Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

И снова бой...

Ранним солнечным утром 8 мая 1944 года, взлетев поэскадрильно, наш полк отправился на фронт.

Я лечу в составе своей эскадрильи ведомым у Сапьяна, по привычке осматриваю воздух. Кажется, вот-вот появятся «лапти», а затем и «мессеры», но до фронта далеко. Вокруг бездонное голубое небо, внизу неповторимые по красоте украинские степи, очищенные от немецкой погани. Мы проходим над местами недавных жестоких боев: вот Веселое, вот заповедник Аскания-Нова, а там Каховка, раскинувшаяся в живописном изгибе Днепра...

Сколько же моих братьев полегло в этих местах! Но целые десятилетия будут откапывать из этой земли и чужеземные каски да котелки. А вот и Николаев. Всего месяц назад ходил я по городу голодным, бесприютным. Как же нестерпимо хотелось тогда поскорее найти своих товарищей, свой родной полк!..

Наконец приземлились. Пока техники заправляли самолеты, мы готовились к полету дальше, на запад. Там уже другое небо - там бои. Поэтому боевой порядок перелета несколько изменился. Сегодня мы должны были пересечь государственную границу и произвести посадку на территории Румынии.

Почти три долгих, изнурительно тяжелых года ждал наш народ того дня, когда Красная Армия начнет громить врага за рубежами страны. И вот передовые команды технического состава уже на румынской земле. Они подготовили аэродром рядом с небольшой деревушкой Лихнешти, на самом берегу реки Прут. Южнее, на аэродром Стефанешти, уже перебазировались братские 16-й и 104-й истребительные авиационные полки.

Как только перелетели государственную границу с Румынией, проходившую по реке Прут, все сразу заметили [131] резкое изменение площадных ориентиров. В отличие от больших колхозных массивов, здесь крохотные лоскуты индивидуальных крестьянских наделов - как заплатки на рваном дедовском кожушке.

Посадку мы произвели по-боевому быстро, зарулили самолеты по местам рассредоточения и замаскировали их. Приказом командира 7-го истребительного авиакорпуса генерал-майора авиации А. В. Утина, в состав которого вошла наша дивизия, нас сразу же поставили на боевое дежурство. Все мы - и летчики и техники - старались в полную силу. Скорее бы только в бой!

На ясско-кишиневском направлении в это время, как сообщалось в печати и по радио, шли бои местного значения. Полку представилась возможность тщательно подготовиться к ожидавшимся в ближайшее время ожесточенным схваткам, и после нескольких дней тренировочных полетов на отработку тактических приемов в изменившихся условиях мы были в полной боевой готовности.

Еще до нашего прилета местные жители близлежащих румынских деревень начали появляться на окраинах аэродрома, где в размеченных местах готовились укрытия для самолетов - капониры. Не сразу удалось установить с румынами контакты. При приближении бойцов нашего батальона они тотчас разбегались - одни только подростки оставались. Через них-то и удалось узнать, что нас - советских - попросту боятся. Румынские крестьяне с часу на час ждали расправы, насилия победителей. Этот страх был результатом геббельсовской пропаганды, запугивавшей народы Европы приходом коммунистов.

Шли дни, а ожидаемые населением бесчинства не начинались. Наоборот, наши солдаты угощали румын папиросами, местным девушкам нередко перепадал и шоколад, положенный пилотам по норме довольствия. Большинство же крестьян все-таки не доверяли нам.

Но вот как-то вечером, после ужина, полковой баянист Володя прошелся по рядам клавишей старенького баяна, полковые девчата пропели хором «Катюшу», и окончательно оттаяли сердца румынских девушек и парней. Конечно, общению мешал языковой барьер, но мы ухитрялись объясняться и понимать друг друга. Ну а танцы, как известно, имеют международный язык.

Когда через месяц мы улетали на новый аэродром базирования, местные жители провожали нас уже не как чужеземцев-завоевателей, а как своих освободителей. На [132] их лицах мы видели добрые улыбки и понимали дружеские пожелания, сказанные на непонятном языке.

* * *

В двадцатых числах мая наземные войска противника при поддержке крупных соединений авиации перешли в контрнаступление. На сравнительно узком участке фронта, в районе города Яссы, разгорелись ожесточенные воздушные бои. Только за семь дней - с 30 мая по 6 июня - летчики нашего полка сбили в воздушных боях 41 самолет противника - это больше, чем за два месяца боевых действий на реке Молочной.

...Раннее утро 28 мая. Василию Бондаренко, летавшему в паре с Антоньевым, командующим воздушной армией генералом Горюновым поставлена задача произвести разведку основных аэродромов гитлеровской авиации южнее Ясс. Обычно разведчики на истребителях летали самостоятельно, без прикрытия, а тут Васыль, так мы звали Бондаренко, во время радиопереговоров в воздухе вдруг заявил:

- Пусть меня прикрывают Гучек с Дольниковым. Они глазастые оба и в обиду не дадут...

Мы с Гучеком в паре никогда не летали, но задание на прикрытие меня скорее обрадовало, чем озадачило. Гучек был уже опытным воздушным бойцом. Бабак пробовал его во многих сложных ситуациях, я доверял ему полностью. Петр стал даже ведущим пары, слетался с Юрой Образцовым, хотя в бой за командира ходить ему еще не приходилось.

- Ну что, земляк, прикроем Васыля? - немного волнуясь, спросил меня Гучек.

- Прикроем, Петро. За меня не беспокойся, не подведу.

Когда вылетели, Бондаренко, словно извиняясь, передал нам:

- Братцы, не обижайтесь, что потащил вас за собой - задание сложное, за воздухом некогда будет смотреть...

- Действуй, Васыль! «Худых» на своем хвосте держать будем, - ответил Гучек.

А задание было довольно серьезное. Готовились мы весь день - вылетели только к вечеру. Решили, что к этому времени основная авиация противника будет уже на земле готовиться к завтрашним заданиям. [133]

Взяв курс на юг, в обход крупных населенных пунктов, пристроились с Петром километрах в двух сзади и выше пары Бондаренко и так летели уже более двадцати минут в тылу противника. Но вот Бондаренко разворачивается вправо на 90 градусов и через две-три минуты, сделав горку, командует нам:

- Внимательно! Ко мне ближе не подходите - смотрю объект один. - Это означало - аэродром Бакэу.

И, пройдя змейкой вдоль аэродрома, резким пикированием он разворачивается на север и прижимается к земле. Мы с Гучеком внимательно наблюдаем за воздухом. Внизу, на аэродроме, выстроившись в линейку, стоит много совсем не замаскированных самолетов. Эх, пройтись бы сейчас вдоль стоянки огнем из всех пушек! Но нельзя - разведка...

Летим дальше на север, вдоль реки Сирет. Минут через десять Бондаренко предупреждает:

- Подходим к объекту два. - Так обозначался аэродром Роман.

Еще до того как Васыль пошел на горку, я заметил впереди, километрах в пяти, две пары самолетов и предупредил всех наших. На мое предостережение Бондаренко ответил:

- Смотреть за ними! Я не вижу.

И вот четыре «фоккера», вытянувшись посамолетно в правый пеленг, левым переворотом сваливаются на пару Бондаренко, видимо не замечая нас с Гучеком. Петр, оценив обстановку, набрал высоту и пошел в атаку на ведущую пару, чтобы упредить удар по самолету-разведчику. Огонь из всех семи точек открыл с большой дистанции. Мощный сноп огня остановил атаки «фоккеров» по паре Бондаренко, и тогда, развернувшись, они пошли нам с Гучеком в лоб. Бондаренко скомандовал:

- Уходим вниз с отрывом...

Но в лобовой фашисты не выдержали и первыми отвернули в сторону. Нам это и надо было. Гучек переворотом уходит на бреющий, я тоже не отстаю. Так «фоккеры» нас и потеряли. Пару Васыля мы догнали уже недалеко от нашего аэродрома. Посадку произвели на пределе горючего в баках машин.

Помню доклад Бондаренко лично командующему воздушной армией:

- На аэродроме Бакэу до 120 различных типов самолетов, в основном Ю-88 и Ю-87. На аэродроме Роман [134] 80 бомбардировщиков и до 50 истребителей - «фоккеры» и «мессершмитты». Прикрывающая группа лейтенанта Гучека вела воздушный бой с четырьмя «Фокке-Вульф-190», пытавшимися атаковать мою пару. Задание выполнено без потерь.

Командующий воздушной армией объявил всем нам благодарность.

Этот полет на разведку был далеко не ординарным, как не случайным было и то, что задачу Васылю ставил лично генерал Горюнов. Вскоре после нашего приземления майор Лукьянов объявил боевое задание полку:

- С рассветом бомбардировочная авиация воздушной армии вылетает на уничтожение авиации противника на аэродромах Роман, Бакэу, Собонки и других. Истребители корпуса блокируют эти аэродромы.. Задача нашего полка - блокировать аэродром Роман.

Теперь всем стало ясно, для чего потребовалась разведка, и мне было особенно приятно сознавать, что я участвовал в выполнении столь важного задания после длительного перерыва.

Спать в ту ночь пришлось мало. В пять утра я в паре с ведущим нашей группы Борисом Глинкой уже был в воздухе. Об этом сокрушительном ударе по фашистским авиабазам в Румынии сказано и написано немало. Наша же группа над аэродромом Роман встретила один-единственный Ме-109, который успел взлететь и, не приняв боя, удрал на запад. Здесь-то и произошел курьезный эпизод с подвесными баками - их в случае завязавшегося воздушного боя приказано было сбрасывать.

Дело было так. Когда я передал по рации, что вижу «худого», капитан Пшеничников, находившийся в группе прикрытия, решил, что бой уже начался и сбросил эти баки. Они упали на какой-то склад с горючим, вызвали огромный пожар - от командования воздушной армии полетели запросы во все полки: представить исполнителя к награде. Никто из летчиков склад этот специально, конечно, не бомбил - баки сбросил Пшеничников случайно. Когда об этом стало известно, награду отменили.

А на следующие сутки начались массированные действия авиации обеих сторон. Весь тот день я летал в паре с Борисом Глинкой, а на следующий день впервые ушел на боевое задание в качестве ведущего пары. Ведомым у меня стал младший лейтенант Константин Щепочкин. [135] В паре с ним мне довелось воевать почти до конца войны.

О Косте Щепочкине расскажу сразу. Среди прибывших осенью прошлого года молодых летчиков он выделялся как внешностью, так и характером. Среднего роста, крепко сложенный, Костя носил длинные волосы, постоянно сползавшие на лоб и закрывавшие правый глаз, отчего казалось, что он косит. По характеру Щепочкин был вспыльчивым, резким. Ошибки свои не признавал, а за другими оплошности замечал и нередко над ребятами подшучивал. Упорная, упрямая натура не хороша, но нельзя не любоваться натурами, которые, при законных и нужных уступках господству времени, имеют в себе довольно сил и живучести, чтобы отстоять и спасти свою внутреннюю личность от требования и самовластных притязаний того, что называется модой. Таков был наш Костя.

И все же из-за своего неуживчивого нрава никому из летчиков он не приглянулся и потому не имел постоянного ведущего. Я, присмотревшись к Косте, поверил в него и не ошибся.

Словом, со мной в паре Щепочкин впервые летел на боевое задание. Вылетели мы на прикрытие наших войск большой группой. Возглавлял ее Михаил Петров. Я со Щепочкиным находился в группе прикрытия Дмитрия Глинки. Фашисты долго не появлялись. Мы ходили под самой кромкой кучевых облаков. Но вот, обнаружив противника, Глинка передал мне:

- Выйди за облака и смотри за нами.

Зачем идти за облака - мне было непонятно, но команду я выполнил немедля. Облачность была баллов до семи, и в ее просветах я временами наблюдал за нашими самолетами. Выло слышно, что группа Петрова завязала бой. Раздававшиеся в эфире отрывистые команды ориентировали о происходящем. Вот слышу Дмитрия:

- Я - ДБ. Атакую пару, заходящую на Гучека. Борода, жди, сейчас подгоню к тебе...

Все удаляющееся меня всегда повергает в глухое уныние, все же наступающее веселит и бодрит душу. Думаю, вероятно, это ощущают очень многие люди. Известно, как веселит душу приближающаяся гроза; известно, что смерть в бою совсем иное, чем смерть в постели. И, думается, главным образом, потому, что в бою человек чувствует, что на него надвигается смерть, а в постели, что от него [136] уходит жизнь. В том бою я внимательно следил за происходящим, сожалея, что никому из своих помочь пока не могу. Я ждал врага. И вдруг прямо передо мной, всего метрах в ста, вырвалась за облака пара «мессеров», видимо спасавшаяся от Дмитрия и не ожидавшая встретить здесь нас. Мгновенно прицелился, открыл огонь, и «худой» буквально развалился в воздухе. В эфире раздался восторженный крик Щепочкина:

- Вижу, горит! Уже развалился!..

Я тотчас скомандовал Косте:

- Выходи вперед, бей по ведомому!

Но фашист, боясь разделить печальную участь своего ведущего, нырнул в облака...

Восхищение увиденным было у Щепочкина столь велико, что на земле он рассказывал об этом своим однокашникам так, будто сам сбил самолет противника.

Да, Костя принадлежал к числу людей, которые, полюбив человека, всю жизнь остаются ему верны. В меня он поверил навсегда, и это сослужило нашей боевой паре большую службу. И хорошо, что боевая спайка началась с первых совместных вылетов. Бывало, что побьют в первом бою ведомого и ведущего, и так потом долго после этого не верит в себя пилот-новичок. Такое вот случилось с Алексеем Богашовым, прибывшим в полк вместе с нашей группой. Но об этом потом...

* * *

В один из напряженных июньских дней Борис Глинка после ужина предупредил меня, что на рассвете вместе летим на «свободную охоту». Я любил выполнять боевые задания с этим дерзким, тактически грамотным бойцом.

В то раннее утро мы залетели далеко в тыл противника, однако подходящей цели не нашлось. Возвращаясь с малым остатком горючего, мы вдруг увидели на встречных курсах пару «мессершмиттов». Ну, думаю, попались «охотники»: в бой вступать нам нельзя - с бензином «на нуле» недолго и упасть, не долетев до своей территории. И Борис предупредил, что надо обойтись без схватки. «Хорошо бы, - прикинул я про себя, - но разве фрицы уступят свое преимущество!..» Однако, видно, и у гитлеровцев положение сложилось не лучше нашего. Мы разошлись тогда бортами, с опаской наблюдая друг за другом, и полетели каждый в своем направлении. Я еще долго посматривал назад, не веря случившемуся. А может, [137] и немцы глядели нам вслед, удивляясь, почему же все-таки обошлось без боя...

И все же тот вылет не оказался холостым. Уже при пересечении линии фронта я заметил справа впереди себя что-то непонятное.

- ББ, смотри, кажется, кто-то кого-то гоняет вокруг вон того здания, похожего на церковь.

Когда подошли ближе, Борис передал мне с досадой:

- Так это же нашего «яка» гоняет «худой». Помочь надо... - И тут же с ходу атаковал увлекшийся «мессершмитт», который от меткой очереди Глинки воткнулся в землю, не выходя из разворота.

А «як» все еще продолжал круговое вращение вокруг церкви. Тогда Борис с усмешкой бросил в эфир:

- Эй, на «яке»! Выводи - нет никого!..

«Як» вышел из виража и, покачав с крыла на крыло, улетел на север. Мы же до своего аэродрома так и не дотянули - сели и заправились у соседей.

В начале июня об одном из воздушных боев, проведенном группой под командованием Ивана Бабака, писала фронтовая газета. Этот бой впоследствии приводили в пример и разбирали во всех полках не только нашей дивизии, но и всего фронта как пример умелого, тактически грамотного взаимодействия групп и отдельных летчиков. В этом бою действительно блестяще проявились взаимовыручка, дерзость, хладнокровие и расчет. Вот как он описан в боевом донесении, хранящемся в архиве полка:

«3.6.44 г. 12 «Аэрокобр» с 17.55 по 18.40 прикрывали свои войска в районе Мовилени, Захария. Командовал группой Бабак.

Состав группы Бабак - Патрушев, Глинка Д. Б. - Мамаев, Петров - Зайцев, Гучек - Антоньев. Группа прикрытия: Сапьян - Образцов, Дольников - Щепочкин.

В районе Мовилени встретили группу из 50 Ю-87 под прикрытием 10 Ме-109 и 8 ФВ-190. По команде Бабака группа Сапьяна и Дольникова связала боем истребителей, а сам он повел в атаку свою группу на бомбардировщиков. Решительными и смелыми действиями в короткий срок гвардейцы Бабака сбили 10 самолетов противника, не дав остальным отбомбиться по нашим войскам. Не вернулся с задания младший лейтенант Образцов».

Но Юра Образцов остался в живых: на крутом боевом маневре, сорвавшись в штопор, он выпрыгнул с парашютом на малой высоте и через два дня вернулся в полк. [138]

Три самолета сбил в том бою Дмитрий Глинка, два - Бабак, двух гитлеровцев удалось уничтожить мне, по одному сбили Петров, Гучек и Антоньев.

С 6 июня активные действия авиации обеих сторон прекратились.

За период боевых действий под Яссами летчики нашей дивизии сбили 128 немецких самолетов. При этом особо отличились Александр Клубов, уничтоживший 9 вражеских самолетов, по шесть фашистов на счету у Дмитрия Глинки и Петра Гучека. Пять самолетов сбил комэск из 104-го истребительного авиаполка Михаил Комельков. Столько же гитлеровских машин удалось уничтожить и мне.

Много усилий в успешные боевые дела полка вкладывали наши «золотые руки»: инженеры, техники, механики. Каждый день возвращались из боя машины, имевшие по нескольку пулевых и пушечных пробоин. И технический состав, работая в полном смысле слов денно и нощно, всякий раз к утру умудрялся ввести раненый, изрешеченный самолет в боевой строй. Особой изобретательностью отличались техники Елисеев, братья Пронины, Мичурин, Ратушный, Ковальчук, инженеры эскадрилий и полка Савельев, Бдоян, Рубан, Михайлов, Хабаров, механики Петров, Запора, Пташник, Храповицкий, Левин, Бурлаков. А верные и преданные нам девушки-оружейницы и мотористки всегда отличались старательностью и безотказностью в работе.

Хотя накал боевых действий к середине июня снизился, наша полковая жизнь по-прежнему оставалась напряженной. Утром 11 июня парторг полка старший лейтенант Михаил Кузьмин, встретив меня в столовой, предупредил на ходу:

- Сегодня в 18.00 заседание партийного бюро - твой вопрос. Не опоздай смотри! - И, не дав мне опомниться, дружески хлопнул по плечу. Как всегда, Миша куда-то торопился.

Весь день я ходил удрученный. Проанализировал последовательно все, чем занимался за последние месяцы, и не нашел причин вызова на заседание партбюро. Не выдержав, пошел к Ивану Бабаку - он был членом бюро. Но Иван, оказалось, еще не знал о сегодняшнем заседании. Хотел было спросить другого члена бюро - капитана Петрова, но не решился: он не очень-то привечал младших. Пришлось томиться в догадках до вечера... [139]

На бюро я пришел немного раньше указанного срока и удивился, что заседание уже началось - разбирали другие вопросы. Пока я в волнении ходил взад-вперед, глубоко задумавшись, незаметно появился и подошел ко мне только что назначенный замполитом полка капитан Козлов.

- Здравствуйте, товарищ Дольников!

Я ответил на приветствие и подумал: что-то суховато замполит держится. Но в это время он, глядя на нависшие черные облака, из которых вот-вот готов был сорваться теплый дождь, как бы обращаясь уже не ко мне, сказал:

- Думаю, что восстановят единогласно. Да вот, кстати, вас зовут. Поприсутствую и я.

Когда мы сели - Козлов за стол вместе с членами бюро, а я напротив, на специально поставленный стул, младший комиссар, как мы стали звать нашего парторга после прибытия нового замполита, объявил третий пункт повестки дня:

- «О партийности вернувшегося из плена кандидата в члены ВКП(б) младшего лейтенанта Дольникова Г. У.». Товарищи, вы все знаете, - продолжал Кузьмин, - что товарищ Дольников, вернулся из плена, сохранив кандидатскую карточку. Прятал он ее в сапоге под стелькой, отчего карточка практически пришла в негодность - попрела, надписи расплылись. А главное, товарищ Дольников не платил взносы почти полгода и формально выбыл из кандидатов в члены ВКП(б). Есть предложение послушать товарища Дольникова.

Я встал, кратко рассказал все, что касалось моей жизни в связи с пленом, о чем присутствующие хорошо знали, и попросил членов бюро оказать доверие - возвратить мне кандидатскую карточку.

Выступившие члены партийного бюро Иван Бабак, Михаил Петров, а в заключение и Михаил Кузьмин дали положительную оценку моей боевой работе, охарактеризовали меня как хорошего товарища, дисциплинированного, пользующегося авторитетом в полку летчика и постановили: «Ввиду того что тов. Дольников Г. У. по прибытии в полк в течение двух месяцев показал себя полностью с положительной стороны во всех вопросах, провел 29 боевых вылетов, провел 11 воздушных боев, сбил 5 самолетов противника лично, ходатайствовать перед политотделом 9-й гвардейской иад о возвращении товарищу Дольникову кандидатской карточки». [140]

Сразу после заседания, как только мы вышли на улицу, Иван Бабак сердечно поздравил меня и с теплотой в голосе сказал:

- Я теперь и в члены партии был бы рад дать тебе рекомендацию, но еще не имею права. Да за тебя любой поручится!

Я горячо поблагодарил своего боевого друга, пообещав, что ему за меня краснеть не придется.

Прошел сильный дождь. По раскисшей дороге бежали ручьи. Яркое летнее солнце весело светило в просветы между облаками. Пахло луговыми травами... Хотелось побыть одному...

* * *

А через несколько дней меня назначили командиром звена. В полку произошли и другие перемещения. Братским 16-м истребительным авиаполком ушел командовать гвардии капитан Б. Б. Глинка, лейтенант В. С. Сапьян стал заместителем командира эскадрильи, на должность командира звена назначили моего земляка Петра Гучека. И после объявления нового боевого расчета командир полка майор С. И. Лукьянов поставил задачу готовиться к перебазированию.

Войска 1-го Украинского фронта готовились к крупной наступательной операции на львовском направлении. Фронт пополнялся людьми, техникой. В середине июня 1944 года наша дивизия и весь авиакорпус перебазировался на Украину, и мы вошли в состав 2-й воздушной армии, которой командовал генерал С. А. Красовский.

И вот первая посадка на площадке Прежена. Здесь в течение двух недель мы усиленно тренировались, готовясь к предстоящему наступлению. Тренировались в полетах на малых высотах, на предельную дальность с посадкой на незнакомый аэродром. На одном из них у меня произошла неожиданная встреча со старым товарищем.

Зарулив после посадки, группа наших летчиков отправилась искать столовую. Навстречу - такая же группа, но пилоты все незнакомые. Поравнявшись с ними, я заметил, однако, среди весело и темпераментно объяснявшихся бойцов, по-видимому только что вернувшихся после вылета, знакомое лицо. Никак, Володин? На всякий случай крикнул:

- Володин, ко мне! [141]

Тот обернулся в недоумении, но, встретив мой взгляд, кинулся навстречу:

- Да тебя разве узнаешь, черт бородатый!

Времени у нас обоих - считанные минуты. Но я узнал, что воюет мой однокашник храбро, два ордена получил. Запевала нашего отряда по Батайской школе старшина звена Анатолий Володин летал в эскадрилье, командиром которой был тоже наш батаец - Николай Скоморохов, о котором уже писали во многих газетах...

Вскоре был получен приказ о срочном перебазировании нашего полка на полевой аэродром Михайловка. Задачу ставил Дмитрий Глинка. Он предупредил всех, что аэродром посадки Михайловка (Броды) расположен в восьми километрах от линии фронта, что возможен даже обстрел артиллерией противника.

И тут Синюта перебил:

- Раз уже нас под мишени приспосабливают, то мы выдержим. Вот жаль, что самолеты побьют. Придется тогда в конницу подаваться.

- А тебя, Гриша, все в конницу тянет. Ты и во сне видишь, как в красных лампасах, с буркой внакидку в атаку несешься, - поддел Синюту Сапьян.

Дмитрий Глинка дал высказаться пилотам и спокойно продолжил:

- Мишенями мы действительно можем стать. Проще всего подставить свои дурные головы, а вместе с ними и самолеты под дула артиллеристов. К счастью, начальство наше в отличие от некоторых думать умеет. Поэтому слушайте и запоминайте... Мы должны перебазироваться в Михайловку скрытно, при полном радиомолчании, на предельно малой высоте. Это - личное распоряжение Покрышкина. Поэтому летным эшелоном пойдут только опытные пилоты. После посадки самолеты замаскировать...

Казалось бы, задача как задача, но приземлиться на незнакомую площадку, ничем не напоминающую аэродром, да еще рядом с линией фронта - дело весьма сложное. А кроме того, лететь и производить посадку приказано с высоты не более ста метров...

На следующий день мы принялись тренироваться в заходе на посадку с малой высоты: с первого раза на полосу попадали не все. Затем тщательно изучили по картам крупных масштабов подходы к Михайловке.

И вот на рассвете началось перебазирование. Тренировка [142] сыграла свою роль: все летчики перелетели и успешно приземлились на новом полевом аэродроме.

Когда же самолеты замаскировали, определить наше нахождение было нелегко даже опытным разведчикам. Нас не обстреливала артиллерия, не бомбили ни в первый день, ни в последующие. Немцы старательно отрабатывали по сорока ложным аэродромам, которые в полосе фронта были подготовлены нашими специальными командами. Горький опыт начала войны всесторонне учитывался.

* * *

13 июля началась Львовско-Сандомирская наступательная операция 1-го Украинского фронта. Мы впервые так близко слышали раскаты артиллерийской канонады и видели огромный поток наших бомбардировщиков, штурмовиков, истребителей, многие из которых шли прямо через наш аэродром на запад. В воздухе уже в первый день операции разгорелись ожесточенные бои. Наши летчики одерживали нелегкие победы, были и неудачи.

В этот день после ужина ко мне подошел Леня Бога-шов и с некоторой неловкостью, стесняясь, сказал:

- Поговорить бы надо.

- Как тебя понимать, Леня? - удивился я и попытался отшутиться. - Может, секрет какой хочешь раскрыть?

- Понимай как хочешь, но выручай, - серьезно продолжал Богашов. - Тебе-то что! Ты летаешь, командир звена уже, а ведь мы в полк вместе пришли. Почему-то вот я все больше хвосты самолетов заношу. Не берут меня на задания, а уже дорога на Берлин проглядывается.

- Так как же тебя, Леня, выручу? - спросил я, действительно не понимая, к чему этот разговор.

- Слушай, возьми завтра к себе ведомым. Поверь, не подведу, - неожиданно попросил Богашов.

Я смотрел на Леню, и мне стало откровенно жаль его. Еще совсем недавно в Закавказье он был первым во всем. Подтянутый, аккуратный, яркий блондин с вьющимися густыми волосами, Леонид покорял не только девушек - умел расположить к себе каждого. Я иногда даже завидовал его общительности, словоохотливости, начитанности. Но по прибытии на фронт Богашова словно подменили. Возможно, первые неудачные бои надломили его незакаленную натуру. Леня скис, стал чуждаться товарищей, [143] замкнулся. Мы долго проговорили в тот вечер, и я пообещал с разрешеиия командира эскадрильи взять его с собой на задание.

Наутро я обратился к капитану Шурубову с просьбой лететь на задание с Богашовым. Комэск наш удивился:

- У тебя же ведомый Щепочкин! Опыт есть, слетались, а Богашов неустойчив, особенно в сложной обстановке... Не пойму тебя.

- Вместе с Богашовым мы в полк пришли, а он все на одном месте. Вон Щепочкин, Образцов, Белоконь, Патрушев намного позже летать начали, а уже на хорошем счету. Богашову-то обидно...

- Жалеешь? Жалость-то иногда дорого стоит! Но раз пообещал - возьми, посмотрим... - ответил Шурубов.

Нельзя сказать, чтобы я очень обрадовался этому разрешению. Меня мучила мысль о Щепочкине: надо же как-то объяснить, почему не беру его в пару...

Задачу на вылет ставил комэск Шурубов. Лететь предстояло большой группой! Шурубов - Щепочкин, Гучек - Цявловский, Дольников - Богашов, Шкатов - Жигалов и Сапьян - Образцов. Стоявший рядом Петя Гучек удивленно спросил:

- Ты что, с Богашовым летишь?

- Попросился.

- Обстановка не для эксперимента, - твердо сказал Гучек.

К самолетам я шел вдвоем с Богашовым, умышленно резко поворачивая то вправо, то влево или назад, как будто забыл что-то. Богашов шагал сзади, не отставая.

- Вот так и в воздухе, Леня. Больше я от тебя ничего не хочу. Только вместе. Одиночек всегда бьют, - как бы подвел я итог, садясь в машину.

После взлета в район прикрытия мы шли в пеленге звеньев, рассредоточенно. В заданном районе облачность стала десятибалльной, с высотой нижней кромки 2000 метров. Шурубов передал по радио:

- Моей группе занять боевой порядок «фронт». Петрову - сзади, справа на видимость...

С командного пункта станции наведения нас информировали, что рядом с нами на разных высотах постоянно барражируют группы фашистских истребителей. Бомбардировщики же противника действуют большими группами. Сейчас в районе прикрытия вражеских самолетов [144] не наблюдается, поэтому надо быть особенно бдительными. Я во все глаза всматривался в переднюю полусферу. Богашов уверенно держался в строю - все шло, как продумали на земле.

Вдруг в эфире раздался голос Гучека:

- На встречных - «фоккеры»!

Действительно, чуть справа от нас показались четыре черные точки. Они прижимались к самой кромке облаков, и тогда комэск Шурубов скомандовал:

- «Фоккеров» взять Шкатову с Бородой. Мы прикроем. Петрову наблюдать.

Итак, сходимся на лобовых. Огня нет. «Фоккеры» не отворачивают, а мы летим чуть ниже. Ловлю в прицел фашиста, но в последнюю секунду немцы всей группой берут вправо. Это хорошо.

- Богашов, - кричу я, - крутим вправо, держись! - А сам, перехватив триммером, создаю огромную перегрузку. «Не свернуть бы только хвост», - мелькает в голове.

В глазах на миг темнеет. Удержится ли Леня?.. Еще рывок - и я в хвосте у фашиста. Богашов держится сзади, чуть оттянувшись. Молодец! Огонь открывать пока нельзя, еще велик ракурс. Я вижу «фоккеров» под три четверти - нужно большое упреждение. А где же вторая пара?..

Пальцы на гашетке. Пора!.. Я чуть снизу, стрелять удобно. Последнее уточнение по прицелу... Но что это?! Сзади раздается резкий удар, кажется, у самолета что-то оторвалось. «Фоккер» уплыл из прицела, а мой самолет провалился в пропасть... Я успел заметить проскочившего снизу фашиста. Богашова не видно.

Машина в штопоре - надо выводить. Близка уже земля, но самолет не послушен. Последнее усилие ногой на педаль - до конца, до упора: надо замедлить штопор. Ручку управления истребителем пытаюсь держать нейтрально, но она как дубовая. Почти у самой земли удается остановить вращение. Я вывожу самолет в горизонтальное положение, кажется, уже коснувшись макушек леса. С трудом набираю несколько десятков метров высоты. Сильно кренит вправо: в правой плоскости огромная дыра. Так вот куда угодила пушка «фоккера»! Осмотревшись, недалеко в стороне вижу черный шлейф дыма, но в эфире никого не слышно. Рация молчит. Надо добираться домой. [145]

С курсом 90 градусов ищу аэродром. Управлять машиной трудно, рука здорово занемела, поэтому помогаю удерживать ручку управления коленями. Наконец впереди какая-то посадочная площадка. Осмотрелся - на летном поле «Кобры», но аэродром не наш. Раздумывать, однако, не приходится - самолет не слушается. Убрав газ, сажусь прямо перед собой и попадаю на самую окраину площадки. Пробежав метров сто, машина выкатывается в поле и теперь уже словно плывет по зелено-голубым волнам цветущей пшеницы.

Наконец она остановилась, и я открыл кабину. Пахло хлебом, ромашками, вверху в чистом небе пели жаворонки...

Тут же подъехала санитарная машина. Я вылез из кабины, с грустью посмотрел на израненный самолет. Прикинул: ох и работы будет нашим техникам! Санитары же в белых халатах уже подхватили меня под руки.

- Вы что, девчата, я же щекотки боюсь! - Моя улыбка вроде остановила их.

- Он еще шутит! А на самом лица нет, - строго проговорила чернявенькая девушка-санинструктор, и мне тут же смыли спиртом бусинки крови на лбу - от мелких осколков стекла кабины.

Подошел усатый капитан в шлемофоне - наверное, только что из полета или лететь собирался. Лицо что-то очень-очень знакомое... Да это же наш батайский инструктор Анатолий Кожевников!

- Ты? Дольников? Узнаешь меня? Я - Кожевников, - крепко пожал мне руку Анатолий. - Чем понравился наш аэродром? Ты второй свалился, перед тобой сел тоже кто-то из ваших, но получше, и целенький.

- Какой номер самолета? Где он? - предчувствуя недоброе, спросил я.

- Номера не заметил, а самолет недалеко. Пойдем покажу! Да расскажи, с кем дрались? Похоже, жарко было? Нас вот пока в дело не пускают. Ты, кстати, в каком полку?

- В сотом, у Лукьянова.

- Так там же где-то Гучек, курсант мой, помнишь?

- Не только помню, но и в этом вот бою вместе были.

И тут я увидел недавно приземлившуюся «Кобру»: по номеру узнал самолет Богашова. Вгорячах рванулся было вперед, расстегивая на ходу кобуру пистолета. Но около самолета Богашова не было. [146]

- Где пилот? - яростно вырвалось у меня.

- Да ты что рассвирепел так? - удивленно глядя на меня, спросил Кожевников.

- Сволочь он! В самый последний момент бросил. А просился как!.. - Тут у меня горло перехватили спазмы гнева и презрения к трусу.

Богашова тогда мы так и не нашли - он, оказывается, спрятался, когда увидел, что я произвожу посадку, Вскоре я уехал на свой аэродром.

В полку первым встретил Петра Гучека. Укоризненно поглядев на меня, он сказал:

- Я все видел. Богашов ушел переворотом, когда заметил заходящую к нему в хвост вторую пару. А они за ним не пошли - просто своих спасали от удара. Шкатов немного не успел, но потом он все же завалил того «фоккера», что тебя угостил...

К вечеру явился Богашов. Разбор боя проводил командир полка. Выступили все летчики, участвовавшие в схватке. Мнение было единогласным: Богашов подлец. При численном преимуществе мы потерпели поражение из-за его трусости. Богашов изворачивался, как мог, ловчил, даже плакал. Но кто поверит слезам труса, бросившего в бою товарища! По справедливости он понес суровое наказание.

Не легко сейчас, спустя годы, вспоминать плохое о людях. Тем более если они были твоими однокашниками, товарищами. На правду, как и на солнце, смотреть трудно, но надо. Надо во имя тех, кто самой дорогой ценой - жизнью! - заплатил за чью-то слабость, предательство. А в том бою погиб совсем молодой летчик младший лейтенант Цявловский. Он шел на врага, твердо веря, что рядом опытные, преданные старшие друзья, которые поддержат его, не оставят в трудную минуту...

Мой подбитый самолет наши техники ввели в строй за ночь. На следующий день я уже вылетел на нем в паре с Бабаком на специальное задание.

В районе Броды немцы поднимали аэростат, с которого вели корректировку огня артиллерии. Нам была поставлена задача уничтожить аэростат, и несколько пар уже вылетели на поиск, но обнаружить аэростат никак не могли. Не удалось найти его и нам с Бабаком. Оказалось, что немцы установили за нашим аэродромом наблюдение и о каждом взлете информировали команду, управлявшую аэростатом, которая сразу же опускала его [147] на землю и маскировала, а после ухода наших истребителей вновь поднимала. Немало мы тогда поволновались, но со второй половины дня аэростат больше уже не поднимался.

А вскоре из Михайловки мы перебазировались на аэродром у населенного пункта Лисьи Ямы. Название это характеризовало скорее аэродром, чем сам поселок. Располагался он вдоль небольшой речушки с довольно крутыми берегами. Расчет на посадку здесь необходимо было выполнять максимально точно. Если не долетишь - попадешь в речушку, если перелетишь - тоже выкатишься прямо в воду, потому что речушка как в начале, так и в конце аэродрома поворачивала поперек и текла дальше, без конца извиваясь, сильно заросшая с обоих берегов кустарником. С воздуха она практически не была заметной.

На границе с аэродромом, слева, находилось заросшее болото, которое сверху казалось ровной зеленой площадкой немного больших размеров, чем выбранное рядом летное поле. Об этих особенностях нас предупредили еще при перелете, однако летчики не однажды пытались произвести посадку именно на это болото, а не на сам аэродром, выглядевший сверху гораздо хуже, да еще жестко ограниченный речушкой. Поэтому-то на подходе к посадке предусмотрительно был выставлен специальный пост с радиостанцией, набором ракет с ракетницами.

Через несколько дней на этом же аэродроме мы прощались с командиром эскадрильи Героем Советского Союза Василием Шаренко. Гибель его была великой потерей для полка. А произошло вот что

Василий Денисович вылетел на самолете По-2 вместе с офицером авиационного тыла для поиска и подбора аэродромов в районе междуречья Вислы и Сана - на территории, только что освобожденной от врага.

При стремительном наступлении войск 1-го Украинского фронта и захвате плацдарма на левом берегу Вислы в нашем тылу остались различные по численности недобитые группировки врага, которые скрывались в лесах. Над одной из таких группировок самолет Шаренко был обстрелян и подбит огнем зенитной артилллерии. Он загорелся и взорвался, упав на землю.

Василия Денисовича с почестями похоронили на месте гибели, но уже на другой день его останки перевезли [148] на аэродром. Под траурные мелодии военного оркестра и пулеметно-пушёчные очереди самолетов, взлетевших, чтобы отдать последние почести летчику, гроб с телом Шаренко был поставлен в специальный самолет. Его переправили во Львов и захоронили в парке имени Костюшко. Впоследствии состоялось торжественное перезахоронение на холме Славы. Именем командира эскадрильи Шаренко названа одна из школ.

Василия Денисовича необыкновенно любили и уважали в полку. В шутку мы звали его просто Нехай. Это было его привычное слово заменявшее «пусть», «ладно». Когда речь заходила о фашистах, он неизменно говорил: «Нехай, я им еще покажу!» А если соглашался в чем-нибудь с сослуживцами, обычно заканчивал: «Ну нехай так и будет».

Мало кто видел Василия Денисовича злым, раздраженным, вышедшим из себя. Даже в самых сложных положениях он оставался спокойным, уравновешенным, находчивым. Его неиссякаемый юмор и искрометная веселость удивляли однополчан. Вспоминая о нем, обычно с горечью говорили: «Эх, нет Василия Денисовича Нехая». Это означало, что именно Шаренко сделал бы сейчас то самое, что нужно было всем.

А жизнь у Василия Денисовича сложилась далеко не радостной. Его отец был зверски убит белобандитами в гражданскую войну на Украине, вскоре умерла и мать. Оставшись без родителей, маленький Василий после многомесячных голодных дней и ночей в тяжелых для страны условиях того периода был определен в детский дом. Добрые, заботливые педагоги, которые навсегда заменили Шаренко родных, воспитали в нем крепкие моральные качества, которые и привели его в авиацию. Его боевой дух, талант летчика-истребителя проявились с первых же полетов и достигли высокого мастерства в воздушных боях с гитлеровцами.

Но не только невеселые воспоминания связаны у меня с недолгим временем базирования на аэродроме под названием Лисьи Ямы. Здесь пополнился мой боевой счет, достигший круглой цифры 10. По неписаному закону это давало право называть меня емким, хотя и коротким словом «ас». Самой же большой радостью в те дни была весточка, полученная из родной Сахаровки...

Еще в июне, когда газеты и радио сообщили о начале наступления наших войск в Белоруссии, я написал письмо [149] матери. Родные места были освобождены в конце месяца, но почта тех дней была нескорой. В ожидании ответа я послал еще несколько писем - не только матери, но и соседям, однако ответа все не было...

Семьи многих моих однополчан, к несчастью, оказавшиеся на временно оккупированной врагом территории, подверглись зверским мучениям, насилиям и истязаниям, которыми сопровождался каждый день оккупации. Возвращаясь на родную землю, наши солдаты видели страшные, жуткие картины: сожженные города и села, повешенных, истерзанных, распятых людей, замученных узников концлагерей.

Тяжелейшие испытания выпали моей земле. Четвертая часть населения Белоруссии убита, многие города и села превращены в развалины и пепел. «Не постигла ли участь сотен дотла сожженных белорусских деревень и мою родную Сахаровку? Живы ли мои родные?..» - такие мысли с каждым днем все больше не давали покоя. Но тщетно искал я во всех получаемых газетах хотя бы косвенное сообщение из родных мест.

Как-то короткой июньской ночью нам с Петей Гучеком не спалось - мы с ним стали теперь неразлучны. Что так прочно, так верно сдружило нас? Трудно сказать. По складу души, по характеру мы были скорее противоположны, чем схожи. Из Петра получился бы хороший хозяин-семьянин. Всегда и во всем аккуратный, свои нехитрые личные вещи он держал в порядке, как-то постепенно и незаметно стал ведать и моим незатейливым имуществом - все у нас стало общим. По боевому расчету находясь в одной эскадрилье, в бой мы летали вместе, нередко в одной паре. В воздухе, как названые братья, сходились во всем, на земле же случались разногласия. В таких случаях Петр чаще мне уступал, считая про себя, что судьба моя - не из везучих.

Всем личным, сокровенным он любил делиться в уединенной тишине. Скромный, неразговорчивый, Гучек не любил болтливых и разухабистых, хвастунов и зазнаек. Очень был привязан он к своей семье, оставшейся в оккупации в Минской области. Бережно храня пожелтевшие фотокарточки деревенских самоучек-фотографов, на которых были запечатлены мать Ольга Леонтьевна (на нее, кстати, он был необычайно похож), младшая сестренка Галя, шустрый братишка Иван, нередко показывал мне их, грустно вздыхая: «Как-то они там...» [150]

Глухая предрассветная темнота. Мы лежим в глубоком раздумье, ворочаясь с боку на бок. Многое уже сказано, переговорено. Петр пытается напевать:

- «Темная ночь, только пули свистят по степи...» - но внезапно обрывает песню и говорит: - Завтра большая почта. Ты обязательно получишь весточку от родных, а мне еще неизвестно сколько ждать...

На этот раз Петр оказался провидцем. На следующий день я действительно получил первое, и очень дорогое мне, письмо от мамы. Написанное на небольшом истертом листке потемневшей бумаги, оно все было в крупных каплях материнских слез.

«Солнышко мое, сыночек родненький, живой ты сказался, мой сокол, - писала мама. - Я вот вернулась из-под немцев поганых, а Володьку нашего не уберегла, угнали изверги в Неметчину, ох, чтоб им зверям-людоедам всю жизнь мучиться в пекле на этом и том свете. Дядя Яким и Тима еще не вернулись из лесов, а хата наша уцелела, а многих посожгли, ироды, а Болбечено соседнее дотла сожгли. Уцелела одна корова на всю деревню, на ней и пашем, и молоко делим среди сосунков, а что ты деньги прислал, так поделили их, и все благодарствуют тебе. Что-то на твоей карточке руки одной не видать, не дай-то бог... А немцу мы не давались, меня два раза в лагерь брали, да убегали от поганцев этаких. Прилетел бы, сокол-сынок, хоть на денек, сердце матери согрел бы, одна я на свете... А гадов немецких бей без жалости, их всех, извергов, перебить надо, испоганили они жизнь людскую. Больше бы писала, да бумаги нема и карандаш-огрызок в руках не держится. До свиданья, касатик мой, слезы ручьем идут, глядеть не можно...»

Материнские письма, полные слез и светлой любви, горьких страданий и несказанной заботы, приносили безмерную радость и большую печаль. Они звали к беспощадной борьбе, к суровой мести гитлеровским извергам.

* * *

27 июля 1944 года войска 1-го Украинского фронта освободили Львов, Перемышль. Продолжая стремительное наступление, соединения и части фронта к концу августа очистили от немцев западные области Украины, юго-восточные районы Польши, форсировали Вислу и захватили крупный плацдарм западнее Сандомира. Вместе с войсками фронта продвигались и мы. В середине августа дивизия [151] полностью перебазировалась в Польшу. Наш 100-й и братский 104-й истребительные авиаполки обосновались на хорошо подготовленном аэродроме у населенного пункта Ежове, а братский 16-й, получивший наименование Сандомирский, - ближе к Сандомиру, на аэродроме Макшишув.

Большой вклад в разгром врага во Львовской операции внесли летчики нашей дивизии - она была награждена орденом Богдана Хмельницкого II степени. В этой операции мы сбили 93 самолета противника. А самым примечательным событием этого времени, думаю, не только для нашей дивизии было присвоение Александру Ивановичу Покрышкину, первому в нашей стране, звания трижды Героя Советского Союза. Для нас это стало большой гордостью. Мы все учились воевать у комдива, старались во всем подражать ему. Старшие начальники пытались было запретить Александру Ивановичу летать на боевые задания, но он не мог жить без боя. Счет сбитых им фашистских самолетов приближался уже к шестому десятку!

Очередными боевыми наградами были отмечены летчики, инженеры и техники и нашего полка. Второй орден Красного Знамени получил Петр Гучек. Я радовался за друга...

В конце лета и осенью 1944 года войска 1-го Украинского фронта проводили подготовку к новой наступательной операции. Мы в этот период прикрывали наземные части от нападения авиации противника, вели воздушную разведку, наносили удары по войскам и технике врага, не давая ему подтягивать резервы к фронту. Однако интенсивность боевых действий резко упала, и в эскадрилье немало времени уделялось подготовке слетанности, взаимодействию пар и звеньев. Шла напряженная учеба и на земле.

К нам в эти дни прибыла очередная группа молодых летчиков. По возрасту ребята были нашими ровесниками - по различным причинам они задержались в летных школах, и сейчас все, конечно, стремились внести свой вклад в победу. Однако для этого предстояло пройти в боевом полку соответствующую подготовку.

Как всегда, в такие периоды происходили изменения в боевых расчетах. Командиром второй эскадрильи стал старший лейтенант Алексей Труфанов. Его эскадрилья специализировалась в полетах на разведку. Алексей сам [152] был хорошим разведчиком, под стать командиру подобрались и остальные летчики - Иван Свинаренко, один из ветеранов полка, Василий Бондаренко, недавно прибывшие в полк Сергей Сахаров и Анатолий Чулаев. Последние двое уже были опытными пилотами. Они сразу вошли в наш боевой коллектив и получили всеобщее признание.

Капитан Сахаров, будучи командиром эскадрильи, бесстрашно, мастерски дрался в воздухе, его наградили тремя орденами Красного Знамени. Но однажды, сорвавшись, Сергей нарушил дисциплину. Разжалованный в рядовые летчики, он прибыл в наш полк. Мы о прошлом его не упоминали, а он, в свою очередь, отличаясь заметной скрытностью, всего себя самоотверженно отдавал боевой работе. К концу войны Сахаров увеличил счет сбитых самолетов до тринадцати и провел не один десяток эффективных воздушных разведок. В должности командира эскадрильи летчик был восстановлен и награжден четвертым орденом Красного Знамени.

Анатолий Чулаев прибыл в наш полк из госпиталя. Это был человек необычной судьбы. В самом начале войны сержант Чулаев неудачно приземлился, скапотировал и получил тяжелую травму. После госпиталя ему долго не удавалось вылетать на боевые задания, так как за время его отсутствия летчики переучились на новый тип самолета, и в напряженных боях до Чулаева, как говорится, руки не доходили. Тогда Анатолий пошел на известный риск. Основательно изучив новый самолет, многократно тренируясь в кабине, он мысленно освоил его, не летая. И вот однажды, когда группа ушла на боевое задание, Анатолий также взлетел и незамеченным пристроился к ней.

Вскоре разгорелся воздушный бой, за которым наблюдал командующий фронтом И. С. Конев. В нем Анатолий проявил такую отвагу и дерзость, что не заметить его было просто невозможно. Командующий фронтом наградил тогда Чулаева орденом Красного Знамени, и командованию полка ничего другого не оставалось, как включить старшего лейтенанта Чулаева в боевой расчет. Кстати, в том бою он сбил два самолета.

В нашей второй эскадрилье Анатолий сразу же зарекомендовал себя как опытный боец, хороший разведчик. Правда, в технике пилотирования у этого летчика был один недостаток - Анатолий редко производил посадку у посадочных знаков, как правило, перелетая, что грозило [153] поломками машины. На замечания старших он серьезно отвечал:

- Промазал малость. Прошу прощения - спешил с разведданными, понимаете ли...

Сахаров и Чулаев вовремя пополнили наши ряды - опытных боевых летчиков у нас значительно поубавилось. На лечении в госпитале после аварии самолета Ли-2 находился Дмитрий Глинка, погиб в бою Василий Можаев, перевели в другой полк Ивана Свинаренко. Надолго вышел из строя и наш комэск Дмитрий Шурубов.

Неожиданно его место приказали занять мне. Я не сразу осознал и большое доверие, и ответственность, внезапно свалившуюся на меня. Ведь эскадрилья - это не только двенадцать боевых самолетов, несущих на себе грозное оружие: двенадцать пушек, семьдесят два пулемета, при необходимости - несколько десятков бомб. Эскадрилья - это прежде всего около сотни разных по национальности, складу характера и возрасту людей. Среди них двенадцать подчиненных тебе воздушных бойцов, с которыми не просто идти в бой, а вести их за собой.

Конечно, отсутствие у меня командирского опыта сказывалось с первых дней. Случались ошибки, просчеты, недоработки, приводившие к бессонным ночам. Главным моим недостатком, как и в работе многих других молодых командиров, было неумение организовать работу подчиненных. Все хотелось сделать самому - и главное, и второстепенное. Не всегда отличая первое от второго, порой тратил попусту уйму времени, а дело от этого страдало.

Но мне, признаться, в моем вступлении на командирскую стезю здорово повезло: за исключением летчиков, все руководители подразделений эскадрильи и по годам, и по опыту работы были намного старше меня. Так, у адъютанта эскадрильи капитана Березовского был самый большой воинский стаж. Службу свою он начал еще в двадцатые годы в кавалерии и только в конце тридцатых был переведен в авиацию на штабную должность. Опытный строевой командир, Березовский всегда отличался особой подтянутостью, аккуратностью и чуточку излишней официальностью. Инженером эскадрильи был капитан Михайлов, один из лучших специалистов, старший по званию и по годам среди технического состава.

Меня, естественно, беспокоило, какие взаимоотношения установятся с моими заместителями при столь большом несоответствии в возрасте, опыте работы. Они же в [154] свою очередь, ничуть не смущаясь, первыми без обиняков начали нужный всем нам разговор. Капитан Березовский тактично, не указывая мое воинское звание (я все еще был младшим лейтенантом), сказал:

- Товарищ командир, нас не беспокоит ваша молодость и большая разница в звездочках на погонах. Мы знаем вас как смелого и опытного боевого летчика...

- Что вы хотите этим сказать? - прервал я Березовского, ревниво оберегая свой командирский авторитет.

- Мы хотим вас заверить, - продолжал он, - что сделаем все от нас зависящее, чтобы наша эскадрилья была лучшей в полку.

- Так и должно, быть! Только не думайте, пожалуйста, что вы будете мною командовать! - совсем уж по-мальчишески, вызывающе заявил я в ответ.

Мои добрые, надежные помощники хотели искренне помочь моему становлению. К сожалению, понял я это после того, как допустил массу ошибок. Так, уже на следующий день после вступления в должность я отправился наводить порядок в общежитии, где размещались наши эскадрильские оружейницы и мотористки. Не стучась, я открыл дверь в тот момент, когда девушки занимались вечерним туалетом. При моем появлении начался невообразимый визг и гам. Я же оторопел, увидев не положенное мужскому глазу. Раздались выкрики:

- Не ослепни, командир!

- Закрой бесстыжие глаза-то!

- Девочки, да он же не нарочно, прикройтесь!..

И я выскочил оттуда как ошпаренный. Несколько дней прошло в ожидании двусмысленных шуток сослуживцев. Однако девчата, поняв мою оплошность, сохранили посещение новым комэском их «будуара» в тайне.

Второй урок я получил от капитана Петрова, временно исполнявшего обязанности заместителя командира полка. Как-то планировались очередные учебно-тренировочные полеты. Михаил Георгиевич ставил руководящему составу полка задачу.

- Командирам эскадрилий плановые таблицы представить мне на утверждение к 18.00! - приказал он.

Опыта в организации учебных полетов у меня не было, я даже не очень четко представлял себе, как правильно, соблюдая все летные законы, составить эту плановую таблицу. Стесняясь в этом кому-нибудь признаться, мучился в уединении весь день и все же к установленному времени [155] приготовить таблицу не успел. Бегло посмотрев па представленный мной для утверждения график полетов, Петров с присущей ему иронией сказал:

- Вы, лейтенант, опоздали с докладом на двадцать минут - на войне одно это уже преступно. А таблица составлена вами хуже, чем в автопарке батальона на выход автомашин. К 20.00 подготовьте плановую по всем правилам...

Долго пришлось мне соображать, где и какие ошибки подметил Михаил Георгиевич в моей работе. Время шло, и к установленному сроку я составил новую таблицу, мало чем отличавшуюся от предыдущей.

- Лучше, но далеко до требуемой. Кстати, лейтенант, у нас в полку многие знают, как это делается. Я жду вас в 23.00, - сурово произнес Петров, глядя куда-то в сторону.

Теперь только я понял, что надо было сразу обратиться к товарищам. Обошел Сапьяна, Труфанова, Бабака, которые помогли составить плановую таблицу по всем законам. Уже глубокой ночью Петров утвердил ее.

Еще несколько подобных практических уроков - и моему непомерному самолюбию и столь же щепетильной гордости наступил конец. Сейчас, пройдя школу жизни, я с благодарностью вспоминаю своих первых учителей и конечно же Михаила Петрова, так много давшего мне при командирском становлении. И в эскадрилье тогда было много опытных командиров и специалистов своего дела: и капитан Березовский, и капитан Михайлов, и техники звеньев лейтенанты Мичурин, Романов, Шимаев. Опираясь на них, я успешно решал поставленные задачи.

Помню, как в короткий срок вводили мы в строй прибывших к нам молодых летчиков. Их было семь - младшие лейтенанты Симковский, Овечкин, Показ, Кочкин, Цикунов, Никитин, Бабий.

Мой заместитель по летной подготовке Петр Гучек, командиры звеньев лейтенанты Борис Лихонос, Федор Тихомиров, Григорий Синюта, несколько позднее и Константин Щепочкин летали с ними на отработку техники пилотирования, слетанности в парах и звеньях по новому боевому расчету. А в заключение программы необходимо было облетать район боевых действий. Подготовка к таким полетам проводилась на уровне боевых, в состав группы более двух молодых пилотов не брали. [156]

Хорошо запомнился один из таких вылетов. При подготовке к нему особое внимание молодых летчиков я обратил на осмотрительность в воздухе:

- Еще раз напоминаю известные, достаточно проверенные войной истины: не отрываться от ведущего - враг коварен и хитер, и, если мы его не видим, это еще не значит, что его вовсе нет. Будьте вообще готовы ко всяким неожиданностям. При полете над линией фронта выполняйте противозенитный маневр, особенно в районе переправ.

Итак, взлетели шестеркой. Младший лейтенант Иван Бабий шел ведомым у меня, а Порфирий Показ - у лейтенанта Синюты.

Ивана Бабия я знал по совместной службе еще в 25-м запасном авиаполку, куда он прибыл на переучивание. В его биографии было много путанного. По рассказам, первые два года войны он летал связным летчиком на По-2, затем участвовал в боевых операциях, но все время добивался направления на переучивание на истребитель. Наконец в декабре 1942 года прибыл в 25-й запасной авиаполк, где мы и встретились.

Особенно любил Иван рассказывать. Память его была неистощима. Он обладал необыкновенным даром и искусством мимики. Выражение лица его, голос, ужимки - все в рассказе его олицетворяло личность, которую он хотел представить. При случае и без случая Иван сыпал шутками, пословицами, но, признаться, остроумием не отличался, и со временем мы привыкли к этой его взбудораженности. А вот с переучиванием дело у Ивана затягивалось. Правда, похоже было, что он не очень-то переживал.

И вот, прибыв в полк, Бабий попросился в мою эскадрилью. Летал он слабее своих товарищей - в воздухе терялся, ориентировался плохо. На земле же пытался компенсировать это своим балагурством, развязностью, чем вызывал только неприязнь у боевых летчиков.

Иным был младший лейтенант Показ. Молчаливый, несколько угрюмый, с небольшими, вечно припухлыми глазами, он хорошо пилотировал, но ориентировался в воздухе тоже крайне слабо, иногда терял аэродром даже при полете в зону.

Перед стартом я еще раз отдельно поговорил с Бабием и Показом о серьезности предстоящего полета. И мы взлетели. [157]

День стоял солнечный, видимость хорошая. У самой линии фронта, однако, появилась облачность. Тогда мы снизились под облака и пошли вдоль Вислы. Тихо, спокойно... Эфир молчит.

Что ж, думаю, пока неплохо: молодые напряжены, конечно, до предела, опытные рассматривают места недавних и предстоящих схваток... И вдруг в этой тишине раздался крикливый тревожный возглас:

- Борода! Я - Бабий! Слышу гул вражеских самолетов.

Привычно осмотревшись, кроме своих, я никого не увидел:

- Противника не вижу. Уточните! - передаю по радио.

- Уточнить невозможно. Бабий слышит, но не видит противника, - ответил за моего ведомого Синюта.

- Вот это слух! - поддержал Щепочкин. Ребята посмеивались над молодым.

- Прекратить разговоры! - скомандовал я. - Справа обстреливают зенитки, доворот влево!

Справа и ниже действительно появились многочисленные шапки разрывов снарядов «эрликонов». И тут Бабий, шедший на боевом интервале, подтянулся почти вплотную к моему самолету.

- Бабий, займи боевой порядок. Так одним снарядом по обоим шибанут!.. - приказал я.

Ведомый неохотно отошел вправо.

На посадку я завел группу к аэродрому так, чтобы молодые пилоты сориентировались не спеша - видимость несколько ухудшилась. Первым после роспуска должен был садиться Показ, но следовавший за ним Синюта перед третьим разворотом Показа из виду выпустил. Я запросил по радио о его месте - летчик не отвечал.

Что-то сразу подсказало: аэродром Показ потерял. Приказав всем садиться, я начал набирать высоту над летным полем, запрашивая Показа по радио. Вскоре он отозвался.

- Ты где? - спокойно спросил я.

- Не знаю, - прозвучало в ответ.

- Набери высоту 2000 метров, встань в круг и передавай мне, что видишь под собой, - приказал я.

- Аэродрома не вижу!

- Ну а что видишь? - Я старался сориентировать его на местности. [158]

- Вижу дорогу, по которой большое движение машин...

Попробуй найти по такой информации иголку в стоге сена! И только когда Показ передал более характерный ориентир, я понял, что он крутится в десяти километрах от аэродрома, где я его тотчас нашел и привел на посадку.

При рулежке в конце полосы я заметил поломанную «Кобру», возле которой уже собрались техники. Оказалось, вывел самолет из строя Бабий. Выполняя посадку на большой скорости, со сносом, он умудрился еще «скозлить», и, конечно же, столь грубого приземления передняя стойка шасси не выдержала. Не много ли происшествий для одного тренировочного вылета?

Наг разборе полетов ни Показ, ни Бабий свои ошибки объяснить не смогли. Для летчика же это важно. Ясным становилось одно: придется долго и терпеливо учить их сначала на земле, затем уже в воздухе, прежде чем отправить на боевое задание.

Надо сказать, Иван Бабий боевым летчиком так и не стал - его отправили в тыл. Показ продолжал летать, но со многими незадачливыми причудами...

Зато успешно осваивали программу подготовки к боевым действиям остальные молодые пилоты - младшие лейтенанты Овечкин, Кочкин, Цикунов, Никитин, Симковский. Особенно мне приглянулся мой земляк - тихий, скромный, белобрысый, несколько сутуловатый белорус Владимир Симковский. Внешне он казался несобранным, вялым, по выправке и подтянутости мало походил на кадрового офицера. Однако это был сильный духом пилот, с хорошими волевыми и моральными качествами. Володя быстро усваивал летные навыки военного времени. Я все чаще брал его к себе ведомым при выполнении учебно-тренировочных полетов, каждый раз постепенно усложняя маневренность, и самолет Симковского следовал за моим не отрываясь. Хорошо ориентировался молодой летчик в воздухе.

Когда мы закончили программу летной подготовки к боевым действиям и составляли в связи с этим новый боевой расчет эскадрильи, я не задумываясь назвал своим ведомым младшего лейтенанта Симковского. Владимир летал со мной до конца войны, показав при этом высокое летное мастерство и смелость. Правда, на выполнение самых ответственных заданий, когда в бой шли только [159] «старики», я по-прежнему брал в напарники Константина Щепочкина. Но это случалось все реже и реже. Щепочкин уже сам успешно возглавлял пару - его верным ведомым был молодой летчик Цикунов.

Так постепенно приобретая уверенность в летных делах эскадрильи, все реже допуская грубые просчеты, на земле руководить эскадрильей я никак не успевал. Многие вопросы решались без меня и, надо сказать, успешно, благодаря умению и опыту заместителей. Особенно упускались мною вопросы воспитательной работы. Несмотря на отчаянные старания, я невольно приходил к мысли, что по-настоящему командовать эскадрильей не могу - рановато. Это, безусловно, мучило меня, а признаться кому-нибудь в своей несостоятельности не позволяло самолюбие. Видимо, понимало это и командование полка. К счастью, помог случай.

...В тот первый морозный декабрьский день планировались учебные полеты и несколько вылетов на «свободную охоту». Однако в установленное время ни один из самолетов эскадрильи к полетам не был готов - не запускались моторы. Промаялись мы тогда весь день. А секрет был прост. Не ожидая резкого похолодания, техники нашей эскадрильи на ночь не разжижили авиационно.е масло в маслобаках, как это было предусмотрено инструкцией, в других же эскадрильях все учли и большая часть машин к полетам была у них готова.

Что тут скажешь? Я, конечно, всех этих технических тонкостей да премудростей не знал и никаких указаний по этому поводу не сделал. Чье же упущение, кто проморгал? Инженер полка команду давал, инженер эскадрильи вроде бы также распорядился, но почему команды и распоряжения не дошли до исполнителей - объяснить никто не смог.

ЧП значительное. Виноватых словно бы нет. Но мне-то было ясно: ведь опять я, комэск, не на высоте... Когда вечером объявили, что все командиры эскадрилий на следующий день утром должны убыть на совещание в штаб воздушной армии, я всю ночь не сомкнул глаз. Безусловно, мне были не известны цели и задачи предстоящего совещания такого уровня, но почему-то был твердо убежден, что речь пойдет именно о моей эскадрилье.

Рано утром комэски нашего и 104-го авиаполка, базировавшегося вместе с нами, сели в полуторку и выехали в расположение штаба 2-й воздушной армии. Наша, довольно потрепанная, видавшая виды машина была плохо подготовлена [160] к рейсу, несколько раз в дороге останавливалась, и шофер устранял мелкие неисправности в моторе. Хорошо знающий капризы своей полуторки, он умел быстро ее «укрощать», но ездил лихо, так что нас в кузове изрядно трясло.

Рядом с шофером за старшего сидел командир второй эскадрильи капитан Алексей Труфанов, в кузове - остальные: капитаны Александр Вильямсон, Михаил Комельков, Алексей Закалюк и я с капитаном Шкатовым.

- Какой же это нахал нам такую машину подсунул? - возмущался Комельков.

- Поедем с совещания - вечерком как следует поговорим с комбатом, - предложил Вильямсон, которого мы звали просто Вилей.

- До чего дошли!.. Командиров эскадрилий везут на ответственное, может быть, даже историческое совещание в каком-то драндулете! - подогревал нараставшее возмущение Шкатов.

В штаб мы все же прибыли в срок. Я впервые видел такое множество командиров-летчиков всех рангов. Сияли ордена, медали, Золотые Звезды Героев. А когда совещание открылось, места в президиуме заняли молодые, также увенчанные многими боевыми наградами генералы. Это были наши командиры корпусов и руководство воздушной армии. Совещание проводил командующий армией генерал-полковник авиации С. А. Красовский.

Среднего роста, плотный, с характерными усиками и блестящей лысиной, подчеркивавшей выпуклый лоб и цепкие внимательные глаза, наш командарм даже своей внешностью производил впечатление сурового, волевого и решительного человека. Таким он и был. Уже после первых слов, произнесенных им с ярко выраженным белорусским акцентом, я внутренне возгордился - земляк ведь мой командарм.

- Слышь, Горачий, не дрожи! Будет парадок - командарм-то тоже белорус... - толкнув меня в бок, прошептал Закалюк.

Много раз в послевоенное время я встречался со Степаном Акимовичем Красовским, впоследствии ставшим маршалом авиации. Это необычайно энергичный, обаятельный, любящий авиацию и много сделавший для ее развития, всеми уважаемый человек. И сейчас, когда Степану Акимовичу уже за 80, он активно работает, отдавая все силы и знания столь дорогому ему летному делу. [161]

А тогда, насколько мне помнится, совещание было посвящено предстоящим боевым действиям, проверке готовности авиации лично командующим фронтом на специально созданном полигоне. Выступали командиры всех категорий и рангов, делились опытом, вносили предложения. И мои опасения оказались напрасны - о нашем ЧП никто не вспомнил.

Совещание затянулось. Приехавшие из дальних гарнизонов остались ночевать. В том же зале после хорошего ужина состоялись танцы. Оркестр играл танго, фокстроты, боевые пилоты отбивали чечетку, плясали барыню, цыганочку, им задорно вторили в такт девушки-военнослужащие, многие из которых были в нарядных платьях и модных туфлях на высоких каблуках. Не верилось, что идет война, так было радостно и приятно вокруг.

Я, словно зачарованный происходящим, не танцевал, просто глядел во все глаза, да и танцевать-то я в такой обстановке стеснялся - не особенно-то преуспевал в танцах. Вдруг появилась необыкновенно красивая девушка, и тут я решительно шагнул к ней. Девушка утвердительно кивнула - мы закружились в вальсе «На сопках Маньчжурии». Хотелось танцевать без конца. Но музыка оборвалась. Я, гордо поддерживая под руку свою партнершу, отвел ее па указанное место, не забыл поблагодарить. Тут ко мне подошел подполковник и сказал:

- Лейтенант, этой женщиной не увлекайтесь!

- Если вы о себе печетесь, то вам этот орех не по зубам! - сдерзил я в сердцах.

- Не гоношись, не гоношись. Уберечь тебя от неприятностей хочу. Она ведь жена нашего комкора Утина...

Это, конечно, меняло дело. «И почему такие красивые жены ходят на танцы без присмотра?» - подумалось мне. Все как-то сразу стало неинтересно, я и пошел спать. Вдогонку объявили дамский вальс...

Утром все на той же полуторке мы отправились в обратный путь и, проезжая небольшой польский город Ниски, услышали на рыночной площади невообразимый шум, крики о помощи. Увидев происходящее, сразу поняли, что творится бесчинство. Двое здоровенных солдат в советской форме средь белого дня грабили и избивали местных граждан, не желавших отдавать им свое нехитрое имущество.

- Братва, надо задержать! Похоже, мародеры... - вылезая из кабины, обратился к нам, сидевшим в кузове, капитан Труфанов. [162]

Мы выскочили из машины и с пистолетами в руках кинулись на бесчинствовавших и быстро их скрутили -поздно они нас заметили, увлекшись грабежом. Потерпевшие сначала начали разбегаться, но, видя, как мы обезоружили мародеров, поняли, что опасность больше не угрожает, и возвратились на свои места.

Задержанные вели себя нагло, пытались доказать нам, что по приказу коменданта ищут среди населения замаскированных гестаповцев. Нас насторожило то, что оба, несмотря на раннее утро, были в большом подпитии и говорили явно с польским акцентом. Задержанных сдали в комендатуру. Как потом выяснилось, это были матерые прислужники фашизма, специально оставленные в тылу для дискредитации наших войск. Переодевшись в форму советских солдат, нацистские прихвостни грабили, насиловали, нагоняя страх и панику на жителей освобожденных районов Польши.

В глазах потерпевших поляков мы выглядели героями, спасшими их от грабежа и побоев. Несмотря на наш упорный отказ, пришлось принять вознаграждение - мы выпили по стакану вина, от чистого сердца предложенного горожанами.

Что это было за вино - неизвестно, скорее всего домашнего изготовления, но через полчаса меня потянуло в сон. Тогда редко певший Шкатов затянул песню:

Темная ночь, только пули свистят по степи...

- Какая тебе ночь! Проснись, Шаляпин, давай-ка что-нибудь повеселее, - перебивая Шкатова, предложил Комельков.

Лихо гнал свою старую полуторку шофер. Нас подбрасывало на ухабах, бросало от борта к борту, но мы дружно, до хрипоты пели о Стеньке Разине, о синем платочке, о трех танкистах, о том, как в далекий край товарищ улетает, и многие другие хорошие песни нашего времени.

Так, в добром настроении, с песнями мы бы и приехали на свой аэродром. Но вдруг последовал необычайно сильный толчок вперед - и все разом замолчали. Машина, надрывно скрипя тормозами, покатилась в кювет. Мы крепко вцепились в борта и друг в друга, ожидая, что вот-вот перевернемся. Длилось все это несколько секунд, и понять, что же все-таки происходит, было невозможно. Наконец, стукнувшись о придорожное дерево, наша полуторка оказалась [163] в кювете. Мы выскочили из кузова и увидели, что у машины отлетело заднее колесо.

До аэродрома было еще далеко. Попутных машин проезжало мало - решили идти пешком. Правда, вскоре нам все же удалось остановить попутную, но на наше твердое намерение крупно поговорить с начальником батальона это уже не повлияло. А тут еще возле штаба батальона аэродромного обслуживания, к нашему удивлению, оказалось множество добротных трофейных автомобилей.

- Видал, тыловики на каких машинах разъезжают? - раздраженно, словно ни к кому не обращаясь, проговорил Шкатов.

- Кому что! Тебе - самолет, а им ведь по земле ходить, - как бы отвечая ему, пробурчал Закалюк.

- Давайте конфискуем одну в пользу соколов, - вдруг предложил Комельков.

Все поддержали эту, показавшуюся нам заманчивой идею и, выбрав понравившийся автомобиль, попытались запустить мотор. Не удалось. Попробовали завести несколько других машин, но также безуспешно. И тогда, возмущенные и негодующие, мы ринулись в штаб батальона...

Наши похождения вскоре стали известны полковому начальству. Но, учитывая бдительность и решительность, которые мы проявили при задержании мародеров, нам определили тогда самые незначительные наказания. А стал ли этот случай поводом для неутверждения меня командиром эскадрильи или неожиданное появление в полку нового комэска повлияло на ход событий - судить не берусь.

В один из декабрьских дней в штаб нашей части позвонили из отдела кадров дивизии: срочно разыскивали командира полка. Его на месте не оказалось. Тогда было передано краткое приказание - встретить прибывшего на пополнение летчика. Дежуривший офицер не придал должного значения этому распоряжению и начальству не доложил - мало ли к концу войны прибывало молодежи!..

А вечером многие обратили внимание на незнакомого капитана, задумчиво ходившего около штаба полка. Стройный, крепкого телосложения, с характерными рыжеватыми усиками, с широкой спортивной грудью, он был похож скорее на кавалериста, чем на летчика. На хорошо подогнанной, несколько выцветшей гимнастерке как-то особенно выделялся привинченный - без подвески - орден Красного Знамени. [164]

На другое утро о прибывшем капитане полк уже знал все. Это был Василий Андреевич Пшеничников. Еще в начале войны, командуя эскадрильей, он неоднократно проявил себя в боях и заслуженно был отмечен высокой боевой наградой. Затем тяжелое ранение, долгое лечение в госпиталях, и вот снова направление на фронт. Пшеничников прибыл с предписанием на должность командира эскадрильи, и я, как временно исполняющий обязанности комэска, стал его временным заместителем.

Большой груз ответственности, внезапно свалившийся на меня, так же внезапно был с меня снят - я уступал место более опытному, старшему по годам и званию.

Василий Андреевич оказался знающим, доступным, заботливым командиром. Однако его боевой опыт, полученный в начале войны, был значительно утрачен. Да и многое изменилось с тех пор: на вооружении как у нас, так и у противника были новейшие самолеты, изменилась тактика боя. Советские летчики твердо завоевали господство в воздухе и были хозяевами неба. Это наш новый комэск понимал, поэтому много тренировался на земле, в воздухе, не стесняясь учиться у подчиненных, чем еще более укрепил свой авторитет.

А мы интенсивно готовились к предстоящей наступательной операции, используя каждый час свободного времени и летной погоды. В то же время продолжались боевые вылеты одиночных пар на воздушную разведку и «свободную охоту», которые давали возможность командованию иметь сведения о противнике.

Тщательно готовились к предстоящему наступлению наши наземные войска. Об этом мы догадывались, а потом и окончательно убедились, ежедневно слушая гул канонады. Недалеко от нашего аэродрома, в лесу, вырастали смакетированные укрепления, аналогичные создаваемым немцами на Сандомирском плацдарме. Проезд туда был строго воспрещен, но с воздуха мы видели, как учились преодолевать глубоко эшелонированную оборону наши войска. Здесь же находился и авиаполигон с мишенной обстановкой, предназначенный для действий всех родов авиации. Выучку и боевое мастерство 2-й воздушной армии проверял на этом полигоне лично командующий фронтом.

...В тот день на специально построенной смотровой трибуне находилось командование фронта, воздушной армии, а также представители руководящего состава полков, [165] дивизий и корпусов. Наш полк представляли штурман полка майор Михаил Петров и начальник штаба майор Сергей Рыжов.

После этой проверки Петров, выступая перед летным составом, с восхищением рассказывал о тактике действий нашей авиации на полигоне, о ее высокой выучке и мастерстве в метком поражении целей. Оценку действиям летчиков давали присутствующие на полигоне командующие и командиры корпусов, дивизий и полков как авиационных, так и наземных войск, заинтересованных в чет-ком подавлении обозначенных целей-макетов.

Высокой похвалы заслужили летчики-пикировщики генерала И. С. Полбина. Все присутствовавшие с восторгом наблюдали за действиями «пешки» (так по-свойски называли пилоты самолет-бомбардировщик Пе-2), управляемой лично генералом Полбиным. Бомбовым ударом он уничтожил заданную цель с первого захода.

За пикировщиками пришла очередь штурмовиков генералов В. Г. Рязанова и Н. П. Каманина. Они точно поразили цели бомбами, реактивными снарядами и завершили работу залпами пушек.

- Чистая работа! - с одобрением произнес командарм С. А. Красовский.

И вот в воздухе сам Покрышкин. На трибуне тихо. Вдруг кто-то в шутку, подражая летчикам люфтваффе, объявил громогласно:

- Ахтунг! Ахтунг!.. Покрышкин!..

У Александра Ивановича задача была нелегкой: пушечным огнем зажечь поставленные в кустарниках бочки с паклей, пропитанной бензином. Сделать это совсем не просто, ведь у истребителя прицельных устройств для стрельбы по наземным целям не было.

Перед Покрышкиным отстрелялись уже несколько истребителей, но бочки остались невредимы...

На трибуне оживление, все с неослабевающим напряжением вглядываются в небо.

- Не истребителей это дело. Им в воздухе хватает целей, а такие пусть «горбатые» обрабатывают, - говорил вернувшийся на трибуну и сияющий от успешного выполнения задачи генерал Полбин, обращаясь явно к комкору Утину.

- А вот сейчас Александр Иванович на своей «сотке» покажет, кому что обрабатывать! - уверенно парировал наш командир корпуса. [166]

И в эту минуту краснозвездный истребитель с бортовым номером «100», выскочив из-за леса, на мгновение круто взметнулся вверх, а затем с разворота вошел в пикирование. Расстояние между землей и самолетом быстро сокращалось...

- Пора бы и на гашетки нажать! - обращаясь к майору Рыжову, не выдержал Петров.

И тут все увидели, как от самолета Покрышкина потянулись огненные струи. Затем громкий взрыв, огромный сноп пламени... А Покрышкин уже с другой стороны вторым заходом поджег вторую бочку. Его полет завершился проходом над трибуной на такой высоте, что многие пригнули головы. Тут же последовала горка с многократными бочками, и истребитель, управляемый блестящим мастером воздушного боя, скрылся в поднебесье. На трибуне раздался гром аплодисментов.

Командующий фронтом дал высокую оценку готовности авиации, но одновременно указал и на недоработки, особое внимание обратив на точность выхода на заданные цели по времени и месту.

Боевая учеба продолжалась. В октябре 1944 года нам зачитали приказ командующего ВВС о недостатках в использовании радиосвязи. Вводилась соотносительно с этим классная квалификация для летного состава, начиная с третьего класса и кончая наивысшим разрядом - «мастер радиосвязи». Была издана особая программа подготовки с определенными требованиями как по теоретическим вопросам, так и по практике боевой работы. Так, например, для получения высшей квалификации «мастер радиосвязи» летчик должен был пройти подготовку по специальной программе и сдать экзамены на оценку не ниже «хорошо». Требования по опыту боевой работы были еще жестче: мастером радиосвязи мог стать летчик-истребитель, сбивший в воздушных боях, благодаря умелому использованию средств радиосвязи, не менее десяти самолетов врага.

У послевоенного поколения пилотов вызывает удивление тот факт, что когда-то могли летать без двусторонней радиосвязи. Уже много десятков лет без четкого, проверенного радиообеспечения летчику даже на взлетную полосу вырулить не дадут. А ведь когда-то мы, старшее поколение, нередко просто выключали трескучую, шумливую, мешавшую сосредоточиться в полете радиостанцию. [167]

Как же тогда общались между собой летчики, как командир управлял в полете без радиостанции? Работали по определенной сигнальной системе. Например, покачал с крыла на крыло - расходись на посадку, качнул влево - перестройся влево, клюнул вниз - пикируем, многократно покачал с крыла на крыло - подойди ближе, «говорить будем», похлопал рукой по голове и кивнул влево, значит, ты продолжай выполнять задание, а я пошел на посадку, что-то мотор барахлит...

А кто из летчиков того времени не помнит переговорного «уха» - обязательного инвентаря при полете на спарках!.. Это приспособление вставлялось с помощью металлической трубки в отверстие в шлемофоне и присоединялось к переговорному шлангу, который -шел в инструкторскую кабину. На конец этого шланга надевался металлический рупор - в него инструктор подавал необходимые команды (порой очень далекие от допустимых нынче команд радиосвязи).

Ну а как же летчику указать цель на земле, как определить место, где он должен сесть, куда лететь? Это было предусмотрено и определено наставлением по службе авиасигнальных постов. В нем четко обозначался порядок взаимного опознавания наземных войск и авиации. Так, авиасигнальные посты наземных войск передавали парольные сигналы комбинациями сигнально-опознава-тельных полотнищ, а также ракетами, дымовыми шашками, фонарями, кострами.

Пошел, например, на посадку после выполнения задания и видишь вместо посадочного «Т» крест. Значит, посадка запрещена, уйди на второй круг и жди других сиг-палов. Появились два параллельных полотнища - и сразу кровь в висок: «Эх, болван! Шасси забыл выпустить...» Сколько же наших однокашников садилось на «брюхо», забыв выпустить шасси! Тогда мы летали с грунта, и это не грозило большими неприятностями - ну, погнется винт, чуточку поцарапается обшивка фюзеляжа. А если на бетонную полосу да на скорости 350 километров в час? Пожар, взрыв... Успел выскочить - счастье! Только сейчас-то сесть без шасси не дадут - такой шум по радио устроят! И РП (руководитель полетов), и его помощник, и с КП продублируют, и красные ракеты тебе на помощь...

А тогда? Вот пришла группа на боевое задание - смотришь, а внизу два длинных полотнища в линию. Значит, [168] здесь наш передний край. Или видишь полотнища, выложенные в виде буквы «П», - «мы окружены», а рядом буква «Т» - «нужны боеприпасы». Или видишь обратную «Л» - «нужна помощь авиации, встретили сильное сопротивление противника на расстоянии 500 метров», а если еще полотнище справа - значит, до противника 1000 метров.

Таких знаков-сигналов было до тридцати. В моей записной книжке военных лет они все выписаны, все их я знал на память. И кажется странным, что теперь это уже не может пригодиться...

Появление радиосвязи между самолетами и наземными пунктами управления позволило эффективно направлять самолеты на воздушные и наземные цели. С внедрением радиолокационных станций и аппаратуры опознавания появилась возможность обнаружения и слежения за самолетами противника, а главное - оперативного наведения истребителей на подвижные цели. Применение же радиорелейных станций в сочетании с приводной связью обеспечило надежность связи между наземными пунктами управления, ее мобильность. Словом, изучение средств радиосвязи, умелое пользование ими стали тогда для нас необходимыми, и летчики засели за теорию. Наши инженеры и специалисты по радио сделали многое и помогли нам в короткий срок усвоить программу подготовки на классность. Особенно старались начальник связи полка - молодой, знающий и обаятельный Володя Кузьмин, а также инженер по радиосвязи, наш полковой художник, чародей своего дела Василий Ковальчук.

И вот сдан последний экзамен. Высшую квалификацию «мастер радиосвязи» первыми в полку получили Дмитрий Глинка, Михаил Петров, Сергей Сахаров, Петр Гучек и другие. Среди них был и я.

Многие опытные летчики получили первый и второй класс, а молодые и необстрелянные пилоты - третий.

Нет нужды описывать, какую огромную роль в будущем сыграло это мероприятие. Более восьмидесяти процентов всех сбитых до конца войны самолетов были уничтожены при умелом использовании радиосредств.

* * *

Заканчивался, уходил в историю 1944 год. Весь декабрь стояла непогода. В те короткие зимние дни летали мало, но много готовились на земле. Впереди была Висло-Одерская [169] операция. Встречая Новый год, впервые за всю войну мы необычайно явственно ощущали близость победы, и, когда в репродукторах раздался близкий каждому сердцу перезвон Кремлевских курантов, все традиционно чокнулись алюминиевыми солдатскими кружками. Затем организовали танцы, весь вечер не смолкали песни - уснули мы уже перед рассветом...

Наше базирование в Ежове оказалось самым продолжительным за всю войну. Между собой пилоты откровенно поговаривали о непонятном промедлении: вроде бы все подготовились, можно бы идти вперед, на немецкую землю, а почему-то сидим на месте...

И вот она началась, Висло-Одерская операция! Вся громада фронта двинулась на запад. В середине января наш полк перелетел на аэродром Звежбе, правда, это была еще не территория Германии. Сухопутные войска 1-го Украинского неудержимо стремились вперед, и через неделю мы произвели посадку на аэродроме Дешно, где тоже долго не задержались - всего на три дня.

Отступая, фашисты отравляли воду в колодцах, продукты питания, минировали взлетные полосы аэродромов, служебные здания. И по решению нашего командования стали создаваться специальные подразделения для принятия необходимых мер против диверсий врага. Но даже специалисты не всегда могли распознать и обнаружить хитро, умело замаскированные мины, взрывчатку. Такое случилось, например, на аэродроме Енджеюв.

Эта авиабаза с отличной бетонной взлетно-посадочной полосой и рулежными дорожками, удобными зданиями и ангарами для самолетов была захвачена нашими танкистами. Вскоре на аэродром произвел посадку полк бомбардировщиков.

Технический состав смело устраивался в хорошо оборудованных землянках, так как на каждой из них была надпись: «Мин нет». Правда, связисты обратили внимание, что в каждом помещении на одну из стен выходят концы аккуратно заделанных проводов. Все попытки использовать эти провода для организации связи ни к чему не привели: их прозванивали, подключали в различных сочетаниях, но связь не срабатывала. Заметили и на взлетно-посадочной полосе много аккуратно заделанных каких-то воронок, расположенных в шахматном порядке. Но это никого не насторожило: идет война и вполне естественно, что ВПП иссечена воронками. [170]

И вдруг на аэродром пришел польский гражданин. Как мог, с помощью жестов и мимики он объяснил, что вся полоса заминирована, что мины заложены под ВПП в специально заделанных воронках и что провода в землянках служат выводами для подрыва мин. Сведения оказались верными.

Почему тогда не сработала эта адская система - осталось невыясненным, но урок для всех нас был хороший. В дальнейшем, прежде чем давать разрешение авиационным полкам на базирование, каждый аэродром тщательно и многократно обследовали специалисты. Происшествий в результате диверсий гитлеровцев у нас не было до конца войны. [171]

Дальше