли капот, сразу все стало ясно: осколок размером с копейку пробил правый блок мотора. Тут же было принято решение заменить двигатель.

- Если приналяжем всем коллективом, то к утру поставим новый, - задумчиво сказал инженер Воротилов.

Дело осложняли ночь и мороз. Не так-то просто размонтировать на самолете двигатель и на его место поставить другой. Но товарищи работали засучив рукава.

К полуночи половина дела была сделана. Мотор стал на место. Оставалось очистить его от смазки, подсоединить к системам самолета и опробовать. А люди от усталости буквально валились с ног.

Работами руководил старший техник-лейтенант Николай Дербишин. Мастер своего дела, коммунист и сын коммуниста, он окончил Вольское авиационно-техническое училище. С первых дней войны на фронте. Пережил горечь отступления от западных границ до Подмосковья. За короткий срок Дербишин приобрел хороший опыт эксплуатации авиационной техники в полевых условиях. Своим энтузиазмом, энергией, знанием дела он подавал хороший пример молодым специалистам.

- Дружнее, ребятки! - ободрял Николай механиков.- Еще чуток поднажмем, и самолет будет в строю!

Наконец работа окончена. Дербишин еще раз проверил важнейшие узлы, их стыковку и разрешил заправку машины. Уже брезжил зимний рассвет, когда началась проба мотора.

- Сержант Коновалов - в кабину! - приказывает Дербишин.

К воздушной системе самолета подключен баллон со сжатым воздухом. Авиационный механик привычно осматривает приборную доску и словно провозглашает начало нового ратного дня:

- От винта!

...В три часа ночи меня прогнал со стоянки командир эскадрильи. И все-таки, как только загудел мой самолет, я [41] проснулся. «Успели, значит. Молодцы! - подумал. - После замены мотора надо облетать машину».

Перед техниками и механиками чувствовал себя в неоплатном долгу. Я хоть три часа поспал, а они не смыкали глаз. И все по моей вине. Из-за небрежно выполненного маневра фашисты продырявили мотор.

В облет машины со мной собрался сержант Коновалов. Выруливаем на полосу, взлетаем. Делаем круги над аэродромом. Монотонно и ровно гудит новый мотор. Гляжу внимательно на приборы: давление в системах, температура масла, воды. Кругом - норма!

Оборачиваюсь и смотрю на механика. У него слух отменный. Но и Юра поднимает кверху большой палец. Это значит, что и механик высоко оценивает работу нового мотора.

Иду на посадку. На стоянке докладываю командиру эскадрильи, что самолет за одну ночь введен в строй.

- Хорошо! - говорит Малинкин. - Отправляйтесь на КП, ждите вылета!

Иду и думаю про комэска: «Сухарь, а не человек. Люди всю ночь работали на морозе, а он даже не обмолвился словом благодарности...»

Мы уже собрались идти обедать. И вдруг - вводная: командир приказал построить полк. Все недоумевали. Что на причина? Может, получен приказ на передислокацию или вывод полка на отдых, чтобы пополнить личный состав и парк боевых машин? Желаемое выдавалось за действительное. И что интересно: все были готовы поверить в любую приятную небылицу. До того хотелось погреться, отоспаться, снять нервное напряжение.

Когда полк замер по команде «Смирно», из строя вызвали технический состав нашего звена во главе со старшим техником-лейтенантом Дербишиным. Не забыл командир и добровольцев из других подразделений, помогавших менять мотор. Майор Тысячный объявил отличившимся благодарность за быстрый ввод в строй самолета.

Только на построении я сообразил, что совсем не сухарь наш капитан Малинкин. Ясно же, почему он сразу не поощрил технический состав. Нам ведь помогали авиационные специалисты из других эскадрилий, управления полка. Нужно было отметить всех, кто самоотверженно трудился на самолете. А сделать это мог только старший начальник. Вот и написал тогда комэск рапорт. Благодарность [42] командира полка приободрила уставших авиаторов, воодушевила их на новые ратные дела.

Обычно хороший боевой заряд давали нашей молодежи комсомольские собрания. Комсорг полка летчик лейтенант Валерий Шамраев готовил их интересно, с выдумкой. Раньше он работал секретарем райкома комсомола в Донбассе. Там же закончил аэроклуб. Затем стал боевым летчиком. Успешно летая на штурмовике, Валерий всем сердцем тянулся к живой комсомольской работе. Как-то зашел Шамраев к парторгу полка капитану Василию Зайцеву и говорит:

- Надо провести открытое комсомольское собрание. Потолковать со специалистами об ответственности за подготовку техники к боевым вылетам. Вопрос этот, я считаю, не столько технический, сколько морально-политический.

- Да, вопрос важный, - согласился Зайцев.

Он не был летчиком. Но понимал, что может заслужить авторитет только тогда, когда будет опираться в партийно-политической работе на летный и инженерно-технический состав. И парторг быстро нашел свое место в боевом строю авиаторов. Когда у нас появились двухместные штурмовики, Зайцев часто стал летать то с одним, то с другим экипажем за воздушного стрелка на боевые задания. В полетах, в опасных ситуациях он быстро сближался с людьми, лучше понимал их.

- И повестку дня я придумал, товарищ капитан, - продолжал Шамраев. - Правда, замполит забраковал ее, но, я думаю...

- Ну-ка скажи, - перебил его Зайцев.

- Счастье встречать самолеты... Вы понимаете?..

- Понимаю, понимаю! - живо подхватил парторг. - Только вот поймут ли ее все так, как надо?

- А что же тут не понять! Каждому уважающему себя технику или механику всегда приятно видеть, когда его машина возвращается с задания исправной. Командир жмет ему руку: «Спасибо за отличную подготовку самолета!» Разве это не есть счастье для наземного специалиста?.. И конечно же, механик снова и снова будет добывать это счастье самоотверженным трудом, готовить штурмовик к бою так, как надо.

Действительно, нам было о чем поговорить на собрании. Всем известно, как волнуется, например, техник, когда самолет, подготовленный его руками, уходит на боевое [43] задание. Перебирает в уме проведенные им на машине работы и лихорадочно вспоминает: а все ли он сделал для благополучного исхода полета?

И комсорг Валерий Шамраев, открыв собрание, первые теплые слова адресовал именно им - техникам, механикам, младшим авиационным специалистам. Говорил, с каким уважением относятся к ним летчики и воздушные стрелки, как надеются на них в полете. Обычные вроде бы слова, а из уст комсорга-летчика они прозвучали как признание больших заслуг авиационных специалистов, благодарность за их самоотверженный труд.

К нам в полк прибыл новый командир. Прилетел он один на связном самолете. На аэродроме встречал его начальник штаба капитан Поляков. В тот день в полку только и говорили об этом событии. Все сходились во мнении, что не иначе как в подкрепление прислали к нам майора Василия Георгиевича Карякина. У майора Тысячного ухудшилось состояние здоровья, и вскоре он был списан с летной работы, а новому командиру было всего двадцать пять лет, он успешно водил группы в бой и считался одним из лучших летчиков в дивизии.

На построении личного состава майор Карякин узнал меня.

- А, старый знакомый? Здравствуйте!

Да, это был тот самый майор Карякин, с которым я встретился на соседнем аэродроме после своего первого боевого вылета.

Думалось, что на построении майор Карякин расскажет всем о моей оплошности, а может, еще и посмеется: вот, мол, какие летчики в 198-м полку. Но мои опасения были напрасны. Новый командир по-товарищески поздоровался со мной и прошел дальше вдоль строя.

Вскоре мы уже все знали биографию нашего нового командира. Родился он в селе Горском Куйбышевской области. Там же закончил школу-семилетку и поступил в механический техникум. Оттуда по путевке комсомола был направлен в школу Гражданского воздушного флота. Перед войной лейтенант Карякин уже летал на скоростном бомбардировщике, а осенью 1941 года освоил штурмовик.

Да, в тяжелую пору начал летать на нем Василий Карякин. [44] Почти в каждом вылете авиаторы теряли тогда боевых друзей.

В эскадрилью к Карякину приходила молодежь из авиационных школ. Пилоты имели очень небольшой налет на Ил-2, потому что таких самолетов в тылу почти не было. С заводов их перегоняли прямо на фронт. Под огнем врага молодежь приходилось обучать технике пилотирования, практике самолетовождения, искусству взлета и посадки, боевому применению штурмовика.

В процессе выполнения боевых заданий майор Карякин терпеливо учил вновь прибывших летчиков тактике. Он бережно водил своих питомцев через огненные смерчи воздушных боев. Именно в осенних боях первого года Великой Отечественной войны приобретала свой боевой опыт наша штурмовая авиация. И среди других отважных летчиков ее пионером был майор Карякин.

Естественно, опытный командир внес свежую струю в боевую работу полка. У нас заметно уменьшилось количество промахов при выполнении заданий. Несмотря на молодость, Василий Георгиевич не допускал необдуманных решений. Он умел прислушиваться к советам, и часто получалось так, что его решения были плодом коллективного творчества.

Однажды мы предложили командиру при налете на вражеский объект, защищенный зенитками, действовать двумя группами. Лейтенант Васильев тут же изложил наш замысел:

- Одна группа будет подавлять огонь зениток, другая тем временем нанесет удар по основному объекту штурмовки.

- Что ж, дельно! -живо отозвался майор Карякин. - Завтра же и попробуем!

И вот этот вылет на хорошо прикрытый зенитками железнодорожный мост через реку Вазуза. Мы пошли восьмеркой: я с ведомым - в группе обеспечения, майор Карякин вел ударную шестерку.

Это была наша четвертая попытка разрушить мост. Три первые закончились неудачей, так как фашисты пристреляли все высоты, и в условиях плотного зенитного огня трудно было точно прицелиться и наверняка ударить по узкой цели. Обычно наши бомбы падали либо перед мостом, либо в воду справа и слева от него.

Первой в район цели вышла наша пара. Штурмуем [45] зенитки. Гитлеровцы огрызаются. Но все-таки огонь с неба сильнее и точнее огня с земли. Через минуту-другую появилась группа Карякина. На этот раз фашисты попались на нашу тактическую уловку. Они прозевали шестерку штурмовиков, подошедшую к цели на предельно малой высоте. Атака была внезапной, и две стокилограммовые бомбы угодили в фермы моста, разломив его пополам. Мы же без потерь вернулись на свой аэродром.

О новом тактическом построении группы штурмовиков при налете на хорошо защищенные объекты противника майор Карякин письменно доложил в штаб дивизии. Армейская газета поместила об этом статью. Наш опыт был не только замечен, но и принят на вооружение в других полках.

Каждый командир, разумеется, в рамках уставных требований безраздельно пользуется правом командовать. Но каждый ли пользуется правом на уважение? Ведь оно не вручается вместе с погонами, а приобретается в процессе службы, в общении с подчиненными, старшими и младшими по званию. И нужно заслужить, чтобы офицера уважали как признанного руководителя, знатока своего дела. Нужно завоевать этот авторитет своими знаниями, опытом, доброжелательным отношением к людям. Наш успешный налет на мост, когда майор Карякин не отверг предложение подчиненных, а лишь развил и уточнил его, помог нам поверить друг в друга.

Зрелым наставником, понимающим психологию летчика, показал он себя и в другой довольно необычной ситуации. В полку произошел весьма неприятный случай. Однажды четверка экипажей из первой эскадрильи при подходе к линии фронта была атакована истребителями противника. Самолет ведущего группы был подбит прямым попаданием вражеского снаряда. Два других летчика на поврежденных машинах сели на другие аэродромы, а лейтенант Карлов, не имея ни одной царапины, сбросил бомбы на нейтральную полосу, попросту говоря, освободился от них, пострелял в сторону гитлеровцев и ушел восвояси.

Обо всем этом лейтенант Карлов чистосердечно рассказал политработнику и командиру полка. При этом он признался, что его охватывает робость при одной мысли о боевом вылете. Майор Карякин сразу понял, что это не [46] трусость летчика, а просто в некотором роде психологический шок после трудного вылета.

- Идите и летайте, Карлов, - сказал командир. - Я вам верю.

Мы, сверстники Карлова, считали, что командир поступил с ним либерально. По-нашему выходило, что летчик легко отделался, а надо бы его по-настоящему взгреть.

Тогда мы не понимали того, что сейчас написано в любом учебнике по военной педагогике и психологии. Дифференцированный подход к человеку - основа основ политического и воинского воспитания. Руководителю, командиру надо хорошо знать своих подчиненных, их уровень подготовки, характеры, слабые и сильные стороны, наклонности... Беда наша состояла в том, что в ту пору нам просто не пришлось читать такие книги, и в вопросах воспитания до многого мы доходили практикой.

Случай с Карловым показал нам, что не одними только взысканиями воспитывают человека. Оказывается, майор Карякин действовал с дальним прицелом. Командир верил, что летчик сумеет преодолеть барьер робости, как когда-то преодолел его он сам, как это удалось многим другим отважным летчикам.

Командир понимал, что Карлов может еще принести немало хлопот и ему, и другим офицерам, но у Василия Георгиевича не было сомнений, что из этого летчика, которому он доверяет, в конце концов получится хороший воздушный боец. Он понимал еще и то, что доверие не только окрыляет человека, но и рождает в нем ответственность, столь необходимую на войне.

С приходом майора Карякина несколько изменился у нас и характер разбора полетов. Если раньше разговор шел в основном о боевых порядках, точном нанесении штурмовых ударов, то теперь больше стали говорить о мужестве летчиков, их инициативе и тактическом творчестве в бою. Сама жизнь показала, что нельзя отделять вопросы идеологического воспитания от психологической закалки. Лучше других в полку понимал это майор Карякин.

Приход нового командира совпал с переменами в моей жизни. Почти одновременно произошли три памятных [47] для меня события. Мне присвоили звание лейтенанта, назначили командиром звена, стали посылать ведущим группы на боевые задания.

Вместе с радостью пришла и ответственность. Раньше приходилось отвечать только за себя, теперь - за подчиненных, за группу. Это совсем не просто - быть командиром звена. Но ведь командирами не рождаются - ими становятся. Нужна практика. Все очень сложно на этом пути. Как, например, первый раз отдать приказание и быть уверенным, что его выполнят беспрекословно, точно и в срок? Как организовать в звене подготовку к полетам или к их разбору? И наконец, будет ли интересно и полезно подчиненным слушать тебя?

А как приказывать тому, с кем вчера ты стоял рядом в строю? Задаешь вопросы, контролируешь знания своих подчиненных, а за твоей спиной вдруг чей-то шепоток: «Сашка-то поднял нос выше горизонта».

В авиации командир - обязательно летчик. Он должен летать больше, лучше других. Пожалуй, это составляет основу его командирского авторитета. Иное дело, что многим из тех, кого выдвигали, не хватало командирской требовательности, методического мастерства. Чтобы приобрести эти качества, мы, естественно, присматривались к лучшим командирам, перенимали у них нужные навыки. Время от времени молодых командиров звеньев собирали майор Карякин и политработник майор В. Зайцев. Иногда критиковали, чаще подсказывали, ободряли.

- Опыт - дело наживное, - любил повторять Карякин.

:Со своими новыми подчиненными лейтенантами Вакком, Гавриком и Кузнецовым я все время был вместе. Исподволь узнавал их биографии, привычки, наклонности. Присматривался, кто и как ведет себя в боевом полете.

Помню, однажды мы удачно атаковали на марше танковую колонну врага и сопровождавшие ее цистерны с горючим. Танки открыли по группе огонь, но не так-то просто попасть в штурмовик, летящий на предельно малой высоте.

После первого же нашего захода запылали вражеские цистерны. Как ни заманчиво было уничтожить их, но основной удар предстояло нанести по танкам противника. Бомбоотсеки наших самолетов были заполнены противотанковыми бомбами, обладавшими большой взрывной силой. [48] И использовать их не по назначению нельзя. Над целью я предупредил летчиков:

- Бить только по танкам!

Те пытались рассредоточиться, сойти с шоссе, но слишком глубокими были кюветы, заполненные талой водой, и крутые откосы оказались непреодолимым препятствием для гусеничных машин. У фашистов поднялась паника, а мы выполняли заход за заходом.

Пора было и уходить, потому что встреча с истребителями противника не сулила нам ничего хорошего. Только я успел подумать об этом, как мой стрелок доложил:

- Командир, сзади, удаление километр, четыре «мессера»!

Лейтенанты Вакк и Гаврик попытались самостоятельно выйти из боя, но, услышав приказ по радио «стать в круг», тут же заняли свои места. Фашисты не любили организованного сопротивления и тотчас исчезли в голубом небе. А мы в плотном строю вернулись на свой аэродром.

Прямо на летном поле по свежим следам пришлось провести разбор полетов. За удар по танкам, четкие действия над целью похвалил ведомых, а вот их дальнейшая поспешность могла стать для нас роковой. Вопрос поставил прямо и попросил летчиков на минуту представить, что получилось бы, если бы подобно Вакку и Гаврику мы попытались по одному выйти из боя?

- Перебили бы нас, как цыплят! - мрачно высказался Кузнецов.

- Правильно! - поддержал я товарища. - А что думают остальные?

Пришлось Вакку и Гаврику признать свою ошибку. Да, профессия летчика не по плечу слабым духом. Она не терпит хлюпиков, поддающихся страху и панике.

Мои частые беседы в звене оставляли след в сознании летчиков, стрелков, авиационных специалистов, помогали им понять первостепенное значение дисциплины, товарищества, взаимной выручки в бою. Может быть, такие беседы с воинами являются для командира звена дополнительной нагрузкой, но они вселяют в сердца бойцов уверенность в победе, заряжают людей оптимизмом. Сегодня это разговор о важнейших политических событиях, а завтра о том новом, что появилось на войне в тактике, вооружении, что властно диктует свои условия. Например, появление новых средств борьбы с танками врага [49] заставляло нас более широко и глубоко рассматривать буквально все элементы, влияющие на ход и исход боя.

- Командир, а что это за «тигры» и «фердинанды» появились у фашистов? - с беспокойством спросил однажды молодой летчик.

Речь шла о новых танках и самоходных орудиях гитлеровцев.

- Горят хорошо! - ответил я и рассказал офицерам о тактико-технических данных этих машин, вычитанные накануне в армейской газете.

Короткий, казалось бы, ответ, но в глазах летчиков уже не тревога, а веселые смешинки. Значит, не так страшен черт, как его малюют.

Нет, никакой занятостью нельзя оправдать командира, если он кому-то перепоручает работу с личным составом. Как бы ты ни был занят, всегда, в любой обстановке, обязан обучать и воспитывать подчиненных. Мужество, умение, героизм сами по приходят.

После ужина начальник штаба капитан Поляков объявил:

- Новичкам остаться на беседу!

В нашем полку любили послушать интересного человека. Потому в тот вечер вместе с новичками остались многие. На видном месте в столовой висело объявление: «Твоя боевая семья» - так называлась беседа о боевом пути полка, которую проводил замполит 1-й эскадрильи капитан П. Мельников. Воспитанник комсомола, он еще до войны закончил педагогический техникум. Но работать преподавателем ему почти не пришлось. По комсомольской путевке молодой учитель добровольцем пошел в авиационное училище штурманов. По окончании его был в специальной командировке в Китае, принимал участие в борьбе китайского народа против японских захватчиков.

Боевая биография этого политработника была интересна. И говорить Мельников умел. Его страстные, зажигательные слова о высоком долге защитника Родины, о советском патриотизме вдохновляли, звали в бой. И не зря ему чаще других поручали выступать перед личным составом.

Вот и сейчас капитан Мельников рассказывает о боевом пути 198-го штурмового авиационного полка. Он говорит, [50] что наш полк сформирован всего год назад и его личный состав героически сражается с фашистами. Тон в боях задают коммунисты и комсомольцы. К началу боевых действий у нас насчитывалось 41 коммунист и 73 комсомольца. За год пребывания на фронте партийная организация части, несмотря на большие потери, выросла вдвое, а число комсомольцев за счет вновь вступивших перевалило за сто.

Первым командиром у нас был полковник М. Горлаченко. Потом ему на смену пришел Герой Советского Союза В. Туровцев.

Героизм в 198-м штурмовом авиационном полку был войстине массовым явлением. Летчики и воздушные стрелки в сложной воздушной обстановке сражались с врагом мужественно и умело, вкладывая в эту борьбу всю свою ненависть к фашизму.

Первому историку нашего полка капитану Мельникову работы всегда хватало. Он тщательно записывал в свою заветную тетрадь короткие строки о подвигах, о которых потом рассказывал молодежи.

Каждый из нас гордился, что наш однополчанин командир эскадрильи старший лейтенант Владимир Петров повторил подвиг Николая Гастелло. Случилось это так. В рейд по немецким тылам ушел 2-й гвардейский кавалерийский корпус генерала Л. Доватора. Снабжение казаков частично происходило с помощью авиации. Штурмовики перебрасывали в этот корпус патроны, мины, снаряды. И вот однажды в районе западнее Жиздры фашистский зенитный снаряд попал в самолет и разорвался прямо в кабине летчика.

- Меня ранило! - передал по радио Петров.

Видя, что с каждой секундой он слабеет от потери крови, летчик последним усилием воли направил свой штурмовик на зенитную батарею врага. Так коммунист Петров ценою собственной жизни отомстил фашистам за поруганную родную землю.

Навсегда в историю полка вошел и подвиг парторга 1-й эскадрильи младшего лейтенанта Мирона Борисовского. Этого летчика любили в полку за храбрость и простоту, мужество и скромность, верность долгу. Доброе сердце парторга было открыто для каждого. Его самолет взорвался от прямого попадания вражеского снаряда. И после смерти Борисовский незримо был рядом с нами в боевом [51] строю. Его светлый образ звал нас на подвиги. На примере парторга летчики полка учились, как надо выполнять воинский долг. Встал на боевой курс - не сворачивай с него, пока не уничтожишь врага.

Во время полета на свободную «охоту» летчик-штурмовик младший лейтенант Владимир Лещук увидел колонну фашистских танков. Нужно было остановить противника. Летчик с ходу обрушил бомбы на обнаруженную цель. Сделав несколько заходов, отважный воздушный боец вывел из строя несколько вражеских танков. Но и его самолет был сильно поврежден зенитным огнем. На подбитом штурмовике Лещук дотянул до своего аэродрома и доложил о вражеской танковой колонне. За образцовое выполнение задания коммунист младший лейтенант Владимир Андреевич Лещук был награжден орденом Ленина.

За свой подвиг посмертно был награжден орденом Красной Звезды сержант Анатолий Украинцев. С Толей мы вместе прибыли в полк и совершили одинаковое количество вылетов.

Собираясь в седьмой из них, мы помогали оружейникам: подвешивали эрэсы, готовили пулеметы и пушки, подносили к самолетам бомбы. Одну такую весом в пятьдесят килограммов Украинцев подхватил из рук Юли Сапуновой.

- Давай помогу: такой груз тяжеловат для тебя. Когда бомба была подвешена, летчик шутливо спросил:

- Откуда родом, прелестная незнакомка?

- Из Краснодара.

- Не может быть! - изумился Анатолий. - Я тоже краснодарский.

- На какой улице жили?..

Разговору не суждено было завершиться. Раздалась команда:

- По самолетам!

- Вернусь, поговорим! - на ходу крикнул летчик своей землячке.

А через час мы узнали, что сержант Украинцев не вернулся с боевого задания. В воздушном бою с «мессерами» Анатолий прикрыл своим самолетом машину ведущего. И пулеметная очередь пришлась по кабине молодого летчика. Он погиб, защищая в бою командира. [52]

С сентября до половины ноября 1941 года наш полк действовал в полосе 29-й армии Западного фронта: Андриаполь - Северная Двина. В период наступления фашистов на Москву летчики полка защищали дальние подступы к столице на волоколамском участке фронта и действовали по фашистским группировкам в районе Старица, Погорелое-Городище, Шаховская, Горюны. За месяц боев штурмовиками уничтожено десятки вражеских танков, сожжено и разбито 600 грузовых автомашин, 70 цистерн с горючим, 200 мотоциклов, 10 самолетов на аэродромах и 3 в воздухе.

После разгрома гитлеровцев под Москвой полк продолжал боевую деятельность, нанося удары по железнодорожным узлам Ржев, Брянск, Орел.

Одним из признанных наших асов в это время был коммунист Михаил Захарович Бондаренко. Какие только задания не приходилось выполнять ему! Бондаренко вызывали туда, где было особенно трудно пехоте. Он штурмовал вражеские артиллерийские и минометные батареи, бил по скоплениям живой силы противника, громил его узлы сопротивления. Достаточно сказать, что меньше чем за два года пребывания в нашем полку Бондаренко вырос от лейтенанта до майора и стал дважды Героем Советского Союза.

Родился Михаил Захарович на Украине в деревне Ковалевка. После окончания школы Михаила послали в город учиться на кузнеца. Он отлично закончил учебу, и его направили на киевский завод «Арсенал». Там он поступил в аэроклуб. Полюбились Михаилу бескрайние просторы неба. Год он летал на По-2, потом переучился на разведчика, а в войну с белофиннами освоил истребитель. Воевал Бондаренко вместе с капитаном Туровцевым. В паре ходили они на боевые задания. Однажды после трудного воздушного боя, израсходовав горючее, летчики сели на вынужденную и получили тяжелые травмы.

Первым выписался из госпиталя Туровцев, а через месяц - Бондаренко. В отделе кадров ему сказали, что направлений в истребительные полки нет, предложили пойти на штурмовик.

Плохо представлял тогда Михаил, что за машина Ил-2, но жажда летать оказалась сильнее, чем привязанность к истребителям. Долго не раздумывая, согласился воевать в штурмовой авиации. [53]

Так Бондаренко попал в наш 198-й полк в период его формирования. И велико же было удивление летчика, когда на аэродроме его встретил Герой Советского Союза майор В. Туровцев. В первом же совместном боевом вылете летчики разгромили на железнодорожной станции вражеский эшелон с танками, боеприпасами и горючим.

В другой раз Бондаренко вылетел на аэродром Сеща. Сто вражеских бомбардировщиков стояли на земле, а пятнадцать истребителей, охраняя их, висели в воздухе. Михаил со своими ведомыми скрытно подошел к аэродрому и внезапно ударил во самолетным стоянкам гитлеровцев. На советские самолеты навалились «мессеры». Тогда Бондаренко хладнокровно приказал своим ведомым сбавить скорость. Фашисты проскочили вперед, а штурмовики дали им вдогонку мощный залп огня. К десяти горящим на земле бомбардировщикам прибавилось еще два сбитых вражеских истребителя.

Стремление до конца выполнить боевой приказ, хотя бы и ценой жизни, вошло в плоть и кровь воинов нашего полка. Так, 31 августа 1942 года две эскадрильи штурмовиков во главе с лейтенантом Пушкаревым нанесли удар по аэродрому Орел. Там в то время все стоянки были забиты самолетами гитлеровцев. Налет решено было совершить к полдень, когда педантичные фашисты обычно обедали.

Ни истребители противника, ни зенитчики не рассчитывали, что кто-то нарушит их трапезу. Удар был обрушен на врага внезапно. От наших бомб сгорело несколько десятков стоявших крыло к крылу вражеских самолетов. Пламя перебрасывалось с машины на машину, и никто не гасил этот бушующий костер. Уцелевшие гитлеровцы, спасаясь от гибели, бежали с аэродрома. Наши же экипажи вели одну атаку за другой...

А потом, уже на обратном пути, штурмовикам пришлось вступить в тяжелый бой с истребителями врага. Наши летчики знали, что риск полета без прикрытия очень велик, но все они горели желанием выполнить приказ. В тот день не вернулись с задания лейтенанты И. Касаткин, К. Росляков и младший лейтенант А. Маметкин, павшие смертью героев.

В эти полные боевого напряжения дни в полку был оглашен приказ по войскам Западного фронта о награждении [54] наших товарищей. Вручать награды приехал командир дивизии полковник Олег Викторович Толстиков.

Орден Красного Знамени комдив прикрепил к гимнастерке командира эскадрильи капитана В. Малинкина, уничтожившего со своими ведомыми вражеский бронепоезд. Такую же награду полковник Толстиков вручил лейтенанту А. Селиверстову, отличавшемуся снайперскими ударами по артиллерийским и минометным батареям противника. Комдив сказал немало теплых слов при вручении медалей «За боевые заслуги» авиационным специалистам С. Горькому, А. Мячину, М. Деревянко и М. Чернявскому, назвав их тружениками аэродрома. Все были тронуты первыми правительственными наградами. Только один орден остался тогда неврученным. Он предназначался не вернувшемуся с боевого задания Косте Рослякову, павшему смертью героя в борьбе за свободу и независимость Родины,

Каждый наш летчик сознавал, что надо учиться воевать смело, дерзко, стараться навязывать противнику свою волю, ставить его в невыгодные условия и бить наверняка. Но случались у нас и досадные ошибки, тактические просчеты, приводившие к излишним потерям. Однажды вечером, например, эскадрилья, возвратившаяся с задания, привела за собой вражеский разведчик. Он сделал круг над аэродромом, а наши зенитчики все гадали: свой или чужой? стрелять или не стрелять? Наконец решили: «Свой, с соседнего аэродрома», - и отошли от орудий. Напрасно начальник штаба капитан Поляков кричал по телефону:

- По вражескому самолету - огонь!

Но на зенитной батарее никто не брал трубку. Все вышли из блиндажа на улицу поглядеть на «заблудившийся» самолет. Так, «с миром», и ушел чужой разведчик.

- Завтра приведет целую армаду! - недовольно заключил командир и тут же распорядился: - С рассветом перелететь на запасной аэродром.

Всю ночь шел снег, и всю ночь личный состав расчищал стоянки и летное поле. На востоке занялась скупая зимняя заря. Быстро собрались летчики. Механики и техники уже прогрели моторы. Можно выруливать.

И в эти минуты в небе показалась девятка Ю-88. Словно вороны, зашли они на нашу стоянку. [55]

- Опоздали! -с досадой чертыхнулся заместитель начальника штаба.

Наши зенитчики открыли огонь, но стреляли не лучшим образом. Фашистские самолеты продолжали полет прежним курсом. Вот у бомбардировщиков первого звена открылись створки бомболюков, и оттуда посыпались бомбы. Земля ходила ходуном, когда они взрывались на краю аэродрома. Отчаянно радостными толчками откликались наши сердца на эти разрывы: недолет!

Подошла очередь второго фашистского звена. Штурманы, конечно, введут поправку в расчеты, и тогда бомбы накроют самолеты. Карякин не стал ждать, пока гитлеровцы отбомбятся. Прямо со стоянки под углом к полосе пошел на взлет. Следом за ведущим из капониров быстро выруливали другие летчики и тоже взлетали. Так находчивость командира помогла вывести полк из-под удара.

Не сразу и не без борьбы мнений родилось у нас правило, что бой выигрывает тот, кто не рассчитывает на легкую победу - «увидел - победил», а обеспечивает ее повседневной кропотливой работой, настойчивыми тренировками и на неожиданный маневр противника готов ответить своим контрманевром.

Сначала, например, над нашим звеном посмеивались, что мы всюду бываем вместе, много занимаемся тактикой, огневой подготовкой, изучаем аэродинамику, стараемся согласовать свои действия над целью, отрабатываем маневр против атак вражеских истребителей... В шутку нас даже стали называть академиками. Но когда раз за разом летчики нашего звена стали возвращаться домой без потерь, за хорошую боевую слетанность и тщательную подготовку к вылетам нас на разборах все чаще стал хвалить командир.

Постепенно такую заблаговременную подготовку к полетам ввели и в других звеньях и эскадрильях. За решением тактических и огневых задач летчики и воздушные стрелки стали проводить все свое свободное время. Это стремление к лучшей организации дела для повышения боевой готовности экипажей появилось и у инженеров, техников, механиков. Они чуть ли не вдвое сократили срок подготовки штурмовиков к повторным боевым вылетам.

Механики, техники, специалисты различных авиационных служб гордились, что выполняют свои обязанности [56] четко, добросовестно, помогая тем самым летчикам бить врага. В свою очередь и командиры экипажей, воздушные стрелки старались помочь техническому составу, ценили их труд. Старший инженер полка С. Воротилов на собраниях всегда старался подчеркнуть, что такая дружба помогает службе и давно в нашем полку стала хорошей традицией. .

Торжественно, я бы сказал, с трогательной заботой встречали у нас молодое пополнение.

Кем бы новичок ни был по должности, ему отводилось в блиндаже лучшее место и первый черпак в обед. К новичку прикрепляли опытных специалистов, чтобы быстрее ввести его в строй. И никогда не забывали рассказать молодому товарищу о боевых традициях полка и дивизии, о наших героях.

Воспитание на боевых традициях помогало формированию характеров, развитию у летного и инженерно-технического состава стойкости, закаляло волю, вызывало стремление побороть страх и добиться победы. Подобная работа была просто необходима еще и потому, что в полк приходило пополнение из разных частей. Встречались и такие, кто вышел из окружения, по два-три месяца не читал газет, не слушал радио. Все это время человек питался только слухами. С такими товарищами нужно было много работать.

Наш полк и дня не жил без газет. Ежедневно у нас проводились громкие читки сообщений Советского информбюро. В перерывы между вылетами мы часто останавливались у географической карты. Каждому хотелось посмотреть, где проходит линия фронта и далеко ли до Берлина. Партийно-политическая работа в полку была тем оселком, на котором заострялось у воинов чувство долга и личной ответственности за защиту Отечества.

...Уже спустя много дней после той памятной беседы убывающий от нас наш полковой историк заместитель командира эскадрильи по политической части капитан Мельников с озабоченностью сказал нам на прощание, чтобы мы не запускали исторический формуляр.

- Рассказы о подвигах наших боевых друзей - это бесценное богатство для нового пополнения.

Его слова я вспоминаю до сих пор.

К нам в эскадрилью прибыл новый летчик лейтенант Константин Среднев. С озорной белозубой улыбкой смотрел [57] он обычно на товарищей. Нам казалось, никогда долго не размышлял он ни по какому поводу и не испытывал досады даже в том случае, если допустил какой-то промах. О таких говорят: они знают, что делают, и знают, что все правильно.

Родителей своих Костя не знал. Воспитывался в детском доме, учился в школе-интернате. Оттуда его путь в авиацию лежал через завод, аэроклуб, военное авиационное училище. И вот Среднев - летчик-штурмовик.

Воевал он лихо, с задором, как, впрочем, и жил бесшабашно, с улыбкой возвращался с любого задания. Жизнерадостный, зачастую склонный к легкомысленным поступкам, Среднев никогда не страдал усидчивостью. Он - словно ртуть, его трудно было удержать на месте. Всем Костя старался быть полезным, нужным человеком. Иногда настолько увлекался посторонними делами, что забывал о своих. То опоздает на предварительную подготовку, то не явится на тренировку.

- Почему отсутствовали, товарищ Среднев? - спросит командир.

- За бомбами ездил.

- Но это же не ваша обязанность!

Тут Костя вскипал благородным негодованием:

- Только говорим о боеготовности! А боеприпасов нет... Ни для себя ведь стараюсь... На всю эскадрилью привез!

Так как в искренности благих намерений Кости никто не сомневался, то все его провинности в общем-то легко сходили ему с рук. Если даже командир отчитывал Среднева, он недолго унывал, тут же находил себе новое занятие. Характер у Среднева был легкий, с таким не соскучишься. За это его любили товарищи, прощали ему всякие чудачества. Но больше Костю любили за песни: у него был приятный голос, а песен он знал превеликое множество - русских, украинских, белорусских, грузинских, молдавских, цыганских. На ходу сочинял частушки-прибаутки о фронтовых друзьях-товарищах. Иной раз так изобразит кого-нибудь, что вся эскадрилья хохочет вместе с героем куплета.

Служил у нас в полку летчик-рационализатор Игорь Косс. В свободное от полетов время он вечно что-то изобретал: паял, пилил, улучшал всякие конструкции. Однажды к валявшемуся за ненадобностью точилу Игорь приделал [58] механический привод. На это изобретение Костя тотчас откликнулся. Здорово получилось... И вообще, надо сказать, подобные шутки-минутки как-то скрашивали наш нехитрый фронтовой быт.

Но любимым коньком у Кости были песни. Он пел и сам себе аккомпанировал на гитаре. Настолько задушевно исполнял Среднев эти полюбившиеся нам песни, что они брали за живое. Хотелось в эти минуты немедленно лететь в бой. Тосковали руки по штурвалу.

Пел Константин и то, что его просили: «Любимый город может спать спокойно», «Раскинулось море широко», «Землянку»...

В нашем полку служило много украинцев и белорусов. Тогда почти вся Украина и Белоруссия были оккупированы врагом. У многих за линией фронта остались семьи, не успевшие эвакуироваться. И естественно, что украинские и белорусские песни пользовались особым успехом.

Прижилась у нас тогда песня на слова Е. Долматовского «Ой, Днипро, Днипро!..». Она действительно звала в бой. Запоет, бывало, Костя:

Ой, Днипро, Днипро,
Ты широк, могуч,
И волна твоя
Как слеза.

И все, кто был в землянке, подхватывали:

Из твоих стремнин ворог воду пьет,
Захлебнется он той водой...

Вот в такой момент, когда мы пели, в нашу землянку вдруг не вошел - влетел Толя Васильев.

— Лейтенант Ефимов, скорее сюда!

«Где, - думаю, - горит? И почему только я должен тушить?»

- Радио слушал?

- Не-ет! - протянул я, не догадываясь, в чем дело. «Может, кто из ребят песню заказал?»

- Твой родной город освобожден! - торжественно произнес Васильев. - Может, теперь отыщутся твои родные. Пиши скорее письмо!

Видя, что я еще не совсем поверил ему, Толя отдал мне отпечатанный на машинке приказ Верховного Главнокомандующего от 25 января 1943 года. В нем говорилось, [59] что в результате двухмесячных наступательных боев наши войска на широком фронте прорвали оборону гитлеровцев, разгромили десятки дивизий противника, захватили более 200 тысяч пленных, 13 тысяч орудий, много другой техники и продвинулись вперед до 400 километров. Наши войска одерживают замечательные победы. Наступление продолжается под Сталинградом, на Дону, на Северном Кавказе, под Воронежем, в районе Великих Лук, южнее Ладожского озера.

Освобождены от немецких оккупантов города Кантемировка, Беловодск, Морозовский, Миллерово, Старобелъск, Котельниково, Зимовники, Сальск, Моздок, Нальчик, Минеральные Воды, Пятигорск, Ставрополь, Армавир, Валуйки, Россошь, Великие Луки, Шлиссельбург, Воронеж и тысячи других населенных пунктов.

Этот приказ вызвал в полку всеобщее ликование, а для меня - радость вдвойне. И только закончился митинг, я немедленно сел за письмо. О себе написал коротко: летаю и бью фашистских захватчиков. Попросил мать побыстрее сообщить, все ли живы.

А по полку уже разнеслась весть, что освобожден от врага родной город лейтенанта Ефимова. Меня поздравляли все. Приходили из других подразделений, крепко пожимали руку, говорили теплые слова. Никогда не предполагал, что у меня столько хороших, чутких друзей.

И ответ на освобождение родного города первым моим желанием было немедленно вылететь на боевое задание. Пусть мне неизвестны номера и наименования полков и дивизий, освобождавших Миллерово, но ведь наверняка там есть бойцы и командиры, которые ждут не дождутся освобождения Ельни, Волхова, Смоленска, Ярцево, других городов и сел. И мы должны ускорить это освобождение.

С большим энтузиазмом восприняли товарищи приказ вылететь на штурмовку эшелонов на перегонах Сычевка - Ржев и Сычевка - Вязьма. Первую группу повел капитан Евграф Селиванов. Вторую - я. В целях внезапности, достигнув железной дороги, мы разделились. Пусть гадают посты немецкого оповещения, куда держат путь советские штурмовики.

Нашей четверке досталась сравнительно легкая цель. На железнодорожном узле Вязьма мы беспрепятственно [60] накрыли три паровоза под парами. Один из них находился на поворотном кругу. От взрывов наших бомб здание, крыша и стены депо окутались дымом, а маневровый паровоз свалился под откос.

Эшелоны на станции мы не стали трогать. К Вязьме подходили наши наступающие войска. Нужно было лишить врага паровозной тяги, чтобы не позволить угнать эшелоны, а там, глядишь, подоспеют наши танкисты.

Отважно действовал в этом налете Среднев. Он хорошо держался в строю, старался точно выполнить разработанный на земле план боя, не терялся, если вдруг усложнялась тактическая обстановка. Над целью Константин без промаха сбросил бомбы, по-снайперски стрелял.

Вторая наша группа тоже с успехом выполнила свою боевую задачу. Но у нее не обошлось без потерь. Старший лейтенант Шитиков и лейтенант Петров были выделены для подавления зенитных точек в районе цели. Эти два экипажа шли чуть впереди основной группы. Штурмовики прикрывало звено истребителей. Все тактические элементы построения боевого порядка как будто были соблюдены.

Но при подходе к линии фронта неожиданно появилась мощная «кучевка». Истребители прикрытия взмыли выше облаков, а штурмовики нырнули под них. В этот момент из облаков вывалились два «мессера» и набросились на Петрова. Тот метнулся в сторону, но было поздно: очередь фашистского истребителя пришлась штурмовику в бок. От удара Ил-2 вздрогнул и задымил.

Но пока тянул мотор, Петров продолжал полет к цели. Сознание, что он должен подавить зенитки противника, что на него надеются товарищи, не позволило летчику освободиться от бомб раньше времени и повернуть назад.

Вот и вражеские зенитки. По вспышкам лейтенант Петров определил огневые позиции противника. Он свалил машину в пикирование, сбросил бомбы и обстрелял цель из пушек и пулеметов. Дело было сделано - фашистская батарея замолчала.

Только тогда Славушка, так называли Петрова в полку, подумал о возвращении домой на подбитом штурмовике. Но тут его снова атаковали «мессеры».

Снаряд разорвался у летчика за спиной. Резкий толчок бросил Вячеслава на приборную доску, потерявшая [61] управление машина клюнула вниз. Петров изо всех сил тянул ручку управления, а штурмовик продолжал падать.

«Неужели конец?» -успел подумать Славушка. На какое-то мгновение ему вдруг вспомнилось детство, мать... Стало мучительно жаль эту бесконечно добрую и ласковую женщину. Что будет с ней, когда узнает о его гибели?.. Спина летчика стала мокрой от крови.

Мотор заглох уже над нейтральной полосой. Почти без скорости штурмовик плашмя ударился о бруствер и переломился. Хвостовая часть фюзеляжа осталась за окопом, а бронированная кабина с летчиком, пробороздив несколько метров, остановилась на огневой позиции.

Наши пехотинцы вытащили Славушку, сделали ему перевязку и хотели отправить в медсанбат. Но еще не остывший от воздушного боя Петров не чувствовал тяжести ранений. Он взвалил на плечо парашют и отправился к путь. Кое-как добрался до ближайшего фронтового аэродрома и оттуда дозвонился до своего полка. Тотчас на связном самолете за раненым летчиком вылетел комэск. Прошло немного времени - и лейтенант Петров снова среди однополчан.

Со всех сторон к нему тянулись дружеские руки. Кто-то из товарищей обнял летчика так, что тот взмолился:

- Осторожней, братцы! Меня... это самое... ранило!

На «скорой помощи» врач увез Петрова к себе в лазарет и тут же без наркома стал вынимать осколки. Один, второй, третий...

После того как был удален пятнадцатый, Славушка, морщась от боли, спросил:

- Доктор, много их там? Может, на сегодня хватит?

Но хирург объяснил, что инородные тела надо удалить немедленно. Иначе - гангрена.

- Тогда тащите, - покорно согласился Славушка, - только выпить бы чего-нибудь обезболивающего.

В тот вечер из спины лейтенанта Петрова было вытащено тридцать осколков. Как он проходил с ними целый день, известно только Славушке. До чего же терпелив русский солдат!

Стойкость и воля лейтенанта Петрова были по заслугам оценены товарищами. Смелость и мастерство молодого пилота, проявленные в борьбе с гитлеровскими зенитчиками, помогли основной группе успешно выполнить боевое задание. [62]

Об этом на политинформации рассказывал политработник майор Зайцев. Тут же он предоставил слово и лейтенанту Петрову. Когда же однополчане захлопали, отдавая должное героизму летчика, Славушка вдруг нахмурился и произнес:

- Чем в ладоши-то бить, лучше бы шли готовить самолеты. Делом заниматься надо!

Заключительную реплику Славушки друзья встретили дружным смехом.

В тот день шел сильный снег. Полетов у нас не было. Летчики и инженерно-технический состав занимались устройством на новом месте. Еще и суток не прошло, как из Чертаново мы перелетели на новый аэродром, расположенный возле деревни Рысня. И вдруг над летным полем протарахтел По-2. Кто бы это?..

Оказывается, нежданно-негаданно на «небесном тихоходе» к нам снова нагрянул наш командир 233-й штурмовой авиационной дивизии полковник Валентин Иванович Смоловик. Как только он смог в такой снежной кутерьме найти нашу точку и произвести посадку? Это всех нас удивило. Мы сразу прониклись уважением к такому опытному летчику.

- Постройте полк! - приказал он майору Карякину. На построение ушло около пяти минут, но полковник Смоловик остался недоволен.

- Долго строились! - сердито произнес он так, чтобы слышали все. - А каков ваш внешний вид, товарищи?

Выглядели мы в самом деле не блестяще. Кто был в летном обмундировании, кто в шинели, обуты - кто в унты, кто в валенки или сапоги. Не лучше обстояло дело и с головными уборами. У большинства - авиационные шлемы, но тут же пестрели шапки, фуражки...

При проверке планшетов не у всех на месте оказались полетные карты. У многих пилотов не было карандашей, линеек. Иные носили в планшетах личные вещи.

После проведенного смотра полковник Смоловик собрал командиров эскадрилий, звеньев, офицеров штаба полка и авиационно-технического батальона и выразил сожаление, что те, кому положено, плохо следят за внешним видом авиаторов, строевой выправкой, допускают много послаблений по службе. Командир дивизии потребовал [63] в кратчайший срок навести строгий порядок, чтобы и на фронте жизнь воинов проходила в соответствии с положениями уставов и наставлений.

- Вот наведете настоящий воинский порядок, - сказал полковник Смоловик, - потом сами убедитесь, насколько легче будет вести боевую работу.

Комдив сделал небольшую паузу и, обратившись к заместителю командира полка, спросил:

- Правильно я говорю?

- На полетах-то у нас порядок, - попытался оправдаться тот. - А если и случаются нарушения, так они не связаны с боевыми заданиями.

Лицо полковника Смоловика посуровело:

- Заслуженный боевой летчик, а делите дисциплину на наземную и летную. Есть одна дисциплина - воинская, и выполнять ее требования на земле и в воздухе следует одинаково строго!

В дивизии все любили требовательного командира. Летать он начал на самолете-разведчике в эскадрилье имени В. И. Ленина. Перед началом Великой Отечественной войны Валентин Иванович Смоловик командовал полком скоростных бомбардировщиков, затем пришел заместителем командира в штурмовую авиационную дивизию и вскоре был назначен ее командиром.

Вся семья В. И. Смоловика так или иначе была связана с авиацией. Отец работал токарем на самолетостроительном заводе, брат был летчиком-испытателем, жена - Анна Викторовна Малявкина - тоже проходила службу на аэродроме.

Большой патриот военной авиации, полковник Смоловик ни при каких обстоятельствах не мирился со всякими недостатками, которые могли помешать воспитанию и обучению летного состава или нанести ущерб боеготовности эскадрилий. У него высоко было развито чувство ответственности. И эту ответственность он всячески воспитывал у подчиненных. Все свои знания и опыт Валентин Иванович старался передать молодому поколению.

Стремление командиров навести в частях дивизии образцовый порядок всегда поддерживали и наши политработники. Обычно тех, кто иногда подменял подлинную требовательность окриком, они обязательно поправляли, поправляли тактично, без назидательности. Помню, как [64] однажды помощник по комсомолу капитан Копейкин отозвал в сторонку техника-лейтенанта Сергеева, разносившего за что-то моториста и механика, и спросил:

- У вас есть время, Иван Федосеевич?

- Есть, а что? - насторожился тот.

- Тогда ступайте за стоянку и там отчертыхайтесь вволю. А когда сойдет пыл, спокойно объясните подчиненным, в чем они провинились. Ясно?

- Так точно!

Пожалуй, у нас не было в полку командира, который бы не понимал, какое значение имеет дисциплина в жизни воинского коллектива и его боевой работе. Но беда у нас была одна: не все умели требовать. Особенно этим грешили молодые командиры. Иные из них из-за отсутствия организаторского опыта скатывались к панибратству, старались таким путем завоевать авторитет у подчиненных. «Вот, дескать, какой я хороший, свойский командир. Другой же строгую уставную требовательность подменял грубостью и бранью.

Были у нас среди молодых товарищи, которые строго требовали четкого исполнения своих приказов, однако сами порой с прохладцей выполняли распоряжения старших начальников. Такие командиры плохо усвоили истину, что требовательность и исполнительность - это, так сказать, две стороны одной медали, альфа и омега воинской дисциплины.

Бывало и так, что на тех, кто допустил какую-то промашку по службе, упреки и укоры сыпались со всех сторон. Ну чем, кажется, не требовательность? Однако не все мы понимали тогда, что взыскания - это, скорее, удары по хвостам происшествий. В процессе боевой работы нам пришлось учиться не только требовать, но и убеждать людей. Это тоже немалое искусство. Ведь когда человек поймет, что он не прав, он сам будет переживать допущенный промах, а это главное.

Мне запомнилась лекция по воинскому воспитанию, которую прочитал наш начальник штаба, ставший к тому времени майором, Поляков. Начал он ее с тезиса, что приказ командира должен быть выполнен беспрекословно, точно и в срок. Для нас тогда прозвучало ново то, что искусство требовать основывается на командирской воле, на его умении прежде всего строго спросить с себя. Это совсем не просто - всегда и во всем подавать пример подчиненным, [65] вести их за собой, ни в большом, ни в малом не отступать от уставных положений.

Но одна примерность сама по себе еще не решала дела. Ее надо было обязательно подкреплять планомерной организаторской и воспитательной работой. В полку у нас немало было подлинных мастеров штурмовых ударов, смелых воздушных бойцов, но в экипаже, звене, эскадрилье не каждый и не всегда мог навести должный порядок, потому что часто не знал, как это сделать.

Многие из нас не обращали внимания на то, что нарушение уставного порядка начинается обычно с незначительного. Ну какая, скажем, разница, если механик выйдет на самолетную стоянку не в комбинезоне, как все, а в раздобытой на складе старой шинели? «Работает товарищ хорошо, - рассуждал командир, - а раз так, то чего еще надо?» И прощал сержанту нарушение формы одежды. За этим, так сказать, мелким нарушением могло последовать и более серьезное.

Требовательность как важнейшая черта командирской деятельности сама собой не приходит. Ее нужно развивать в себе повседневно, в процессе всей службы, каким бы делом ни занимался. А у нас порой как получалось? Сегодня в небе жарко, вылеты следуют один за другим, и командир никому не даст поблажки: он распорядителен, точен и строг. А завтра нет полетов, и от вчерашней требовательности командира не остается следа. Ни от кого он уже не ждет доклада о выполненной работе, не обращает внимания на то, что его подчиненные неопрятно одеты, не в ногу идут в строю и т. д. Разумеется, такого командира надо учить, помогать, терпеливо прививать ему требовательность не только к подчиненным, но и к себе, чтобы она вошла в плоть и кровь офицера.

Может быть, кто-то скажет, что ни к чему на фронте эти мелочи? Надо хорошо воевать, а не каблуками щелкать. Но как участник войны должен заметить, что отважно и умело сражались с врагом те, кто в большом и малом выполнял уставы, кто умел повиноваться и мог потребовать от других.

...До прилета в полк полковника Смоловика мы сами видели те недостатки, за которые он выговаривал нам. Видели и считали это пустяками, ссылаясь на более важные дела. Правда, командир полка майор Карякин с большой ответственностью относился к указаниям, которые получал [66] от вышестоящего командования, и принимал все меры, чтобы их выполнить. Он не давал себе поблажки в боевой работе, выбирал задания потруднее и поопаснее. Видя, что командир в любом деле прежде всего строг к себе, все прониклись уважением к нему. Ровная, без окрика, неотступная требовательность Карякина хорошо влияла на подчиненных, воспитывала у них точность, аккуратность, исполнительность.

- Хотите летать долго и хорошо, - говорил он пилотам, - строго соблюдайте летные законы, будьте честны перед ними и учите этому подчиненных.

Два случая, на первый взгляд непохожих один на другой, произошли в нашем полку в течение недели. Один касался авиационного механика, другой - летчика. В первом случае летное происшествие удалось предотвратить, второй закончился трагически. Оба эти факта вызвали у сослуживцев бурную реакцию. Коротко расскажу о. них.

...Авиационный механик сержант Владимир Винниченко считался в полку добросовестным специалистом. Он всегда образцово готовил к боевым вылетам свой грозный штурмовик. И вдруг приключилась с ним очень неприятная история.

Ранним утром техники и механики пришли на аэродром. Винниченко снял чехлы с самолета, аккуратно сложил их и отнес на свое место. Следуя по привычному маршруту, специалист принялся за осмотр машины. Труднодоступные узлы и агрегаты он подсвечивал карманным фонариком, а кое-где работал на ощупь, тщательно контролируя исправность различных механизмов, сочленений и трубопроводов. Винниченко осмотрел мотор, органы управления, шасси. Самолет был исправен. Двигатель запустился легко. Механик опробовал его и выключил.

В это время к самолету подъехал бензозаправщик.

- Держи пистолет! - весело крикнул механику водитель и подал до блеска отшлифованный медный наконечник заправочного шланга.

Винниченко совсем забыл в эти минуты, что вчера, при послеполетном осмотре, латая многочисленные пробоины на теле штурмовика, он обнаружил течь в дополнительном бензобаке. Пробитую осколком емкость нужно было или отремонтировать, или заменить, но вечером механик не успел все сделать. Он просто временно отсоединил бак от топливной системы и сдал самолет под охрану. [67]

В полетах на небольшие расстояния вполне можно было обойтись без заправки этого бака. Но сегодня предстоял боевой вылет на полный радиус.

Опустив пистолет в горловину, механик с удовлетворением ощутил, как бьется в его руках шланг, а в баках самолета шумит тугая струя бензина. Через несколько минут к самолету подошел водомаслозаправщик. И вскоре заправка машины была окончена.

Оставалось доделать самые пустяки, когда товарищ с соседнего самолета позвал механика.

- Володя, помоги!

- Сей-ча-с! - отозвался не привыкший никому отказывать сержант Винниченко и поспешил закрыть капот своего самолета.

Около часа провозились они с упорно «не желавшим» запускаться мотором соседнего самолета. Уже летчики прибыли на аэродром, когда наконец басовито загудел двигатель, словно жалуясь людям на зимнюю стужу.

- Теперь действуй сам, - прокричал другу на ухо Володя, - а я пошел!

Возле своего штурмовика авиационный механик встретил рапортом летчика, доложил, что самолет к полету готов. Сержант помог командиру застегнуть карабины парашюта, подняться на крыло и забраться в кабину.

- От винта! - последовала команда.

Хорошо прогретый мотор заработал ровно. Летчик немного погонял его на разных режимах и, убедившись, что все в порядке, дал команду убрать из-под колес колодки.

Самолет вырулил на старт. Сколько бы раз ни провожал механик самолет на задание, для него всегда впечатляюща картина взлета. Не удержался Владимир и в этот раз, чтобы не махнуть летчику рукой: счастливого полета, командир.

И лишь когда штурмовики скрылись в небе, механик, перебирая в уме все рабочие операции, вдруг вспомнил, что он ничего не предпринял для того, чтобы заменить или запаять топливный бак. Это означало, что, когда горючее из основных емкостей самолета будет выработано, двигатель может внезапно остановиться. Такое могло произойти над территорией, занятой противником. Летчику придется либо совершать вынужденную посадку, либо прыгать с парашютом.

Если командир воспользуется парашютом и бросит Maшину, [68] то от самолета останется лишь груда исковерканного металла. И никто не сможет установить причину отказа мотора. Если даже штурмовик приземлится на вынужденную, то у летчика, наверное, не останется времени выяснять неисправность. Скорее всего, командир и воздушный стрелок подожгут самолет и постараются уйти от врага. И тогда?.. Тогда доброе имя механика сержанта Владимира Винниченко не будет запятнано. Никто ничего не узнает о его ужасной ошибке. Но какой ценой!

Все эти мысли заняли у механика считанные секунды. Не теряя времени, Винниченко со всех ног бросился искать комэска. Запыхавшись от быстрого бега, механик нашел майора и доложил о допущенной оплошности.

- Может, еще не поздно связаться с летчиком по радио и вернуть его домой? - одновременно и умолял, и спрашивал он старшего начальника, надеясь услышать утешительный ответ.

Приказание о возвращении экипажа на свой аэродром было тотчас отдано в эфир, и скоро на горизонте показался знакомый силуэт штурмовика. Когда наконец самолет коснулся колесами посадочной полосы и покатился по летному полю, сержант Винниченко без сил опустился на землю. Слезы радости текли по его лицу.

- А теперь, - сказал он, - теперь я готов понести самое строгое наказание.

Командир посмотрел сержанту в глаза и с грустью в голосе ответил:

- За честность я должен благодарить вас, а за промах придется отвечать.

Второй случай мне вспоминается, как пример мужества и отваги. Этот рассказ о моем друге Алексее Карлове. Потрясение, вызванное потерей боевых друзей при нанесении штурмового удара по аэродрому противника, долго не проходило у старшего лейтенанта Карлова. Лишь после беседы с майором Карякиным он как бы заново обрел уверенность. Упоенный собственной силой и счастьем полета, воодушевленный командирским доверием, Леша вновь стал воевать смело и дерзко. Презирая смерть, он шел к цели сквозь огненный заслон фашистских зениток и атаки вражеских истребителей. Командир не раз посылал его ведущим пары на сложные задания, и всегда летчик с честью выполнял их.

Два боевых ордена уже заслужил Карлов. И вдруг он [69] не вернулся из полета на разведку. Никто не знал, что случилось с этим боевым летчиком. И только месяц спустя, во время наступления, когда наш полк перебазировался на аэродром Дедюрово, что севернее Вязьмы, удалось установить подробности гибели Леши Карлова.

Как-то вечером, когда полетам уже был дан отбой, возвращались мы с аэродрома в село. На его окраине в просторном доме хозяйка предоставила нам светлую и уютную комнату. Дорога к дому проходила мимо большого дуба. Возле него летчики невольно замедлили шаг. Их внимание привлекла свежая, убранная цветами могила. К деревянному столбику, врытому в холмик, прибита жестяная пластинка. На ней желтой краской выведены слова: «Здесь покоится прах храброго русского летчика А. Карлова, уроженца Орловской области».

Так вот, оказывается, где обрел вечный покой наш отважный товарищ, весельчак и балагур Леша Карлов. В тот же вечер от местных: жителей, свидетелей неравного воздушного поединка, мы узнали все подробности героической гибели нашего боевого друга.

В полдень на аэродром села большая группа фашистских бомбардировщиков. Он и так был забит самолетами-истребителями, а тут еще прилетели бомбардировщики. На опушке леса крыло к крылу выстроились серые машины с черными крестами на крыльях и фюзеляжах.

Не зря сели гитлеровцы поближе к. линии фронта. Наверное, задумали подальше летать к нам в тыл. А под вечер на аэродром прибыло какое-то большое начальство. Значит, нужно ожидать удара фашистов по нашим объектам.

На летное поле перестали пускать местных жителей, хотя днем раньше полицаи пригоняли их сюда на различные работы. Вокруг аэродрома теперь ходила охрана с собаками. В небе постоянно патрулировали истребители. Погода была ненастная. Сквозь редкие разводья облаков просматривалось голубое небо.

Вдруг над самыми крышами с грохотом пронесся краснозвездный самолет. Он круто взмыл над летным полем, а затем в стремительном пикировании пошел на стоянки фашистских самолетов, расстреливая их из пушек и пулеметов. Пролетев аэродром из конца в конец, самолет выполнил боевой разворот и с другого направления снова устремился на цель. На аэродроме вспыхнул пожар. Опасаясь [70] взрывов, гитлеровцы врассыпную бросились от горящих самолетов. А пламя уже перебросилось на соседние машины.

Все жители села высыпали на улицу и оцепенели от изумления. До чего же отважно действовал советский летчик! Два «мессера», прикрывавшие аэродром, безуспешно пытались сбить краснозвездную машину. Описывая в воздухе сложные фигуры, штурмовик вел атаку за атакой. Завершающий удар реактивными снарядами поднял на воздух бензосклад. Огненный смерч пронесся по лесу и над селом. За ним катилась обжигающая волна горячего воздуха.

Краснозвездный штурмовик снова взмыл ввысь и как бы замер на долю секунды в верхней точке. Бензин горел на земле, но ни капли его не осталось в баках нашего самолета. Остановился мотор. Словно нехотя, Ил-2 накренился и стал снижаться. Вот он пронесся над окраиной села и свалился в сторону аэродрома, стремясь дотянуть до фашистских самолетов. Дотянул или нет - никто не видел.

Всю ночь на аэродроме бушевал пожар, рвались боеприпасы, горели бочки с бензином, горели самолеты... И непрерывно сновали санитарные машины, вывозя с аэродрома раненых и убитых гитлеровцев. Только на второй день жителям разрешили подойти к искореженному советскому самолету. Под обломками его лежал летчик Алексей Карлов, до конца выполнивший свой воинский долг. Хоронить его на кладбище гитлеровцы запретили. Тогда и нашли для Леши место на окраине села, под самым высоким дубом, чтобы видел эту могилу каждый, кто проходил или проезжал по большаку мимо Дедюрово.

Притихшие, стояли мы у могилы Алексея Карлова. Нам не верилось, что нет в живых нашего друга. Сколько выдержки, мастерства и мужества потребовалось ему, чтобы одному вести такой тяжелый, неравный бой с армадой гитлеровцев. Да, безумству храбрых поем мы песню!..

Сражаясь в одиночку, Алексей Карлов не мог не понимать, что в случае гибели вряд ли кто узнает о его подвиге. Ведь только случайно натолкнулись мы на могилу [71] своего однополчанина и выяснили подробности этого беспримерного подвига...

Когда я думаю о друге моей боевой молодости Алексее Карлове, мне приходят на память слова А. С. Макаренко. «Надо, - писал он, - чтобы человек поступал правильно не только когда его видят все, когда его могут похвалить. Ведь на миру, говорят, и смерть красна... Очень трудно поступать правильно тогда, когда никто не услышит, не увидит никогда и навечно не узнает, а надо поступить правильно для себя, для Правды». Может быть, в свои двадцать лет Алексей Карлов не успел прочесть этих слов о честности и ответственности, о мужестве и исполнительности, но в самую суровую минуту своей жизни он поступил так, как подсказали комсомольское сердце и воинский долг. [72]

Дальше