Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Летная школа

В конце марта 1940 года поездом Минск-Ростов я ехал поступать в Батайскую военную авиационную школу пилотов. Двое суток пути через леса и болота родной Белоруссии, привольные степи Украины и Дона. В Полесье на полях еще лежал снег, а на Украине и на юге России весна была в разгаре. Пассажирский поезд часто и подолгу стоял на больших и малых станциях. Вагонов-ресторанов тогда не было, и пассажиры питались купленной у крестьян снедью, которую те специально приносили к поездам дальнего следования. Женщины в фуфайках и резиновых сапогах, пронырливые подростки настойчиво предлагали соленые огурцы и помидоры, жареных кур и индюшек, свежее и соленое сало, варенец я простоквашу, моченые яблоки и квашеную капусту. Тут же из-под полы торговали самогоном.

Отведав смачных даров деревенской кухни и взяв кое-что про запас, пассажиры веселели. И если при посадке и первом устройстве в вагоне возникали неурядицы и нелицеприятные разговоры, часто переходившие в крепкие словесные перепалки, то вскоре все ехавшие, несмотря на тесноту, как-то устраивались, знакомились, добрели и чаще всего расставались друзьями.

В каждом вагоне раздавались песни - порой под гитару, а чаще под знаменитую русскую трехрядку. Мы пели о Родине, о защите ее границ, о любви и дружбе.

Большинство тех песен пришли с экрана. Незабываемые кинофильмы «Цирк», «Трактористы», «Чапаев», «Истребители», «Парень из нашего города» и по сей день волнуют зрителя, а песни - особенно.

Мы рождены, чтоб сказку сделать былью,
Преодолеть пространство и простор.
Нам разум дал стальные руки - крылья,
А вместо сердца - пламенный мотор. [22]

Все выше, и выше, и выше
Стремим мы полет наших птиц,
И в каждом пропеллере дышит
Спокойствие наших границ.

В вагоне пели все, пел и я, но больше смотрел в окно. Хотелось увидеть те места, где партизанил знаменитый дед Талаш, о котором замечательно рассказал народный писатель Белоруссии Якуб Колас в повести «Трясина». Хотелось как следует разглядеть ту украинскую землю, по которой лихо скакал в рядах буденновцев Павел Корчагин. Все тогда мечтали стать похожими на Павку, дружить, любить, быть преданными делу по-корчагински. Все помнили клятву Павла на могиле погибших друзей: «Самое дорогое у человека - это жизнь. Она дается ему один раз, и прожить ее надо так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы, чтобы не жег позор за подленькое и мелочное прошлое...»

А как хотелось увидеть знаменитый Тихий Дон, где так многотрудно жили, боролись, любили шолоховские герои!

Но вот и Батайск - небольшой чистый городок, расположенный в десяти километрах южнее Ростова-на-Дону. Я быстро нашел училище и смотрел на окружающее с удивлением: здесь все было по-военному. Строгие здания казарм и учебных классов, подтянутые бравые курсанты в строю. Чеканя по-уставному шаг, они отдают честь старшим по званию. Я уже знал, как по нашивкам на рукавах, по треугольникам, кубам и шпалам отличать младших командиров от старших.

Шагая с самодельным деревянным сундучком в руках, жадно всматривался я в каждое строение, искал глазами аэродром с множеством невиданных самолетов. Ведь именно отсюда мне предстоит взлететь в небо на боевом истребителе...

Сданы документы. Получены первые командирские распоряжения: все приезжающие направляются в карантин. Резкое непонятное слово «карантин» всех немного волновало. Однако, поужинав сытно, «по-летному» в уютной курсантской столовой; разместились в светлой большой казарме. Перед сном всех нас сводили в баню, постригли наголо - и мы надолго распрощались с завидной мужской красотой.

Перед отбоем было немало толков, тревожных разговоров. Многие считали, что нас ввели в заблуждение, что [23] не курсантами будем, а красноармейцами, так как летный набор уже закончился. Но утром подъем по распорядку дня, завтрак без перекура и - строем на медкомиссию.

До санчасти грозный старшина несколько раз останавливал вас, пытаясь заставить петь строевую песню. Мало кто знал строевые солдатские песни, поэтому начавший было запевать Костя Немирко поддержки не получил. Тогда старшина Кузнецов, которого тут же окрестили «колуном» (потом оказалось, что это прозвище дали ему наши предшественники за жесткую и далеко не всегда уставную требовательность, а порой и грубость), остановил строй и предупредил: кто не будет петь, тот к медкомиссии не будет допущен.

И вот начали с шага на месте под громкую команду старшины: «Рррясь, рррясь, рррясь, а-а, три-ии... и ррясь, а-а, три-ии... Запевай!» Шагаем на месте, в строю твердого шага нет, потому что один в ботинках, другой в сапогах, а третий в сандалиях. Стоявший в середине строя Костя Немирко, не выдержав, запел про казака Голоту. И хотя мало кто знал эту песню (впоследствии она стала самой любимой), но подхватили ее во всю глотку: никому Не хотелось «самоустраняться» от медкомиссии. Старшина остался доволен.

День ушел на хождение по врачам. К вечеру все страхи остались позади, а ряды наши значительно поредели. Среди летчиков всех возрастов бытует масса анекдотов и юмористических рассказов о том, кто и как в разные годы проходил медицинскую комиссию. Мы не оказались исключением, и ночью многие «счастливчики» тайно делились друг с другом, как «провели» докторов.

На следующий день заседала мандатная комиссия. После нее кандидатов в военные летчики осталось еще меньше.

К вечеру всех отобранных комиссией переодели в курсантскую форму. Гражданская одежда в спецмешках обычно сдавалась на склад, а после окончания школы вещи возвращались владельцам. Но нашему набору получить свою одежду уже не довелось: в самом начале Великой Отечественной войны все было предано огню вместе с другим имуществом, которое не смогли увезти в тыл.

* * *

Итак, в апреле 1940 года я стал курсантом Батайской военной авиационной школы пилотов имени А. К. Серова. [24] Но не с авиационных наук пришлось начинать мне летную службу.

На утреннем построении нам зачитали приказ о зачислении в школу, затем к строю подошла группа командиров, среди которых выделялся стройностью и франтоватостью молодой лейтенант. Он объявил, что из нас будут отбирать группу для обучения в школе младших командиров.

По команде этого же лейтенанта указанные им курсанты делали шаг вперед и перемещались с левого фланга на правый. По какому признаку производился отбор - понять было трудно, но, поравнявшись со мной, лейтенант почему-то спросил:

- Сколько лет?

- Чему, кому? - вопросом на вопрос ответил я.

- Шутник, - заметил лейтенант, - выходи вперед. И такие нужны!

С радостью шагнул я вперед даже не с правой, а с левой ноги, что также не осталось незамеченным.

Два месяца спустя назначая меня старшиной звена, лейтенант вспомнил этот инцидент и спросил:

- Скажите, Дольников, тогда, при отборе, вы умышленно пошутили?

Я честно признался, что был в необычайном напряжении, стоя все время по команде «смирно» и стараясь тем самым обратить на себя внимание, поэтому ответил не вполне осознанно.

После окончания карантина все курсанты приступили к плановым занятиям по изучению авиационных и общественных наук. Затем им предстояла сдача экзаменов и сразу же летная практика. А мы - группа подготовки младших командиров - начали с изучения общевойсковых уставов, правил несения внутренней службы, стрелкового оружия, его применения. В первый месяц один раз, а во второй дважды в неделю совершали марш-броски от Батайска до Ростова и обратно. Ребята из эскадрилий посмеивались:

- Эй, пехота, голубые петлицы сняли бы!..

Много лет прошло с тех пор, но и теперь я убежден, что тогдашний эксперимент по подготовке младших командиров был оправдан. Мы стали хорошими помощниками командирам эскадрилий, звеньев и инструкторам в организации жизни и быта в казарме, занятий в классе и на аэродроме. Нас за короткий срок обучили всем премудростям [25] солдатской науки - быстро окапываться в обороне и ходить врукопашную, метко стрелять и переносить тяготы в длительном походе. В будущем все это сослужило нам добрую службу.

Учеба мне давалась сравнительно легко, исключая походы. В походах, или, как они значились в расписании, на марш-бросках, я постоянно натирал кровяные мозоли на ногах, и все потому, что долго не мог усвоить простейшую, казалось бы, науку - умело наматывать портянки. Как ни старался, уже на первых километрах эти самые портянки сбивались вверх или комком съезжали вниз.

Долго я мучился так, но вот наконец старшина увидел мои ноги и все понял. Поэтому, пока не научил обуваться, через каждые два-три километра командовал:

- Курсант Дольников, выйти из строя, переобуться!

Сядешь на пахучую дорожную травку, снимешь солдатский кирзовый сапог, а пятки и пальцы ног в водяных пузырях. Полежать бы, да строй пошел - догонять надо. Больно, обидно до слез: как же другие все умеют!

Однажды вот так и остался сидеть. Решил, забудет старшина, а когда станут возвращаться назад, я и пристроюсь. Но группу то ли по плану, а может, умышленно, чтобы проучить меня, старшина повел другой дорогой. Долго я ждал своих: и сидел, и лежал, и вперед шел, но строя все не было. Явился в казарму один уже после всех и, несмотря на жалкий, потерянный вид, получил наряд вне очереди на уборку туалетов. Это было самое большое наказание, особенно для меня. Старшина торжествовал.

Ходили мы и в караул. Надо сказать, поначалу с большой охотой. Тогда о бдительности несения службы писали и говорили постоянно, много и настойчиво...

Хотелось отличиться и мне. И вот однажды меня назначили в караул на пост по охране склада боепитания. Первую смену с вечера я отстоял без происшествий. Но в следующую смену уже глубокой ночью началась гроза. Настороженно выхаживал я по обозначенному маршруту, то и дело останавливался, прислушивался. Вдруг при очередном сполохе молнии мне показалось, что на пост кто-то ползет. Из-за грозы ничего не было слышно, да и не видно. При следующей вспышке молнии я опять заметил какое-то движение.

Проделал все известные тактические приемы: лег, присел, пополз в сторону врага. Начал сковывать страх: а [26] вдруг он не один? вдруг целая группа шпионов? И вот тут что-то треснуло сзади. Энергичный разворот - штык наперевес.

- Стой! Кто идет?

Опять отсвет грозы. Взгляд назад, и - о ужас! - совсем-совсем уже близко ползло на меня что-то темное...

Враг! Выстрелил в темноту. Вспыхнула молния. Выстрелил вторично... Когда же подойдут из караула?! Казалось, что вокруг меня все ползут и ползут, но почему-то никто не нападал.

Наконец появился разводящий со сменой.

- Стрелял, что ли? - спросил.

- Да. Туда... Там ползли, сзади тоже...

- Замерз или с перепугу зубами клацаешь? - подходя вплотную, уточнил разводящий.

Утром на том месте, где я стрелял, обнаружили самодельную тележку со старым огнетушителем, покрытым рваным брезентом. Сильный ветер поднимал брезент, и он хлопал о тележку, а торчавший огнетушитель казался притаившимся врагом. Одна пробоина в брезенте все же была обнаружена. Но меткая ночная стрельба не помогла: мне объявили наряд вне очереди.

В начале июня программа нашей командирской подготовки закончилась. Большинство, в том числе и я, получили звание отделенный командир - два треугольничка в петлицах, звание помкомвзвода присвоили Николаю Новикову и Эдуарду Даукше, а звание старшина - только Дмитрию К., которого назначили старшиной эскадрильи.

Новый наш старшина был среднего роста, приземистый, с изрытым оспой, но привлекательным лицом, с прищуренными глазами. Был он много старше большинства из нас, имел педагогическое образование и выделялся своей строгостью, требовательностью. Не терпел старшина неряшливости и грязи в казарме, нерадивых курсантов нещадно наказывал. После отбоя, услышав разговоры, он входил в казарму, и горе тому, кого поднимал с кровати: уборка отхожих мест до глубокой ночи была обеспечена.

Учился Дмитрий успешно, хорошо осваивал и летную подготовку. Казалось, будущее его устремится по крутой восходящей. Но жизнь распорядилась по-другому...

Мы встретились с Дмитрием после Батайской школы спустя пятнадцать лет. Я уже заканчивал военно-воздушную академию. Однажды иду с занятий, вдруг сзади кто-то громко окликает: [27]

- Гришка!

Так меня давно уже не звали, больше - Григорий Устинович или просто Устиныч, а тут вдруг - Гришка! Обернулся. Вижу знакомое, но уже забытое лицо.

- Зазнался, майор!

- Да ты что, капитан? Дима, ты ли?..

Дима куда-то спешил. В ту короткую встречу я понял, что с истребителей он списан и теперь вкалывает на транспортном Ли-2. Его постаревшее, отекшее лицо, неряшливый вид подсказывали, что Дмитрий теперь не тот, что он потерял себя, да и запах спиртного подтверждал это. Помню, закончился разговор тем, что Дима грустно и с чувством продекламировал:

Друг мой, друг мой
Я очень и очень болен.
Сам не знаю, откуда взялась эта боль.
То ли ветер свистит
Над пустым и безлюдным полем,
То ль, как рощу в сентябрь,
Осыпает мозги алкоголь.

Он был земляком Сергея Есенина и еще тогда, в школе, часто читал есенинские стихи.

Следующая встреча с Дмитрием состоялась так же случайно, спустя более чем двадцать лет, около той же академии. Он был уже в гражданской одежде. Алкоголь погубил все...

Полной противоположностью стала другая жизнь - трагическая, но наполненная, замечательная жизнь бывшего курсанта нашего звена, моего большого друга Ивана Шамова. О судьбе летчика расскажет его письмо комсомольскому вожаку одного из гвардейских соединений, которым мне довелось командовать.

«Дорогой товарищ Самусев! - писал Иван Васильевич. - Вчера, 28 февраля, отправил письмо и три стихотворения младшему сержанту Пану, и в этот же день получил письмо от вас.

Я извиняюсь перед вами за столь долгое молчание. В феврале болел, лечился, а потом пошла волнительная канитель с подготовкой телепередачи из моей квартиры. Она отняла много времени, причинила много забот и волнений.

Но теперь все позади. И я отвечаю вам, дорогие воины-гвардейцы. [28]

В авиацию я пришел по спецнабору в июле 1940 года. Приехал в Батайскую авиашколу имени А. К. Серова из Москвы. К этому времени закончил третий курс Московского библиотечного института и уже числился студентом четвертого курса.

В авиашколе моим старшиной звена был младший сержант Григорий Дольников. Строгий командир был...хотя в сущности это был чудесный и душевный паренек из Минска, добродушный парнишка с одного из минских заводов. Кареглазый Гриша.

С Гришей Дольниковым мы вместе пробыли до весны 1942 года. Потом нас разбили по разным авиаэскадрильям. И Григорий Дольников закончил школу раньше меня.

В июле 1942 года я курсантом-летчиком был включен в состав школьного авиаполка и принял участие в боях с немецкими захватчиками в районе Махачкала, Дербент.

Полк нес боевую работу по прикрытию подступов к Баку. Летчиками были наши школьные инструкторы, а мы, курсанты, выполняли роль механиков, оружейников, старшин и т. д.

А в районе Гудермес, Грозный в это же время сражался наш другой полк. Там воевали мои инструкторы Георгий Адамович и Михаил Бобров. Они погибли в этих боях, но врага в Закавказье не пропустили.

Я же осенью 1942 года вместе с группой других батайцев-курсантов по приказу главкома был отозван обратно в авиашколу для доучивания. Но в октябре 1942 года в разгар самых ожесточенных боев за Кавказ меня с большой группой других курсантов послали на защиту перевалов Большого Кавказского хребта в район Нухи. Там наши курсанты несли сторожевую службу и укрепляли перевалы.

В зиму 1942/43 года мы, курсанты, вели борьбу с бандитами и дезертирами в лесах по реке Куре, в районе нынешнего Мингечаурского гидроузла. Сейчас здесь рукотворное море... Авиашколу окончил уже по возвращении в Батайск.

Больше на фронте быть не пришлось. Служил в разных авиачастях летчиком-истребителем вплоть до августа 1947 года.

21 августа 1947 года в учебно-боевом вылете на истребителе «Лавочкин-7» на низкой высоте (Н-150 м) отказал мотор самолета. Это было на первом развороте, после ухода на второй круг. Посадка была неудачной. При ударе [29] о землю я сломал позвоночник на уровне груди, меня сковал паралич - от сердца и до конечностей.

Начались трудные дни во многих военных госпиталях. 2,5 года на больничной койке. 1 год 7 месяцев со мной в одном госпитале была жена Наташа. Она сыграла главную роль в моем выздоровлении. Я остался жив, но навечно прикован к постели параличом. Тело и ноги парализованы. Работают только голова и руки. Так и живу вот уже шестнадцатый год.

Стихи начал писать в госпитале. Это было летом 1948 года (после года лежания на спецкойке). Писал о голубом небе, о друзьях-товарищах, о страстном желании летчика опять взлететь, высоко подняться...

8 марте 1949 года был переправлен на самолете в Москву, в Главный военный госпиталь имени академика Бурденко. Тут пролежал еще одиннадцать месяцев.

9 октября 1949 года московская газета «Тревога» (орган Московского округа ПВО) опубликовала первые мои стихотворные пробы - «Стихи лейтенанта Ивана Шамова». С этих пор стал выступать в армейской печати. В феврале 1951 года в журнале «Советский воин» ? 4 была дана большая подборка моих стихов со вступительной статьей поэта Михаила Васильевича Исаковского.

Это была для меня путевка в большую литературу. Как я благодарен поэту!

В это же время (февраль 1951 г.) друзья-однополчане написали письмо в Москву композитору-песеннику Борису Андреевичу Мокроусову с просьбой навестить их друга поэта Ивана Шамова. Композитор оказался чутким и внимательным человеком. Вскоре он приехал ко мне и Измайлово - один из строящихся районов столицы. В результате его визита появилась песня «На лавочке» («Костры горят далекие»). Мы стали с ним большими друзьями.

В эти же годы меня начали навещать друзья-товарищи по военному училищу и однополчане.

В 1951 году из далекого Забайкалья я получил дорогое для меня письмо от майора Григория Устиновича Дольникова, фронтового летчика, моего славного товарища и командира. Потом он приехал учиться в Краснознаменную академию ВВС и часто приезжал ко мне вместе с супругой в нашу маленькую комнатку на Измайловском бульваре. [30]

Итак, началом моего творчества надо считать лето 1948 года. Раньше, до госпиталя, стихов не писал.

За эти годы я издал девять сборников стихов, вместе с советскими композиторами создал 20-30 песен...

Вот пока и все. В общем, работаем!

Сейчас пишу новые стихи и песни, преимущественно о воинах и молодежи.

Взращенный авиацией,
Горжусь своим трудом
И новой диссертацией
Считаю каждый «том».

С искренним московским приветом ваш Иван Шамов», Так вот по-разному складывались судьбы моих товарищей по военной авиашколе. К счастью, так, как у Дмитрия, редко.

* * *

А тогда мы, группа младших командиров, еще только переодевались в новое обмундирование. Каждый прикручивал по два или три треугольника в петлицы - соответственно полученному званию. К этому времени состоялся очередной набор курсантов, из которых сформировали отряд. Звенья в отряде комплектовали по росту курсантов: самые рослые были в первом звене, малыши - в четвертом. По такому же принципу назначали и старшин звеньев.

И вот я стал старшиной первого звена, Иван Коробков - второго, Жора Агикян - третьего, а Василий Гущин - последнего, четвертого, звена. Интересно отметить, что Жора Агикян по росту был ничуть не выше Гущина, но при определенных обстоятельствах обязательно приподнимался на носки и как-то умело вытягивал шею. Таким образом ему удавалось казаться более рослым.

За наведение порядка в звеньях мы взялись круто. Шумели, кричали, наказывали. Все было. В нашем звенс собрались в основном приехавшие из Минска и центра России - Сергей Саломатов, Петр Гучек, Александр Давыдов, Геннадий Тишуров, Илья Танхилевич, Сергей Козак, москвичи Николай Фигуркин, Николай Бакунин, Иван Шамов, Петр Тихонков, Борис Савинов.

За годы учебы всех нас связала крепкая дружба. Теоретический курс мы усваивали усердно, а Саломатов, [31] Фигуркин, Шамов, Гучек были примером во всем. Старательно учился и я - ходил в передовиках. Начал заниматься спортом, которому в школе уделялось много внимания. Пробовал бегать, прыгать, бороться, боксировать, но ни в чем не преуспел. На ринге получил такой удар в висок, что всю неделю кошмары снились. Очень хотелось стать чемпионом, как Сережа Саломатов, который был первым и в беге, и в борьбе, причем не только у нас в школе, но и во всем округе. И вот записался в борцы. Поначалу, может, действительно какие-то задатки были, только после официальной схватки с Сашей Ваулиным наотрез отрекся от борцовского ковра и занялся штангой. Но, видимо, силенки еще маловато было - поединка со штангой тоже не выдержал. К слову сказать, через много лет я стал даже чемпионом академии в полусреднем весе.

А в ту пору, забросив не только спорт, но и учебу, вдруг начал зачитываться Мопассаном, Лондоном, Толстым, Достоевским. Читал все подряд, с юношеским восторгом восхищаясь героями и героинями или ненавидя их, опуская философские детали и лирические отступления. Читал везде, но главным образом на занятиях. Сидел, как положено старшему, за первым столом, но умудрялся на глазах преподавателей читать.

Разоблачил меня батальонный комиссар Мололетков. Он вел курс марксистско-ленинской подготовки. Это был удивительный человек. За гражданскую войну комиссара отметили орденом Красного Знамени. Орден от времени потускнел, эмаль во многих местах отбилась, но смотрели мы и на орден и на орденоносца с невообразимой завороженностью и почтением. Не знаю, вызывает ли у сегодняшней молодежи подобные эмоции целая орденская колодка... Мне же помнится, как в автобусе, в трамвае, в очереди, увидев орденоносца, люди расступались, вежливо предлагая место.

А вот каким образом засек меня читающим на занятии комиссар Мололетков, не могу и сейчас представить. Только уже со следующего дня каждый преподаватель, входя в класс, приказывал:

- Отделенный командир Дольников, художественную литературу на стол!

Я изменил тактику: перешел на чтение по ночам. Но вскоре стал замечать, что буквы на страницах сливаются. Сначала решил, что накал лампочки упал, но [32] то же самое повторилось днем, когда все вокруг словно затуманилось. Читать я уже не мог, натыкался на окружающие предметы и, боясь признаться в этом, принялся промывать глаза до красноты, отчего стало еще хуже. Меня положили в санчасть. Встал вопрос о списании еще не летавшего летчика. Но постепенно зрение мое восстановилось, и через две недели я приступил к занятиям.

Дни учебы тянулись однообразно: лекции, семинары, зачеты, экзамены... Вечерами курсанты писали письма родным и близким, но ни о чем конкретно не упоминали, боясь раскрыть военную тайну. Нам же отвечали пространно, безо всяких намеков: девушки восторгались нашими подвигами (многие ребята, еще не летая, сочиняли были о баталиях в небе). Матери же, как правило, давали наказы сыновьям летать потише да пониже.

Я письма получал редко - только от матери. В них она весьма кратко сообщала о нелегкой жизни, спрашивая, скоро ли закончу службу и вернусь в родную хату. Вернулся же с финской Микита (брат двоюродный) с отшибленной ногой - пора бы и мне, старшему кормильцу, подумать о доме.

Так прошло лето. Многие курсанты уже летали самостоятельно, а наш отряд продолжал учебу. По этому поводу ходили разные слухи: одни говорили, что нас специально готовят к полетам на новых самолетах, которые уже где-то осваивают наши будущие инструкторы, другие, наоборот, утверждали, что никакими летчиками мы не станем, а будем преподавателями, потому что пилотов много, а самолетов нет.

В октябре командование объявило о нашем участии в параде войск в Ростове-на-Дону в честь 23-й годовщины Октября и мы приступили к усиленной строевой подготовке. Готовились серьезно - отрабатывали строевой шаг с оружием в руках, равнение в колоннах. Особенное внимание уделялось строевым песням. Запевал, как правило, Анатолий Володин. Небольшого роста, весельчак, впоследствии он проявил себя в боях с фашистами и заслужил звание Героя Советского Союза. К удивлению многих, иногда запевал и я.

И вот в день Октябрьской революции мы прошли перед центральной трибуной, на которой находились руководители области и командование округа. Я же на трибуне никого не разглядел - видел в основном грудь [33] четвертого в шеренге. За парад мы заслужили благодарность командующего и конечно же лейтенанта Шовкопляса, который объявил, что строевой подготовкой заниматься не будем до самой весны.

* * *

Наступил новый, 1941 год. Думали ли мы тогда, что он станет годом начала Великой Отечественной?.. В школе были летчики-инструкторы и преподаватели, участвовавшие в военных событиях в Испании, в Китае, на Халхин-Голе, в Финляндии. Второй год шла мировая война. Из печати, из выступлений политруков мы знали, что фашизм готовит нападение на Советский Союз, но считали, что большая война не столь близка и неизбежна. Во всяком случае, надеялись, что еще успеем стать летчиками-истребителями.

В начале апреля наш отряд прибыл на полевой аэродром. Поселились в палаточном городке. Чистый степной воздух, зеленый ковер душистых трав летного поля и окрестностей - все это внесло радостное разнообразие в казенную обстановку казарм и учебных классов. Здесь нам предстояло освоить сначала учебно-тренировочный самолет УТ-2, а затем боевой И-16.

Своих инструкторов мы знали еще задолго до выезда в лагеря. В нашей, первой летной группе инструктором был младший лейтенант Николай Нестеренко, закончивший нашу же школу несколько месяцев назад. Опыта обучения он, конечно, не имел, но производил впечатление требовательного командира: с каждым из нас помногу беседовал, тщательно изучал ребят как по скромным личным делам, так и в повседневной жизни. Инструктором второй летной группы нашего звена был его хороший товарищ младший лейтенант Анатолий Кожевников. Вместе с Нестеренко они окончили школу и по-дружески делились своими первыми опытами в обучении курсантов.

С Анатолием Кожевниковым в последние годы войны мне довелось служить в одном авиакорпусе и встречаться на фронтовых аэродромах. Воевал он смело, творчески, заслужил уважение товарищей, и слава о его боевых делах ушла далеко за пределы полка. В конце войны Анатолий стал Героем Советского Союза, командовал истребительным авиационным полком. Позже окончил военно-воздушную академию, затем Военную [34] академию Генерального штаба и находился на различных командных должностях в звании генерал-лейтенанта авиации. Сейчас Анатолий Кожевников живет в Москве, пишет книги.

Командиром нашей эскадрильи был известный в школе методист майор Казанский. Его по праву считали одним из лучших летчиков школы, и курсанты гордились этим.

Начались полеты. Без особого труда мы освоили самолет УТ-2, так как почти все летали в аэроклубах на По-2, который немногим отличался от учебно-тренировочного самолета. Первыми поднялись в небо и стали летать самостоятельно Саломатов, Фигуркин, Гучек. Не ладилось с посадкой у Савинова, Тихонкова и Шамова, но благодаря совместным усилиям инструктора, опытных командиров звеньев и они успешно закончили программу.

Однажды неожиданно для всех мы увидели на аэродроме боевые самолеты И-16 и учебные УТИ-4. Наконец-то!

Самолеты И-16 все еще считались у нас лучшими истребителями, и мечтой каждого летчика было овладеть этой сложной в технике пилотирования машиной. Особенно неподатливым был И-16 на взлете и посадке, думается, сложнее самолетов всех последующих поколений.

Эти особенности самолета мы хорошо знали, поэтому очень тщательно готовились. Но прежде чем начать полеты, курсанты должны были отработать рулежку. Для этой цели были подготовлены устаревшие, отслужившие сроки, еще со старыми моторами, самолеты И-16, да и у тех обшивку на крыльях сняли, чтобы на разбеге они не смогли взлететь.

И вот мы с увлечением рулим и «взлетаем» без взлета. Поначалу почти каждый, начав разбег в одну сторону, заканчивал его в обратную. Бывали и случаи капотирования - когда самолет переворачивался через крыло и оказывался вверх колесами. Это происходило при соответствующей ошибке и у бывалых летчиков на боевых самолетах. Тогда шутники говорили: «Перевернули вверх колесами для просушки», а несведущие новички верили.

На боевом самолете И-16 первым вылетел Сергей Саломатов. К этому дню готовилась вся наша группа, особенно инструктор Нестеренко. Ведь Саломатов был [35] его «первачком». Все прошло удачно. Взлетел Сергей ровно, приземлил машину на три точки и без «козлов», как говорили, «притер».

У меня с первых провозных полетов успешно пошло все. Инструктор был доволен и планировал выпустить меня на самостоятельные полеты. При проверке же командиром звена выявилась моя старая, еще аэроклубовская ошибка на посадке - высокое выравнивание. Много ушло времени и труда на ее исправление. Большая часть не только нашей группы, но и звена летала уже самостоятельно по кругу, в зону, а меня все еще учили на учебном УТИ-4. Учили терпеливо - как-никак старшина звена. Неудачи в полетах начали сказываться и на моих старшинских обязанностях. Я понимал: как же спрашивать с подчиненных, если они тебя обошли в главном - в полетах? Большинство товарищей переживали мою неудачу, старались помочь, ведь мы уже больше года служили вместе и крепко сдружились. А курсантская служба тех лет была нелегкой.

Ну вот, помнится, сопровождали мы самолеты на земле: отлетав, каждый был обязан сопровождать за крыло машину своего товарища при выруливании на взлетную и встретить после посадки. Хорошо, когда летали сами - рулили тихо, без рывков. А иной инструктор, желая проучить курсанта, рулил с такой скоростью, что, уцепившись за плоскость, бежишь подчас, переставляя ноги в воздухе, словно в горизонтальном полете. Да еще пыль аэродромная в глаза набивается, на зубах скрипит. Хорошо сопровождать, когда отлетался, и ох как трудно летать, насопровождавшись.

После полетов мы допоздна готовили самолеты к завтрашнему дню. Под руководством механика все делали сами: не только драили машины от носа до хвоста, но и умели выполнять все тонкие работы - заплетали тросы, регулировали зазоры, меняли кольца, перебирали шасси. Уставали необычайно. Отдыхали в выходные дни, которых становилось все меньше и меньше - ловили погоду. Все было подчинено скорой подготовке летчиков для строевых частей. В те редкие выходные немногие из нас получали увольнения, а единственное место, куда можно было пойти, - село Кулешовка. Здесь по вечерам местные девушки и парни собирались на вечеринки после нелегких сельскохозяйственных работ.

Играла двухрядка, танцевали тустеп, краковяк, вальс, [36] барыню. Мы были опасными конкурентами для местных ребят, так как сельские девушки отдавали предпочтение летчикам. Нередко дело доходило до неприятных разговоров, но патрульная служба была строгой и своевременно вмешивалась в инциденты, не допуская крайностей.

Наиболее дисциплинированным, хорошо успевающим курсантам как поощрение разрешали увольнение в Ростов-на-Дону. Тогда под руководством старшины звена или отряда рано утром выезжали, как правило, в город, где покупали немудреные парфюмерные принадлежности, ходили в кино, а затем на берег Дона. Возвращались к вечеру отдохнувшие. И снова аэродром, снова любимое дело, которому отдавалось все.

Вечером 21 июня 1941 года я был назначен старшим группы, увольняемой в воскресенье в город... [37]

Дальше