Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Огненные рубежи

Вот уже несколько дней, как мы всей дивизией перебазировались с Кубани на очищенную от фашистской погани украинскую землю, на юг Донбасса. Кругом разруха, вместо городов - груды развалин, вместо деревень - обгоревшие, скособочившиеся одинокие трубы печей.

До жгучих слез тяжело смотреть на освобожденных от немецкого ига людей. Худые, оборванные, голодные... На лицах отпечатались невыносимо трудные два года мук, насилий и истязаний. Это те, кто выжили. А сколько еще томится в фашистских застенках по всей Европе!.. Сердца солдат спекались от огня и страданий; «Мстить, мстить, мстить!..»

И в небе Донбасса я одержал свою первую победу. Это произошло в наш праздник - День Воздушного Флота, 18 августа 1943 года.

Мы вылетели тогда на прикрытие наземных войск в районе Голая Долина, Богородицкое, Красный Лиман. Ударную группу из шести самолетов возглавлял капитан Шаренко. Группу прикрытия, также из шести самолетов, вел капитан Микитянский. Наша пара находилась в ней выше всех со стороны солнца.

И вот появились «мессершмитты». Они пришли в этот район явно с целью связать нас боем, так как следом за ними с незначительным интервалом по времени под прикрытием истребителей летела большая группа Ю-87 для выполнения основной задачи - нанесения бомбового удара по нашим войскам. Первой в борьбу с восьмеркой Ме-109 вступила группа Шаренко. В атаку на фашистских бомбардировщиков всем звеном пошел Микитянский. Нам же с Сапьяном он приказал связать боем истребителей прикрытия - двенадцать Ме-109. [61]

Первоначальный замысел противнику удался. Ударная шестерка Шаренко на некоторое время была связана восьмеркой «мессершмиттов», и поэтому основную задачу - не дать прицельно отбомбиться группе Ю-87 - решали истребители Микитянского. Смелый и дерзкий их удар нарушил боевой порядок первой шестерки бомбардировщиков, однако следом шли вторая и третья группы Ю-87.

Летчики Шаренко, сбив два Ме-109, постепенно оттеснили остальных с поля боя и ринулись на помощь Микитянскому. Общими усилиями удалось не допустить к цели и вторую шестерку бомбардировщиков противника. В это время наша пара завязала бой с группой прикрытия. Сапьян, искусно маневрируя, уходил из-под атак нескольких пар противника, но слишком неравны были силы...

Мой опыт уже позволял видеть складывающуюся обстановку. Я понимал, что нам необходимо еще немного продержаться, связывая истребителей прикрытия, и тем самым дать возможность Шаренко и Микитянскому решить главную задачу. Но, разгадав наш замысел, противник изменил тактику, ведь мы парой сковывали всю группу прикрытия. Гитлеровцы решили разделаться с нами побыстрее и, взяв в клещи сверху и сбоку, еще одной парой зашли снизу в хвост. Хорошо, что эту нижнюю пару я вовремя заметил и успел передать Сапьяну:

- Уходи под атакующих справа сверху, я отсекаю нижних!

Полупереворотом сваливаюсь на пару гитлеровцев, тут же круто закручиваю машину - и вот я в хвосте ведомого. Из всех семи точек даю очередь... Мимо... Эх и досада! Ошеломленный фашист переворотом выходит из боя, а ведущий пытается зайти мне в хвост, но - врешь! - на этом маневре меня не купишь. Секунды борьбы - и я в хвосте «худого», который пытается спастись переворотом. Иду за ним. Близко земля, растет скорость. Даю очередь - «мессершмитт» вроде бы споткнулся, клюнул носом, и тут же взрыв. Меня сильно тряхнуло. Рванул ручку на себя - машина вздыбилась вверх. Никого не слышу. Что же там с нашими? Попытался запросить по радио, но по-прежнему тихо. Куда же я ушел, где нахожусь? [62]

Ориентировка над Донбассом сложная. Нас предупредили, что в случае отрыва от ведущего, потери ориентировки проще всего взять курс 90 градусов и производить посадку на наш первый попавшийся аэродром. Так и делаю. Беру курс 90, лечу, а стрелка бензиномера все ближе и ближе к нулевому делению. Где же эти аэродромы? В воздухе тихо. Постоянно осматриваюсь. Кажется, лечу уже вечность, да к тому же не знаю, над чьей территорией...

И наверное, я обрадовался больше, чем Робинзон Крузо, заметивший подплывающий корабль, когда наконец увидел впереди аэродром. Лечу напрямую, жду: вот-вот мотор встанет - стрелка бензиномера на нуле. Захожу на посадку с ходу, и тут мелькнула недобрая мысль: «А вдруг аэродром не наш?..» Сектор газа вперед до отказа, лучше плюхнусь где-нибудь в поле, чем... Но тут мотор несколько раз надрывно заскрежетал и замолк. Стало тихо. Скорости хватило, чтобы перетянуть через дорогу и приземлиться на аэродроме далеко от посадочных знаков. На мое счастье, эта часть летного поля была сравнительно ровной. Еще на пробеге увидел самолеты со звездами на фюзеляже и облегченно вздохнул...

Со всех концов аэродрома, как это всегда бывало, когда садился кто-то чужой, бежали техники, механики и все, кто был свободен. С любопытством разглядывали самолет и с каким-то особым уважением посматривали в мою сторону. Я не спеша вылез из кабины. Посыпались вопросы.

- Что за самолет?

- Не видишь, деревня, «Кобра» американская! - ответил за меня кто-то.

- Откуда прилетел? Почему мотор тут выключил? - полюбопытствовал один из механиков.

- В гости к тебе. Видишь, звезд сколько привез, - съязвил другой.

Подъехала машина, и все расступились, давая пройти вышедшему из полуторки капитану, которому прямо на ходу старший из присутствующих что-то докладывал.

Капитан понимающе посмотрел на чужой самолет, подойдя ко мне, представился: это был инженер полка.

- Что, командир, вынужденно к нам? - спросил.

- Вынужденно... 22 звезды! Один целый полк фашистский угробил. Вот как воевать надо! - указывая на [63] звездочки на фюзеляже моего самолета, проговорил стоявший рядом с инженером техник.

И только тогда я понял особый интерес ко мне всех собравшихся. Я ведь совсем забыл, что в этот раз на боевое задание ушел на самолете старшего лейтенанта Лавицкого. И звездочки на фюзеляже его машины - количество сбитых Лавицким самолетов.

- Товарищ инженер, пожалуйста, заправьте мой самолет горючим. Только что из боя, но вот до своего аэродрома не дотянул, - тут же обратился я к капитану, сообразив, что здесь я не младший лейтенант Дольников, а знаменитость и таким положением можно воспользоваться.

- Это мы быстро, - ответил он и отдал распоряжение. - Вот только насчет бензина сомневаюсь: какой вам надо? Техника-то американская, а мы, как видите, на Ил-2 воюем.

К моему стыду, я точно не знал, каким бензином заправлялись наши «Кобры».

Спрашиваю у инженера:

- А у вас какой бензин?

- Б-70.

- Лейте, долечу, - лихо приказал я.

Хотелось поскорее улететь к себе - знал, что там волнуются, ищут... Но я еще не выяснил, на каком же, собственно, аэродроме нахожусь и как лететь домой.

Спрашивать в открытую было как-то неудобно, ведь в глазах присутствующих я не младший лейтенант, только что сбивший первый самолет, а по меньшей мере капитан, уничтоживший более двух десятков фашистских стервятников...

Тем временем слух о посадке знаменитого аса дошел до пилотов, и вот они в комбинезонах, как и я, с планшетами через плечо, по двое, по трое потянулись к месту, где я руководил заправкой самолета. Штурмовики наперебой расспрашивали, когда сбил первого, когда последнего фашиста, когда было труднее воевать: год назад или сейчас. Было множество и других вопросов, и как отвечал, как выкрутился из создавшегося положения - не помню.

Потом, взяв полетную карту у одного из пилотов, как бы невзначай я поинтересовался о заходе на посадку на их аэродроме. Затем попросил об одолжении - прикинуть на карте курс и время на мой аэродром: мол, некогда. [64] Сел, как оказалось, на полевом аэродроме в Купянске, и лететь до своих предстояло довольно далеко.

Наконец я, к радости однополчан, особенно моего ведущего Василия Сапьяна, благополучно вернулся на аэродром. К вечеру появился и Коля Новиков, выпрыгнувший на парашюте. Следовательно, мы потеряли только один самолет, а сбили шесть. Подтвердилось и место падения сбитого мной Ме-109.

Вот запись из боевого донесения полка, хранящегося в архиве: «Гвардии младший лейтенант Дольников, будучи в паре ведомым у гвардии младшего лейтенанта Сапьяна, во время воздушного боя погнался за Ме-109, который уходил от него левым переворотом. Догнав его на бреющем в 12 километрах западнее Красного Лимана, загнал в землю. Сам после этого произвел посадку в Купянске, где заправился и прилетел на свой аэродром».

Вечером при подведении итогов за день командир полка поставил в пример всем работу группы Шаренко. Вместе с тем он указал на неправильность моих действий. Как ведомый, я не должен был гнаться за сбитым мной самолетом, необходимо было только отбить атаку и снова пристроиться к ведущему. За сбитый же самолет комполка поблагодарил и приказал представить меня к награде.

В тот вечер на разных уровнях долго обсуждался боевой вылет нашей группы. И конечно, мои действия вызвали много споров среди молодых пилотов, хотя большинство ребят сошлись на том, что отрыв от ведущего при подобном исходе боя был все же правильным. А я чувствовал неудовлетворенность и даже вину перед Сапьяном - все-таки бросил его... А пара не должна распадаться...

В тот вечер за ужином боевые друзья шутили:

- Да здравствует рыцарь крестового туза, «Горачий» белорус Рыгор, сын Устина, ура!

- Есть предложение послать «горбатым» в Купяпск телеграмму о новой победе их сегодняшнего знаменитого гостя!

- Придется Гришке догнать Лавицкого!

- Подумаешь, осталось-то всего ничего - 21 гада прибить!..

Так пилотская братва, всякий раз в часы затишья, чаще вечерами за ужином (особенно когда подкреплялись по «фронтовой»), любила пошутить. За простоватостью [65] и ребячливостью суждений, за высокопарностью языка порой скрывались удивительная зрелость и внутренняя красота нравственных чувств, глубокое и цельное понимание гражданского долга, осознанная любовь к родной земле, решимость защищать ее до последнего дыхания...

* * *

Август 1943 года был, пожалуй, самым напряженным для нас временем за всю войну. За один месяц - с 3 августа по 1 сентября - нашим полком было выполнено 897 боевых вылетов, сбито 63 самолета противника. Рекордным этот месяц был и для меня: в 35 боевых вылетах я провел 16 воздушных боев, сбил 3 вражеских самолета. За этими сухими цифрами огромнейшее напряжение, непомерная усталость, но одновременно и окрыленность, радость побед. Меня охотно брали на самые трудные задания. Доверие придавало сил, а молодость и трудовая закалка помогли выдержать небывалые перегрузки, как физические, так и психологические.

Но наши многочисленные победы оплачивались немалыми потерями. За этот месяц полк потерял 15 самолетов и четырех летчиков. Особенно тяжело переживали в полку гибель командира эскадрильи капитана Микитянского.

...В тот трагический день боевые действия начались с рассветом. Мы прикрывали свои войска в районе Калиновка, Криничка, Артемовна, Алексеевка. Группы прикрытия регулярно менялись в воздухе. Фашистские летчики эшелонированно, большими группами бомбардировщиков в сопровождении истребителей непрерывно рвались в расположение советских частей и соединений, Командование требовало усилить отпор врагу, не допустить вражеской бомбардировки наших войск. В полки то и дело приезжали представители фронта, армии, и наш неутомимый комдив Дзусов постоянно был среди летчиков. Его советы, личное участие в боевых вылетах вдохновляли пилотов. Несмотря на огромное напряжение и усталость, мы рвались в бой.

И вот в 10 часов утра 22 августа 1943 года очередную шестерку на прикрытие войск повел командир эскадрильи капитан Микитянский. Мы все любили этого скромного, грамотного летчика, требовательного и необычайно заботливого командира. [66]

Ведомым у Микитянского был младший лейтенант Борис Лихонос, прибывший в полк незадолго до конца боевых действий па Кубани. Вторыми летели Василии Сапьян и я, а прикрывающей парой - Дмитрий Глинка с Иваном Кондратьевым. По прибытии в заданный район с ходу вступили в бой с подходившей группой «юнкерсов» из 15 машин, прикрываемых шестеркой Ме-109.

Это была короткая, но решительная схватка. Уже в первой атаке боевой порядок бомбардировщиков был расстроен. Еще одна смелая атака - и мой ведущий с короткой дистанции зажег Ю-87, который упал факелом, рассыпаясь в воздухе. Дмитрий Глинка с Иваном Кондратьевым закрутились на вертикалях с шестеркой «мессершмиттов». Вскоре один из них, сраженный Дмитрием Глинкой, рухнул на землю.

Прорвавшаяся к нам незаметно сверху со стороны солнца при очередной атаке по «юнкерсам» пара «худых» зашла Василию в хвост. Я заметил их поздновато и крикнул Сапьяну:

- Крути вправо!

Но очередь фашиста все-таки прошила хвост «Кобры». (Всю следующую ночь наши неутомимые технари клеили и штопали многочисленные пробоины, к утру самолет был в строю.)

А где же Микитянский?.. Несколько дерзких, решительных атак комэска окончились еще одним сбитым стервятником, но и самолет Микитянского загорелся. Тогда командир направил свою горящую машину на ведущего группы бомбардировщиков.

Так героически погиб наш любимый комэск. Могила его осталась безымянной, но память о нем живет в сердцах ветеранов...

Не менее тяжело переживали мы другую утрату - гибель штурмана полка майора Федора Михайловича Телегина. Человек легендарной биографии, Федор Михайлович воевал в гражданскую, был награжден орденом Красного Знамени, который носил с особой гордостью. Своей житейской мудростью, огромным опытом летной работы он щедро делился с молодежью, был приветлив, доступен каждому, но вместе с тем и строг. Несмотря на нелетный возраст, штурман полка активно участвовал в боевых действиях. Пилоты наблюдали за ним в воздухе, оберегали по возможности, но в тот роковой вылет Федора Михайловича не уберегли... [67]

Всякий успех, даже маленькая победа оплачивались на войне кровью, но количество жертв зависело от многих условий, некоторые из них можно было, необходимо было предугадать и предусмотреть. Что же случилось? И почему не вернулся с боевого задания майор Телегин?

В том вылете группа капитана Шаренко прикрывала наши войска в районе Розенталь, Ворошиловка, Эрастовка, что расположены северо-западнее Большого Ток-мака. Ведомым у майора Телегина был лейтенант Тапин. Летчика этого мы знали еще по службе в 494-м истребительном авиационном полку: друзей он не имел, был высокомерен, пытаясь выделиться среди остальных даже своей внешностью, постоянно носил темные очки, говорил всегда с какой-то неестественной ехидной улыбочкой. До полка Тапин был инструктором в авиашколе. Отработав там технику высшего пилотажа, часта демонстрировал над аэродромом на глазах у всех свое мастерство. Но когда дело доходило до воздушного боя, эти свои способности Тапин почему-то будто терял и явно тушевался.

За месяц до гибели Телегина при невыясненных обстоятельствах не вернулся с боевого задания Виктор Островский, опытный и смелый летчик, имевший на своем счету около десяти сбитых фашистских самолетов. Пилоты, участвовавшие в том бою, видели, как Островский смело пошел в атаку на группу бомбардировщиков. Прикрывающие противника истребители тут же атаковали сверху сзади и подожгли самолет Островского. Ведомого на месте не оказалось, а им был лейтенант Тапин...

Мне хорошо запомнился другой вылет, когда Тапин пытался выйти из боя, но привлек к себе целую группу «мессеров». Мы вылетали тогда на прикрытие своих наземных войск. Ударную группу вел Борис Глинка, ведомым у него был Гучек. Затем шли пары Сапьян - Кшиква и Бабак - Караваев. Звено прикрытия возглавлял Дмитрий Глинка, я у него стоял ведомым, за нами Тапин с Кондратьевым.

Еще не дошли до района прикрытия, как получили предупреждение, что в заданном месте на разных высотах ходят звеньями «мессеры» и на подходе большая группа бомбардировщиков Ю-88. С земли приказали увеличить скорость, чтобы быстрее прибыть в район боевых [68] действий. И вскоре мы вступили в бой - всей группой с ходу. Взаимодействие у нас было очень четким, потерь мы не несли. Противник же на первых минутах недосчитался трех самолетов. По одному Ме-109 сбили Бабак и Борис Глинка, Караваев поджег Ю-88. К концу боя опять Бабак с Борисом уничтожили по одному Ме-109. Наше звено отражало многочисленные атаки истребителей прикрытия.

Но вот Дмитрий Глинка, искусно маневрируя, смело пошел в лобовую атаку на «мессеров». Фашисты дрогнули - с большой дистанции они открыли огонь и отвернули первыми. Этого-то мы как раз и ждали: развернулись круто влево - и... в хвосте ведомой пары! А где же Тапин? Он должен был находиться слева выше, но я видел пока одну «Кобру».

- Кто сзади выше?

- Я, Кондрат.

- Где ведущий?

- Ушел вниз!..

Взгляд вправо вниз. Незабываемое зрелище! Пикирует «Кобра», а за ней, вытянувшись в цепочку, шесть «мессеров»...

- ДБ, справа внизу бьют «Кобру»!

- Вижу. За мной! - И Дмитрий Глинка переворотом свалился в хвост замыкающему «мессершмитту».

Я не успел осмотреться, как этот Ме-109, вспыхнув, пошел к земле. А Дмитрий уже пристроился к следующему. Короткая очередь - и второй самолет противника взорвался в воздухе.

- Горачий, вперед! Бей следующего, пока не опомнились. Видишь, увлеклись «Коброй»...

Я вышел вперед, пристроился к немцу, как будто в учебном бою, нажал на все гашетки, и вражеская машина, сделав полубочку, направилась к земле.

Только теперь оставшаяся тройка «худых», видимо, заметила опасность сзади. Фашисты, так и не догнав «Кобру», резким разворотом ушли на запад. А наша «Кобра» продолжала пикировать.

- «Кобра», «Кобра», ты кто?.. Выводи, выводи! - напряженно кричал по радио Дмитрий Глинка.

У самой земли истребитель вышел было из пикирования, но высоты уже не хватило. Я увидел пыльный след на недавно убранном поле. Это конец...

Но... что такое? Не верится глазам! Сделав круг, мы [69] проходили над упавшей «Коброй», а она - целехонькая - лежала на «брюхе», и на ее плоскости стоял летчик. Это был Танин. Мягкий грунт и ровное поле спасли ему жизнь.

Прибыв в полк, Тапин опять выкрутился. Только теперь летчики не хотели летать с ним на задания. А вот Телегин, поверив еще раз, полетел... Вскоре после гибели штурмана Танина из полка убрали. Трус страшнее предателя.

За годы войны подобных людей я встречал единицы. Но таких не сразу распознаешь, расплата же за их трусость слишком дорога...

* * *

Напряжение последних августовских дней росло. До четырех-пяти, а то и до шести боевых вылетов, да еще с большими боями, выполняли пилоты полка. Некоторые, послабее физически, в конце дня вылезти из самолета самостоятельно не могли - помогали техники.

Запомнилось состояние: снимаю с педалей ноги, вытягиваю из кабины, последним усилием лихо соскакиваю с плоскости. Земля... Твердая земля! Ноги, будто чужие, вяло гнутся под тяжестью тела, волочу их к землянке на отдых. Сон нападает еще до постели. Сил хватает только на один сапог: кто-то сжимает руки и но отпускает - брякаюсь с размаху в крепкий сон...

31 августа 1943 года стоял солнечный день. Командир полка майор Сайфутдинов предупредил, что вечером перебазируемся на новое место.

До вечера далеко, а мы собираемся в четвертый боевой вылет, не отдохнув еще от предыдущего. Вот и команда «На взлет!». На этот раз идем шестеркой: Шаренко - Синюта, Петров - Берестнев, Лавицкий - Дольников. Лавицкий назначен командиром эскадрильи вместо погибшего Микитянского.

После взлета мы с Лавицким от группы чуточку отстали. Смотрю на скорость - меньше обычной на 50 километров. Не понимаю, в чем дело. Передаю по радио Лавицкому:

- Прибавить надо - Шаренко уже еле видно!

- Погоди, Горачий. Что-то мотор не тянет... - отвечает Лавицкий.

- Так, может, вернемся?

- Может, прогазую... [70]

Тем временем группа Шаренко уже скрылась из виду. Скорость не увеличивается. Из самолета Лавицкого временами вырывались выхлопы белого дыма. В очередной раз спрашиваю ведущего. Отвечает, газую...

Четверку Шаренко с земли навели на большую группу Ю-88. Завязался бой. Шаренко требует:

- Лавицкий, свяжи «худых»!

Мы наконец подходим в району боя, но без скорости и явно ниже по высоте. А помогать своим надо. Лавицкий пытается снизу на встречных курсах атаковать группу «юнкерсов», но в это время звено «мессершмиттов» сваливается на нас сверху.

- Лавицкий, крути вправо! - едва успел я крикнуть в эфир.

Атака противника сорвана. Однако на вертикаль Лавицкий не пошел - нет скорости. Немцы, похоже, догадались об этом и вцепились в нас. Отбиваемся уходом под атакующих. Вот проскочила пара. Лавицкий как-то ухитрился, круто подвернул - потянулись огненные струи от его самолета, и «худой» готов. Эх и здорово!..

Подошла еще пара «мессершмиттов». «Э-э, - подумал я, - дело плохо, да еще с таким мотором, как на машине Лавицкого. Надо бы уходить...» Немцы атакуют попарно - снизу и сверху. Норовят первым сбить Лавицкого. У меня запас скорости, и я верчусь вокруг ведущего, принимая огонь на себя.

- Уходить надо, Коля! Похоже, я подбит! - предлагаю Лавицкому.

- Давай переворотом, прикрою! Быстрей давай переворот! Дымишь сильно!.. - Это уже кричит мой ведущий.

Но команды Лавицкого я не слышал - приемник молчал, а я в свою очередь передавал: «Уходи, Коля! Уходи!..»

Пока мог, держался у хвоста его машины. Потом стало жарко - одна огненная трасса прошла чуть выше кабины и по кабине... Самолет свалился в штопор. Высоты нет. Задыхаясь в едком дыму, я пытаюсь выпрыгнуть из крутящейся машины. Кажется, удалось... Рву вытяжное кольцо парашюта - резкий удар. Сапоги слетели. Куда-то назад и вверх завернуло стропами левую руку. Пытаюсь ее освободить, но она почему-то не действует.

О землю ударился правым боком. Парашют сильным ветром волокет по скошенному полю, и я босыми ногами [71] торможу, перебираю, словно по гвоздям, - стерня колется... Правой рукой наконец освобождаюсь от парашюта. Прилег...

Но вдруг вижу, как из-за кустов слева и справа с автоматами наперевес выскакивают солдаты. Их много. Они окружают меня... Тянусь за пистолетом. Но что это?

- Сдавайся! Руки вверх! - кричат по-русски. Наши! И тут заболело все разом: рука, ноги в крови... Даже «сдаться» не мог: руки не поднять. Кричу:

- Я свой, русский!

- Братцы, та тож наш, летун!

- Э-э, так он в крови весь!

- Наташу сюда, Наташу!

- Эк его извозило! Флягу давай, Семен! Спирту ему зальем, вот шоколаду нет. Летуны, говорят, шоколадом горилку закусывают!

И влили. Обожгло... Закашлялся... Даю словесно пулеметную очередь неплохо усвоенного мной за годы войны солдатского фольклора, из которого единственно безобидным было междометие «ах». Помогло. Вскоре подошла санитарная машина. Девушка в солдатской гимнастерке без погон, осмотрев меня, скомандовала:

- На носилки - и в санбат!

В прифронтовом санитарном батальоне мне заботливо обмыли и вправили вывихнутую левую руку, подвесив ее на бинтах через шею, обработали йодом лицо, голову, усыпанные мелкими осколками лобового стекла самолета, и покормили по-фронтовому, с чаркой спирта.

Уложили меня в небольшую комнату, плотно заставленную солдатскими койками.

- Вот здесь отдыхать и поправляться будете, товарищ летчик! - объявила медсестра.

- А обмундирование мое где?

- А в шкафу вон там, все в целости, почищено. Там и парашют, на котором спускались вы.

Спал я плохо. Продумывал, как сбежать из санбата. И вот на рассвете, когда всю палату сковал крепкий утренний сон, нашел свое нехитрое обмундирование, оделся, захватил парашют, вылез в окно и через несколько минут уже голосовал на фронтовой дороге.

К обеду я добрался до своего аэродрома, где застал только небольшую группу технического состава полка. Погрузив оставшееся имущество, вместе отправились в Таганрог. [72]

Удивлению и радости друзей при встрече не было границ. Все считали, что я погиб. Лавицкий видел взрыв моей «Кобры», но когда и как я выпрыгнул с парашютом - не заметил. Ему и самому было очень нелегко оторваться от преследующих «мессеров».

Неловко, по-мужски грубовато обнимал и целовал меня Коля Лавицкий. У этого далеко не сентиментального, мужественного человека на глазах показались слезы - слезы радости. Уже потом от Пети Гучека и Жени Денисова я узнал, как изрядно побитый Лавицкий вернулся из полета и сказал:

- Гриша Дольников был не только смелым летчиком. Он был преданным другом и товарищем. Гриша прикрыл меня своим самолетом...

* * *

На площадке Таганрога мы базировались больше недели. Здесь все напоминало о недавнем присутствии немцев. Фашистским летчикам создали хорошие бытовые условия и даже комфорт. В отлично защищенных и оборудованных землянках осталось много нацистской литературы, портретов фашистских вождей, различных порнографических изданий и открыток. Поспешно отступая, гитлеровцы бросили неисправные самолеты и большой запас боеприпасов.

Поскольку повсюду валялось множество портретов Гитлера, кто-то из летчиков предложил использовать их как мишени для тренировочной стрельбы из пистолетов. И дело приняло такой оборот: поднявшись поутру, каждый пилот, выходя из землянки, в первую очередь стрелял в портрет бесноватого фюрера. Затем Гриша Синюта не без помощи аэродромщиков завладел целым складом немецких гранат - «лягушек». Синюта - одессит, в самом начале войны воевал в пехоте. Почему и как туда попал - мы толком не знали, а он на этот счет не распространялся. Однако оружие пехоты: гранаты, пулеметы, автоматы разных систем - Гриша знал превосходно, и с его помощью мы взяли на вооружение и тоже начали использовать для тренажа немецкие «лягушки».

Как-то принялись бросать их на дальность. Чтобы как можно дальше забросить гранату, придумали усовершенствование. Привязывали «лягушку» к веревке и, раскрутив над головой, пускали в нужную сторону. Но вот одна граната оборвалась и, зловеще шипя, упала тут же, [73] рядом с нами. Последовал взрыв... И вот результат. Те, кто успел упасть на землю, остались невредимы. А Коля Новиков и Дмитрий Глинка кинулись бежать, и осколками их ранило в ноги. Ранения, к счастью, оказались легкими. А шуму, конечно, было много.

Летчики постарше участия в подобных мероприятиях, как правило, не принимали, кроме Дмитрия Глинки. Он вообще был очень неровным: временами чересчур серьезным, а временами готов играть не только с нами, но и с детьми. При всей неустойчивости характера Дмитрий, однако, сумел сохранить лучшие свои качества: душевную чистоту, правдивость, самую искреннюю любовь к друзьям, живость и четкость мысли, которую легко было принять за трезвую практичность, умение найтись. Такие крайности как-то легко совмещались в нем.

Дмитрию Глинке и Александру Покрышкину в конце августа 1943 года присвоили звание дважды Героя Советского Союза. Со всех концов страны к Дмитрию полетели письма. Наш нештатный письмоносец Мария, будущая жена Василия Сапьяна, по профессии парашютоукладчица, чуть не мешками приносила их, преимущественно от девушек.

Почту, как правило, разбирал и я. Дмитрий требовал, чтобы ему зачитывали наиболее важные и патриотические письма. А это было трудно, так как все писали искренне, от души, желая скорейшей победы, поздравляли с боевыми наградами, предлагали знакомство, приглашали в гости...

Многие письма зачитывали и на комсомольских собраниях, а чаще после боевого дня в эскадрильях. Тут же находились земляки писавших, которые предлагали немедля готовить ответ с их подписью и конечно же с подписями всех Героев Советского Союза нашего полка. Завязывалась переписка. Фронтовики обещали громить фашистскую нечисть и победителями войти в Берлин. Ответные же письма шли с заверением, что труженики тыла сделают все возможное, чтобы обеспечить фронт всем необходимым для победы.

Одно из таких писем было подписано секретарем Запорожского райкома комсомола Валентиной Чистовой. Ответ запорожским комсомольцам по поручению летчиков эскадрильи подписывал и я. Вскоре комсомольцы Запорожья рассказали нам о своих трудовых успехах, а [74] потом сообщили, что группа девушек во главе с их бывшим секретарем Валентиной Чистовой убыла на фронт.

Каких только не было встреч на войне! Волей случая с Валентиной Чистовой мы встретились на польской земле. Но об этом несколько позже...

Наступление наших войск продолжалось быстрыми темпами. Часто менялись аэродромы. В небе Донбасса и Приазовья храбро сражались летчики нашей, теперь уже Мариупольской гвардейской авиадивизии: братья Глинка, Николай Лавицкий, Иван Бабак, Василий Шаренко, Александр Клубов, Григорий Речкалов, Аркадий Федоров, Николай Трофимов, Андрей Труд, Алексей Закалюк, Василий Дрыгин, Александр Вильямсон, Александр Румм, Алексей Луканцев.

Обрели смелые крылья и прочно заняли место в боевом строю мои друзья, недавние сержанты Петр Гучек, Евгений Денисов, Иван Кондратьев, Борис Лихонос, Василий Можаев, Александр Кшиква.

Начиналась схватка над рекой Молочной... [75]

Дальше