Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

На земле врага

Долго, нестерпимо долго ждали мы того дня, когда вступим на землю врага. Ждали и верили, что рано или поздно придем в логово нацизма, где человеконенавистнические идеи были сделаны государственной политикой, а немцы - орудием ее осуществления. Мы твердо верили, что обязательно одолеем врага, даже тогда, когда он стоял у стен Сталинграда и окруженного Ленинграда, когда подходил к Москве и горам Кавказа. И задолго до нашего вступления на немецкую землю каждый думал про себя, а иногда и вслух: как же мы придем туда? Ведь у каждого из нас уже не было в живых брата или сестры, матери или отца, а у некоторых - всех вместе...

Первыми вошли на территорию Германии наши танкисты, хотя мы, летчики, побывали в немецком небе раньше. Разговоры об этом велись самые разные.

- Как ты думаешь, дадут наши братцы танкисты и пехота немчуре в их собственном доме?

- А как же! Всех бы их, гадов, под одну гребенку!

- При чем тут все? Дети разве виноваты?

- Надо бы первыми Гитлера с Герингом схватить, да сразу к стенке...

Примерно так рассуждали мы, когда стояли уже у вражеских границ. А немцы бежали.

Геббельсовская пропаганда много сделала, чтобы внушить своему народу страх перед возмездием: она рисовала советского солдата в образе варвара, дикаря, страшного, свирепого людоеда, спастись от которого можно только бегством.

Немцы бежали, но бежать-то все чаще становилось некуда...

Сейчас, во многих западных изданиях строчат душераздирающие статьи о «трагедии гражданских беженцев», утонувших в водах Балтики. Но кто же виноват в этом? [172]

Известны факты, когда гитлеровцы вместе с войсками и боевой техникой отправляли на кораблях и баржах стариков, женщин, детей. Делалось это не из сострадания к своим соотечественникам: нацистов мало трогала судьба немецкого гражданского населения. Просто они пытались показать, что идет якобы не боевой корабль, а мирное судно.

Так было на корабле «Вильгельм Густлофф». Одним из последних отправлялся он из так называемого мемельского котла, и на него вместе с войсками, оборудованием, снаряжением погрузили тысячи гражданских лиц. Их заставили стоять на палубе, то есть сознательно бросили на уничтожение, как когда-то гнали наших матерей и невест по минным полям...

Да, когда мы вступили на землю врага, на территорию Германии, куда стекалось награбленное добро со всей Европы, где свиньи жирели на крови «остарбайтер», где и пепел шел на удобрение полей, конечно, были случаи, что и наш солдат порой не сдерживался. Ведь если бы армия даже сплошь была укомплектована одними только ангелами, то четыре года такой войны, какую вели немцы, не могли не зажечь чувства справедливого гнева.

Нетрудно представить, что ждало бы нас, если бы сбылись планы фашистов. Курс на уничтожение славянских народов был официальной политикой гитлеровского рейха: всем славянам было уготовано истребление в лагерях смерти или рабство, все города подлежали уничтожению. Сколь многое должно было перегореть в наших сердцах, чтобы мудрость не ослепила ярость! Как тяжело было приказывать сердцу, когда еще не заросли травой могилы друзей!.. А пепел Майданека, Освенцима, Дахау? Треблинки, Бабьего Яра и Хатыни?..

Ненависть к врагу заставляла всех нас драться не на жизнь, а на смерть, но не ожесточила сердце, не изгнала из него добрые чувства.

Великая черта нашего народа - отходчивость души, незлобивость, незлопамятность со всей полнотой проявились и после всех печалей и горестей войны...

* * *

25 января 1945 года мы произвели посадку на первый немецкий аэродром Альтдорф. В сущности эта площадка не была аэродромом, как и многие, где приходилось базироваться, - укатанное, замерзшее поле достаточных [173] размеров. Немцы, конечно, располагали и хорошими аэродромами, но не всем они доставались - наша авиация к тому времени была уже весьма многочисленной.

В населенном пункте Альтдорф местных жителей мы не встретили, за исключением нескольких десятков стариков да подростков. В пустых квартирах в панике бежавших и где-то скрывавшихся немцев все напоминало о только что исчезнувших хозяевах. Но через неделю-другую в каждом доме уже появился кто-то из прежних владельцев. Страх исчезал. Немцы все чаще и смелее начали обращаться к советским воинам за помощью. И они ее всегда получали - продовольствием, медикаментами...

На аэродроме Альтдорф мы базировались более двух месяцев. Уже в первый же день группами от пары до шестерки началось прикрытие наших войск и переправ через Одер в районе Олау, Бриг, Оппельн. В это время противник в воздухе встречался редко. А когда отдельные группы «фоккеров» или «юнкерсов» пытались штурмовать наши войска в районе переправ, наши истребители встречали их задолго до цели и фашисты, как правило, не вступая в бой, уходили на запад.

Но вот в конце января немецкое командование, принимая во внимание большое сосредоточение наших войск и их интенсивную переправу на захваченный плацдарм на западном берегу Одера, усилило активность авиации, действовавшей в районе переправ. Воздушные бои стали массовыми и ожесточенными. К тому же у гитлеровцев появились новые модификации истребителей, имевшие высокие летные характеристики.

...1 февраля. Солнечный морозный день. Группы Петрова, Бабака, Дмитрия Глинки, Гучека, Труфанова сменяют одна другую в воздухе, прикрывая наши части, форсирующие Одер. Во втором вылете на смену группе Бабака четверку повел я. Придя в заданный район и связавшись со станцией наведения, которая передала, что в воздухе спокойно, приступили к выполнению задания: «ходили» по западному берегу Одера с юга на север.

Мой молодой ведомый Володя Симковский уверенно держался на установленном интервале и дистанции. Сзади и выше находились опытные Синюта и Щепочкин.

- Что-то скучновато. Не пройтись ли в тыл к немчуре?.. - хрипловатым голосом, который мы сразу узнавали, предложил Щепочкин. [174]

- Стой на месте и за хвостом посматривай! - серьезно, но незло ответил Синюта своему ведомому, не называя позывного.

- Я на месте! - отозвался Симковский.

- Молодец! Вижу. Меньше разговоров, - предупредил я и подумал: «Кажется, будет работа... С юго-запада показались точки».

Вскоре в эфире прозвучал приказ:

- Борода, с юго-запада группа противника. Не допустите к переправам! - Это мне со станции наведения.

- Впереди справа вижу группу! - взволнованно передал Синюта.

- Спокойно, вижу. Набирайте выше... - скомандовал второй паре.

- Понял, иду выше, на солнце! - Это опять Синюта.

- Идем в атаку. Держись, не отрывайся, посматривай за хвостом! - приказал я, а сам уже искал решения, как и откуда атаковать.

Шесть «фоккеров» шли нам навстречу. Они были в выгодном положении - выше и со стороны солнца. Время полуденное. Смотрю за парой Синюты, а он уже забрался выше противника. Это хорошо. Итак, решено: моя пара идет в лобовую, Синюта атакует сверху.

Шесть «фоккеров» почти фронтом вырастали в размерах. «Ну а как у вас с нервами? Проверим...» - мелькнуло в голове. Фашисты не выдержали. Только вместо обычного виража потянули вдруг на вертикаль.

- Сима, держись! Максюта, смотри: «фоккеры» наверх пошли, сваливайся на ведущую пару! Я работаю по замыкающим. - Моя команда оказалась своевременной.

Последняя пара противника, потянувшись за своей ведущей, несколько запоздала - командирский самолет оказался в моем прицеле. Короткая очередь, и «фоккер» отвесно полетел к земле.

- Борода, горит, горит один!.. - восторженно закричал Симковский.

Он впервые в настоящем бою, впервые видел горящий и падающий самолет противника. «Я, кажется, в своем первом бою не различил, где свои, а где чужие... - подумалось вдруг. - Значит, будет Сима бойцом». А сам строго передал в эфир:

- Не зевай, за хвостом смотри!

И не зря предупредил: ведущая пара «фоккеров» заходила в хвост Симковскому, а значит, и мне. Но начеку [175] Синюта: он свалился сверху и упредительной очередью ударил по ведущему. Немец, увидев впереди себя сноп огня, тут же переворотом ретировался. А его ведомый, уходя следом, попал в прицел Щепочкина, который не промахнулся.

Все пока шло хорошо. Синюта преследовал уходящий «фоккер», но к нему откуда-то снизу с большой дистанции потянулась трасса.

- Гриша, снизу бьют. Бросай «фоку»! Крути влево! - скомандовал Синюте, заметив, как упрямо ведет огонь по товарищу пара «фоккеров», спасающая своего ведущего.

Увлекшиеся атакой, фашисты меня не замечали. Поняв это, я быстро развернулся им в хвост, и ведомый «фоккер», прошитый второй моей очередью, взорвался в воздухе.

- Ведущий «фока» сбежал, - прохрипел Щепочкин, наблюдая за уходящим в дыму на запад уцелевшим «фоккером». - Жаль...

Собрав группу по радио, я попросил «33»: это значит бензина осталось мало - только долететь до аэродрома, работу пора заканчивать.

- Вам «33»! - разрешили покинуть поле боя. - Большое спасибо от главного. Мы все видели и подтверждаем падение трех, - тепло поблагодарили нас со станции наведения.

В это время главным на станции наведения, как мы потом узнали из присланной поздравительной телеграммы, был начальник штаба корпуса генерал Семенов. Нас поздравляли с победой в воздухе над землей врага.

Родные стены, вопреки поговорке, не помогали немцам. Мы били их на земле и в воздухе, загоняя все дальше - в самое логово.

А еще через день в том же районе и тем же составом группы мы провели бой с шестью «мессерами» и также выиграли его без потерь, сбив два самолета противника. По нескольку побед одержали в первой половине февраля летчики нашего полка Дмитрий Глинка, Петров, Бабак, Гучек, Сахаров, Антоньев, Труфанов, Пшеничников, Шкатов. Открыли свой личный счет и молодые пилоты - Борис Лихонос, Григорий Патрушев, Алексей Салынин, Федор Тихомиров, Николай Белоконь.

Но победы эти были нелегкими. Как в воздухе, так и на земле противник ожесточенно сопротивлялся. Однако [176] мы стали намного сильнее. Мне вспоминается, с каким подъемом и вдохновением трудились наши боевые помощники - инженеры, техники, мотористы, оружейники.

Старшина Иван Петров - механик моего самолета, Когда я приземлялся и сообщал ему о победе в воздушном бою, он гордился несказанно, радовался как ребенок:

- Мы с командиром сегодня еще одного «фоккера» завалили!.. - и принимался за самолет.

А вот как писала наша фронтовая газета о технике звена управления Константине Ратушном: «Были дни, когда по четыре раза вылетал летчик и столько же раз готовил ему самолет Ратушный. Как-то после четвертого вылета он обнаружил пулевую пробоину в отсеках бензобака. Собственно, повреждение незначительное и устранить его не трудно. Только для этого требуется время. А ночь уже наступает и поутру снова предстоит боевая работа.

Ремонт начался со снятия щитка над баком. Простое это дело требует колоссального терпения. На щитке 485 шурупов - и каждый из них надо отвинтить! Потом разъединить трубки в трех отсеках. Затем эту же работу произвести на другом неисправном самолете. Снять оттуда сохранившиеся в целости отсеки, поставить их на боевой самолет, соединить трубки и... снова завинтить 485 шурупов».

Все успевал сделать к рассвету Костя Ратушный - и никаких тебе сомнений в его работе, никаких отказов машины в воздухе.

Техника звена Николая Мичурина у нас в эскадрилье все почему-то звали попросту Максом. Никто, никогда, даже в самых тяжелых и сложных обстоятельствах, не видел его подавленным, унылым. Своей энергией, находчивостью, работоспособностью, веселыми шутками он поднимал настроение боевых друзей. И сейчас, спустя годы, когда весельчак Макс вспоминает пройденные этапы войны, многое кажется таким простым, обыденным. И вместе с тем становится ясно, как нечеловечески трудно было нашим механикам и техникам, оружейникам и мотористам обеспечивать полеты - наши бои, победы.

Всякий раз, просматривая фронтовые, изрядно пожелтевшие фотографии, на которых замерли суровые лица моих боевых товарищей и самолеты с надписями: «От [177] школьников Мариуполя», «За Петю Гучека», в памяти встает инженер полка по радио Василий Григорьевич Ковальчук. Это он делал все надписи на самолетах полка. А сейчас его картины напоминают и о далеких, отшумевших битвах, и о нашей фронтовой молодости.

Такими, как Константин Ратушный, Николай Мичурин, Василий Ковальчук, запомнились мне многие наши боевые помощники. Среди них инженеры полка Володин, Савельев, Бдоян, Рубан, инженеры эскадрилий Елисеев, Талалуев, Хабаров, техники и механики самолетов Азовцев, Гриценко, Бычков, Шамаев, Романов, Гладков, Литвин, Белошапка, Нор, Крылов, Колмыков, Чугунихин, Назаренко, Ефимов, Карташов, Бобров, Дадаш. Каждый из них своим честным трудом, беззаветной преданностью, стойкостью в суровые годы оставил в наших сердцах добрую память. И тем более удивительно, что среди авиационных специалистов боевые самолеты у нас обслуживала большая группа девушек.

Это были совсем еще юные, хрупкие, застенчивые вчерашние школьницы в солдатской форме. Вера Безверхняя, Клава Белозерова, Аня Гамзина, Нина Егущенко, Аня Козырева, Мария Карпенко, Анфиса Гладких, Мария Панченко, Мария Улитина, Паня Сердюкова, Таисия Строкотова, Ольга Юрочкина, Таисия Ерохина, Зина Зотова, Груня Якубова, Мария Вощилина, Нина Бутенко, Галина Василенко, Валентина Демидова, Валентина Некрасова... Днем и ночью, в холодную стужу и под знойным солнцем, под бомбежкой и обстрелом врага трудились они наравне с мужчинами, выполняя тяжелую работу войны. Девчата заправляли самолеты горюче-смазочными материалами, чистили и заряжали пулеметы, пушки, укладывали парашюты, а когда летчики спали, стирали наше пропотевшее, иногда в крови, обмундирование, подшивали нам белые подворотнички на рубашки.

Мария Панченко, стройная, с жгучими черными глазами, освоила специальность укладчика парашютов. Все пилоты полка безгранично верили, что, если в бою постигнет неудача и горящий самолет спасти будет нельзя, парашют, умело и надежно уложенный руками Марии Панченко, не подведет. Наша приветливая Марго (так мы ласково величали Марию) была и нашим бессменным письмоносцем. Еще задолго до конца войны ребята стали замечать, что предпочтение она отдает Васе Сапьяну. Чаще, чем другим, подошьет чистый подворотничок, погладит, [178] почистит, где надо, заштопает фронтовую гимнастерку. Чувства молодых людей со временем выросли в крепкую и верную любовь.

Незаметно для всех в свою боевую оружейницу - белокурую красавицу Зиночку Зотову влюбился Гриша Синюта. Как и Сапьян с Машей, после войны они сыграли свадьбу. Верочку Безверхнюю покорил один из братьев Прониных, а хрупкая веселая оружейница Груня Якубова полюбилась отважному пилоту Павлу Берестневу.

Некоторые, не знающие войны, порой неверно говорили о фронтовой любви. Наша любовь была выстраданной, честной и преданной до конца.

Не обошло в жизни светлое, возвышенное чувство и автора этих строк.

* * *

Зима сорок пятого. После жарких схваток в воздухе при прикрытии войск и переправ через Одер наступило вынужденное затишье. Со второй половины февраля и почти весь март стояла нелетная погода. Низкая облачность со снегом, густые туманы не позволяли авиации вести активные боевые действия. Так что днем мы занимались, повышая знания по тактике, аэродинамике, готовились к боям, а длинными вечерами у нас появилось достаточно свободного времени.

...Лихо играл полковой баян. Девушки чистили до блеска солдатские кирзовые сапоги, гладили тяжелым - одним на эскадрилью - утюгом гимнастерки и попарно, взявшись под руки, шли в клуб. Мы, пилоты, на танцы заявлялись позже всех. Положа руку на сердце, надо признаться, летчиков в полку любили и уважали, а девчата отдавали нам предпочтение даже в выборе на вальс или быстрый фокстрот.

В тот памятный для меня день мы пришли на танцы, когда играли вальс. Шумно войдя в зал, начали присматриваться - так уж, очевидно, велось во все века. Я обратил внимание на незнакомую девушку. Она танцевала, как сказал бы Петя Гучек, почти классически. Небольшого роста, стройненькая, курносая блондинка, в голубом платье и хромовых элегантных сапожках, можно сказать, сразила меня.

- Проверь-ка, Слава, что за фигура! - указывая на девушку, прошу я Вячеслава Антоньева. Проверить - это означало выяснить во время танца, кто, откуда... [179]

После вальса заиграли фокстрот, и Вячеслав уверенной пружинистой походкой подошел к девушке (боевое братство выручало и на земле). Жестом пригласил на танец. Но, к нашему удивлению, в танце пилоту вдруг отказали. Это было невиданным! Баянист даже играть прекратил. Последовало энергичное и жесткое решение: девушку, а заодно и ее партнера с танцев удалить. Словом, погорячились мы, перестарались. Я чувствовал себя несколько неловко и до конца вечера сожалел о случившемся. А девушка в голубом несколько следующих вечеров на танцах не появлялась.

Отчего-то тревожно застучало сердце солдата. Начался поиск незнакомки. Вскоре я выяснил, что работает она в батальоне обеспечения. Совсем недавно прибыла на фронт. Зовут Валентиной. Вместе с Антоньевым идем в штаб батальона, обдумывая тактику действий. Все-таки надо извиниться за грубость.

Вот и окошко с надписью: «Секретное отделение». Решительно, без стука я открываю дверь.

- Сюда вход воспрещен! - откуда-то из угла, из-за кипы бумаг строгий, но приятный голос.

- А мы - пилоты!

- Пилотам также запрещено!

- Девушка, мы к вам лично по очень важному делу.

- У вас ко мне не может быть дела!

- Девушка, я извиниться пришел вместе с другом и пригласить вас сегодня на танцы...

Мы упрямо не уходили, добиваясь согласия строгой батальонной секретчицы на встречу в клубе. Откуда-то появился замполит батальона и, узнав, с чем пожаловали летчики, обещал наше дело уладить.

Танцев в этот день я ждал нетерпеливо. На удивление всем, пришел в клуб одним из первых. Когда же появилась «голубая девушка», как зашифровали секретчицу из батальона мои друзья, Костя Щепочкин скомандовал:

- Маэстро, танго! Приглашают пилоты!

Подошел в нерешительности к девушке. Молча кивнув, она подала мне правую руку. Молодец замполит - провел работу! Тоненькая, легкая как пушинка, партнерша быстро реагировала на мои трудные, нестандартные па.

- Вас как зовут?

- Валентина. [180]

- А меня Григорий! Я буду танцевать с вами весь вечер!

- Если так, как сейчас, у меня ног не хватит...

- А вы меня поучите, я смышленый!

- Учить - моя профессия, - загадочно ответила партнерша и тут же остановилась. - Медведь!..

После танцев разговорились, и неожиданно для обоих выяснилось, что мы уже давно знакомы. Чего только не бывает на войне!

- Имя у вас красивое, а фамилия? -спросил я в тот вечер Валентину.

- И фамилия не из худших - Чистова я.

«Чистова Валентина? Такое совпадение?..» - подумал я, а вслух сказал:

- Не скажете ли вы, что еще и из Запорожья, да еще и секретарь райкома комсомола?

- Откуда вам известно обо мне? Я действительно прибыла из Запорожья, где работала секретарем райкома комсомола.

- Вы писали письма на фронт?

- Да, подписывалась от имени комсомольцев.

- А я - Дольников. И тоже от имени комсомольцев отвечал вам!

- Вы Дольников? Ну, нарочно не придумаешь...

Наши встречи стали почти ежедневными. Валентина постепенно входила в круг нашей летной жизни. Всей душой она полюбила нравы и обычаи летчиков, наше веселье, шутки. Как свое, принимала и горе при потере боевых друзей.

Когда отгремели залпы победы, мы справили свадьбу. С тех пор и идем с Валентиной Михайловной рука об руку по нелегким дорогам армейской жизни. Вырастили и воспитали двух дочерей, которые подарили нам по внучке и внуку.

Хотелось бы больше рассказать о судьбах наших славных девчат: в каждой атаке, в каждом припомнившемся боевом вылете они незримо оставались с нами, наши боевые подруги.

* * *

Ранним февральским утром Иван Бабак получил приказ прибыть на беседу к комдиву Александру Ивановичу Покрышкину. Летчиков Александр Иванович редко вызывал к себе, за исключением командиров полков. Зато [181] сам часто бывал в подчиненных частях и знал каждого пилота не только в лицо, но и как воздушного бойца, потому что летал на боевые задания с группами из каждого полка.

Эту новость мы, конечно, горячо обсуждали. Мнения высказывались самые разные.

- Что-то не то... - задумчиво сказал Петр Гучек.

- Чего ж тут не то - все то! Заберут нашего Ильича! - уверенно произнес Василий Сапьян.

- Ну и провидцы. Да с орденом вернется Иван Ильич, а может, и со второй звездой, - не менее уверенно возразил комэск Пшеничников.

- Бесполезно судачить! К вечеру узнаем, - спокойно заключил Дмитрий Глинка, и разговор собравшихся на завтрак летчиков умолк.

В дивизии Иван несколько задержался, это еще более разожгло наше любопытство, опять посыпались догадки. И все-таки уже до возвращения Бабака по никому не известным каналам быстро распространился слух о его переводе. Прав оказался Сапьян. Действительно, уходил от нас гвардии старший лейтенант Бабак. Он получил назначение на должность командира 16-го гвардейского истребительного авиаполка нашей дивизии с одновременным присвоением ему звания капитан.

Все пилоты восприняли новое сообщение с нескрываемой гордостью, как большую личную радость. Это же наш Ильич, еще два года назад не обстрелянный сержант Бабак, стал во главе одного из лучших гвардейских полков! По мирному времени такое событие, конечно, небывалая редкость. Срок для столь стремительного служебного роста крайне небольшой. Но два суровых года войны, когда за плечами летчика более 300 боевых вылетов да 37 уничтоженных лично в воздушных схватках фашистских самолетов, - это уже качественно другое измерение. Боевые свойства Бабака не ограничивались смелостью и умением наверняка разить врага: он быстрее других сформировался и как организатор боя, и как отличный воспитатель - ведь по профессии Иван был учителем. Поэтому-то назначение столь молодого по возрасту летчика на высокий пост не только в нашем, но и в 16-м авиаполку все восприняли с уверенностью, что командир подобран вполне достойный, способный возглавить гвардейскую часть.

Только для Ивана это назначение оказалось совсем неожиданным. Когда он вернулся от комдива, мы заметили, [182] что Бабак невесел, даже как-то смущен. И он откровенно поделился с боевыми друзьями серьезными сомнениями - сможет ли стать полноценным командиром полка?..

Перед уходом на новую должность Иван Ильич Бабак подошел ко мне и проникновенно сказал:

- Ну, Грицко, воевать до полной победы будем вместе, а вот самолет мой командование полка приказало передать тебе. Я рад этому. Знаю, что отдаю его в надежные руки.

Меня это сильно взволновало, и я ответил:

- Иван Ильич, действительно большая радость и великая честь летать на твоем истребителе. Но в полку, конечно, есть пилоты не менее достойные.

- Ты продолжишь боевой счет!

- Благодарю. Даю слово коммуниста: доверие оправдаю...

Самолет, о котором идет речь, был необычным. Его подарили нам школьники Мариуполя, которые в тяжелые годы войны собрали сбережения и обратились с просьбой лично к Сталину - вручить боевой истребитель лучшему летчику фронта. Решением командования этот самолет был вручен Ивану Бабаку. В составе делегации вместе с Николаем Лавицким и начальником политотдела нашей 9-й Мариупольской истребительной авиадивизии полковником Мачневым Иван ездил в освобожденный Мариуполь, где и состоялась торжественная передача боевой машины. Много интересного рассказали тогда Бабак и Лавицкий о незабываемых торжествах, встречах с рабочими, которые днем и ночью восстанавливали разрушенные врагом заводы и фабрики освобожденного города.

У самолета с надписью: «От школьников Мариуполя» - оказалась счастливая судьба - на нем мы с Иваном сбили 20 фашистских стервятников.

Но не только самолет получил я в наследство от Бабака: сразу после его ухода на повышение меня назначили на должность помощника командира полка по воздушно-стрелковой службе. Такую должность в истребительных авиаполках обычно занимали лучшие воздушные бойцы, тактически грамотные, разившие врага с первой атаки.

Передо мной встал вопрос: справлюсь ли?

Как всегда, лучшим другом и советчиком во всех моих [183] делах и думах был Петя Гучек. Он расценил мое назначение как вполне закономерное:

- А что ты волнуешься? Вон Сашка Румм в сто четвертом или Андрей Труд в шестнадцатом - тоже вчерашние сержанты, а раньше тебя на стрелковой службе!

- Так ведь они почти на год раньше воевать-то стали. А это, сам знаешь, как много... - пытался возразить я.

- 3ато ты горя хлебнул посолонее. Да и сбитых у тебя не меньше! - горячился Гучек.

- А ты-то как, Петро? У тебя ведь сбитых больше, а вверх я пошел? - не унимался я.

- Ну если руки не станешь подавать или в отдельный домик жить переберешься - будет тяжеловато. Но переживем! - шуткой попытался отговориться Петр, когда зашла речь о нем.

Я знал, Гучек прав. Он всегда говорил то, что думал. Он был верным и честным товарищем...

В конце марта 1945 года мы перебазировались на новый аэродром Аслау, расположенный ближе к Берлину. Летное поле здесь было грунтовым, уже по-весеннему раскисло, но к утру подмораживало, и первую половину дня мы летали без особых осложнений. Зато после полудня на взлете и посадке самолет так обдавало грязью, что нашим техникам работы прибавлялось вдвойне. А совсем плохо было в воздухе, когда на взлете весенней жижей забивало фонарь кабины. Тогда полет проходил как в облаках - приходилось выбирать чистое место и приспосабливаться осматривать горизонт именно сквозь него.

В этот период и появилась идея использовать как аэродромную площадку прекрасную автостраду, идущую на Берлин. Но прежде чем пришла мысль летать с автострады, мы пытались приспособить для этой же цели проходившую рядом с аэродромом узенькую шоссейную дорогу. Работали несколько дней, расширяя ее за счет тротуарных плит, кирпича разрушенных зданий, но, как оказалось, впустую. Аэродрома для надежного взлета и посадки не получилось. Даже вырулить на него было очень сложно.

Вот тогда-то и зародился у нашего комдива А. И. Покрышкина интересный замысел - приспособить для полетов автостраду. Александр Иванович первый со своим ведомым произвел посадку на хорошо выбранный и подготовленный [184] аэродромной командой участок автострады. В тот же день на этот «аэродром» перебазировались два полка нашей дивизии, откуда и начали вести успешные боевые действия по поддержанию наступающих войск фронта.

Наш полк продолжал летать с грунтового аэродрома. Правда, мне однажды пришлось приземлиться и на автостраду. Надо сказать, летать с нее было гораздо приятнее, чем с раскисшего летного поля.

Боевые задания в этот период состояли главным образом из полетов на разведку, прикрытия автострады, барражирования над своими войсками. Немцы в воздухе если и встречались, то от боя, как правило, уходили.

В один из тех дней пара лейтенанта Синюты облетывала мотор после его замены на самолете. Для прикрытия ее в воздух поднялась пара майора Петрова. В это время в районе, где находилась наша четверка, появилась необычная неопознанная цель, на которую и указала майору Петрову станция наведения.

Когда Михаил Петров увидел цель, он не поверил собственным глазам. Да и не мог летчик разобраться сразу, что же это такое. Летели вместе два сцепленных самолета: один, тот, что снизу, - бомбардировщик Ю-88, другой, сверху, - истребитель ФВ-190. Об увиденном Петров доложил по радио: «Что делать? Сбивать? Но с какой дистанции? Какие меры предосторожности?» Советов было много - самых разных и противоречивых. Тогда майор Петров, опытный пилот, зашел на эту диковинную цель и несколькими точными очередями с дистанции 300-400 метров уничтожил ее.

Долго потом думали, как доносить о результатах воздушного боя. Сколько же сбитых? Ведь на землю упало два самолета. И только после доклада с места их падения все сомнения отпали.

Этой «новинкой» гитлеровцы пытались если не спасти трагичное положение, то хотя бы оттянуть свой бесславный конец. Самолет Ю-88, начиненный взрывчатым веществом большой силы, управлялся летчиком, находившимся в кабине истребителя. На определенном расстоянии до цели истребитель отделялся от Ю-88, и самолет-бомба падал в расчетном месте.

Таких попыток ошеломить наши стремительно наступающие войска было несколько, но все они оказались безуспешными. [185]

А 16 марта мы получили печальную весть: не вернулся с боевого задания Иван Ильич Бабак. Совсем недолго пришлось командовать ему полком, но и за то короткое время всем стало ясно, что в новом командире не ошиблись. Иван Ильич быстро завоевал авторитет у своих подчиненных - в него верили, без страха и сомнений за ним шли в бой.

...В тот злополучный день полку было поставлено сложное задание на разведку особо важной цели. Иван Ильич решил его выполнить сам. Ведомым к себе он взял молодого, совсем недавно прибывшего в полк летчика - младшего лейтенанта Козлова. И вот, когда боевая задача практически была уже решена и пара обратным курсом возвращалась на свой аэродром, недалеко от линии фронта Бабак увидел вражеский железнодорожный эшелон с войсками и техникой. Ну разве можно пройти мимо?..

- Козлов, видишь внизу эшелон с фрицами и боевой техникой? - спросил Иван Ильич.

- Вижу! - отозвался ведомый.

- Поработаем. В воздухе спокойно.

И надо же случиться такому: в последнем заходе при выводе из атаки, когда от метких очередей Бабака и Козлова один за другим загорались вагоны, выпущенная откуда-то зенитная очередь прошила самолет Бабака - он загорелся.

- Горишь, Бабак! Как же я домой попаду? - растерялся молодой летчик.

Иван Ильич передал ведомому, каким курсом лететь на аэродром, а сам, обжигаемый пламенем, тянул и тянул к линии фронта. Самолет стал неуправляемым. «Успею выпрыгнуть!..» - пронеслось в голове у командира полка, но до линии фронта он не дотянул. Произошло самое страшное, чего Иван Ильич боялся всегда больше самой смерти.

Мы долго не верили, что Ивана Бабака нет. Для меня это была неизмеримая утрата. И все-таки Вася Ковальчук на фюзеляже нашего с Бабаком самолета написал: «За Ваню Бабака». Я смотрел сквозь пелену слез на эти буквы и клялся жестоко отомстить фашистам за своего боевого друга...

Но Иван Ильич Бабак остался жив. Живет этот светлый человек и по сей день. А тогда, после прыжка из горящего самолета, его схватили немцы и бросили в концлагерь. [186] Пытки, злостные издевательства над советским летчиком... Бабак не сдавался - объявлял голодовки. Товарищи по беде, как могли, лечили его, поддерживали, стараясь облегчить страдания. Нет, Ивана Бабака немцы не сломили даже тогда, когда приговорили к расстрелу. К счастью, приговор привести в исполнение враги не успели.

Сразу после войны, когда стало известно, что Бабак все еще в одном из концлагерей, Александр Иванович Покрышкин лично отыскал и привез командира полка. Трудно передать радость той встречи: пилоты крепко обнимались, тискали, не выпуская из дружеских рук, обгоревшего, изможденного Бабака. Выбрав свободную минуту, я попросил Ивана Ильича пойти со мной и привел к нашему самолету, где его уже ждал механик Иван Петров. Увидев на истребителе слова «За Ваню Бабака», Иван Ильич, до того с твердостью переживавший счастье возвращения в родной полк, не выдержал, и обнявшись, мы зарыдали.

Полковые фотографы запечатлели тогда всех нас. Теперь, встречаясь с Бабаком, мы долго и молча смотрим на пожелтевшие снимки нашей опаленной огнем молодости...

Апрель 1945 года по погодным условиям выдался благоприятным: много дней солнечных, мало - нелетных. Казалось бы, открывался простор для активных действий авиации. Но война и тут внесла свои коррективы. Над линией фронта мощной стеной стояла плотная пелена, образованная многочисленными пожарами и техническими дымами, а за передовой все это как-то разом обрывалось, и видимость становилась отличной.

После выполнения задания, возвращаясь на свой аэродром, мы должны были проходить через эту кромешную мглу, в которой летчики, даже летящие плотным строем, теряли ориентировку. Строй неминуемо рассыпался, и тогда в эфир летели, перебивая друг друга, просьбы к незримому «Дунаю», чтобы тот дал «море». «Дунай» - это был позывной фронтового радиопеленгатора. По запросу он устанавливал местонахождение самолета и давал курс и время полета до своих аэродромов. Пилоты всегда с благодарностью вспоминают умелых мастеров, работавших на радиопеленгаторах в сложных условиях боевой обстановки. Многим из нас они спасли жизнь. [187]

Не забыть один почти анекдотичный случай. Мы базировались на аэродроме Хермсдорф, расположенном совсем недалеко от Берлина. Вылетев восьмеркой на прикрытие войск и выполнив задание, возвращались на свой аэродром. Перед входом в «муру» (так мы окрестили ту густую прифронтовую дымку) я предупредил всех: «Принять боевой порядок «сомкнутый строй». Когда летчики подтянулись, мы смело нырнули в мглистую пелену и, видимо, попали в самую гущу завесы, потому что я сразу же потерял из виду идущее справа звено и видел лишь прижавшегося слева - крыло в крыло - ведомого Костю Щепочкина. Пришлось подать команду:

- Разомкнуться! На аэродром выходить самостоятельно!

Визуальная ориентировка была потеряна даже мной - ведущим группы, и тут все, чуть ли не в один голос, начали запрашивать:

- «Дунай», дай «море»!

Я молчал, не мешая запросам, терпеливо ожидая, когда эфир освободится. Время от времени посматривал на бензиномер, памятуя, что у ведомых расход бензина всегда выше. На радиопеленгаторе заволновались - это чувствовалось по голосу, который в шуме запросов уже не мог четко определить, кто где, и дать каждому конкретный курс. Я уже хотел было вмешаться и приготовился скомандовать, чтобы пилоты не перебивали друг друга - иначе толку не будет. Но вдруг радио разразилось крепкой, с тяжелым ругательством, тирадой, идущей, несомненно, из радиопеленгатора:

- Маленькие! Вашу мать... Выведу всех - запрашивайте не торопясь, по очереди. Я - «Дунай»!..

Это всех сразу ошеломило, и какое-то время никто не решался запросить первым, а затем в считанные минуты нашей группе был выдан курс, запросы прекратились, чего я и ожидал.

Но тут слышу, кто-то неуверенно спросил:

- «Кобра», ты кто?..

Я несказанно обрадовался, думая, что меня в этой кромешной дымке кто-то увидел с земли и сориентирует, поэтому лаконично ответил:

- Это - я, Борода. Сообщите, где нахожусь?

- Сам не знаю, где находимся. Это я - Щепочкин. Справа сзади!

- Где же ты был? - удивился я. [188]

- Потерялся на время. А теперь увидел самолет, да не уверен, что это ты, Борода. Бензин вот на исходе...

- Держись, сейчас придем! - подбодрил я Щепочкина и запросил «Дунай».

Тот по предыдущему радиообмену уже установил наше точное местонахождение и дал курс на аэродром. Через несколько минут мы благополучно произвели посадку, все остальные летчики группы приземлились раньше нас.

Конечно, этот случай подробно разобрали на земле, критически оценивая общую растерянность, мои действия как командира. Погоду мы знали и при хорошей подготовке обязаны были даже в сложных метеоусловиях выйти на аэродром без особой тревоги. Только благодаря помощи наземных средств полет тот для всех нас окончился благополучно. Летчики просили командование возбудить ходатайство о награждении наших радиоспасителей. Потом стало известно, что всех товарищей, обеспечивавших службу радиопеленгации, отметили высокими правительственными наградами.

И вот памятное для меня утро 18 апреля 1945 года. Мы встали, как обычно, и пошли на завтрак. С Петром Гучеком, как я уже говорил, мы были неразлучны. Он руководил нашим общим хозяйством: хранил в походной сумке нехитрые, но нужные солдатские принадлежности - мыло, подворотнички, иголки с нитками, бритвы и другие необходимые мелочи, которые у него всегда содержались в образцовом порядке. Я, как бесхозяйственный, доверием в таких делах не пользовался, о чем, правда, не очень-то и сокрушался - знал: все, что нужно, у Петра всегда есть.

В то утро я заметил некоторую суетливость и поспешность у Гучека, что с ним случалось весьма редко. По дороге в столовую обратил внимание, что Петр беспрестанно роется в своих карманах:

- Ты что ищешь?

- Кажется, «пятерку» забыл из комбинезона переложить, - ответил он с озабоченностью.

«Пятерка» - это талисман Гучека. Обыкновенная цифра 5 небольшого размера - такие прибивают на дверях квартир. Когда и как эта пятерка попала к нему, даже я не знал, но хранил ее Петр бережно, всегда носил с собой - на земле и в воздухе. Говорят, что есть предчувствие у человека перед бедой. Не верю я в это до сих пор. Но вот тот день запомнился мне на всю жизнь. [189]

- Так, может, не летать мне сегодня? - неожиданно спросил тогда Гучек.

- Ты что, плохо чувствуешь себя, не спал, что ли? - вопросом на вопрос ответил я.

До обеда ни он, ни я на задания не поднимались. Когда подошло обеденное время, я где-то замешкался и опоздал, хотя помнил, что наш вылет по графику к вечеру. Вдруг слышу: взлетают - пара, вторая, третья...

Прибежав на КП, узнал, что срочно, вне плана потребовали прикрыть войска и группу в составе десяти самолетов повел майор Калачев. Гучек полетел ведущим пары. Какое-то тягостное предчувствие невыразимо томило меня - никогда еще не ждал я возвращения группы с таким нетерпением.

Когда самолеты Калачева появились над аэродромом и пошли на посадку, я быстро пересчитал их - одной машины недоставало. После приземления стало ясно: потеряли Гучека...

В сознании у меня это никак не укладывалось, казалось, что говорят о гибели кого-то другого, но не Петра. За годы войны Гучек ни разу не был ни сбит, ни ранен, и только однажды какая-то шальная пуля, прошив фюзеляж и кабину самолета, задела каблук кирзового сапога летчика. Мы тогда долго шутили:

- Фрицы подковать на ходу захотели!..

И вот, когда мы уже в небе Берлина, когда мы в воздухе безраздельные хозяева, когда война вот-вот закончится, гибель бесстрашного истребителя, друга... Поверить в такое я никак не мог.

...Это был 242-й боевой вылет Петра. 21 фашистский самолет превратился в груду металла от его разящих атак. Почерк Петра в бою узнавали все. У него учились, к нему прислушивались не только молодые летчики.

Раньше мне казалось, что старая поговорка «пока человек не умер, не узнать, каким он был» неверна. Считал, наоборот, когда не станет человека, уже невозможно узнать, каким он был: каждый вспоминает о нем по-своему, у каждого в памяти отпечатался другой человек. К сожалению, потеря за потерей убеждали меня в оправданности старой поговорки. Даже у людей, которых знал близко, смерть открывала такие стороны жизни, о которых и не подозревал раньше. Так было с Петром Гучеком. Знал и не знал, смотрел и не видел...

На земле Гучек был крайне застенчив, до предела [190] скромен. Когда его наградили вторым орденом Красного Знамени, а затем и орденом Отечественной войны, он искренне смущался - ведь у других орденов меньше...

О чем бы мы с Петром ни говорили, помню, любой разговор неизменно заканчивали тем, кто увидит победу, вернется на родину, встретит родных, близких... Суровость военных будней не убила в нас любви к земному, молодой увлеченности, мечтательности, чистоты, самозабвения. Совсем незадолго до своего последнего вылета Петр влюбился в девушку - робко и незаметно для других. Это была официантка Зина, юная белокурая красавица, - они были чем-то даже похожи друг на друга. Но молодые люди так и не успели признаться друг другу в своем первом чувстве.

Любовь и война... Самое светлое, самое нежное человеческое чувство и самое жестокое, что могут делать люди. Можно ли совместить два эти понятия? Может ли, способен ли человек, взявший в руки оружие, видевший ежедневно вокруг смерть, кровь и страдания, сохранить в себе во всей нерастраченности высокое чувство любви?

Может. В дни тяжких испытаний и лишений, когда, кажется, забывали о своей принадлежности к роду человеческому, любовь помогала нам превозмочь боль и страдания, наполняла все существо жаждой жизни. Именно благодаря любви люди не ожесточались, не черствели. Любовь помогала всегда и всюду оставаться людьми.

Таким и был до конца своих дней Петр Гучек. Он умел дружить, ценя дружбу, был верен ей. Более преданного и верного товарища найти, мне кажется, невозможно. Когда человек уходит из жизни, обычно коришь себя за то, что мало общался с ним, недоговорил, недослушал. Так-то оно так, но в том-то, наверное, и чувство утраты, и любовь, что всегда было этого человека недостаточно и ныне недостает...

Через час после гибели Петра, еще не веря в эту трагическую весть, мы вылетели на прикрытие войск в тот район, где погиб Гучек, в окрестности Шпремберга. Командовал группой Дмитрий Глинка, ведомым он взял Николая Белоконя, во второй паре шли Антоньев и Жарин. Я с Симковским составили группу прикрытия.

Мне страстно хотелось найти место, где упал самолет друга, поэтому в полете я больше смотрел на землю. Вдруг раздалась, как всегда, резкая и четкая команда Дмитрия Глинки: [191]

- Впереди «фоккеры»! Приготовиться к атаке. Борода, свяжи «худых»!..

Сначала я увидел четверку «мессеров», а затем большую группу - не менее десятка - «фоккеров», которые заходили на штурмовку наших войск. Дмитрий в присущей только ему манере - всей четверкой, открыто, решительно, без маскировки - пошел в атаку. «Фоккеры» дрогнули и, не приняв боя, развернулись на запад, не досчитавшись одного самолета, сбитого Глинкой.

Четверка «мессеров» пыталась было помочь своим, но атака нашей пары преградила им путь. Через несколько минут один «мессер», объятый пламенем, пошел вниз.

Мы дрались молча, жестко сжав челюсти, до смерти ненавидя врага. И наши смертельные трассы были местью за Петра Гучека...

После посадки я попросил Василия Ковальчука написать на моем самолете: «За Петю Гучека». Некоторые тогда говорили, что не нужно делать такие надписи: это, мол, будет демаскировать в воздухе, и фашистские асы станут особенно преследовать самолет с подобным девизом. Но я считал, что врагов нечего бояться, внушать страх должны мы, а не они.

Когда Ковальчук писал на фюзеляже: «За Петю Гучека», я верил и надеялся, что мой боевой друг жив, что он вернется. По решению комдива Покрышкина над местом гибели Гучека уже несколько раз летали группы истребителей - от пары до звена, пытаясь с воздуха найти хотя бы следы падения машины. И только на пятый день, когда район Шпремберга был занят нашими войсками, удалось отыскать и следы катастрофы, и могилу Гучека. Немцы в спешке зарыли его в землю неглубоко - тут же, рядом с местом падения.

Останки летчика мы перевезли на аэродром, где состоялся траурный митинг. Полк прощался с мужественным воином, верным сыном Родины. Вздрагивали плечи рыдавших женщин, не стесняясь, плакали боевые пилоты...

Но вот отгремели пушечные салюты в воздухе, оружейные залпы на земле. Бережно подняв гроб с телом Петра, однополчане медленно пронесли его мимо склоненного гвардейского знамени и погрузили в транспортный самолет. Сделав прощальный круг над аэродромом, он взял курс на Ченстохову. В этом польском городке [192] и похоронили Гучека, летчика-истребителя теперь уже и Ченстоховского авиаполка.

Мой друг прожил всего 21 год. Вскоре после смерти ему было присвоено звание Героя Советскою Союза. И в глубокой безграничной горечи утраты Петра я чувствовал и радость: он прожил славную жизнь...

На второй день после гибели Гучека мы услышали радостное известие: дальнобойная артиллерия открыла огонь по Берлину.

А еще с того времени запомнилось партийное собрание полка, которое состоялось накануне Берлинской операции. Оживленное, чуточку торжественное, оно проходило прямо у самолетов на аэродроме. С докладом тогда выступил дважды Герой Советского Союза Дмитрий Глинка. Меня избрали в президиум, и я, как молодой коммунист, очень гордился этим. Собрание отличалось от других тем, что на нем было необычайно много желавших выступить. Летчики, техники, мотористы горели желанием хотя бы в нескольких словах выразить перед лицом боевых друзей-однополчан свою несокрушимую готовность отдать все силы, а если потребуется, то и жизнь в последнем ударе по врагу.

Молодых коммунистов-летчиков, бывших комсомольцев первых лет войны, пригласили и на комсомольское собрание. Комсорг полка Алексей Игольников, энергичный, вездесущий, хорошо знал способности каждого комсомольца - не случайно все его поручения выполнялись всегда добросовестно и вовремя. Он просто, но зажигательно выступил с коротким докладом. Участвовавшие в прения» молодые летчики - комсорг эскадрильи Алексей Салынин и Юрий Косменков, механики Хрипунов и Занора, оружейник Алиман Дадаш и моторист Ольга Юрочкина взволнованно и эмоционально говорили о готовности к предстоящим боям.

Конечно же, все мы ждали выступления присутствовавшей на собрании Ирины Дрягиной, комсомольского вожака авиационной дивизии. Несмотря на молодость - а ей исполнилось тогда только 22 года, - она пользовалась среди авиаторов авторитетом и безграничной любовью. «Комсомольской богиней» называли Ирину все - от нашего легендарного комдива до рядового летчика.

В дивизию к нам Ирина прибыла летом 1943 года из 46-го гвардейского женского авиаполка ночных бомбардировщиков, [193] где в качестве заместителя командира эскадрильи по политчасти летала на боевые задания вместе с прославленными летчицами Екатериной Рябовой, Надеждой Поповой, Мариной Чечневой, Галиной Докутович и многими другими. Она совершила более 100 боевых вылетов и появилась у нас уже с орденом Красного Знамени. Красивая, смелая, обаятельная, Ирина легко и быстро нашла общий язык с летным и техническим составом. Ее часто видели среди пилотов, обсуждавших только что проведенный воздушный бой. Неустанно обходила она и стоянки самолетов, сообщая техникам, механикам, мотористам последние новости о наших победах, рассказывала о лучших специалистах всех авиационных служб.

Особенно любила молодежь слушать сообщения Ирины об очередных установлениях связей фронтовиков с родными и близкими. Она была неустанным инициатором и организатором многих больших и малых дел комсомола. Боевые листки-молнии и полевые цветы, преподнесенные девушками-оружейницами отличившимся в боях летчикам, поздравления с днем рождения, вышитый платочек и белоснежный подворотничок на гимнастерке - эти кажущиеся мелочи, неназойливая забота, трогательное и искреннее внимание помогали нам и в дни суровых боевых будней и в короткие часы отдыха. Вообще в тесном фронтовом кругу всегда находила проявление нежность, которой было богато сердце девчат.

На том комсомольском собрании Ирина Дрягина говорила с большим вдохновением о грядущей победе, рассказала о подготовке комсомольцев к наступательной операции на Берлин в братских 16-м и 104-м авиаполках.

- С врагом надо драться так, как лучшие летчики-комсомольцы дивизии Николай Климов, Слава Березкин, Петр Гучек! - призывно закончила она свое выступление и уже после собрания по нашей просьбе рассказала о героической гибели пилота 16-го истребительного авиаполка Николая Климова.

...В четверке истребителей Николай Климов вылетел на прикрытие наземных войск. Мощным огнем летчики обратили в бегство восьмерку «фоккеров». Николай при этом сбил одного гитлеровца и стал преследовать другого. Атаки его были уверенными, смелыми, но немец ловко увертывался, пытаясь уйти. Вдруг Климов пошел в лобовую атаку - значит, у него уже не было боеприпасов. Два самолета на огромной скорости неслись один на другой, [194] не сворачивая, и оба упали около речки по разным ее берегам...

Я хорошо знал Николая - мы вместе пришли на фронт, только попали в разные части. Тяжело было слушать рассказ Ирины о его последнем бое, и в тот вечор еще долго шел разговор о подвиге летчика, о таране - оружии храбрых. Так наша «комсомольская богиня» зажигала сердца воздушных бойцов.

Забегая вперед, скажу, что после войны Ирина Викторовна Дрягина окончила сельскохозяйственную академию, много и упорно работала, стала доктором сельскохозяйственных наук. Она выращивает сейчас новые сорта цветов - самая мирная профессия на земле. Когда же после длительных опытов и исследований появляются удивительной красоты гладиолусы, ирисы, в их названиях звучат имена тех, кто бесстрашно боролся за победу, на не дожил до нее: «Евгения Руднева», «Галина Докутович», «Марина Раскова», «Герои Мариуполя»...I

Однако все это будет потом, спустя годы. А тогда, ранним утром 16 апреля 1945 года, после мощной артиллерийской и авиационной подготовки наши войска перешли в наступление. Темп его был необычайно стремительный: уже 22 апреля мы перебазировались на аэродром Нейхаузен, всего в нескольких десятках минут полета до Берлина. Отсюда мы прикрывали наземные войска, переправы на Эльбе.

Гитлеровцы отчаянно сопротивлялись. Остервенело дрались лучшие, преданные фюреру асы. К каждому боевому вылету приходилось готовиться тщательно и всесторонне, учитывая обстановку в предыдущем полете.

...Группа Дмитрия Глинки сменила группу Михаила Петрова, далее - группа Василия Сапьяна, Алексея Труфанова, Василия Пшеничникова, Сергея Сахарова. Я со своими летчиками вышел на смену Сахарову. До Эльбы еще далеко, но мы уже связались по радио:

- «Сокол-22», я - Борода. Как обстановка?

- Борода, пока спокойно. Слышал, где-то южнее соседи подрались с «фоккерами».

- Проси «33», я на подходе!

Такими короткими фразами мы обменивались при смене групп в воздухе. Эта информация помогала бойцам настроиться на успешное выполнение задания.

В последние апрельские дни Дмитрий Борисович Глинка довел свой боевой счет до круглой суммы - 50 сбитых! [195]

Пятьдесят фашистских самолетов уничтожил один советский летчик, простой украинский парень из шахтерской семьи. Пополнили число лично сбитых вражеских самолетов и другие мои однополчане - Сахаров, Патрушев, Сапьян, Синюта, Труфанов, Чулаев, Кондратьев, Щепочкин.

В воздухе в основном уже только самолеты с красными звездами. Внизу прославленные «илы» - они штурмовали укрепленные позиции фашистов. Стабильно и метко наносили бомбовые удары по наиболее укрепленным объектам бомбардировщики Петлякова. Истребители плотно прикрывали своих летных собратьев от противника. В одном из таких вылетов, помню, кто-то передал мне в эфир:

- Борода, впереди слева пара «худых»!

Всмотревшись внимательно, я увидел пару, но не «мессершмиттов», а «фоккеров».

- Щепочкин, прикрой! Атакую! - передал товарищу и энергично развернулся влево.

«Фоккеры» заметили мой маневр и с большой перегрузкой попытались уйти из-под удара. По почерку понял, что это не новички. Наконец мне удалось зайти одному из них в хвост. Вот он в прицеле! Дистанция сокращалась, палец уже на гашетке пулеметов и кнопке от пушки. Но что это?.. В направлении «фоккера», идущего выше меня, промелькнула трасса огня.

- Ты что одурел, Щепочкин! - возмутившись, крикнул по радио, думая, что это ведущий второй пары Костя Щепочкин не выдержал и застрочил.

- Я сзади и выше. Это какие-то «яки» работают, - спокойно ответил Щепочкин.

- Так ведь это же наши «фоккеры»! - тотчас передал кто-то с «яков», и я увидел, как пара краснозвездных истребителей медленно выплыла вперед сверху, преграждая мне путь к гитлеровцам.

- Ну бейте же поточнее, если вмешались! - с досадой бросил «якам» и тут же увидел вспышку пламени, густой шлейф дыма от падающего «фоккера».

«Все же отобрал «як» моего фрица! Ну да ладно», - совсем успокоившись, подумал про себя, а сам продолжал внимательно вглядываться в пространство над зловещим, чужим Берлином...

Вот так изменилась обстановка к концу войны: последних фашистских асов еле поделили между собой. Но победа-то у нас была одна - общая. [196]

4 мая 1945 года все летчики полка побывали в поверженном Берлине. Мы ехали по улицам, наспех расчищенным от развалин, подбитой техники. Пахло гарью и дымом. Главная аллея города Унтер ден Линден была разрушена. На уцелевших зданиях из каждого окна свисали белые флаги капитуляции. По многим улицам куда-то в направлении центра шли изможденные люди, несшие флажки своих стран. Они радостно приветствовали нас, а в их печальных, измученных глазах стояли слезы. Повсюду виднелись советские танки, орудия. Солдаты-победители пели «Катюшу»...

У рейхстага было многолюдно и шумно. Все устремились к этому серому, сильно поврежденному снарядами и автоматными очередями зданию - каждому хотелось оставить на рейхстаге автограф. Больше всего было надписей на колоннах: имена, фамилии - кто и откуда, из какой стороны России сюда пришел. Потом группами сфотографировались у колонн рейхстага, у Бранденбургских ворот. Вокруг, на улицах и площадях, звонко играли русские трехрядки, лихо отплясывали под них ярославские, воронежские, курские парни...

8 мая мы перелетели на новое место базирования - Гроссенхайн. Это был первоклассный аэродром с искусственной бетонкой, хорошими ангарами, складами, казармами для солдат и столовыми. Летчики разместились в благоустроенной гостинице, в отдельных комнатах на два-три человека, а руководящий состав - в одноместных номерах. Работники батальона аэродромного обслуживания постарались здесь, как нигде: мягкие матрацы, белоснежные простыни; шкафы, зеркала, цветы. Вечером в открытые окна потянуло ароматом только что расцветшей сирени, и в ту ночь мы долго не спали. А когда уснули, уже перед рассветом, послышался невероятный шум, крики, беспорядочная стрельба... Сначала мне показалось, что это все действительно во сне, но стрельба становилась отчетливее: нарастали слабые пистолетные выстрелы, становились громче винтовочные, потом автоматные и даже пулеметные и пушечные очереди.

Вскочив с белоснежной постели, я выхватил из-под подушки пистолет и спешно, едва одевшись, выбежал в коридор. Там уже многие были на ногах и все что-то кричали. Понять, что же произошло, было невозможно. Мелькнула мысль - может, на аэродром высадили десант? Но [197] до сознания доходило другое - долгожданное, кем-то медленно и торжественно произнесенное слово «По-бе-да!». От нараставшей стрельбы стало светлей. Вижу полураздетых Дмитрия Глинку, Петрова, Лукьянова, Козлова - все палят из пистолетов прямо в окно. Кто-то неизвестно откуда приволок ящик с патронами. Этот своеобразный салют продолжался минут пятнадцать - двадцать. Потом, словно очнувшись, мы бросились обнимать друг друга. Радостью сияли солдатские глаза, светились обветренные, тронутые весенним загаром лица боевых друзей.

- Гришка, Борода! Это же победа!..

- Победа, родные мои, победа!..

В бывшую немецкую гостиницу мы закатили бочку с вином. Все пили и говорили тосты, плясали, смеялись и плакали. Как-то разом все выплеснулось наружу: и радость сегодняшнего торжества, и минувшее горе.

Засыпали мы уже с восходом солнца, надеясь вдоволь насладиться сном первого мирного утра. Но выспаться нам тогда так и не удалось - мира еще не было...

Долго будил пилотов в то солнечное утро 9 мая 1945 года посыльный штаба полка. Видели ли победители сны - кто знает, а вот то, что спали мы крепко и безмятежно, - неоспоримый факт. Когда я очнулся и стал соображать, почему подняли, Петров, Сапьян, Труфанов были уже на ногах и о чем-то озабоченно совещались. Оказалось, нам предстоял боевой вылет на прикрытие Праги.

Несмотря на то, что фашистская Германия капитулировала, отдельные группировки гитлеровских войск еще сопротивлялись. На территории Чехословакии не приняла капитуляции группа армий «Центр», и в Праге, разрушая город, вел боевые действия сорокатысячный гарнизон гитлеровцев. Мужественные жители столицы Чехословакии, восстав против оккупантов, обратились за помощью к советскому командованию. Срочно повернула на юг танковая армия, поставил полкам задачу и наш комдив Александр Покрышкин: как можно скорее прикрыть Прагу с воздуха.

Первую группу повел Дмитрий Глинка. Ведомым у него был Белоконь, а я летел с Паршиным. Кроме прикрытия Праги нам предстояло разведать движение наших танковых колонн, действия противника в районе города.

По инженерно-штурманскому расчету до Праги мы могли долететь за весьма короткое время - в пределах [198] двадцати минут. И после взлета, заняв боевой порядок, наша группа пошла намеченным курсом. Казалось странным: только что объявили о безоговорочной капитуляции Германии - и вот мы летим на боевое задание. Да, это был лишь миг торжества, сознание на мирную жизнь, конечно же, еще не переключилось, поэтому без долгих переходов мы были готовы к бою.

На подходе к Рудным горам на высоте 2000-3000 метров появляется облачность - баллов 4-5 с небольшими разрывами. В окна облачных разрывов хорошо просматривается земля. По дороге на Прагу движутся наши танки.

Наконец под крылом Рудные горы. Облачность исчезла. Внизу извивается Влтава - хороший ориентир до Праги.

Привычно кручу в кабине головой - осматриваю пространство. Дмитрий держит связь с аэродромом, а при подлете к Праге - и с командным пунктом наведения. Получив информацию, в свою очередь он передает данные о наших войсках, движущихся по дорогам к столице Чехословакии с севера на юг.

И вот под нами Прага - огромный город, как бы разделенный на две части рекой Влтавой. В воздухе спокойно. На Пражском аэродроме вижу множество самолетов всех типов с фашистскими крестами, но ни один почему-то не взлетает. Не верилось, что враг сложил оружие, невольно захотелось спикировать да ударить по этим крестам и свастикам, но нельзя - приказано выполнять задание. Как потом оказалось, аэродром уже был захвачен нашими войсками.

На исходе дня в 20.00 на прикрытие Праги вылетела группа во главе с Михаилом Петровым. Ведомым у Миши шел Николай Кочкин, за ними - Григорий Синюта и Алексей Салынин, Борис Лихонос и Владимир Симковский. На смену им - моя группа. У меня ведомым - Михаил Гулькин. Вячеслав Антоньев летел с Руденским, Григорий Патрушев с Анатолием Бяковым, Иван Кондратьев с Александром Жариным. Это был мой последний боевой вылет в Великой войне...

Посадку мы производили уже в сумерках, закончив полет в 21 час 33 минуты. Приземлились. И Прага, и последний боевой маршрут, и война эта - все оставалось позади. Высоко в небе строй за строем тянулись белые [199] кучевые облака. Как хорошо в мире, боже ты мой, как просторно!.. Словно впервые я все так вот увидал. Впервые за долгие четыре года люди легли спать со словом «мир». Завтра должна была начаться новая жизнь, новая работа уже под мирным небом... [200]

Дальше