Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

В родном полку

Не так-то просто в суровые военные годы узнать место расположения нужной тебе воинской части. Люди насторожены, подозрительны, а уж мой внешний вид никак не располагал к доверительности. И все же, продвигаясь в юго-восточном направлении через Николаев, Херсон, я получал подтверждения, что иду правильно.

Несколько раз в нерешительности спрашивал пилотов: «Где же базируется 9-я истребительная дивизия?» Пилоты недоверчиво смотрели на меня, порой посылали по-русски бог весть куда... Тогда, встретив однажды молодцеватого старшего лейтенанта в кожаном реглане, я пошел на хитрость:

- Разрешите обратиться, товарищ полковник?

- Ну валяй обращайся! - ответил он, явно довольный моей немудрящей лестью.

- Не знаете ли вы таких летчиков, как Покрышкин, братья Глинка? - начал издалека.

- Кто же их не знает! Не только знаю, но и воюем вместе. А ты чего хотел-то? Сам кто будешь?

- Да родственник я ДБ и ББ. Разыскиваю их. Вы вот, видать, знаете, где найти. Небось тоже герой? - давил я на психику «полковника».

- Ну еще не герой - жду указа, - не преминул он уточнить и сдался: - Дуй в район Большого Токмака, там отыщешь своих Глинок!

Я решил пробираться через Херсон, Каховку на Мелитополь. Как же хотелось остановиться в Каховке, зайти в тюрьму, где совсем недавно пришлось пережить столько ужасов! Но желание поскорее встретиться с боевыми друзьями неутомимо вело вперед. Вот только никак не верилось, что своих однополчан найду там, откуда сам не вернулся из боя... Одолевали сомнения: «Уж не по ложному [117] ли следу иду? Почему не двигается наша дивизия вперед? Ведь фронт далеко за Днепром, а Большой Токмак - это глубокий тыл».

Приближающаяся встреча радовала и тревожила: как встретят друзья? Не отвернутся ли? Поверят ли пережитому?..

И вот солнечным весенним утром 20 апреля 1944 года на попутной машине я приехал в село Черниговку, где размещался наш 100-й гвардейский авиаполк. Надо же такому случиться - первым встретился мне Василий Сапьян, мой верный ведущий. Я узнал его еще издали. Был он в какой-то неформенной фуражке, в кожаной куртке, из-под которой виднелась гимнастерка, в широких бриджах и хороших сапогах.

Я подошел уже совсем близко к товарищу-сердце стучит так, словно вырывается из груди, ноги почти онемели. Вот мы уже поравнялись, хочется крикнуть от радости, обнять Сапьяна, как родного, но ведущий не узнает меня, проходит мимо.

Сделал еще два шага и, решительно обернувшись, окликаю его:

- Василий, не узнаешь, что ли?

Не по внешнему виду, скорее по голосу да, наверное, еще по каким-то необъяснимым приметам узнал меня Сапьян. Мы крепко обнялись.

- Не может быть! Живой... ты ли? Мы ведь похоронили тебя, а ты с того света! - взволнованно говорил ведущий, не отпуская меня и словно опасаясь, что какая-то сила может разлучить нас. - Что же мы стоим? Скорее к пилотягам... Вот новость-то будет!

Пока мы шли в штаб, неизвестно каким образом, но слух о моем возвращении уже распространился, и толпа однополчан вокруг нас росла с каждым шагом. Меня обнимали, хлопали по плечу, жали руки - в общем, стояла взволнованная атмосфера встречи, какой я даже не представлял себе. Вдруг прозвучал резкий сигнал автомашины. Все расступились, и из подъехавшей эмки вышел наш Батя - комдив Дзусов.

- Что происходит? Что за митинг? Или поймали кого? - ни к кому конкретно не обращаясь, спросил комдив.

Все присутствующие, перебивая друг друга, пытались доложить Дзусову о происшедшем и подталкивали меня вперед, но комдив так и не мог разобрать, в чем дело. Тогда [118] наш ББ зычным голосом и властным взмахом руки прекратил шум.

- Пропажа нашлась давняя, товарищ полковник, - доложил деловито, - вот и радуемся, не знаем, как отметить.

Комдив подошел ближе, внимательно всмотрелся сквозь массивные очки в мое лицо и узнал меня.

- Эх, дундук ты этакий! Где бродил так долго? - Слова его звучали вроде сурово, но и тепло, по-отечески. - Ладно, соловья баснями не кормят! Берите, Сергей Иванович, сокола. Примите, оденьте. Как обхарчуете - в дело.

- Примем наилучшим образом: в свой ведь дом вернулся, - ответил стоявший рядом с Дзусовым коренастый, крепкого телосложения майор с Золотой Звездой Героя на груди.

Это был новый командир нашего 100-го истребительного авиационного полка Сергей Иванович Лукьянов, о котором я много слышал как о храбром воздушном бойце и опытном командире эскадрильи братского 16-го гвардейского авиаполка.

- А теперь, товарищи, расходитесь по местам. Готовьтесь к большой работе! - загадочно улыбаясь, сказал полковник Дзусов и, садясь в машину, добавил: - Вот по этому случаю спешу на вызов к командующему.

Но не за получением боевой задачи, как оказалось, спешил наш комдив к командующему. Через несколько дней Дзусов получил назначение на должность командира истребительного авиационного корпуса, ему присвоили звание генерала. Войну он закончил Героем Советского Союза. А командиром дивизии назначили полковника Александра Ивановича Покрышкина. Это была достойная замена ушедшему на повышение Дзусову.

У вас же в полку тоже произошли изменения. Помощником командира полка по воздушно-стрелковой службе был назначен Иван Бабак. Несмотря на свое новое должностное положение, Иван по-прежнему оставался скромным, даже застенчивым человеком. Как и большинство друзей, он встретил меня с искренней радостью. А я смотрел на Ивана и глазам не верил: это же сам Бабак, который там, в Николаеве, смотрел на меня добрыми глазами со страниц журнала так же доверчиво, как и теперь. Словом, весь тот памятный день встречи я был во власти друзей, ряды которых заметно поредели. А у оставшихся на груди появились боевые ордена. [119]

Опытными воздушными бойцами зарекомендовали себя Кондратьев, Синюта, Антоньев, Лихонос. Это были уже зрелые летчики, асы. Получил звание лейтенанта и орден Красного Знамени Петр Гучек, мой земляк и однокашник. Был он до крайности стеснителен и робок на слово, но не на дело. В те суровые годы многие из нас не научились еще бурно и красноречиво выражать свои чувства и мысли. Поэтому при встрече Петя лишь неуклюже обнял меня сильными руками и тихо, как бы только мне одному сказал:

- Отомстим, браток! Дерево сильно корнями, пилоты - друзьями.

Я искал глазами своего командира эскадрильи Николая Лавицкого, но почему-то не находил.

- Командиру эскадрильи доложить бы, - обратился я к Сапьяну и увидел, как тот опустил глаза и, отвернувшись в сторону, с болью в голосе ответил:

- Не доложишь... Никогда уж не будет принимать докладов наш дорогой Николай Ефимович...

- Когда, как, где?.. - только и сумел произнести я.

- Совсем недавно погиб Николай. Не все еще в полку и верят, что нет его среди нас. Как случилось - расскажу попозже, вечером, - ответил Сапьян.

После ужина я узнал подробности гибели Николая и многое из его недолгой, но яркой жизни.

Родился Николай на Смоленщине. Отец его Ефим Егорович и мать Анастасия Федоровна, потомственные крестьяне, воспитали в сыне большое трудолюбие, честность, любовь к родной земле и природе.

Учителем светлоголового худенького Коли в его родной деревеньке Слободы был Вениамин Петрович Гриценко, у которого двое сыновей стали летчиками. Об этом знали все деревенские мальчишки, и все до одного хотели, как братья Гриценко, летать в небе. Когда же мужественные пилоты, сыновья старого учителя, погибли в небе Испании, решение Николая, окончившего тогда седьмой класс, утвердилось окончательно - только в небо.

Отец с матерью решили по-другому и отправили сына к тетке в Москву - работать в торговле. Но узнав о наборе в аэроклуб, Николай немедля записался туда.

Так начался его путь в авиацию: аэроклуб, Борисоглебская школа пилотов... Боевое крещение младший лейтенант Лавицкий принял осенью сорок первого в небе под [120] Одессой. А к первой военной весне Николай был уже одним из лучших воздушных бойцов полка.

Как-то в апреле 1942 года, увлекшись воздушным боем, Лавицкий почти без бензина произвел вынужденную посадку на аэродром, где базировался наш полк. На войне это не было редкостью. И пока техники заправляли его самолет, Николай познакомился со многими нашими летчиками, с большой радостью встретил лейтенанта Павла Берестнева, которого знал годом раньше.

Но вот с КП полка взвилась красная ракета - сигнал группе капитана Забоштана, которая вылетела на выполнение боевого задания. Пристроился к этой группе и Николай Лавицкий. Правда, без разрешения командования. Где там было искать кого-то!

Вскоре после взлета группа Забоштана завязала бой с фашистскими бомбардировщиками, прикрытыми «мессерами», и прибывшие на КП генералы Белецкий и Климов никак не могли понять, откуда в наших боевых порядках лишний самолет. К тому же чужак вызывал у них немалое восхищение дерзостью своих атак, грамотным маневром, метким огнем. В этом бою наши летчики одержали крупную победу, весомый вклад в которую внес Николай.

Через несколько дней лейтенант Лавицкий был переведен в наш 45-й истребительный авиационный полк. С каждым вылетом зрело боевое мастерство летчика. В небе Кубани он - уже командир звена - был в числе лучших бойцов, о которых писали в газетах, передавали по радио. Там, над знаменитой Голубой линией и встретился я со своим будущим ведущим, командиром эскадрильи.

Несмотря на громкую славу, мой комэск ничем не выделялся среди других - разве что лентой боевых орденов. К концу, 1943 года к этому ряду добавились еще ордена Ленина, Александра Невского, а сверху - Золотая Звезда. Тогда на боевом счету Николая было 22 сбитых фашистских самолета, около 300 боевых вылетов, десятки штурмовок, об одной из которых я помню и по сей день.

...На рассвете 23 сентября сорок третьего меня долго будили.

- Вот черт, Горачий не просыпается! Наелся чего-то сонного, что ли, или пилюлю какую врач дал?.. - ворчал Женя Денисов, пытаясь поднять меня с постели, но я всякий раз падал обратно, сломленный крепким сном.

- Грицко, вставай! Лавицкий мотор запускает, на охоту тебя берет. Дуй побыстрей, а то сам полечу! - Эти слова [121] Денисова подействовали на меня, и через пару минут я уже бежал к самолету.

На стоянке действительно ждал комэск.

- Продирай глаза пошире, Горачий, смотри па карту. Пойдем в район Мелитополя, может, с рассветом где эшелон с фашистами прихватим, а нет - так прогуляемся по траншеям, фрицам настроение поднимем.

Комэск разъяснял мне задачу, показывая па карте участок железнодорожного перегона, передовой линии фронта.

«Свободная охота» как способ боевых действий применялась в последнее время все чаще и чаще. Как правило, пара специально подготовленных летчиков скрытно и внезапно вылетела в заранее намеченный район. К таким объектам относились железнодорожные перегоны, узлы, полевые аэродромы и многое другое. Что же касается слов «прогуляемся по траншеям», то это было что-то повое в задумке Лавицкого.

Когда мы взлетали, солнце еще не появилось на горизонте, а на высоте 2000 метров его красно-белый диск уже был виден наполовину. У линии фронта снизились до бреющего. На железнодорожном перегоне к северу от Мелитополя оказалось пусто. Мы прошли в фашистский тыл вдоль шоссе на Асканию-Нову. На одном из участков заметили несколько автомашин, направлявшихся к фронту, и обстреляли их. Две машины сразу загорелись, и солдаты разбежались, прячась в кюветах.

Вернувшись к передовой, Лавицкий скомандовал:

- Будем работать здесь. Смотри за воздухом!

При первом заходе фашисты в траншеях еще, видимо, спали. Когда же прогремели наши пулеметы и пушки, паника у немцев поднялась невообразимая - внезапность ошеломила противника. Похоже было, что мы попали на участок передовой, где сосредоточилось много вражеских войск и техники, готовящихся держать оборону.

Три захода вдоль траншей - и боеприпасы у нас иссякли, но Лавицкий продолжает штурмовку вхолостую. Я заметил, что у самолета ведущего выпущено шасси, хотя и не полностью. А мы все снижаемся на недопустимо малую высоту, и гитлеровцы разбегаются в разные стороны, падают, прижимаясь к земле.

- Николай, боеприпасы кончились, начинают обстреливать - пошли домой... - попытался было я охладить боевой задор комэска. [122]

- Погоди, Горачий! Еще заходик. Видишь, стервы окопались, вышибем их отсюда! Давай за мной...

Машина Лавицкого опускалась настолько низко, что за самолетом вздымалась пыль, и казалось, он вот-вот врежется в землю в азарте атаки. На мои предостережения Николай не реагирует. Тогда я решил слукавить:

- Что-то мотор чихает, а у тебя шасси выпало. Давай к аэродрому поближе...

Подействовало. Делаем небольшую горку, разворот на курс 90 градусов - и я вздыхаю облегченно.

Когда зарулили на стоянку, мотор моей машины действительно стал чихать и остановился. Бензина в баках уже не было. Я вылез из кабины на плоскость, и тут к моему мотористу подбежал механик Лавицкого:

- Иван, осмотри самолет внимательно - мой весь в грязи, а в колесах шасси трава и кустарник! Откуда бы?..

Так и осталось для меня загадкой, всерьез ли намеревался тогда наш комэск рубить головы фашистам шасси своей машины. Зная характер Николая, его азарт, ненависть к врагу, неугасимое желание мстить за родных и близких, думаю, что Лавицкий не шутил...

Да, я был уверен в мастерстве своего командира и допустить мысль о его гибели в бою никак не мог. Только нелепый случай, злой рок могли погубить Николая.

Так оно и случилось. В начале марта 1944 года группа летчиков во главе с капитаном Лавицким убыла в глубокий тыл, в Закавказье, откуда должна была перегнать для пополнения полков дивизии новую партию самолетов.

10 марта группа Николая, собравшись после взлета в боевой порядок, взяла курс на запад. Вот уже позади и справа остался Каспий. Слева - отроги Главного Кавказского хребта. Погода прекрасная. Ровно, монотонно, без перебоев гудели моторы новых машин. Казалось, что неоткуда прийти беде. И вдруг скорее чутьем пилота, чем по показаниям приборов, Николай догадался о неполадках в моторе. Аварийная обстановка быстро нарастала: упала тяга, самолет, теряя скорость, пошел на снижение. В кабине появился предательский едкий дым. А внизу - Гудермес, небольшой кавказский городок. Взглянув на землю, Лавицкий увидел впереди крупную железнодорожную станцию и множество цистерн с бензином.

Значит, надо отвернуть, а то случится беда... Покинуть самолет, выбросившись на парашюте, уже невозможно - [123] поздно. Плавный отворот - только бы не упасть на составы! В кабине огонь - жжет руки, лицо. Неимоверными усилиями воли и мускулов Лавицкий отвернул самолет от железнодорожных составов, выровнял его, но тут же без скорости упал на вспаханное поле, рядом с железной дорогой. Николай все-таки пытался вылезти из горящей факелом машины, но не успел - оглушительный взрыв потряс воздух...

Много было очевидцев героической смерти нашего комэска. И в тот апрельский вечер сорок четвертого, когда я слушал рассказы однополчан о гибели Лавицкого, и сейчас спустя многие годы, он все равно среди нас. Его знают и помнят, и не только боевые друзья.

В солнечном Гудермесе одна из улиц носит имя Николая Лавицкого. На его родине, в селе Шиловичи, средней школе присвоено его имя, и пионерская дружина также носит имя Лавицкого. Сейчас в Шиловичах создан музей героя. Уже после войны останки Николая Лавицкого перезахоронили в Мариуполе, ныне переименованном в Жданов. Там, в парке на берегу Азовского моря, воздвигнут памятник бесстрашному летчику-истребителю.

Забегу несколько вперед. Май 1978 года. Ветераны нашей 9-й гвардейской Мариупольской, Берлинской дивизии съехались в Жданов, который наша дивизия освобождала. Не описать радостной встречи с жителями города. В горкоме партии и в горисполкоме, на предприятиях и в школах тепло и сердечно встречали нас ждановцы.

И вот все мы в цветущем парке у могилы Николая Лавицкого. «Мы пришли к тебе. Здравствуй, Коля...» - мысленно говорил каждый из нас, его боевых однополчан.

Он совсем молодой, наш Николай, ему всего 24, а нам уже много. Мы прожили большую жизнь, морщины избороздили лица. Плотным кольцом окружили памятник герою те, кто хорошо знал его, воевал с ним вместе: Лукьянов, Бабак, Мачнев, Сапьян, Патрушев, Салынин, Жарин, Пыжиков, Ковальчук, Ратушный, Мальцев, Закалюк, Дрыгин, Голубев. Многие пришли сюда с сыновьями, дочерями и внуками. Совсем рядом я услышал рассудительный детский голос:

- Деда, что ты так смотришь на этого дядю из камня? Почему плачешь? Ты что, жалеешь дядю?

- Да, внучек, жалею... Смотри и ты. И запомни этот день... [124]

Крепка, несокрушима, как и сам наш народ, память народная. Она хранит подвиги тех, кто отстоял свободу Родины, кто приумножил ее славу и доблесть.

* * *

Но вернемся в далекий сорок четвертый. Зима на юге Украины, в Приазовье, была, как всегда, мягкой и малоснежной, с пасмурной погодой и частыми туманами. Небольшие морозы нередко сменялись оттепелями. А весна пришла дружная, теплая - уже в апреле температура днем поднималась до 25-30 градусов, а в мае зазеленели поля, быстро побежали вверх травы, зацвели сады. Многие следы и шрамы войны прикрывал буйной зеленью ковер весны, но нет такого покрова, такой завесы, которые бы сокрыли страшные последствия боев, их невидимые, но незаживающие раны - раны человеческих сердец, судеб, жизней.

В ту зиму полки нашей дивизии после успешного завершения операции на реке Молочной некоторое время вели боевые действия по прикрытию наземных частей, успешно наступавших на юге Украины. Когда же немецко-фашистские войска оказались запертыми в Крыму и единственными путями их снабжения и связи оставались море и воздух, мы получили задачу уничтожить авиацию противника, обеспечивающую гитлеровцев, прикрыть переправу через Сиваш, Перекоп.

Здесь особенно широкое распространение получила «свободная охота». Преуспевали в этом лучшие летчики полка: Шаренко, Лавицкий, Петров, братья Глинка, Сапьян, Гучек, Кондратьев. Летчики соседнего, 16-го авиаполка во главе с Покрышкиным, выходя на «свободную охоту», уничтожали и перехватывали над морем фашистские самолеты, летавшие из Румынии и Одессы.

Новый, 1944 год личный состав частей дивизии встречал в боевых условиях, но уже через несколько дней совершенно неожиданно дивизия в полном составе перебазировалась в Черниговку - район восточнее Большого Токмака. К тому времени он считался уже глубоким тылом, хотя совсем недавно с его аэродромов, а вернее, с этих наскоро, но хорошо подготовленных тружениками тыла взлетно-посадочных площадок наши летчики вели боевые действия в небе над рекой Молочной.

Перебазирование произошло после напряженной борьбы в небе Кубани, Донбасса, Мелитополя и Крыма, где пилоты всех полков 9-й гвардейской истребительной, теперь [125] уже Мариупольской дивизии показали чудеса храбрости и героизма. За указанный период только в воздушных боях было сбито более 300 самолетов врага. Теперь предстояло пополниться людьми, укомплектоваться новыми машинами, да и передохнуть, подготовиться к новым боям.

Отдых, конечно, был относительный - военное время давало себя знать. Вскоре две группы летчиков, возглавляемые Петровым и Бабаком, убыли в Закавказье для получения новых самолетов. В часть приехало большое пополнение молодых пилотов из авиашкол - их нужно было вводить в строй. Технический состав ремонтировал и приводил в порядок видавшие виды боевые машины, готовил к полетам новые, перегнанные из тыла.

Большая радость в эти дни была у Бориса Глинки и Ивана Бабака. Их родных от немцев освободили совсем недавно, и места эти находились недалеко от нашего расположения: Кривой Рог, село Алексеевка, что под Никополем. Летчики спросили разрешения командира полка съездить туда, узнать об участи родителей, и их не только отпустили, но и дали самолет По-2, чтобы побыстрее обернулись.

О том полете в родные места Бабак и Глинка рассказывали потом много раз, и не только после возвращения в часть, а и годы спустя...

Оказывается, уже в первые дни после освобождения села Алексеевки узнали сельчане из газет и журналов, что сын Ильи и Марии Бабак храбро бьет немцев в небе и заслужил самое высокое звание - Героя Советского Союза. Принимая поздравления, Илья Яковлевич Бабак с отцовской гордостью и в то же время с некоторой неуверенностью говорил:

- О том, что сыны мои не согнутся перед фашистами, мы с Марьей и в сомнении не держали. А вот чтобы Иван до Героя дошел! Надо свидеться. Жив бы только был...

И совсем уж не поверили своим глазам старые Бабаки, когда возле села приземлился легонький «кукурузник» и вышли из него кроме летчика двое военных в кожанках: один - высоченный богатырь (это был Борис Глинка), другой - полная ему противоположность (их сын Иван). Все село выбежало встречать героев. Борис улетел дальше, в Кривой Рог, а Иван еще целых два дня гостил в родном доме. [126]

Как при встрече, так и на проводах не отходила от сына Мария Семеновна. Ну а отец напутствовал его:

- Видишь, Иван, что натворил фашист на земле нашей? Хорошо бил ты их, и награду большую тебе определили. Теперь уж надо дело до конца довести - уничтожить их, гадов...

А вот родители Бориса Глинки не только не ждали, но и не знали, что живы их сыновья-герои. Опередив известия, первым явился старший Борис. Младший же, Дмитрий, был в это время в командировке. Для старого шахтера Глинки и его жены радость встречи с сыном словно бы заслонила пережитое в неволе.

По инициативе партийной и комсомольской организаций полка все побывавшие в освобожденных районах и встретившиеся с родными и близкими неоднократно выступали перед личным составом, рассказывая о горе, разрушениях, нанесенных фашистами, о принимаемых партией и правительством мерах по восстановлению хозяйства. Эти выступления положительно сказывались на моральном состоянии личного состава: техники с еще большей настойчивостью, не жалея сил и времени, готовили самолеты к боевой работе, а летчики рвались в бой.

Особенно стремились к схваткам с фашистами прибывшие на пополнение молодые пилоты. Но ввод их в строй был организован тщательно и продуман всесторонне - с учетом накопленного полком опыта. Была создана специальная группа инструкторов из руководящего летного состава полка. В нее вошли Дмитрий Шурубов, Михаил Петров, Алексей Труфанов, Василий Шаренко, Борис Глинка, Иван Свииаренко.

В результате кропотливой и напряженной работы на земле и в воздухе молодые летчики быстро вошли в строй - уверенно маневрировали, смело вели учебные воздушные бои, в упорстве своем порой не уступая учителям.

Уже с первых полетов выделялись младшие лейтенанты Патрушев, Лысогор, Белоконь, Мамаев, Образцов, Паршин. Когда формировались боевые пары, их отобрали к себе ведомыми паши лучшие воздушные бойцы: Бабак, Труфанов, Гучек, Дмитрий Глинка, Сапьян, Бондаренко. Эту высокую честь - летать с асами - молодежь оправдала потом в боях.

А ко мне как-то после одного партийного собрания обратился замполит полка майор Кляпин и предложил зайти к нему. [127]

- Вы, младший лейтенант Дольников, определили свое место в общем строю? - как-то суховато и неопределенно спросил меня еще на пороге дома, где жил.

- Я буду драться с врагом насмерть, товарищ майор! - ответил ему решительно.

- В том, что будете драться, и смело драться, я уверен. А вот с кем конкретно в бой пойдешь? - спросил вдруг Кляпин. - Ведь боевой расчет утвержден и летчики уже слетались.

- Ну если уж я оказался лишним и никому не нужным, то буду летать один! - вырвалось у меня.

И сказано это было не красного словца ради. Нравственный максимализм, непримиримость к трусости, обману, непримиримость к малейшей фальши, чуткая совесть - черты характера целого поколения, которое хлебнуло того порохового воздуха войны, в котором пот и кровь, едкий дым и стылость горя.

- Не горячись, Дольников, не горячись. Ты хоть и тертый калач, но молод еще! - резко оборвал меня замполит. Затем Кляпин подошел ко мне вплотную, положил руку на плечо и сказал: - В этой кутерьме после твоего возвращения могло показаться, что о тебе позабыли. Но пойдем-ка мы прямо к Сергею Ивановичу, авось что-нибудь разъяснится...

Пока мы шли к командиру полка, я думал, что не зря уважают и любят в полку замполита - никого не оставит без внимания, о каждом позаботится. Мне бы самому давно к нему обратиться да высказать все, что на душе накипело. А накипело много...

После теплой, душевной встречи в день моего возвращения обо мне действительно словно забыли. Позавтракав, летчики расходились по своим местам и занимались по общему распорядку дня. Я поначалу держался вместе с Сапьяном или Гучеком, но и они, имея определенное задание, не могли, естественно, уделять мне много внимания. Другие же однополчане, поприветствовав и весело бросив на ходу: «Отъедаешься, Борода?», проходили мимо. А я все ждал, что меня вызовут, определят в эскадрилью, а там и в звено. Может, поставят и за ведущего - ведь у меня был уже немалый опыт войны. Но меня будто не замечали. Я продолжал заниматься на технике, вспоминая правила эксплуатации боевой машины, тренировался в кабине, мысленно летая по кругу, в зону, теоретически Даже воздушный бой с противником вел, но постепенно начал терять [128] веру, что когда-нибудь пойду в бой. Казалось, что мне не доверяют - не выпускают в воздух, но не говорят, почему именно.

В штабе полка замполит Кляпин подошел к командиру, и они в течение получаса говорили о чем-то, а я ожидал решения своей участи. Разговор этот, судя по жестикуляции и горячности обоих, был не простым, не обусловленным заранее. Со мной же всегда уравновешенный и спокойный Сергей Иванович Лукьянов и на этот раз говорил не торопясь, без особых эмоций.

- О тебе, Дольников, мы не забыли, - начал он, усевшись рядом со мной и положив мне руку на колено. - Будем откровенны: мы коммунисты. Ты годами хотя и самый молодой в полку, но, как говорят, бывалый, поэтому постарайся нас понять правильно. Вернулся ты, как в родную семью, это верно. Но ведь пришел не из отпуска или госпиталя, а из фашистского плена. Документы у тебя хорошие, партизанские, и кандидатскую карточку ты сохранил. Но все же мы обязаны были весь твой пленный путь проверить при помощи соответствующих органов. Не тебе объяснять, нужно ли это, особенно в войну. Не буду долго распространяться, скажу только, что сегодня получены самые хорошие сведения, подтверждающие твою безупречность и преданность, в чем мы, кстати, ни на минуту не сомневались. Вот почему на время о тебе якобы забыли. Теперь отправляйся в свою первую эскадрилью в боевой строй...

Я встал и, скупо, по-солдатстки поблагодарив командира за доверие, которое обещал оправдать в бою, козырнул. Поворачиваясь кругом, споткнулся и тут услышал слова замполита:

- Я же говорил, Сергей Иванович, не окреп он еще...

На следующий день после почти полугодового перерыва я поднялся в воздух. Правда, пока не па боевом самолете, а на У-2 - других учебных самолетов в полку не было. Но те три полета по кругу и один в зону стали для меня не .менее памятными и дорогими, чем первый в жизни взлет.

Проверял тогда мою готовность к работе сам командир эскадрильи - старший лейтенант Дмитрий Шурубов. Когда зарулили на стоянку, на мои традиционные слова «прошу замечания» комэск сказал:

- Навыка практически не потерял, правда, в первом полете чувствовалось, что нервничаешь. А в целом хорошо. Завтра потренируешься па боевом - хотя бы несколько полетов [129] по кругу и в зону, чтобы на фронт отправиться в боевом строю.

- С кем полечу, командир? -не удержался я от вопроса, так как еще не знал, кто будет со мной в паре.

- Как с кем? Пока со своим ведущим Сапьяном, а там присматривай себе ведомого из молодых. Ну, например, младший лейтенант Щепочкин не определен.

Я горячо поблагодарил Шурубова и перед уходом доверительно сказал:

- Знаете, какой замечательный человек наш командир полка? Смелый, решительный. Не зная меня, сразу же доверил боевой истребитель и в строй поставил...

- Сергей Иванович - настоящий боец. Но благодарить тебе надо Батю - Дзусова. Тебя ведь хотели на проверку в тыл отправлять, а он сказал кому надо: «Проверяйте-ка на месте. На его коже и костях много сказано. Да не волыньте».

Какая же огромная вера в человека была у нашего бывшего комдива! [130]

Дальше