Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Враг пошел войной

Занятия со слушателями первого курса в Военной академии имени М. В. Фрунзе начались в тот год 1 июня. Прежде всего предстояло ознакомиться с новейшей военной техникой Красной Армии. Нас возили по другим академиям и воинским частям и показывали пушки, самолеты, танки, минометы, стрелковое вооружение. Увиденное впечатляло.

Поразил своими тактико-техническими характеристиками средний танк Т34, запущенный в серийное производство. С мощным дизельным двигателем, надежной броневой защитой и сильной пушкой, он очень хорошо маневрировал на пересеченной местности, как нам показалось, легко преодолевал сложные искусственные препятствия. Позднее военные специалисты назовут «тридцатьчетверку» лучшим танком второй мировой войны

На военном аэродроме нам показали МИГ и Майор авиатор давал пояснения по новой машине Он сравнивал наш самолет с немецким «мессершмиттом», а мы, слушатели, сопоставляя показатели истребителей, гордились успехами советских конструкторов, возможностями советского авиастроения. Прибывшие из войск командиры шутили: «С такими боевыми машинами нам сам черт не страшен»

Осмотренная затем на полигоне гаубица образца 1938 года окончательно утвердила нас в этом мнении. Да, мы сильны! И если Советский Союз окажется втянутым в войну, начавшуюся в Европе, Красная Армия ответит двойным ударом на удар зарвавшегося противника и разгромит его на его же территории. Так думали не только слушатели первого курса Военной академии имени Фрунзе.

Занятия шли своим чередом. Преподаватели читали обзорные лекции по различным проблемам военного дела. В них анализировались операции немецко-фашистских войск на европейском театре военных действий, изучались оперативное искусство и тактика стрелковых, танковых и артиллерийских формирований вооруженных сил различных стран. В отношении Советского Союза и его Красной Армии преподаватели постоянно подчеркивали тезис о том, что мы не должны допустить спровоцировать себя.

Слушатели старшие лейтенанты Быстров, Мельницкий, Щербак, Тропин, прибывшие в академию из Прибалтийского, Белорусскою и Киевского военных округов, рассказывали, что войск там много, они не разрешат врагу вторгнуться на советскую землю. Это нас еще более успокаивало. Я лично начал подумывать о том, чтобы перевезти со Смоленщины жену Марию с маленьким Славиком поближе к Москве. Во второй половине июня решил съездить в Одинцово и подыскать там комнату. Помочь в решении жилищной проблемы обещал дядя Антон, брат моего отца. Жене надо было завершить образование, и я получил согласие ректора педагогического института на продолжение ее учебы в стенах этого учебного заведения.

Утром 22 июня на Белорусском вокзале я сел в пригородный поезд. В вагоне было шумно, весело, как и обычно в выходной день, когда горожане едут отдыхать. Ярко светило солнце. На деревьях буйно курчавилась листва, вдоль железной дороги — изумрудная трава.

— Поезд прибывает на конечную станцию Одинцово, — объявил проводник вагона.

Я вышел на платформу. Внимание привлекла большая толпа народа на привокзальной площади. Люди стояли возле телеграфного столба, на котором висел репродуктор. Было 12 часов 10 минут. «Война... Война... — бурлила толпа, когда я подошел к ней ближе. — Германия напала на нашу страну...»

Из репродуктора доносился голос В. М. Молотова, который сообщал, что от Балтики до Черного моря начались ожесточенные бои с гитлеровскими захватчиками... »Я военный, мое место на службе» — с такими мыслями я быстро вернулся в вагон. Поезд должен был возвращаться в Москву через десять минут. В голове — сплошная неразбериха. Ни с того ни с сего с молниеносной быстротой промелькнуло в сознании босоногое детство на Смоленщине. Отчетливо представил родную деревню Звягино в верховьях Днепра, где пахал землю и гонял лошадей в ночное, вел счетоводские дела в колхозе и руководил сельской комсомольской ячейкой. Там теперь мать Ксения Кирилловна, сестренки, Марийка с сыном.

После гибели отца в 1919 году — его, члена волостного комитета рабочих и крестьянских депутатов, продовольственного комиссара от Смоленской губернии, — расстреляли под Новохоперском белоказаки генерала Деникина, — нас пятеро осталось на руках у матери. С помощью Советской власти всех, кроме одной сестренки, она подняла и вывела в люди.

Вспоминалось Минское военное училище. Перед зачислением в него была беседа в штабе Белорусского военного округа.

— Куда его определить? В артиллерию и кавалерию он ростом не вышел. В авиацию — тем более. В пехоту вы согласны? Мы вас спрашиваем потому, что идете в армию добровольно, — словно советуясь со мною, говорил член комиссии по отбору в военные школы.

— В пехоту, — без колебаний ответил я и прибавил:

— Это мой сознательный выбор.

Этим категорическим согласием старался ускорить решение вопроса, чтобы из-за малого роста, чего доброго, не отказали вовсе.

— Есть такая Объединенная военная школа в Минске. Согласны там учиться? — еще раз спросили меня.

— Согласен, согласен...

Это было 10 октября 1934 года. Уже давно и вместе с тем будто только вчера. А сегодня... Сегодня — война.

Сидя в вагоне, я пытался представить положение на нашей западной границе, характер развернувшихся боев. Соседи по вагону докучали вопросами: как да почему на нас напали и нужно ли было верить Гитлеру и заключать с Германией пакт о ненападении? А русский народ из-за своей доброты нередко терпел невзгоды...

— Что же теперь будет? У меня сын сложит в Западной Белоруссии. Может, и неживой, — причитала немолодая женщина, держа на руках внучку.

Ну что я им отвечу? Разве то, что хочу немедленно на фронт сражаться с врагом?

Когда я прибыл в академию, там уже шел сбор слушателей. Потом начался митинг. На нем негодовали по поводу вероломного нападения фашистской Германии на СССР. Все выступавшие завершали свои речи единственной просьбой — послать на фронт. В заключение начальник академии генерал Хозин объявил:

— Занятия в академии продолжаются строго по расписанию. Всем быть на казарменном положении. Что касается направления на фронт, то это только по нарядам Главного управления кадров Наркомата обороны.

При малейшей возможности мы — у репродукторов. Сводки Совинформбюро день ото дня все тревожнее. Наши войска отступали. Ожесточенные бои шли на шауляйском и минском направлениях, на Украине. Все это очень волновало слушателей.

— Как, почему случилось такое? — спрашивали мы себя и не находили ответа. А радио приносило вести одну горше другой. 29 июня оставлен Минск. И это на седьмой день войны!

К тревогам за судьбу Родины, за участь наших войск в приграничных западных округах у слушателей, прибывших на учебу из этих районов, прибавились и личные волнения. По месту прежней службы были оставлены семьи. Где они? Что с ними?

В конце июня к некоторым из них прибыли жены с наспех собранными вещами или вовсе без них, с детьми, кое-как одетыми, в пути раненными. Поступили сведения о том, что некоторые матери потеряли детей в военной кутерьме. Трагедии следовали одна за другой.

3 июля по радио выступил И. В. Сталин. Мы слушали его речь в Лефортовском общежитии. Несмотря на ранний час, все одетые стояли у репродукторов. После объявления диктора наступила пауза. Потом стало слышно, как забулькала вода, наливаемая из графина в стакан. Нам показалось, что Сталин волнуется, стакан несколько раз мелкой дрожью прозвенел по горлышку графина.

Наконец донеслось: «Товарищи' Граждане! Братья и сестры! Бойцы нашей армии и флота!.. Вероломное военное нападение гитлеровской Германии на нашу Родину, начатое 22 июня, — продолжается... Гитлеровским войскам удалось захватить Литву, значительную часть Латвии, западную часть Белоруссии, часть Западной Украины. Фашистская авиация расширяет районы действия своих бомбардировщиков, подвергая бомбардировкам Мурманск, Оршу, Могилев, Смоленск, Киев, Одессу, Севастополь. Над нашей Родиной нависла серьезная опасность.. «.

Слова Председателя Государственного комитета обороны, излагавшего программу партии и Советского правительства по борьбе с врагом, буквально врубались в сердца слушателей. Мы реально ощутили всю серьезность положения, в котором оказалась наша страна. Но уныния не было. Партия намечала четкую программу действий. Она призывала отрешиться от благодушия и беспечности, от настроений мирного времени и понять, что речь идет о жизни и смерти Советского государства, о том, быть народам Советского Союза свободными или впасть в порабощение. «В наших рядах, — говорилось в этой программе, — не должно быть места нытикам и трусам, паникерам и дезертирам, чтобы наши люди не знали страха в борьбе и самоотверженно шли на нашу Отечественную освободительную войну против фашистских поработителей». Партия звала советский народ перестроить всю работу на военный лад, все подчинить интересам фронта и задачам организации разгрома врага, отстаивать каждую пядь советской земли.

Закончился очередной день занятий в академии. Уже вечерело, когда мы с Борисом Мельницким вышли из парадного подъезда академии и направились к трамвайной остановке, чтобы добраться в Лефортово, в общежитие академии. В вагоне пассажиров было мало. Все сидели.

— Товарищи командиры, вот здесь два свободных места. Садитесь, пожалуйста, — пригласил нас пожилой мужчина в рабочей спецовке.

Мы приняли его приглашение. Разговорились с ним. Узнали, что он едет с работы.

— Только что закончил смену, — сказал он. — С завода не выходил пятеро суток. Работаю мастером. Война и на завод принесла свои беды, но с ними сладим. А вот на фронте, видать, плохи дела. Слышал, что враг к Великим Лукам подбирается, что многие советские земли оккупировал.

Я почувствовал, что он ждет от нас, командиров Красной Армии, иных сообщений об обстановке на фронте. А что мы могли сказать ему? Нас мучили те же сомнения. Но нельзя оставлять вопрос без ответа. Согласились, что тяжело, что не все получается так, как хотелось бы. И нам не верится, что немецко-фашистские войска будут продолжать продвигаться в глубь нашей территории, что наступит наконец и на нашей улице праздник,

— Эх, сынки, сынки! Верите ли сами в то, что говорите? — Он произнес это с какой-то отрешенностью. — Успокаивали нас, что войны не будет, что на удар ответим двойным ударом. Все «ура» да «ура». А на поверку-то получилось наоборот. Скажите, кто привел нас к этому? Неужели не всех врагов переловили?

Борис Мельницкий как мог, успокоил собеседника. Несколько минут мы молчали. Потом мастер заговорил снова:

— Я провоевал всю первую мировую войну. Был пулеметчиком. Два раза ранен. У нас на двоих была одна винтовка. Но разве мы сдавали чохом наши города и села? А ныне к репродуктору подходить страшно...

Трамвай начал резко тормозить.

— Ну бывайте, сынки. Вижу, и вам нелегко, — подавая нам свою мозолистую руку, сказал ветеран войны. — Мне пора выходить.

Прощаясь с рабочим, мы прятали глаза. Решили завтра же идти к комиссару курса: ведь часть слушателей из нашего набора уже находилась на фронте.

Еще до начала занятий мы появились у полкового комиссара В. В. Возненко. Выслушав нас, он с пониманием отнесся к просьбе и неторопливо резюмировал:

— Ну а если все слушатели вот так захотят на фронт? Ведь неразбериха может получиться. У нас четко расписано, где кому быть. Война, видимо, продлится не месяц и не год. Вам нужно закончить ускоренный курс академической подготовки. Тогда можно и на фронт. — Он помолчал, переложил на столе какие-то списки, потом заключил:

— Академия работает по плану военного времени и производит назначения по нарядам Главного управления кадров Наркомата обороны. Самовольничать нельзя. Договоримся так: учитесь прилежно; потребуются кандидаты в действующую армию — так и быть, замолвлю слово.

Нам было все ясно. Оставалось получить разрешение идти на занятия. Что мы и сделали.

Шли дни. Обстановка на фронте все усложнялась. С 22 июля начались налеты немецкой авиации на Москву. Они предпринимались, как правило, с наступлением ночи. Наша учебная группа с объявлением воздушной тревоги занимала свои места на чердаке академического здания и на крыше и должна была сбрасывать на мостовую зажигательные авиационные бомбы или тушить их в ящиках с песком, которые были расставлены в удобных местах. Не раз приходилось вступать в борьбу с огнем на высоте десятого этажа. Делали это с энтузиазмом, убеждая себя в том, что хоть таким образом ведем борьбу с врагом. Крыша академии была замечательным НП: с нее просматривались работа прожекторов, огонь нашей зенитной артиллерии, движение пожарных машин по улицам, подлет немецких бомбардировщиков к объекту атаки, что позволяло своевременно принимать необходимые меры обороны.

Кроме того, мы должны были готовить оборонительный район на Поклонной горе. Это за Киевским вокзалом. Там устанавливались бетонные колпаки, возводились другие инженерные сооружения. Все это занимало немало времени днем, а ночью снова предстояло дежурить на чердаке академии и быть готовым к действиям по сигналу воздушной тревоги.

Перед занятиями я зашел в музей академии. Имел намерение посмотреть новые образцы трофеев, доставленные из действующей армии. В числе новинок были стрелковое оружие, снаряжение, противогазы, карты немецких летчиков с нанесенными стрелами ударов по нашим городам, гитлеровские награды. Заинтересовался последними. Каких только медалей тут не было! И за победу над Францией, и за взятие Бельгии и Норвегии, и за Польшу, и даже за Крит. Саранча пожирала Европу. Сравнил — и не по себе стало: должен же быть предел этому нашествию! Из репродуктора донеслись щелчки. И вот уже Левитан начал читать сообщения «В последний час». Бои идут на духовщинском и ельнинском направлениях. Совсем недалеко от Москвы.

1 августа неожиданно получил письмо, вернее записку, от бывшего курсанта Минского военного училища Феди Василенко. Ее привез стажер академии, который в составе отходившей воинской части вместе с другими слушателями прорвался под Оршей через линию фронта. Федя сообщал, что вышел из окружения северо-восточнее Орши и теперь находится со своим батальоном в резерве при забайкальской дивизии, которая вела бой западнее Смоленска. В записке далее говорилось, что вместе с батальоном он вел работы по устройству воздушной линии связи восточнее Гродно. «В те дни, — писал Василенко, — мы ждали войны со дня на день. Каждый из нас понимал, что ее не избежать. А почему мы не занимали оборонительные позиции в приграничной зоне, я и сейчас не пойму». Федя описывал подробности: 22 июня гитлеровцы нанесли удар артиллерией и авиацией, после этого стали обходить наши части пехотой. Попытка батальона пробиться в свой пункт дислокации, который был удален на 100 километров, не удалась. Все дороги были перерезаны противником. Вести бой тоже не могли: имелись винтовки и запас патронов только для охраны имущества батальона. Отступая, довооружались. На вторые сутки отхода по лесам и болотам ночью напали на гитлеровский штаб полка. Перебили охрану, забрали оружие, боеприпасы, боевые документы. Дальше шли ночами и нападали на немецкие колонны, а днем отсиживались в лесу среди болот.

Письмо заканчивалось словами: «С родными связь потерял. Духовщина занята врагом. Там мои родители и маленькая дочь Василиса. Жена Таня перед войной находилась на методических сборах в Вяземском педагогическом техникуме. Где теперь — не знаю».

Обрадовался письму и еще больше укрепился во мнении: только на фронт, только на линию огня, каких бы усилий это ни стоило.

Еду на фронт

Ожидалось откомандирование в действующую армию. Но вдруг все круто изменилось. Группе командного состава нашего курса было приказано заниматься боевым сколачиванием частей и соединений, убывающих на фронт, рекогносцировкой оборонительных рубежей на ряде направлений. Выделенный нам самолет позволил максимально сократить время для перемещений и уплотнить график работы.

Учением с вновь сформированным соединением в удобном районе наша работа завершалась. После этого нас, небольшую группу слушателей, вызвали в Москву, в Главное управление кадров, за новым назначением. Остальных направили в Ташкент для продолжения учебы, куда к этому времени переместилась Военная академия имени Фрунзе.

Осенняя первого военного года Москва была прифронтовым городом. На ее окраинах появились всевозможные заграждения. Бросались в глаза малолюдность улиц и беспрерывное движение закамуфлированного грузового и легкового транспорта в сторону фронта

Как долетели? — спросил меня подполковник из Главного управления кадров.

__ Нормально, если не считать резкого перехода из одних климатических условий в другие.

__ Ну, это естественно, — согласился он. И сразу к делу:

— Вы рассматриваетесь для назначения в действующую армию. На какое направление имеете желание поехать?

Отвечаю, что во время службы в Минском военном училище хорошо узнал западное направление. Два раза участвовал в крупных маневрах. Видимо, не последнее значение имеет и то, что моя родина в восточной части Смоленской области. Да и забайкальская дивизия, в которой довелось служить, воюет в этих же краях. Возможно, и встретимся.

— Это верно, — согласился подполковник. — Но я посмотрел ваш послужной список. Вы работали в оперативном отделении штаба дивизии, успели поучиться в Военной академии. В оперативном отделе армии будете нужным работником. Мы направляем группу командиров в седьмую армию, которая ведет бои восточнее Ленинграда, на рубеже реки Свирь. От нее есть заявка. В группу включены и вы. У вас есть возражения?

— Это решение окончательное? — уточнил я. Да.

— Тогда я готов.

Подполковник тут же оформил мне документы, уточнил, куда и каким поездом ехать. И мы распрощались.

На другой день поезд отправился на Вологду. За оставшиеся в моем распоряжении часы предстояло выяснить, что с женой и сыном Славиком, какие известия есть с родины. Об этом мог узнать только у сестры моего отца. И я поехал на Пушкинскую площадь, где она жила.

— Ну, наконец-то объявился, — открыв дверь квартиры, не то приветствовала, не то выговаривала мне тетя Катя. — Ты весь исхудал.

Мне было не до объяснений. Как мог спокойнее сказал:

— Завтра еду на фронт под Ленинград. Что известно о наших? Где Марийка?

— Раздевайся, все я тебе расскажу. И чай поставлю подогреть.

Она возилась на кухне и отвечала на мои вопросы:

— Марийка со Славиком последним эшелоном вывезены из районного поселка Издешково через Вязьму. Была у нас. На второй день после приезда Мария поехала в академию. Ее включили в железнодорожный эшелон академии, которым они и уехали. Ждем от нее письма с новым адресом. Славик здоров. Пока был у нас, чувствовал себя нормально. Твой адрес ей узнать не удалось.

В назначенное время я занял место в вагоне поезда Москва — Вологда. Пассажиров было много. Среди них немало и военных. Кто возвращался из госпиталя, кто впервые ехал на фронт. Моими попутчиками оказались майор Пешехонцев из Москвы и капитан Комаров, после излечения в госпитале получивший назначение тоже в оперативный отдел штаба 7-й армии.

Через сутки мы втроем уточняли у военного коменданта станции Вологда, каким образом можно добраться к месту назначения.

— Я могу сообщить о том, что станция снабжения седьмой армии перебазировалась в Бабаево. Там можно получить нужные данные, — подсказал комендант. — Видимо, от станции Бабаево вам придется добираться до командного пункта армии попутным автотранспортом.

Из Вологды пассажирский поезд до Бабаево отправлялся через несколько часов. Решили перекусить. Принесли в вагон кипяток и принялись за трапезу. Быстро сгустились сумерки. Вагон освещался стеариновыми свечами, а в запасе их не оказалось. Объяснились с проводницей и получили несколько свечей. Появилась возможность почитать. Мои соседи пристроились подремать, а я решил пробежать записи лекций, прослушанных в академии. Открыл страницу наугад: «О поведении командира в сложных условиях боевой обстановки». Пробежал глазами первые строчки. Не читалось. Понял, что не до науки. Уж очень не по писанному развертывались события. А скупые сообщения Совинформбюро не давали возможности с необходимыми подробностями знать обстановку на фронте. Оно и понятно: сводка передавалась не только для военных.

В конце июля в академии побывал известный лектор. Он рассказывал о текущем моменте. Мне врезалось в память его сообщение о том, что под Ленинградом Маршал Советского Союза товарищ Ворошилов ходил с бойцами в атаку против гитлеровцев. Рядом со мной сидел старший лейтенант Борис Мельницкий. Спрашиваю его мнение по этому поводу.

— Не в восторге я от этих действий маршала, — отвечает Можно понять командира роты, батальона,

полка, наконец, даже командира дивизии. Но маршал... Маршалов все-таки надо беречь.

Это ведь военный руководитель большого масштаба. К тому же обстановкой такие действия не вызывались.

Почему-то я стал этот факт осмысливать. В атаку поднимает бойцов смелый человек. И мне вспомнился другой пример, из истории гражданской войны. Одна из наших дивизий в панике бежала. Ее командир не мог остановить бойцов. Крик, команды, стрельба в воздух — ничего не помогло. И тогда командир дивизии решил вместе с бойцами отходить. Увидев в тылу большую высоту, он вскочил на коня и быстро поскакал к ней. Достигнув вершины, сошел с лошади, сел, снял сапоги, развесил портянки на кустарник и сделал вид, что никуда не собирается уходить. Бойцы заметили своего командира. Впереди бежавшие несколько смутились, что оставляют поле боя. Потом повернули назад и изготовились к отражению противника. Их примеру последовали остальные, и паника ликвидировалась сама собой. Командир наблюдал, как восстанавливается порядок, и, когда он достиг нужных пределов, начал отдавать распоряжения по отражению наступавшего врага.

Кто знает, может быть, маршал Ворошилов оказался именно в такой обстановке.

На приеме у начштаба

В середине ночи мы прибыли на командный пункт армии в Алеховщину. А утром все трое были вызваны на прием к начальнику штаба генерал-майору Алексею Николаевичу Крутикову. После знакомства с майором Пешехонцевым и капитаном Комаровым настала моя очередь беседовать с начштаба.

Генерал Крутиков внимательно выслушал мой рапорт и начал подробно расспрашивать о том, где служил, какое образование, был ли в боях. А попутно интересовался моими сослуживцами, если названные мною фамилии были ему знакомы.

Когда я сказал, что первоначальное военное образование получил в минском училище, он поинтересовался профилем подготовки. Мне сразу же вспомнились даже мельчайшие подробности обучения. Да и как можно забыть то время?! Тогда из нас, рабочих и крестьянских парней, готовили командиров Красной Армии, формировали наши политические и нравственные убеждения.

Словно в калейдоскопе промелькнули в сознании картины событий того времени. Вступительные экзамены, напряженная учеба, походы и учения... Вспомнились те, с кем вместе осваивали военную науку, и командиры, наставлявшие нас. Живо представил своих однокурсников Федю Василенко, Анатолия Кулагина, Сергея Иванова... Волнение перед мандатной комиссией и неукротимое желание во что бы то ни стало поступить в училище.

На мандатную комиссию вызывали по алфавиту. Подошла моя очередь. Открыл массивную дверь кабинета, в котором она заседала, и робко переступил порог. За длинным столом сидело несколько военных с ромбами и шпалами на петлицах. Назвал свою фамилию.

— Товарищ Бунаков, подойдите ближе к столу, — пригласил один из членов комиссии.

На столе были разложены папки личных дел и списки поступавших в училище. В центре комиссии сидел невысокий военный с двумя ромбами на петлицах. Это был начальник училища. Его большой открытый лоб и добрые глаза запоминались как-то сразу и, казалось, навсегда.

— Вы с желанием идете в военную школу? — спросил он меня.

— Да, — отвечаю, — я все осмыслил, никаких сомнений у меня нет.

— Что ж, это похвально. Вступительные экзамены вы сдали хорошо. Однако трудно вам будет, — подбирая слова, проговорил начальник училища. — Тяжела для вас будет военная служба.

«Все пропало», — ожгла меня мысль. И решился на последнее. Громко сказал:

— Товарищ начальник школы, я здоров. В крестьянских условиях все делал: и пахал, и косил. И физическую силу приобрел.

Видимо, получилось это не очень здорово, так как члены комиссии заулыбались. Но сказанное произвело впечатление. Наступила пауза, во время которой из-за стола поднялся военный с тремя шпалами на петлицах подошел ко мне и стал рядом. Позднее я узнал, что это был начальник политотдела училища.

— Товарищ Гусев, вы мастер все ставить на место, — проговорил один из членов комиссии. — Комсомолец Бунаков даже выше вас на целый сантиметр.

Начальник училища продолжал начатый со мной разговор.

— А как же вы оставили дома одну мать? — спросил он.

Помнится, я выпалил в ответ, что продовольственных запасов для нее хватит на два-три года, теперь в колхозе живут хорошо, а через год брат возвратится со службы.

— Ваш отец не работал в Смоленском Совете рабочих и крестьянских депутатов? — спросил меня представитель из комиссии. — Я встречал там Бунакова Якова Михайловича.

Я подтвердил, что было такое, мать рассказывала и о гибели его говорила.

— Не знал, что он погиб, — задумчиво проговорил все тот же товарищ. И снова образовалась пауза. Похоже, не знала комиссия, что со мной делать. Наконец начальник училища подвел итог беседе:

— Ну что же, товарищи, определим его курсантом нашей школы? На курсантском пайке он окрепнет, да и подрастет. Ведь ему еще только семнадцать лет...

— Да... Да. . Да, — послышались голоса. И члены комиссии повернулись в мою сторону. Я ответил, что буду служить трудовому народу, после чего мне разрешили выйти.

Моя сияющая физиономия дала ответ всем, кто собирался спросить о результатах собеседования.

А дальше все было так, как в любом военном училище. Попервости военная форма на нас, новобранцах, топорщилась. Но строевая подготовка и заботливые командиры сделали свое дело.

Моим непосредственным начальником был командир отделения Шурпа. Он старательно воспитывал из меня бойца Красной Армии. Командиром взвода был лейтенант Куликов, человек немногословный и требовательный. А самое сильное впечатление оставил командир роты капитан Гончарик, тонкий психолог, как сказали бы ныне, и изумительный воспитатель. Он не уставал повторять:

— Тактика — основа успехов в военном деле. Она помогает выиграть бой даже у более сильного противника. Но для этого ее надо знать как таблицу умножения. — И начинал перечислять, что для этого необходимо. Делал он это мастерски: подняв над головой руку, называл условие и загибал палец. Мы даже привыкли к такому методическому приему и безошибочно отвечали, как надо знать противника, местность, свои силы и возможности и использовать их в интересах достижения победы.

Потом вес эти премудрости уже в деталях преподносил нам преподаватель тактики Романов. Он учил нас глубоко анализировать обстановку и основательно думать при принятии решения. Романов так любил свой предмет, что мне иногда казалось: для него, кроме тактики, в мире больше ничего не существует. И конечно, ошибался. Эго был эрудированный человек и немного философ. Когда мы повзрослели, он старательно втолковывал нам, что человеку многое дано природой: ум, сила, мудрость, настойчивость, воля, инстинкт самосохранения, нерешительность и другие качества. Наша задача, по его мнению, состояла в том, чтобы развивать полезные свойства и избавляться от не нужных для военного человека, учиться управлять собою в самой сложной обстановке.

— Храбрость, — говорил он, — города берет, но лишь в том случае, когда она сочетается с умением.

Воинское умение приобреталось напряженным трудом. Припомнилось тактическое учение, на котором мне пришлось выполнять обязанности второго номера в расчете ручного пулемета. Весь носимый запас патронов для пулемета при мне, да личное оружие, да амуниция. Василенко был первым номером. Заняли огневую позицию на фланге отделения и поддерживаем огнем стрелков. Получаем вводную, и снова вперед. И так до седьмого пота. Сколько было тех учебных боев! Сколько маршей — и пеших, и на лыжах! Столько различных должностей пришлось исполнять, что если пересчитать, то и пальцев на руках не хватит. Учились всему и к борьбе с врагами Родины готовились серьезно

Учебные занятия дополнялись разносторонней массово-политической работой. Невозможно забыть встречи с участниками гражданской войны. Одна из них состоялась накануне годовщины Красной Армии. В клубе училища яблоку негде упасть. Комбриг Алехин, наш начальник училища, при трех орденах Красного Знамени вышел на сцену и сказал о значении таких встреч, они обогащают боевым опытом. Потом он рассказал-о своей боевой юности. А начальник политического отдела училища батальонный комиссар Гусев — о своей. Он участвовал в подавлении кронштадтского мятежа.

В конце июня 1936 года наша учебная группа находилась на занятиях по топографии и вела глазомерную съемку местности. Каждый курсант работал на своем участке согласно указаниям, полученным от преподавателя майора Храброго. День был солнечный, погода благоприятствовала, и работа спорилась: визирование и подсчет шагов шли своим чередом. Я увлекся заданием и не заметил, как из небольшой рощи по полевой дороге выехал всадник на рыжей лошади. Нас разделяло

5060 метров, и мне не составляло труда хорошо раз

глядеть его. Это был военный в форме иностранной армии, кажется, немецкой. Припомнил описание их формы. Ошибки нет, немецкая. Видя, что всадник направляется ко мне, я прикрыл планшет чехлом и стал пристально разглядывать незнакомца.

Остановив лошадь шагах в пяти от меня, он взял под козырек и приветствовал меня на немецком языке. Я тоже отдал честь и спросил по-немецки, с кем имею честь разговаривать. Собеседник назвался капитаном германских вооруженных сил и спросил о том, куда ведет полевая дорога. Я попросил его предъявить документ, удостоверяющий личность Он в ответ снисходительно улыбнулся и протянул мне удостоверение. Это был заграничный паспорт с разрешением на въезд в нашу страну.

От места моей работы недалеко проходило шоссе Минск — Могилев. Не заметить его просто было невозможно, а на указателях значились населенные пункты. Немецкий офицер не стал настаивать на топографических подробностях и на ломаном русском языке предложил встретиться вечером на этом же месте. В мои планы не входило такое свидание, и мы расстались.

Закончив работу, я поспешил к майору Храброму и рассказал о встрече с немецким офицером.

На другой день меня вызвал полковой комиссар Темкин, наш комиссар училища, и сказал, что встретившийся мне иностранный собеседник из состава немецкой делегации. Относительно моего поведения с гостем отметил, что я оказался на высоте. Факт, казалось бы, незначительный, но на них, обыденных и внешне ничем не примечательных, у курсантов училища воспитывали бдительность и культуру обращения с иностранцами.

Предстояла стажировка в войсках. Мне — в должности командира пулеметного взвода. Командир курсантского взвода лейтенант Голубенко наставлял:

— Берегите авторитет нашего военного училища. Помните: вы — будущие командиры Красной Армии.

И вот мы в пути. Едем в ближайший гарнизон. Грузовой автомобиль спешит по булыжной мостовой. Торопимся и мы испытать свои способности на практической работе, проверить себя, глубоки ли наши военные знания и навыки.

Едва получили под свое командование взводы, как последовало распоряжение подготовиться к выезду на рекогносцировку. Мой взвод — сплошь призванные из запаса на учебный сбор. Красноармейцам лет по 35, а то и больше. Кадровый только помощник из младших командиров. А предстояли маневры.

Руководил маневрами командующий войсками Белорусского военного округа командарм 1-го ранга И. П. Уборевич.

После пятичасового марша на автомобилях большая группа командного состава округа прибыла на Н-скую высоту. Здесь уже находились посредники с белыми повязками на рукавах. На щитах была вывешена большая схема маневров. Читаю надписи: Минск, Бобруйск, Могилев, Рогачев, Жлобин, Быхов. Выступает командующий. Он говорит о значении предстоящих маневров, о том, что на них будут присутствовать делегации из разных буржуазных стран. Я впервые увидел здесь командиров высоких рангов и попытался представить их огромную ответственность за защиту нашей страны от врагов.

Позади боевая тревога, марш в район сосредоточения. Пройдено свыше 200 километров. И вот рота уже на исходном рубеже. Завершаются инженерные работы. Пулеметному взводу предстоит поддерживать атаку стрелков и сопровождать их при бое в глубине обороны «противника». Четыре станковых пулемета определены на позиции, замаскированы, изготовлены для ведения огня.

Медленно наступает рассвет. Передний край обороны «противника» окутан легким туманом. Зато хорошо виден штаб руководства. Он развернут справа на высоте, в 300 метрах от расположения роты. Это совсем близко.

На нашем участке действуют танки БТ. Они будут прыгать через небольшую речку, 8–10 метров шириной,-с обрывистого берега. Эта речка разделяет стороны «красных» и «синих».

Наблюдатель взвода доложил, что поступил сигнал вывоза командиров на наблюдательный пункт командира роты. Комроты капитан Снегов сообщил об информации, полученной из штаба полка. Она гласила: «Вдоль нашего переднего края будет проходить от главного командного пункта маневров иностранная военная делегация. Ее сопровождает нарком обороны страны Маршал Советского Союза Ворошилов».

— Имейте в виду, — посмотрев на меня, предупредил командир роты, — если маршал потребует доклад об обстановке, то изложите задачу взвода.

Отвечаю, что будет сделано, а у самого от неожиданного сообщения сердце зашлось: не часто маршалам рапортовать приходилось.

Вернувшись во взвод, взял бинокль и стал наблюдать за местностью. От командного пункта маневров начала спускаться большая группа военных. Впереди Маршал Советского Союза Ворошилов в сером плаще. Рядом с ним командарм Уборевич, Маршал Советского Союза Тухачевский и еще ряд командиров Красной Армии. За ними около сотни иностранных военных.

Спустившись с высоты, группа остановилась. Нарком обороны показал на берег речки. Иностранцы повернулись в указанную сторону. И вдруг все двинулись в направлении нашего расположения. До позиции взвода оставалось каких-то 40–50 метров, когда я приподнялся над бруствером окопа. От группы отделился один из советских командиров и направился ко мне.

— Кто здесь командир? — спросил он, остановившись перед позицией.

Я доложил, что являюсь командиром-стажером пулеметного взвода, и назвал свою фамилию.

— Будьте готовы доложить обстановку на участке действий и задачу взвода, — предупредил меня подошедший командир. — Докладывать прямо из окопа.

А маршал Ворошилов с сопровождающими его командирами находился уже совсем близко. Когда он подошел, я представился ему.

Не волнуйтесь, товарищ курсант, — сказал Климент Ефремович, — докладывайте общую обстановку коротко и задачу взвода без излишней детализации.

Я стал докладывать, а маршал Тухачевский в это время посмотрел схему огня и отчетную карточку взвода. Замечаний по докладу не было. Вскоре началась артиллерийская подготовка атаки. После нее мы двинулись вперед. Незабываемым зрелищем была атака танков на предельной скорости, их прыжки через водную преграду, действия авиации. Радовало, что в нашей армии такая замечательная техника, такие славные и умелые воины. Искренне верилось, что нам никакой враг не страшен...

... Беседа с начальником штаба армии продолжалась. Я внимательно разглядывал человека, под началом которого мне предстояло служить. Первые впечатления о нем глубоко врезались в память. Даже теперь, спустя десятилетия, стоит закрыть глаза, вижу его явственно. Наверно, это — свойство памяти в молодом возрасте. Более цепкой она тогда была.

«Вживаюсь» в обстановку

Начальнику штаба армии лет 45–48. Он выше среднего роста. Типично русское лицо, высокий лоб и редкие русые волосы, подстриженные «под ежик». Говорит спокойно, ровно, но таким тоном, что обязывает слушать. Перед ним на столе большая карта, на ней я как-то сразу увидел на севере Кандалакшу, а на юге голубую ниточку реки Свирь — от Онежского озера до Ладожского. Генерал Крутиков кратко ознакомил с обстановкой в полосе действий армии, оценил группировку противника. Затем сказал:

— Рекомендую каждому из вас на своем направлении детально отработать карту и необходимые справочные материалы. После, когда выполните это задание, изучите особенности боевых действий армии по этапам оборонительного сражения за летне-осенний период. Это для вас и наука, и знакомство с армией. Все материалы найдете в оперативном отделе. Наш разговор и полученное от меня задание доложите начальнику оперативного отдела полковнику Орлеанскому, как он вернется в штаб.

Понравилась четкость оценок, конкретность при постановке задач. Просто, ясно, без лишних слов. Невольно подумалось: вот образец штабного работника высокого ранга. У такого можно многому научиться.

Позднее я узнал, что генерал Крутиков участвовал в войне 1914–1918 годов. Во время гражданской войны он командовал батальоном, был начальником штаба полка. Потом окончил Военную академию имени М. В. Фрунзе и работал в Генеральном штабе Красной Армии. Он хорошо знал театр военных действий и обстановку на нем в каждом конкретном случае. Для нас, направленцев, генерал служил примером высокой организованности в работе, уравновешенности, глубины и обоснованности суждений.

Мне не составляло большого труда подготовить рабочую карту своего направления — от Лодейного Поля до юго-восточного побережья Ладожского озера. В академии с картой приходилось работать много, и навыки были. Нанес последнее положение своих войск, рубеж обороны вдоль побережья Ладоги, обозначил, исходя из обстановки, вероятные действия резервов по направлениям. Графически изобразил противника, написал легенду. Словом, все выполнил так, как учили, и продолжал «вживаться» в обстановку.

В землянку неожиданно, словно снег на голову, ввалился капитан Ф. Я. Хохлин. И с ходу:

— Ну вот, прибавилась новая работа. Я был у полковника Орлеанского, когда генерал Крутиков вручил мне вот это... — И он поднял над головой объемистый том документов. — Здесь информационные материалы о действиях седьмой армии с начала войны. Их предстоит проштудировать от первой до последней строчки. — И совсем тихо, словно выдохся после длинной тирады, Хохлин заключил: — Сделать сие предстоит товарищу Бунакову и кое-кому еще из вступивших на тернистый путь направленца при штабе нашей доблестной армии.

Я понимал, что за этим заданием начальник штаба армии хотел приблизить направленцев к делам, которыми им предстояло заниматься. Ведь без знания того, что и как было, трудно понять происходящее, а тем более «заглянуть» в перспективу. Припомнилось высказывание историка В. О. Ключевского, считавшего, что история «учит даже тех, кто у нее не учится; она их проучивает за невежество и пренебрежение». Мысленно поблагодарил генерала Крутикова за заботу о нашем становлении, добрым словом помянул капитана Ивана Тимофеевича Новожилова — он исправно вел журнал боевых действий армии — и с головой ушел в недавнюю, всего полугодовую, но уже историю 7-й армии.

У этой истории была и предыстория. Накануне войны северо-западные рубежи нашей Отчизны прикрывали войска Ленинградского военного округа: 14я армия под командованием генерал-лейтенанта В. А. Фролова

в Заполярье — от Мурманска до Кеми, 7я армия, возглавляемая Героем Советского Союза генерал-лейтенантом Ф. Д. Гореленко, в Карелии — вдоль новой государственной границы — от Сортавалы до Гимольского озера (если говорить точнее, то во взаимодействии с Ладожской военной флотилией имела задачу оборонять госграницу от Писто до Ристалакхи протяженностью почти полтысячи километров). А 23я армия генерал-лейтенанта П. С. Пшенникова находилась на Карельском перешейке.

Командующий войсками нашей армии генерал-лейтенант Ф. Д. Гореленко звание Героя Советского Союза получил по окончании советско-финляндской войны, в которой он участвовал в качестве командира стрелкового корпуса. О нем говорили, что это одаренный человек, называли его толковым военачальником, расчетливым и храбрым воином.

Генерал хорошо знал Карелию, ее природные и социальные особенности и не уставал наставлять подчиненных командиров по части умелого использования объективных факторов при ведении боевых действий, перегруппировке сил и средств в условиях недостатка дорог. А дорог в Карелии действительно немного. В то время в полосе от Северного Полярного круга до Ладоги имелось всего шесть грунтовых дорог. Их разделяли труднопроходимые пространства малонаселенной местности. Весной и осенью эти пути сообщения становились вообще непригодными для движения на большинстве участков и требовали устройства обходов и переходов через преграды. Да и зимой, когда замерзали многочисленные реки, речки и озера, положение не улучшалось, особенно для танков и артиллерии на механической тяге. Глубокие снега ограничивали маневр и применение военной техники. Бой можно было вести лишь на отдельных направлениях, вдоль дорог, изолированно друг от друга и при хорошем инженерном обеспечении.

Значительное место в общей задаче обороны северо-западных границ страны отводилось укрепленным районам. Однако большинство из них были построены еще в 30е годы. В 1940 году началось создание четырех новых укрепрайонов, но строительство их к началу войны не было завершено. Учитывая возросшую опасность военного нападения на Советский Союз, Военный совет Ленинградского округа постановил привести все укрепрайоны в полную боевую готовность до 15 июля 1941 года. Однако для осуществления этого решения оставалось слишком мало времени.

Командующий 7-й армией и штаб принимали энергичные меры для подготовки театра военных действий на участке, отведенном армии (в ее составе находились 54, 71 и 168-я стрелковые дивизии. К 27 июня 1941 года в армию пришла и сосредоточилась в районе станции Лоймола 237я стрелковая дивизия).

168я стрелковая дивизия, штаб которой находился в Сортавале, к началу войны успела построить на своем участке от Ристалакхи до Вяртсиля ряд долговременных железобетонных и деревоземляных огневых точек, установила более сорока километров проволочных заграждений, на танкоопасных направлениях соорудила противотанковые рвы, а с началом войны основные рубежи прикрыла минными полями и фугасами.

Многое успели сделать и части 71-й дивизии. В районе Корписелькя, где находился 52-й стрелковый полк, в течение двух месяцев до начала боев было построено значительное количество огневых точек, отрыты окопы полного профиля, поставлено около 15 километров проволочных заграждений, созданы лесные завалы, оплетенные колючей проволокой и прикрытые минами.

126-й полк этой дивизии, ранее находившийся в Медвежьегорске, покинул зимние квартиры и выдвинулся на границу в район Куолисмы. Его командир майор В. И. Валли — финн по национальности, участник гражданской войны. После окончания военного училища он командовал взводом, ротой, батальоном, потом учился на курсах «Выстрел». Майор Валли постоянно изучал сильные и слабые стороны вероятного противника, неплохо знал его тактику. Достаточно опытный в военном деле, командир полка изучил местность на государственной границе в районе Куолисмы и приступил к строительству узла обороны. За короткое время здесь удалось соорудить дзоты, блиндажи, землянки, отрыть окопы и ходы сообщения, подготовить огневые позиции для артиллерии и минометов. Созданные на направлениях вероятных ударов противника долговременные огневые точки из бетона должны были противостоять снарядам до 150 мм. Забегая вперед, скажем, что все эти сооружения позволили полку держать оборону на границе до сентября 1941 года, когда он начал отход от Куолисмы лишь по приказу Военного совета.

Неплохие укрепления были созданы западнее районного центра Реболы. С них на протяжении 22 дней июля 1941 года 337-й полк 64-й дивизии отражал многочисленные яростные атаки 14-й пехотной дивизии финнов.

Успели сделать оборонительные сооружения для 81-го и 118-го полков 54-й стрелковой дивизии по реке Войница.

Эти и некоторые другие оборонительные сооружения и подготовленные позиции получили название Карельского оборонительного района. Он сыграл существенную роль в боях первого периода войны, но об этом несколько ниже.

В соответствии с планом «Барбаросса»

Фашистская Германия не скрывала своего интереса к Советскому Заполярью и Карелии. Гитлеровское руководство по достоинству оценивало стратегическое положение северных морских коммуникаций СССР, значение Кольского полуострова с его запасами никелевых и молибденовых руд и других полезных ископаемых, Кировской железной дороги и Беломорско-Балтийского канала. Захват Карелии создавал угрозу Ленинграду. Потому велась активная подготовка скандинавского плацдарма для развертывания сил вермахта.

Гитлеровские войска оккупировали Данию и Норвегию. Фашистская Германия заключила сверхсекретное соглашение с Финляндией о переброске на ее территорию и через нее в Норвегию своих войск. Во второй половине сентября 1940 года командир горнострелкового корпуса «Норвегия» генерал Э. Дитль под предлогом акклиматизации личного состава подчиненных ему частей и приобретения опыта действий в суровых районах Заполярья переместил свой штаб на территорию Финляндии, в местечко Альта, недалеко от советской границы. В германских частях, оккупировавших Норвегию, изучался не норвежский, а русский язык.

К границе нашей страны строились дороги, совершенствовались имевшиеся подъездные пути. В прилегавших к Советскому Союзу приграничных районах была создана запретная зона. В мае — июне 1941 года население Финляндии переселялось из приграничных мест в глубь страны. Лазутчики, которых задерживали наши пограничники, подтверждали, что на территории Финляндии находятся немецкие войска.

Мне рассказывали об одном таком нарушителе границы. Его задержали и привели на допрос. Был он одет в поношенный костюм и упорно повторял, что сугубо гражданский человек, в армии никогда не служил и никакого понятия о разведке не имеет, а идет навестить могилу матери, похороненной на Сортавальском кладбище. Он назвал место могилы и подробно рассказал о надгробии. Проверили. Все подтвердилось: существовали и могила, и надгробие описанной формы. А документов у задержанного не было, и это обстоятельство заставляло сомневаться в его показаниях.

Во время допроса в помещение зашел начальник пограничных войск Карелии генерал-майор В. И. Далматов. Задержанный вскочил со стула и замер по стойке «смирно». Через секунду он понял, что выдал себя, но было уже поздно. Ему пришлось отвечать на вопросы.

Выяснилось, что начальников задержанного интересовало количество наших войск близ границы, наличие аэродромов и самолетов на них, состояние дорог и строительство оборонительных сооружений, численность гражданского населения в Сортавале, Вяртсиля, Суйстамо, Лахденпохье, Куркийоки. Лазутчик подтвердил, что в Финляндии есть немецкие войска, а из портовых городов Турку и Васа постоянно идут эшелоны с людьми, оружием и боеприпасами.

Перед нападением на Советский Союз Финляндия провела мобилизацию. В результате ее союзница фашистской Германии создала действующую армию около 470 тыс. человек. Сухопутные войска Финляндии состояли из 16 пехотных дивизий, двух егерских и одной кавалерийской бригад, трех так называемых партизанских батальонов и 16 отдельных артиллерийских дивизионов. На их вооружении находилось около 3,5 тыс. орудий и минометов, 86 танков и 22 бронеавтомобиля. Военно-воздушные силы имели три авиационных полка — 307 боевых самолетов, из них 230 истребителей. Военно-морской флот Финляндии насчитывал 80 кораблей и катеров. Береговая оборона имела 336 орудий. Разумеется, эти цифры стали известны позднее. Но и тогда мы имели представление о силе финской армии, знали, что она оснащена современным по тому времени вооружением и имела достаточно высокую боеспособность.

В середине июня 1941 года командующий войсками Ленинградского военного округа генерал-лейтенант М. М. Попов совместно с руководством 14-й армии побывал на мурманском и Кандалакшском направлениях, откуда поступали сообщения о переброске финских и немецких войск к советской границе и их подготовке к развертыванию. Во время этой полевой поездки генерал Попов мог и сам видеть, как подразделения противника выдвигаются к нашей границе, артиллерия занимает огневые позиции, на дорогах усилилось движение. Он приказал скрытно выдвинуть к границе 122ю дивизию и занять оборону. Аналогичные распоряжения получили и другие части 14-й армии.

В соответствии с планом «Барбаросса» для захвата Советского Заполярья и Карелии была создана крупная группировка войск. На территории Норвегии и Северной Финляндии — от Варангерфиорда до Суомуссалми — гитлеровцы развернули отдельную армию «Норвегия», состоявшую из трех армейских корпусов — 33, 36 и 70-го, горнострелкового корпуса «Норвегия» и 160 отдельных береговых батареи. В ее оперативное подчинение поступил 3-й финский армейский корпус (3я и 6я пехотные дивизии).

На Заполярье было нацелено до 100 тыс. пехоты, до 120 танков, около 1100 орудий и минометов. Эту армаду с воздуха поддерживали 240 самолетов 5-го воздушного флота Германии. В задачу армии «Норвегия» входило в течение первых двух недель войны захватить военно-морскую базу Северного флота — Полярный, полуострова Средний и Рыбачий, города Мурманск и Кандалакшу, Кировскую железную дорогу севернее Беломорска и весь Кольский полуостров. В последующем этой армии предписывалось овладеть Архангельском и до наступления холодов прервать северные морские и сухопутные коммуникации, связывающие нашу страну с внешним миром, отрезать северные районы Советского Союза от центральных. Эта операция получила условное наименование «Голубой песец». Наступление предполагалось вести по отдельным направлениям.

Так, горнострелковый корпус «Норвегия», продвигаясь вдоль Кольского побережья в направлении Титовки, Печенги, Мурманска, должен был захватить Полярный и блокировать Кольский залив (операция «Рыжая лиса»). 36му армейскому корпусу предстояло наступать в направлении главного удара армии — из района Рованиеми на Кандалакшу, перерезать Кировскую железную дорогу (операция «Полярная лиса»). 3-й финский армейский корпус обеспечивал южный фланг армии «Норвегия» и должен был продвигаться на Ухту и Кестеньгу, захватить поселок Лоухи, перерезать Кировскую железную дорогу севернее города Кемь.

Главные силы финских войск были развернуты в юго-восточной части Финляндии и ориентированы для наступления на петрозаводском и ленинградском направлениях. В полосе от Лоухи до Ладожского озера кроме 3-го армейского корпуса к 25 июня 1941 года были развернуты 14я пехотная дивизия и Карельская армия финнов в составе 6-го и 7-го армейских корпусов, группы «Ойнонен», 1-й пехотной дивизии и 163-й пехотной дивизии немцев (без полка). Это свыше 153 тыс. человек и более 1 тыс. орудий и минометов, 80 танков.

В задачу Карельской армии входило овладеть южными районами Карелии, выйти на реку Свирь и соединиться с войсками немецкой группы армий «Север», наступавшей из Восточной Пруссии на Псков и Ленинград, а частью сил на Лодейное Поле. 6-й финский армейский корпус в составе 5-й и 11-й пехотных дивизий и 1-й пехотной бригады наносил главный удар в направлении Соанлахти, северо-восточнее побережья Ладожского озера на Олонец и Лодейное Поле. 7-й корпус должен был прорвать нашу оборону между озерами Пюхяярви и Янисъярви и развивать наступление на Сортавалу. Группа «Ойнонен» целилась на Куолисму и Поросозеро.

На Карельском перешейке должны были действовать 2-й и 4-й финские армейские корпуса и 17я пехотная дивизия. Этим силам предписывалось овладеть перешейком и соединиться с немецкими войсками группы армий «Север» в районе Ленинграда, занять полуостров и военно-морскую базу Ханко.

«Группировка немецко-фашистских и финских войск, развернутых для наступления в Заполярье и Карелии, — говорится в военно-историческом очерке 'Карельский фронт в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.», — имела всего 13 дивизий и 3 бригады — 250 тыс. человек, свыше 200 танков, 2300 орудий и минометов (всех калибров)» *.

Ей противостояли 14я и 7я армии. В 14ю армию входили 14я и 52я стрелковые дивизии, 42-й стрелковый корпус, 23-й укрепленный район и специальные части: Оперативно армии подчинили четыре пограничных отряда и отдельную пограничную комендатуру. Наша 7я армия включала 54, 71, 168 и 237ю стрелковые дивизии, 26-й укрепленный район, специальные части. В ее оперативное подчинение входили четыре пограничных отряда Карело-Финского пограничного округа. Всего в двух армиях (без 237-й дивизии, ушедшей в начале июля под Ленинград) было 103298 человек, полторы тысячи орудий и минометов, около сотни танков. Таким образом, противник превосходил нас в живой силе в 2,4 раза, в орудиях и минометах — в полтора раза, по танкам и самолетам — в два раза.

Работая с документами, я, конечно же, обратил внимание на очень большую протяженность фронта обороны наших формирований, ограниченность сил и средств. 14я армия, к примеру, должна была оборонять северное побережье Кольского полуострова (до 300 км) и сухопутную границу от Баренцева моря до Писто — еще около 550 километров. О фронте обороны 7-й армии сказано выше. Эти обстоятельства вынуждали наше командование сосредоточивать основные усилия войск на отдельных направлениях, препятствуя выходу противника к важным объектам на советской территории. Так, три из пяти дивизий 14-й армии прикрывали Кандалакшское направление, а 14я и 52я дивизии обороняли мурманское направление.

Командующий 7-й армией главную группировку войск (две дивизии и укрепленный район) сосредоточил на петрозаводском и олонецком направлениях (142 км) против Карельской армии финнов. Эти силы должны были не допустить выхода противника по Онежско-Ладожскому перешейку на соединение с немецко-фашистской группой армий «Север». 54я дивизия нашей армии с двумя пограничными отрядами обороняла два направления — ухтинское и ребольское — и прикрывала Кировскую железную дорогу на участке Кемь — Кочкома. А это ни много ни мало на фронте почти три сотни километров. Конечно, занять такой рубеж войсками не было никакой возможности.

До 29 июня в полосе обороны нашей армии было относительно спокойно. Части использовали это обстоятельство и вели усиленную разведку. В числе разведчиков тогда прославился комсомолец Петр Тикеляйнен. Это был смелый и находчивый воин. Отправляясь на задание, он обычно переодевался в форму финского солдата и уходил на 15–20 километров во вражеский тыл. Тикеляйнен встречался с финскими военнослужащими и местным населением, разговаривал с ними и

узнавал ценные для командования Красной Армии сведения. Бывали случаи, когда он заходил в финские воинские части, становился в очередь к походной кухне и обедал вместе с финскими солдатами.

Однажды Тикеляйнен встретил в стороне от дороги вражеского офицера и застрелил его, В полевой сумке убитого оказалась карта с нанесенной обстановкой на участке, который занимала 1я финская дивизия, и копия приказа Маннергейма о прибытии на этот участок 163-й немецкой пехотной дивизии. Эту дивизию фашистская пропаганда рекламировала как одну из самых боевых в немецких вооруженных силах. Именно 163я дивизия в апреле 1940 года оккупировала столицу Норвегии — город Осло и вела затем успешные бои с норвежскими войсками при продвижении от Осло к Тронхейму. Понятно, что сведения, доставленные разведчиком, имели для нашего командования важное значение.

Наша разведка тогда хорошо поработала. Уже в начале июля командование 7-й армии точно знало состав группировки противника на петрозаводском направлении, ее вооружение. Были установлены численный состав финской дивизии, количество автоматического оружия в ее пехотных подразделениях, другие важные данные. Так, пехотные части финской дивизии были численно больше наших и вооружены почти все автоматами. У нас же в то время преобладали трехлинейки, да и в пулеметах ощущалась нужда.

Имея четырехкратное превосходство в силах и средствах, 29 июня 1941 года на рассвете горнострелковый корпус «Норвегия» после полуторачасовой артиллерийской подготовки и налета 120 бомбардировщиков двинулся вдоль дороги на Мурманск. Удар его передовых частей приняли на себя 95-й стрелковый полк и отдельный разведывательный батальон 14-й стрелковой дивизии.

Бой был упорным и жарким. Вражеские атаки следовали одна за другой. Наши бойцы и командиры стойко обороняли занимаемые рубежи. Лишь за первые часы боя враг потерял убитыми свыше 300 солдат и офицеров. Решительными и инициативными действиями отличились тогда командир пятой роты 95-го стрелкового полка младший лейтенант П. Ф. Титов, заслуживший орден Ленина, командир взвода разведбатальона младший лейтенант И. П. Перфилов, отмеченный орденом Красной Звезды, командир батареи гаубичного артиллерийского полка старший лейтенант В. С. Беляков и командир огневого взвода этой же батареи лейтенант Ф. А. Пшеничных, удостоенные за свои подвиги орденов Красного Знамени.

Противник стремился захватить южный мост через реку Титовку. Непреодолимой преградой стали на его пути подразделения 112-го стрелкового полка 52-й дивизии, выдвигавшейся из резерва армии в район боевых действий.

Но численное превосходство врага давало себя знать. К исходу первого дня наступления ему удалось вклиниться в нашу оборону на 3–12 километров и захватить небольшой плацдарм на восточном берегу Титовки. А в последующие дни, когда 112-й полк был усилен другими частями дивизии, темпы продвижения противника резко снизились.

Затем враг был остановлен на рубеже реки Западная Лица. К этому времени по правому берегу Западной Лицы, от поселка Колония Большая Лица до озера Ножярви, на фронте 30 километров, прочно заняла оборонительные рубежи 52я дивизия.

7 июля после перегруппировки сил гитлеровцы снова перешли в наступление. Ценой больших потерь они форсировали реку и вклинились в оборону дивизии. Чтобы помочь защитникам рубежа и ослабить натиск противника на участке обороны 52-й дивизии, командующий 14-й армией принял решение высадить во вражеском тылу два десанта — в губе Нерпичья и в губе Большая Западная Лица.

Испытание на прочность

Высаженные моряками Северного флота батальоны пограничников и 205-го полка 52-й дивизии сделали свое дело: вынудили командование горнострелкового корпуса «Норвегия» перебросить с основного фронта значительные силы. Этим тотчас же воспользовались обороняющиеся. Они контратаковали врага на захваченных им плацдармах и восстановили положение.

Враг рвался к Мурманску. Перегруппировав свои силы еще раз, он 11 июля нанес удар по правому флангу, 52-й дивизии, рассчитывая на внезапность. Но неожиданного наступления не получилось. Наше командование разгадало замысел противника. На опасное направление был выдвинут полк из второго эшелона, который достойно встретил вражеские атаки. Наступление противника сорвалось.

История донесла до сегодняшнего дня такие подробности: чтобы воспрепятствовать продвижению противника к Мурманску, заместитель командира 52-й стрелковой дивизии полковой комиссар М. В. Орлов приказал подошедшему 112му полку оборонять высоты на западном берегу реки до последней возможности. Его слова: «Пока наши части не отойдут на восточный берег, стоять насмерть, высоты не сдавать».

Тут и произошли яростные схватки с врагом. Умело организовал оборону высот третий батальон под командованием старшего лейтенанта Филиппова. Большое мужество проявили командиры рот и взводов лейтенанты С. Кузоваткин и М. Шубаков, младшие лейтенанты Савченко, Светлый, Шаляпин. Они сами ложились за пулеметы, когда расчеты выбывали из строя.

Вот сказал скороговоркой о подчиненных старшего лейтенанта Филиппова и упрекнул себя за это. Получается слишком все легко и просто: прислуга пулеметов выбывала из строя, а командиры ложились на место подчиненных и продолжали бой. Ни переживаний, ни страха, словно роботы. А ведь это были, как и все мы, люди с присущими им человеческими слабостями. И не все у них получалось так, как полагалось по уставам и наставлениям. Одни действовали без страха и упрека, а у других, бывало, и колени тряслись. Соответственно и поступали в бою по-разному: одни самоотверженно выполняли свой воинский долг, другие — с оглядкой.

Не верю я, что на войне не страшно. Если кто уверяет в обратном, то, сдается мне, бравирует. Подавляющему большинству рядовых и командиров свойственно чувство страха. Другое дело, в какой мере человек владеет собой в момент опасности, насколько он способен думать о ней и не терять головы.

Страх переживают по-разному. Одни рассматривают его как опасение за благополучный исход борьбы. Это чувство усиливает в них напряжение, обостряет бдительность, мобилизует внимание и волю. Но мне приходилось видеть и другую реакцию на страх — это когда осторожность переходит в трусость, когда воля оказывается скованной, когда вообще исключаются активные и решительные действия.

Всякий страх есть страх смерти. Его порождают обстоятельства чрезвычайные, угрожающие жизни. Острота этого положения усугубляется неизвестностью, из-за которой трудно судить, как дело пойдет дальше. А при неизвестности нет и цели действий.

Иной боец под действием страха ничего не предпринимает — ложится на землю, закрывает глаза и ждет, куда кривая вывезет. Другой в тех же обстоятельствах, теряя выдержку, начинает поспешно принимать различные решения, подчас бросается от одной крайности к другой без всякой цели и смысла. Результат же практически один: человек парализован и бездействует.

Это внешнее проявление страха. А в душе человека идет острейшая борьба мотивов: с одной стороны, желание сохранить жизнь, а с другой — необходимость исполнить свой долг. В условиях, когда воля человека оказывается па высоте, следует какое-то решение. А страх часто мешает принятию его. Все это надо было учитывать и, развивая волевые качества и чувство долга, помогать слабовольным преодолевать страх.

У человека с развитым чувством долга борьба мотивов исключена или же довольно быстро заканчивается принятием решения. Характерно в этом смысле письмо 33 героев Сталинградской битвы, которым пришлось отражать атаку 70 гитлеровских танков.

«Боевые друзья! — писали они. — Слов нет, нам было страшно. Но мы знали: если мы струсим, если отступим, не жить нам на белом свете. Народ проклянет нас страшным своим проклятием как отступников. И мы решили лучше умереть, но со славою, нежели сохранить свою жизнь, но весь век носить позорное клеймо труса. И мы, собрав всю свою волю, все свои силы, решили до конца выполнить свой долг. Мы победили потому, что были стойкими, потому, что в наших рядах царила железная дисциплина, потому, что мы подчинялись единой воле командования».

52я стрелковая дивизия, которую я называл, под руководством генерал-майора Н. Н. Никишина хорошо показала себя при отражении атак противника. Многие ее бойцы достойны самых высоких слов за мужество и стойкость. Вот лишь один характерный пример.

В ночь на 7 июля враг пытался захватить мост через реку, для чего бросил в бой большие силы. Наши подразделения защищали его до последней возможности. А когда силы иссякли, командир саперной роты лейтенант П. В. Чугреев по распоряжению командира дивизии подорвал мост. Но на восточном берегу реки наши бойцы уже закрепились, командиры организовали систему огня, установили контакт с артиллеристами. Да так держались на позициях, что противник на Крайнем Севере, имея значительное превосходство в силах и средствах, продвинулся всего лишь на 25 километров, заплатив за это очень дорогую цену.

К. Е. Ворошилов и А. А. Жданов направили в 52ю и 14ю дивизии телеграммы следующего содержания: «Считаем, что дивизии мурманского направления сражаются стойко, упорно и честно выполняют долг перед Родиной»*.

1 июля 36-й немецкий корпус и 6я финская дивизия нанесли удар на Кандалакшском направлении. Атаки пехоты поддерживали до сотни танков. Целую неделю гитлеровцы штурмовали нашу оборону и только на восьмые сутки ценой больших потерь прорвались в район Казарм, севернее Куолаярви. Фланг и тыл 122-й дивизии оказались под угрозой.

Красноармейцы и командиры самоотверженно сражались за каждый метр советской земли. Танковый экипаж старшего сержанта Борисова 32 часа вел бой, удерживая переправу через реку Куолайоки в районе Казарм. За это время танк пять раз пополнялся боеприпасами. Командира машины дважды ранило, но он продолжал сражаться до тех пор, пока не потерял сознание. За этот подвиг — в том бою танк уничтожил четыре вражеских орудия, десять пулеметов и до роты пехоты — старшему сержанту А. М. Борисову было присвоено звание Героя Советского Союза.

В районе Куолаярви противнику удалось отрезать от основных сил 122-й дивизии один из стрелковых полков. Случилось это 6 июля. Гитлеровцы решили уничтожить окруженных огнем артиллерии и бомбардировками с воздуха. Командир полка майор В. Г. Дубаль, несмотря на ранение, искусно организовал оборону, в которой использовал инженерные сооружения и естественные складки местности. А когда огонь противника несколько ослаб, он возглавил выход полка из окружения. Подразделения пробились к своим с минимальными потерями. За личное мужество и умелое руководство подчиненными в сложной обстановке майора В. Г. Дубаля наградили орденом Ленина.

Выше я уже отмечал, что недостаток войск не позволял создать сплошной фронт обороны. Были промежутки между частями и в 122-й дивизии. По ним, обходя фланги наших подразделений, враг просочился в направлении Кайлара. 122я дивизия оказалась в трудном положении и по распоряжению командующего армией отошла на вторую полосу обороны — на рубеж озер Куолаярви и Апаярви.

169я немецкая и 6я финская пехотные дивизии (это, пожалуй, единственный случай совместных действий немецких и финских войск в войне) 9 июля предприняли новое наступление на кайларском направлении. Передовыми частями они прорвали нашу оборону, но подошедшими резервами были сначала остановлены, а затем окружены и уничтожены.

Больше месяца 36-й армейский корпус противника пополнялся людьми и техникой, чтобы еще раз попытаться пробиться на Кандалакшу. Лишь 19 августа он начал наступление. Противостоять сильному нажиму оборонявшиеся не могли: все их резервы были задействованы. Пришлось отходить на новый рубеж — восточнее Алакуртти.

Одновременно с наступлением на Кандалакшском направлении противник начал атаки в районе Кестеньги. Но и тут не добился существенных успехов. 242-й стрелковый полк и 72-й пограничный отряд изрядно потрепали финский отряд «Салвинен», дивизионную группу «И» и батальон пехотного полка 6-й дивизии, остановив эти силы на реке Софьянге. Враг был вынужден прекратить атаки.

Лишь получив подкрепление в составе немецкой дивизии СС «Север» и массированную поддержку бомбардировочной авиации, неприятель 31 июля возобновил наступление. Имея превосходство в силах, он потеснил наши части. Кестеньгу, почти полностью сожженную, пришлось оставить.

Враг оккупировал некоторую часть советской территории. Войска 14-й армии не смогли удержать занимаемых рубежей и отошли, не дав противнику осуществить свои планы. Его операция «Голубой песец» провалилась. Горнострелковый корпус «Норвегия» был остановлен на реке Западная Лица, в 60 километрах от Мурманска, и не продвинулся больше ни на шаг, хотя бешено атаковал наши позиции и в июле, и в августе, и в сентябре.

36-й армейский корпус наши части задержали в сентябре, в начале месяца, в 90 километрах западнее Кандалакши. И он больше не продвинулся к городу.

Дивизия СС «Север» в августе 1941 года ближе всех подошла к Кировской железной дороге — ее остановили в 34 километрах от станции Лоухи, а потом отбросили на 42-й километр, где гитлеровцы и находились до осени 1944 года.

Не помогли грозные директивы Гитлера, требовавшие скорейшего продвижения в глубь советской территории. Обескровленная в ожесточенных сражениях, армия «Норвегия» ни на одном из направлений не могла наступать. Кировская железная дорога продолжала бесперебойно служить Отечеству верой и правдой. Принимал суда Мурманский порт. Работал и Архангельский порт.

Подвижные оборонительные бои

В Карелии активные действия против войск 7-й армии противник развернул по нескольким направлениям и в разные сроки. В день, когда со станции Лоймола уходил под Ленинград последний эшелон с личным составом 237-й стрелковой дивизии, финны перешли в наступление, пытаясь захватить бумажный комбинат в Энсо, который считался одним из крупнейших в нашей стране.

Этот комбинат находился у самой границы. Противника встретила пограничная застава численностью до 30 человек. Помочь ей было некому, воинских частей поблизости не оказалось. Пограничники сражались мужественно, но противостоять численно превосходившему врагу, конечно же, не могли. Финны ворвались на территорию комбината. За оружие взялись рабочие. А в это время по приказу командира 168-й стрелковой дивизии полковника А. Л. Бондарева к месту боя срочно выдвигался 260-й стрелковый полк. 23я армия послала туда же стрелковый батальон.

Преодолев два десятка километров пути, подкрепление вечером появилось в районе боевых действий и стало готовиться к контратаке. А на другой день полк и батальон успешно провели ее. К полудню противник был отброшен за линию государственной границы.

Энсо несколько дней находился в наших руках. За это время удалось эвакуировать с комбината в Ленинград оборудование, готовую продукцию, вспомогательные материалы.

Для 260-го полка это был первый бой в Великой Отечественной войне. Совинформбюро 1 июля сообщило о нем: «На кексгольмском направлении противник в нескольких местах перешел в наступление и пытался углубиться на нашу территорию. Решительным контрударом наших войск атаки противника были отбиты с большими для него потерями».

2 июля три финские пехотные дивизии нанесли удар в стык наших 7-й и 23-й армий в районе Ристалахти. Его острие приходилось на Энсо. Части 168-й дивизии, 142-й дивизии 23-й армии и 102-й пограничный отряд мужественно противостояли противнику, понимая, что его прорыв к северному берегу Ладожского озера может завершиться расчленением нашей обороняющейся группировки.

В течение недели финские соединения то на одном участке, то на другом атаковали советские позиции, но успеха добиться не смогли. Наши подразделения стойко обороняли занимаемые рубежи и наносили противнику существенные потери в живой силе и технике. Иногда переходили в контратаки, чтобы улучшить положение.

После ряда настойчивых попыток неприятелю удалось вклиниться в нашу оборону. Для восстановления положения командир 168-й дивизии полковник Бондарев ввел в дело второй эшелон — 260-й полк и отдельный разведывательный батальон. Помощь оказала и соседняя дивизия. Общими усилиями удалось выбить врага с захваченного рубежа.

Первые бои показали, что с заранее подготовленных позиций можно успешно вести борьбу с численно превосходящим противником. Ведь шла уже третья неделя войны, а части 7-й армии продолжали удерживать оборонительные рубежи вдоль государственной границы.

На 10 июля готовилось наступление противника основными силами Карельской армии. Главнокомандующий финских вооруженных сил барон Маннергейм, согласовав свои действия с немецкими, потребовал от подчиненных ему войск нанести по 7-й армии два мощных удара. В результате первого из них финские части должны были прорваться на реку Свирь и на юго-запад, где соединиться с гитлеровскими войсками группы армий «Север» у Волхова Итогом другого удара должен был стать прорыв на юго-восток и выход через район озера Белое к Вологде.

Для осуществления этого замысла против 7-й армия развернулись четыре пехотные дивизии и три бригады,

а затем в помощь им с Карельского перешейка были переброшены немецкая пехотная дивизия, четыре финские дивизии и две егерские бригады. Образовалась довольно сильная группировка из девяти дивизий и пяти бригад с большим количеством огневых средств. Советское командование могло противопоставить ей лишь четыре стрелковые дивизии, дивизию народного ополчения и два сводных, небольших по числу активных штыков, отряда. Боевые порядки 7-й армии были сильно разрежены. На широком фронте наши части удерживали главным образом отдельные, наиболее важные направления и узлы дорог.

Командованию 7-й армии через разведчиков стали известны сроки начала наступления противника и направления его главных ударов. Чтобы ослабить их и тем помочь обороняющимся частям, командарм принял решение провести артиллерийскую и авиационную контрподготовку. В течение часа орудия и минометы, а затем такое же по продолжительности время самолеты обрабатывали командные и наблюдательные пункты противника, огневые позиции его артиллерии, ближайшие аэродромы и места сосредоточения живой силы. Под грохот разрывов наших снарядов стрелковые дивизии провели разведку боем.

Против бондаревской дивизии противник ввел в бой вторые эшелоны. В нескольких местах финны вклинились в нашу оборону, проникнув через не занятые войсками промежутки на стыках и флангах подразделений. Однако это не обескуражило защитников наших рубежей. Они стойко отбивались от наседавшего врага. Так, двенадцать часов подряд удерживал перекресток дорог второй взвод пятой роты 402-го стрелкового полка, на который прорывались две неприятельские роты.

12 июля противник существенно усилил нажим на этом участке фронта — в бой вступила свежая 11я финская пехотная дивизия. Против нее полковник Бондарев выставил испытанный огнем 260-й стрелковый полк под командованием полковника В. Ф. Алексеева. Три дня между государственной границей и озером Янисъярви не стихали ожесточенные бои. Финны атаковали по нескольку раз в день, не считаясь с потерями. И всякий раз натыкались на непоколебимую стойкость бойцов Красной Армии. Но росли потери и на нашей стороне.

Вечером 14 июля противнику удалось подобраться к командному пункту полка. Полковник Алексеев собрал для отражения врага все наличные силы: Стрелковую роту, находившуюся в резерве, бойцов спецподразделений — и лично повел их в контратаку. В том жестоком бою командир полка погиб. За проявленное мужество и личную отвагу он посмертно был награжден орденом Ленина.

Мужественно сражались с врагом бойцы всех специальностей: стрелки, пулеметчики, связисты, саперы. Но особо нужно отметить артиллеристов, которых возглавлял полковник И. М. Лысов. Они до последнего снаряда отстаивали свои огневые рубежи, били врага прямой наводкой, а затем по приказу сверху организованно отходили на новые позиции и снова вступали в бой.

С выходом противника к станции Лоймола образовались два новых направления вдоль дорог на Кясняселькя — Палалахту — Ведлозеро — Петрозаводск и на Питкяранту — Салми — Видлицу — Олонец. А там ни одного взвода для прикрытия. Командующий 7-й армией распорядился срочно послать в район Лоймолы батальон охраны штаба армии и батальон из 52-го стрелкового полка 71-й дивизии. Других резервов у него не было. Член Военного совета армии бригадный комиссар Г. Н. Куприянов выехал в Петрозаводск, чтобы там сформировать хотя бы стрелковый полк, так необходимый в создавшейся ситуации.

Работники аппарата ЦК и Совнаркома республики, командиры гарнизона приняли все возможные меры. Из партийных, советских, комсомольских и профсоюзных работников подобрали средний командный и политический состав. Командиром созданного 131-го стрелкового полка назначили капитана П. Т. Съедина. Часть укомплектовали по штатам военного времени. Только вместо батареи 76мм орудий полку придали бронепоезд под командованием капитана Д. М. Вознюка.

Ранним утром 13 июля в пожарном порядке сформированный полк погрузили в эшелоны и без остановок повезли в Суоярви. Оттуда его направили к Лоймоле.

А в это время батальон охраны штаба армии и батальон из 52-го полка подошли к станции, с ходу контратаковали врага и отбросили его на окраину поселка. Однако к исходу 13 июля под натиском в несколько раз превосходившего противника вынуждены были оставить станцию.

131-й полк развернулся в боевой порядок в 6 километрах от Лоймолы и оказался один на один с 1-й финской пехотной бригадой, усиленной егерским батальоном и ротой бронемашин. Трудно сдержать такую махину, но и не остановить ее нельзя. Пять дней полк вел неравный и жестокий бой с противником, пятясь на северо-восток. В 15 километрах от Лоймолы полк остановился на подготовленном рубеже. Финны еще раз атаковали его по всему фронту, но успеха не добились.

В оперативной сводке за 30 июля говорилось: «131-й полк прочно удерживает прежние рубежи, отражая многочисленные атаки противника». Сводка за 31 июля дополняла: «На участке 131-го полка попытки противника перейти в наступление отбиты».

В первых оборонительных боях отличился и 52-й полк 71-й стрелковой дивизии. До начала активных действий он располагался недалеко от государственной границы, в районе Корписелькя. Его оборонительный рубеж флангами упирался в небольшие озера. Это исключало обход позиций по суше и способствовало удержанию межозерного дефиле небольшими силами. Командовал полком стажер академии имени М. В. Фрунзе полковник М. Я. Бирман. Политическую работу в полку направлял комиссар А. А. Окишев, человек душевный и бесстрашный, толковый организатор.

Утром 10 июля неприятель обрушил на позиции полка многие тонны горячего металла — артиллерийская подготовка продолжалась около трех часов. А затем предпринял атаку. Особенно настойчиво враг лез у самой деревни Корписелькя. Через сутки после начала боя полковник Бирман докладывал командованию дивизии: «Все атаки врага отбиты, наши потери незначительные. Уверен, что удержим занимаемые позиции, если соседи справа и слева не отойдут слишком далеко и нашим тылам не будет прямой угрозы». О противнике сообщил, что на месте боя враг оставил пятьдесят трупов. Трех его военнослужащих удалось захватить в плен. В числе трофеев — 70 велосипедов.

Позднее, когда неприятель вел бои в районе Крошнозеро — Маньга, пытаясь прорваться к Петрозаводску, 131-й и 52-й полки по указанию командования отошли на другой рубеж — Чалкосельга — Вохтозеро. Здесь они упорно сражались с врагом в течение сентября, нависая с фланга над петрозаводской группой войск противника.

В ночь на 15 июля части 168-й дивизии и 367-й полк 71-й дивизии отошли за реку Янисйоки. Через некоторое время 168я дивизия была передана 23-й армии. О коллективном подвиге ее бойцов и командиров было подробно рассказано в брошюре «Бондаревцы», вышедшей в то время. В ней, в частности, подчеркивалось, что бондаревцы достойно продолжают и умножают славные традиции Красной Армии.

На рубеже Янисйоки наши подразделения сражались до сентября.

* * *

В ночь на 30 июля специальным поездом из Ленинграда в Петрозаводск отправились главком северо-западного направления. К Е. Ворошилов и член Военного совета А. А. Жданов. Узнав об этом, командарм-7 Ф. Д. Гореленко командировал для встречи бригадного комиссара Г. Н. Куприянова, которого наставлял:

— Доложите обстановку, расскажите о наших трудностях. И обязательно просите помощи. Хорошо бы выхлопотать пять-шесть батарей, побольше снарядов, сотню пулеметов, тысячу-другую автоматов, несколько маршевых рот с винтовками для пополнения наших поредевших полков...

А за несколько дней до приезда высокого начальства командующему войсками Северного фронта была направлена телеграмма. В ней говорилось о том, что в распоряжении командарма нет в резерве ни одной роты, и высказывалась просьба изыскать возможность помочь хотя бы одним стрелковым полком. Телеграмму подписали Гореленко, Куприянов, Крутиков.

В Петрозаводске беседа с высоким начальством происходила в вагоне главкома. Г. Н. Куприянов с картой в руках подробно доложил обстановку на фронте армии.

— Почему же сдали станцию Лоймола? — неожиданно спросил К. Е. Ворошилов.

Член Военного совета армии доложил, что станцию обороняла всего одна стрелковая рота, а противник атаковал ее дивизией. И, посчитав, что наступил самый подходящий момент, изложил главкому просьбу руководства армии. Маршал Ворошилов сочувственно сказал:

— Знаем, что вам тут нелегко приходится, но держитесь! Сейчас у нас идут большие формирования. К осени вы получите солидное подкрепление.

И тут же он сформулировал основную оперативную задачу армии. Она состояла в том, чтобы не дать врагу возможности продвинуться к Ленинграду с востока, не позволить немцам и финнам соединиться на южном берегу Ладожского озера и создать «мертвое кольцо» вокруг Ленинграда.

План «мертвого кольца» терпит крах

Еще находясь в Петрозаводске, К. Е. Ворошилов нашел возможность помочь 7-й армии артиллерией и людьми. Через несколько дней ее артиллеристы получили 27 76миллиметровых орудий и сформировали несколько батарей. Расчеты взяли из полков народного ополчения и в запасных полках. В начале августа в армию прибыло 8 маршевых батальонов с оружием, каждый в 500 человек. За счет их пополнили 71ю дивизию и части петрозаводского направления.

71я стрелковая дивизия в районе Вохтозеро, в 75 километрах северо-западнее Петрозаводска, получила частную задачу — внезапной атакой разгромить передовые части противника и вынудить его приостановить наступление. Стрелковый батальон под командованием старшего лейтенанта Турецкова должен был из-за правого фланга основных сил дивизии проникнуть в тыл противника на 2530 километров и оседлать дорогу Петрозаводск — Сортавала. Восьмой роте этого батальона поставили задачу — выйти к штабу финской бригады и уничтожить его.

На рассвете рота во главе с командиром Н. Т. Омелиным незаметно подобралась к командному пункту вражеской бригады, наметила объекты для нападения и в 4 часа утра атаковала его. Удар нашего подразделения был столь неожиданным, что офицеры штаба даже не успели одеться и оказать организованное сопротивление. Многие из них были уничтожены, остальных наши бойцы взяли в плен. Сейфы с боевыми документами были вскрыты, их содержимое доставлено по назначению.

Удар нашей дивизии с фронта и дерзкие действия батальона в тылу противника расстроили его планы. Бросив артиллерию и тяжелое оружие пехоты, он отступил со своих позиций. А ведь готовился наступать и имел превосходство в силах и технике.

В боях под Толвоярви с 307м полком 163-й немецкой пехотной дивизии бойцы 52-го полка захватили группу военнопленных из 12 офицеров и 60 солдат. Офицеры вели себя вызывающе. Они наперебой выкрикивали, что их пленение — нелепейшая случайность, что война скоро закончится их полной победой. И сетовали на то, что им стыдно перед коллегами, которые наступают на Украине и в Белоруссии. Те уже отправили домой по нескольку посылок, а им не повезло: воюют в Карелии почти месяц, а не могут добыть ничего ценного.

Пленные солдаты вели себя несколько иначе. А некоторые из них были даже довольны, что попали в плен и избавились от изнурительной войны. Они приняли и подписали письмо к солдатам 163-й пехотной дивизии. Об этом Советское Информбюро сообщало 10 августа следующее: «Н-ская красноармейская часть под командованием тов. Бирмана разгромила 307-й полк 163-й дивизии, которую фашисты рекламируют как одно из лучших соединений германской армии. Пленные из взвода фельдфебеля Франца Хоберкена обратились с письмом ко всем солдатам 163-й немецкой дивизии:

'Нас бросили из Норвегии в бессмысленную и гибельную войну против Советской России в северные леса и болота. Мы не хотим умирать ради того, чтобы Маннергейм и его приспешники приобрели карельские колонии. Финский народ нас ненавидит, русский народ встречает губительным огнем. Гитлер погибнет, незачем нам связывать свои судьбы с судьбой этого обреченного авантюриста.

У вас есть возможность спасти свои жизни для семьи и освобожденной Германии. Мы этой возможностью воспользовались, воспользуйтесь и вы. Бросайте оружие! Сдавайтесь в плен!»

Письмо-обращение было отпечатано отдельной листовкой и распространено среди солдат 163-й немецкой дивизии. Отметим, что эта дивизия за первый месяц боев с Красной Армией понесла большие потери и во второй половине августа была отправлена в тыл для пополнения.

А 52-й полк в 15 километрах от государственной границы продолжал до конца августа сдерживать зарвавшегося врага. Под Корписелькя, Толвоярви, Пожваарой воевал с противником и комсомолец младший сержант Петр Тикеляйнен, командуя отделением.

Наши бойцы и командиры сражались против наседавшего врага, как говорят, до последней возможности. А я бы сказал: и более того. Отделение младшего сержанта П. А. Тикеляйнена обороняло мост. Бойцы отразили три атаки превосходящих сил противника и не отступили даже тогда, когда кончились боеприпасы. По примеру командира они кинулись в рукопашную. Многие из них погибли в ожесточенной схватке с врагом. Но противник через мост не прошел. За героизм и инициативу младшему сержанту П. А. Тикеляйнену было присвоено звание Героя Советского Союза.

За славные боевые дела и четкое выполнение заданий командования на фронте борьбы с немецко-фашистскими захватчиками и их сателлитами Президиум Верховного Совета Карело-Финской ССР наградил 52-й стрелковый полк почетным Красным знаменем. Это был лучший полк в войсках 7-й армии. До конца сентября он держал оборону в районе Чалкосельга — Вохтозеро, затем сражался с неприятелем под Петрозаводском, Кондопогой, Медвежьегорском.

Опасность же «мертвого кольца» для Ленинграда существовала. Наступление, предпринятое финнами 10 июля, не было обособленным. В этот период южнее города на Неве вели активные действия немецко-фашистские бронетанковые и моторизованные войска. Они заняли Псковский укрепленный район. 41-й моторизованный корпус врага двигался на Лугу, достиг реки Плюссы и завязал бои с войсками прикрытия Лужской оперативной группы.

Лужская укрепленная позиция еще не была завершена. Дивизии народного ополчения, предназначенные для ее обороны, только формировались. В этих чрезвычайных обстоятельствах Военный совет Северного фронта принял решение перебросить с петрозаводского направления на лужское 237ю стрелковую дивизию, а с Карельского перешейка — две дивизии из 10-го механизированного корпуса.

Натолкнувшись на упорное сопротивление наших частей, 41-й корпус гитлеровцев изменил направление главного удара. Его основные силы повернули на Кингисепп, обходя лужскую группировку. 14 июля противник передовым отрядом форсировал реку Лугу и захватил плацдарм на ее северном берегу, у деревни Иваневское.

Усложнилась обстановка и в районе Большого Сабска, где вечером 14 июля передовой отряд противника форсировал Лугу и захватил плацдарм на противоположном берегу.

Командование северо-западного направления в приказе войскам, защищавшим Ленинград, потребовало принять все меры к тому, чтобы не допустить неприятеля к колыбели Октябрьской революции. В этом документе, подписанном Маршалом Советского Союза К. Е. Ворошиловым, секретарем ЦК ВКП(б), членом Военного совета А. А. Ждановым и начальником штаба северо-западного направления генерал-майором М. В. Захаровым, указывалось, что над Ленинградом нависла прямая опасность вторжения врага.

Упорнейшие бои развернулись и под Новгородом. 56-й моторизованный корпус гитлеровцев продвигался вдоль левого берега реки Шелони и 14 июля захватил город Сольцы. На следующий день его передовой отряд вышел к реке Мшаге в районе Шимска.

Наши войска нанесли под Сольцами контрудар и отбросили врага в западном направлении на 40 километров. В результате опасность прорыва гитлеровцев к Новгороду была временно ликвидирована.

Активная оборона под Лугой, решительные контратаки в районах Ивановского и Большого Сабска, контрудар под Сольцами и упорные бои частей 8-й армии на эстонском направлении лишили врага возможности с ходу прорваться к Ленинграду.

Однако 14 июля финны, перегруппировав силы, нанесли удар по флангам 54-й дивизии. Завязались ожесточенные бои. Несколько дней наши бойцы отстаивали занимаемые позиции и только по приказу командующего 7-й армией отошли на более выгодный рубеж обороны между озерами Большой Кис-Кис и Чиркиярви. Участок обороны стал уже, сократился до 20 километров, что позволило уплотнить боевые порядки. Новые атаки врага здесь 31 июля были отбиты.

На ребольском направлении 4 июля начала наступление 14я финская пехотная дивизия. Ей противостояли 337-й стрелковый полк 54-й дивизии и 73-й пограничный отряд. Имея более чем трехкратное превосходство в живой силе, финны все же не смогли осуществить поставленные им задачи. Наши бойцы задержали противника на несколько дней. Населенный пункт Реболы был оставлен лишь после того, как неприятель охватил 337-й полк с двух сторон.

Для того чтобы остановить противника, принимались различные меры. По решению Военного совета армии при содействии местных советских и партийных органов к утру 27 июля был сформирован стрелковый батальон в 550 человек из работников охраны Беломорско-Балтийского канала и аэродрома, сотрудников милиции и местного населения. Совершив 150километровый марш, батальон с ходу вступил в бой в районе озера Муй. В помощь ему вскоре подошел еще один батальон. Их объединили в полк, который возглавил майор С. Д. Милиц. 30 июля из имевшихся сил была создана Ребольская оперативная группа войск под командованием полковника Г. К. Козлова, до этого занимавшего должность начальника оперативного отдела штаба 7-й армии.

Атаки противника следовали по 5–9 раз в день, а 7 августа их было 13. И все же враг не смог сбить наши подразделения с занимаемых рубежей. Слов нет, это стоило оборонявшимся больших усилий: приходилось маневрировать силами и средствами, снимать подразделения с одного опасного направления и перебрасывать на другое, более опасное. Когда и эти возможности иссякли, полк по указанию старшего командира отошел шел южнее, на рубеж реки Пизма.

В первой половине августа немецкие и финские войска почти одновременно развернули наступление на пяти направлениях: красногвардейском, лужско-ленинградском, новгородско-чудовском, петрозаводско-свирском со стороны Карельского перешейка. Изолированные друг от друга и прижатые к Ладожскому озеру, две группировки наших войск совместно с пограничниками отражали непрерывные атаки в районах Сортавалы и Лахденпохьи и западнее Кексгольма.

«Трудность в создавшейся обстановке состоит в том, докладывалось начальнику Генерального штаба маршалу Б. М. Шапошникову, — что ни командиры дивизий, ни командармы, ни комфронтом не имеют совершенно резервов» *.

Два полка 1-й пехотной дивизии финнов от Лоймолы повернули на Палалахту, а третий полк — на Питкяранту. И задержать их не было сил. Обнадеживал лишь то, что неприятель, не имея механического транспорта, продвигался медленно и тем давал нам возможность подготовить кое-какие резервы. Ведь речь шла Петрозаводске — противник угрожал ему.

И еще один батальон в срочном порядке сформировали в столице республики. Его поставили у деревни Пульчейла, чтобы перекрыть противнику путь на Видлицу. В течение всего времени, пока шли бои у Питкяранты и Салми, батальон удерживал дорогу.-В Петрозаводске и Прионежском районе в это время мобилизовали около тысячи коммунистов и комсомольцев. Из них составили отдельный Петрозаводский истребительный батальон. Его направили к деревне Кясняселькя с задачей не пустить врага в Петрозаводск. В тот же день, 13 июля, сюда подошел Ведлозерский истребительный батальон в составе 200 человек. А в столице республики из запасников старшего возраста комплектовали 9-й стрелковый полк и еще один батальон.

На помощь истребительным батальонам к Питкяранте и Салми подошел 24-й полк НКВД, снятый с охраны объектов на Кировской железной дороге. К Палалахте перебросили 10-й мотополк погранвойск и 2-й полк 1-й танковой дивизии. Таким образом удалось собрать три стрелковых полка, два истребительных батальона и два батальона танков. Все эти части объединили в Петрозаводскую оперативную группу войск, которую возглавил генерал-лейтенант М. А. Антонюк.

22, 23 и 24 июля Совинформбюро сообщало об упорных боях на петрозаводском направлении. Здесь настойчиво атаковали наши позиции три финские пехотные дивизии, усиленные двумя батальонами танков, полком артиллерии и двумя егерскими батальонами.

В первых числах августа в состав Петрозаводской оперативной группы прибыла 272я стрелковая дивизия. Ее сразу же использовали для контрудара. И хотя территориальных успехов не добились, во многих местах улучшили свои позиции. Кроме того, почувствовав угрозу, противник перебросил против 272-й дивизии два соединения с Карельского перешейка. Легче стало нашей 23-й армии.

Для противника Петрозаводская оперативная группа была костью в горле. Она оттягивала на себя значительные неприятельские силы, которые очень нужны были для решительного наступления к Волхову. Чтобы держать эти силы врага, требовались войска и боеприпасы. И того, и другого части 7-й армии в достаточном количестве не имели.

Ставка Верховного Главнокомандования понимала это. В конце августа 7я армия получила сообщение о том, что для ее усиления направляются 313я и 314я стрелковые дивизии.

313я дивизия пришла на пряжанское направление, а там шли ожесточенные бои. Село Пряжа несколько раз переходило из рук в руки. В одном из политотдельских донесений рассказывалось о характере происходивших боев на этом направлении. Роту бойцов в бою возглавил агитатор 1070-го полка подошедшей дивизии политрук В. И. Елин. Ему была поставлена задача захватить высоту западнее Пряжи. Три раза политрук водил бойцов в атаку. Наконец взяли высоту. 16 оставшихся в строю красноармейцев основательно укрепились на ней и удержали рубеж до подхода подкрепления.

Не сумев захватить узел дорог на западной окраине Пряжи, противник обошел оборонявшиеся подразделения и перерезал шоссе Пряжа — Олонец. Оказавшиеся под угрозой окружения 9-й стрелковый полк и батальон 1068-го полка 313-й дивизии начали отходить восточнее Святозера на юго-западные окраины Петрозаводска. Остальными силами дивизия прикрыла дорогу к столице республики.

21 сентября 7-й финский корпус начал новое наступление из района Пряжи. Два полка 313-й дивизии не могли противостоять ему и стали отходить. Посланные им «а помощь два полка НКВД не сдержали врага и после двухсуточного боя попятились к поселку Вилга, что в 16 километрах от Петрозаводска.

Усложнилась обстановка и на олонецко-свирском направлении. Во второй половине сентября этот участок был отрезан от Петрозаводска. Управлять войсками, оборонявшими Свирь, стало невозможно. Ставка вывела 7ю армию из состава фронта и сделала ее отдельной. Командовать ею стал генерал армии К. А. Мерецков. Его заместителем утвердили генерал-лейтенанта Ф.Д. Гореленко.

Новый командующий упразднил Петрозаводскую Оперативную группу, а отдельные полки объединил в 87ю стрелковую дивизию. В нее вошли 52-й полк, 15-й и 24-й полки НКВД и артдивизион из 71-й дивизии. Командиром ее стал подполковник А. Д. Державин. Он получил задачу оборонять западные подступы к Петрозаводску. Юго-западнее города заняла оборонительные рубежи 272я дивизия генерал-майора М. С. Князева.

Финское командование сняло дивизию со свирского направления и усилило ею войска, наступавшие от Пряжи. 29 сентября враг ввел в бой еще две свежие дивизии при поддержке танков. Наша 313я не устояла и отошла к реке Шуя. На следующие сутки противник прорвал нашу оборону на стыке 37-й и 313-й дивизий и перерезал шоссе от Петрозаводска к Кондопоге. Город пришлось оставить.

3 октября в Петрозаводск вошли три финские пехотные дивизии. Город был пуст и горел. Население, оборудование промышленных предприятий, запасы сырья и продовольствия удалось эвакуировать.

Упорные бои за Петрозаводск много значили для олонецкого направления. Противник не смог форсировать Свирь и продвинуться к Волхову навстречу немецким войскам, потому что Петрозаводская группировка угрожала его тылам. Августовские и сентябрьские бои под этим городом с полным основанием можно считать частью битвы за Ленинград.

3 октября 37я и 313я дивизии, понесшие существенные потери при отражении врага на подступах к столице республики, теперь заняли оборону по северному берегу реки Шуи. 272я дивизия погрузилась на баржи и по Онежскому озеру была переброшена на Свирь, в район Ошты. Из Кондопоги в Алеховщину перебросили самолетом оперативную группу штаба нашей армии под руководством полковника Орлеанского. Остальной состав управления армии следовал автотранспортом через Медвежьегорск на Повенец, обогнув с востока Онежское озеро, далее на Пудож, Вытегру, Тихвин — полторы тысячи километров.

71я дивизия в начале сентября прикрыла кондопожское направление. Финны и немцы хорошо знали это соединение по боям у Вяртсиля, Корписелькя, Лоймолы, Суоярви и держали против него значительные силы. Несмотря на это, дивизия вела активную оборону. Предпринимаемые ее полками контратаки нередко заканчивались тактическими успехами. Когда судьба Петрозаводска была решена, 71я дивизия отошла в район водопада Кивач, а затем к Кондопоге. 14 октября она вошла в состав Медвежьегорской оперативной группы войск вместе с 313-й и 37-й дивизиями и перешла в подчинение Карельского фронта.

Враг рвется к Свири

23 августа Ставка Верховного Главнокомандования разделила Северный фронт . на Ленинградский и Карельский. Командующим войсками Карельского фронта стал генерал-лейтенант В. А. Фролов.

Войска фронта должны были обеспечивать северный стратегический фланг Красной Армии, а также сухопутные и морские коммуникации страны на Севере. Задача сложная. Чтобы выполнить ее, надо было восполнить потери в живой силе, пополниться оружием, боеприпасами, техникой. А противник всячески препятствовал этому, особенно на мурманском направлении, не оставлял надежд соединиться с группой армий «Север* и замкнуть второе кольцо вокруг Ленинграда. Наши части непрерывно совершенствовали оборонительные рубежи. В тылу врага все шире развертывалось партизанское движение, создавались новые истребительные батальоны и отряды, диверсионные группы. Все это помогло частям и подразделениям фронта организованно встретить новое наступление немецко-фашистских и финских войск, которое началось 8 сентября на мурманском направлении. До 17 октября здесь шли ожесточенные бои, в результате которых 3я горнострелковая дивизия врага была разгромлена, и фронт стабилизировался до октября 1944 года.

К 10 ноября, понеся большие потери, вынужден был отказаться от дальнейшего наступления и 3-й армейский корпус финнов, прорвавшийся к Лоухи — Кестеньге. Более того, наши части нанесли по нему контрудар и отбросили его на исходные позиции. К концу ноября фронт и здесь стабилизировался. Стремительно развивались события на Онежско-Ладожском перешейке против 7-й армии. Финны не теряли надежды соединиться с немцами в районе Волхова. К этому времени войска Ленинградского фронта нанесли немецким частям большие потери. Гитлеровское руководство вынуждено было просить финское командование «оказать в районе Свири как можно более сильное давление на русские войска, чтобы облегчить положение корпуса, ведущего ожесточенные бои в районе южнее Ладожского озера».

...3-й полк 1-й пехотной дивизии финнов, как уже говорилось выше, от деревни Кясняселькя наступал на поселок Питкяранта. В этом населенном пункте оказать ему сопротивление мог единственный истребительный батальон из двухсот человек, располагавший лишь стрелковым оружием. Других войск на пути движения финнов не было.

В батальоне находились все работники Питкярантрайкома партии и райисполкома. Был в нем и Питкярантский взвод. Им командовал председатель райисполкома А.И. Куткевич, один из первых организаторов комсомольских ячеек в Карелии в 1919 году.

Противник не сразу разобрался, что перед ним горстка гражданских людей. Он решил провести разведку и подождать подхода основных сил: на Питкяранту наступал пехотный полк, усиленный тремя артиллерийскими батареями. Сражаться с такой силой не имело смысла, и истребительный батальон стал отходить к Салми.

По пути на Салми Питкярантский истребительный батальон получил подкрепление в составе Олонецкого батальона, примерно равного по числу бойцов. Истребители заняли у Кондушей недостроенные железобетонные доты и приготовились встречать врага. Лишь подтянув артиллерию, финнам удалось вынудить наших бойцов к отступлению.

В Салми истребительный отряд пополнился еще одним батальоном, но сдержать натиск превосходящего по числу регулярных частей противника не смог и отошел к Видлице. В эту деревню подоспел батальон из Олонца. Четыре батальона — все же сила. На реке Видлице враг был остановлен.

21 июля образовалась оперативная группа войск олонецкого направления, так называемая Южная. Возглавил ее генерал-лейтенант В. Д. Цветаев. Комиссаром ее стал Герой Советского Союза бригадный комиссар А. Н. Кузин. В нее вошли 3я бригада морской пехоты, 7-й мотоциклетный и 452-й стрелковый полки.

Противник превосходил наши силы на этом участке фронта в четыре раза. Сюда подошли три финские пехотные дивизии, два батальона танков и два отдельных егерских батальона. Однако руководство Южной оперативной группы не имело полных данных о противостоящей группировке противника и приняло решение о наступлении.

23 июля наши части форсировали Видлицу и местами потеснили финнов на 5–8 километров. В это же время у деревни Пульчейла атаковал и противник. Дорога Палалахта — Видлица оказалась полностью в его руках. По ней в ночь на 24 июля неприятель вышел во фланг нашей группировке на Видлице и вынудил ее отойти на 15 километров, к реке Тулоксе.

Сложилось очень трудное положение: поблизости не оказалось сил, чтобы остановить противника. Требовались срочные и эффективные меры. Доложили обстановку К. Е. Ворошилову. Он понял наши затруднения и прислал на помощь дивизию народного ополчения.

28 июля эта дивизия прибыла. Она состояла из двух стрелковых полков и двух артиллерийских дивизионов и называлась 3-й Ленинградской стрелковой дивизией народного ополчения. Третий полк с дивизионом остался в районе Сиверской. Командовал соединением Герой Советского Союза полковник В. Г. Нетреба, комиссаром был бывший заведующий военным отделом Ленинградского обкома партии Д. Н. Соболев.

С подходом дивизии ленинградских ополченцев оборона на реке Тулоксе стала более прочной. В одной из оперативных сводок Южной группы говорилось: «В ночь на 3 августа в районе деревни Сяндеба произошел бой между подразделениями 2-го стрелкового полка 3-й дивизии и частями белофиннов численностью до батальона. Зайдя в тыл противника, наша атакующая группа уничтожила 12 автомашин и небольшой палаточный городок. Было убито 4 офицера и 12 шоферов машин.

Подразделение, охранявшее гараж и палаточный городок, разбежалось. Деревня Сяндеба была окружена. В этих боях многие бойцы и командиры показали высокие образцы в выполнении боевых приказов. Бойцы А. П. Хороший, А. В. Самоходов, Н. В. Трусилов, К. А. Канурин и И. К. Алабушев были посланы в разведку.

Несмотря на сильный минометный огонь, они удачно зашли во фланг оборонявшихся финнов, затем пробрались в их тыл. Все вернулись обратно и принесли очень ценные сведения о противнике.

3 августа силами до батальона противник снова пытался форсировать реку Тулоксу, но все его попытки были отбиты. К исходу дня 4 августа части 3-й дивизии овладели деревней Сяндеба и тем самым значительно улучшили позиции нашей обороны.

5 августа 2-й стрелковый полк 3-й дивизии вел упорные бои в районе севернее Кукшегоры. 7 августа ему удалось выбить противника из его укреплений. Финны стали отходить в северо-западном направлении. Весь день полк продолжал преследование противника.

8, 9 и 10 августа оба стрелковых полка дивизии вели упорные бои в районе деревни Сяндеба, встречая возрастающее сопротивление противника. Однако они продолжали теснить его на северо-запад...»

16 августа на батальонном командном пункте был тяжело ранен командир дивизии полковник Нетреба. Его отправили в госпиталь в Лодейное Поле. Вместо него командовать дивизией стал начальник штаба 71-й дивизии полковник 3. Н. Алексеев.

В Южной оперативной группе произошли некоторые изменения. Мотоциклетный полк был преобразован в 719-й стрелковый, и вместе с 452м полком он вошел в состав вновь созданной 67-й стрелковой дивизии.

2 сентября в Лодейное Поле начала прибывать по железной дороге 314я дивизия. Предполагалось, что два ее полка сменят на позициях 3ю дивизию народного ополчения, нуждавшуюся в пополнении и отдыхе. Но 314я не успела полностью сосредоточиться у Тулоксы.

Бои на реке Тулоксе продолжались 42 дня.

Противник сосредоточил на олонецком направлении четыре пехотные дивизии. Сюда же пришла и пополнившаяся 163я немецкая дивизия, и только что сформированная 1я финская бронетанковая бригада. Здесь действовали три отдельных егерских батальона и около трети всей артиллерии финской армии. Надо было ждать наступления.

И оно началось 4 сентября. Неприятель своим 6м корпусом форсировал Тулоксу, прорвал нашу оборону и стал быстро продвигаться в восточном направлении. 5 сентября он занял Олонец, а через четыре дня подошел к реке Свирь в районе Лодейного Поля.

314я дивизия оказалась очень кстати. Она заняла оборону по левому берегу. Бригада морской пехоты двигалась на указанный ей рубеж берегом Ладожского озера. 3ю дивизию народного ополчения противник отрезал от основных сил Южной оперативной группы. Она продолжала отбиваться, оттянув на себя значительные неприятельские силы. Этим воспользовались части 67-й дивизии и без больших потерь переправились через реку.

Ополченцы стали отходить сначала на восток, а затем на север, к Петрозаводску. Одиннадцать суток двигались они лесными тропами, через болота и топи, питаясь грибами, ягодами, рыбой, не убранной с полей картошкой, сохраняя кое-какое продовольствие для раненых. А их было около двухсот человек.

Преодолев полторы сотни километров и сохранив при этом часть артиллерии и обозы, 3я дивизия 16 сентября вышла на Кировскую железную дорогу между станциями Таржеполь и Ладва. Через два дня она получила приказ наступать на станцию Токари.

20 сентября ополченцы овладели станцией Токари, сковали здесь 7ю финскую дивизию и вынудили ее повернуть фронт на север. Связанная боем, финская дивизия до 3 октября находилась в этом районе и не могла попасть к Лодейному Полю.

Финны с ходу пытались форсировать реку Свирь. Это им удалось на нашем правом фланге. Они захватили плацдарм в районе от Булаевской до Подпорожья. Три недели тут шли кровопролитные бои. Наши подразделения сражались с невиданным упорством: бойцы понимали, что значила для нас река Свирь. За это время противник продвинулся всего лишь на 8–15 километров. На большее Карельская армия финнов уже не была способна.

В течение сентября и октября противник предпринимал несколько попыток форсировать Свирь. И всякий раз, понеся потери, откатывался на исходные позиции.

18 октября войска 7-й армии предприняли наступление на правом фланге и отбросили неприятеля к Юкковскому озеру. В этих боях показала себя 114я дивизия, прибывшая из резерва Ставки.

К концу октября противник перешел к обороне по правому берегу Свири — от Онежского до Ладожского озера. План немецкого и финского командования относительно «мертвого кольца» окончательно провалился.

Последняя попытка захватить Ленинград совместными ударами была предпринята немцами из района Будогощи на Тихвин, а Карельской армией с рубежа Свири тоже на Тихвин. Но об этом несколько ниже.

Почти за полгода войны 7я армия, ведя подвижные оборонительные бои, уступила врагу часть советской территории, отошла на 150–200 километров. Имея ограниченные силы, она измотала и обескровила Карельскую армию финнов и остановила ее продвижение в направлении Ленинграда и Вологды, сохранила за собой восточный берег Ладожского озера, что имело важное значение для организации подвоза через него необходимых припасов для воинов Ленинградского фронта и жителей города.

Частные бои здесь продолжались в течение 1941 года на всей территории от Онежского озера до Подпорожья. Но они уже не вносили заметных изменений в линию фронта, хотя по интенсивности артиллерийского огня и бомбоштурмовых ударов авиации выделялись из ряда так называемых стычек «местного значения».

Вспоминая об этом периоде Великой Отечественной войны, Маршал Советского Союза К. А. Мерецков в книге «На службе народу» писал: «К середине сентября 1941 года обстановка под Ленинградом была очень сложной. На севере — финны. На западе — оккупированная гитлеровцами Прибалтика. На юге — тоже фашисты. На востоке — Ладожское озеро, лишь южный берег которого не был занят врагом — около 90 километров водного пространства по параллели. По этому водному пути и поддерживалась с ленинградцами кое-какая связь».

Не забудем при этом, что продовольствия в городе оставалось очень мало. С 8 сентября жители Ленинграда пользовались лишь теми запасами, которыми располагал горисполком. А это были весьма скромные возможности. Выдача продуктов на душу населения резко сокращалась. И от ладожской водной трассы зависела дальнейшая судьба города на Неве.

Рассказ порученца

Воспитанный в духе требований воинской дисциплины, я без устали штудировал документы объемистого тома, любезно принесенного капитаном Хохлиным. Не забывал и о журнале боевых действий — многие факты, которые здесь привожу, запечатлены в нем. С неослабевающим интересом слушал я и рассказы тех, кто с первых дней войны находился в армии и мог передать личные впечатления.

Как-то в присутствии порученца начальника штаба старшего лейтенанта Осипова я вслух прочитал запись в журнале боевых действий о том, что 3 и 4 сентября телефонная связь и радиосвязь с Южной оперативной группой войск часто прерывалась, а 5 сентября и вовсе отсутствовала. Александр Ефимович Осипов вдруг оживился и сказал:

— Все это до мельчайших подробностей знаю. Был у генерала Цветаева. Летал туда по заданию начальника штаба армии...

Опыт Осипова мог пригодиться, и я попросил его рассказать о сентябрьском полете возможно подробнее. Честно говоря, не ожидал, что Александр Ефимович окажется таким интересным рассказчиком. Он настолько полно и красочно, с мельчайшими подробностями передал свои впечатления, что, как говорят, ни прибавить, ни убавить. Передаю этот рассказ так, как он сохранился у меня в дневниковых записях.

«Вызвал начальник штаба и сказал, чтобы я был готов к вылету на КП Южной оперативной группы. «Есть!» — отвечаю.

Инструктировал перед полетом сам начальник штаба. Он приказал взять с собой только чистую карту района и командировочное предписание. Предупредил:

— Не забудьте о пароле.

Мне предстояло прибыть на КП Южной группы и перенести с карты генерала В. Д. Цветаева расположение подчиненных ему частей: 3-й морской стрелковой бригады, отдельных стрелковых полков и подразделений ленинградских добровольцев. Были и другие поручения к командующему группой. Их обычно передают по средствам связи, но тогда почти сутки с Южной оперативной группой связь была крайне неустойчивой.

— Теперь слушайте, как лететь. — И генерал сделал паузу, посмотрел на меня в упор, а затем начал втолковывать:

— С места взлета — до станции Токари. От нее повернете на запад. Строго на запад. До дороги Лодейное Поле — Олонец. Следите по карте. С выходом на эту дорогу разворачивайтесь в сторону Олонца и изучайте все, что увидите справа и слева. На подходе к Олонцу найдете командный пункт генерала Цветаева. На обратном пути посадка в Лодейном Поле. Необходимо уточнить обстановку на Свири.

— Есть! — ответил я и повторил задание и маршрут полета. Но начштаба не торопился меня отпускать. Он несколько раз прошелся по комнате, потом остановился около меня и совсем по-отцовски сказал:

— Лучше лететь на низкой высоте, авиаторы малой ее называют. Буквально над лесом, чтобы избежать встречи с истребителями противника. Да и зенитчики постреливают. — Еще раз о чем-то задумался, потом проговорил: — Автомат с собой возьмите, он надежнее пистолета. В случае чего — в лесу укрыться можно. А пистолет уже на последний момент...

Он похлопал меня по плечу, вдохновляя «а первую самостоятельную фронтовую командировку.

— А с продуктами как?

— Все есть, товарищ генерал-майор.

— Вы свободны, Александр Ефимович.

Начальник штаба всегда называл исполнителя по имени-отчеству, когда поручал ему особо ответственное задание. Порученец тоже не составил исключения.

Над Онежским озером всходило солнце, когда наш неутомимый труженик У2, развернувшись, взял курс на юго-запад. Летчик капитан Вьюгов управлял машиной спокойно, изредка бросая взгляд то на карту, то на местность. Вскоре мы пошли вдоль железной дороги. По обеим ее сторонам тянулся сплошной лес. Невольно подумалось: укрыться тут есть возможность, а вот где сесть, если обстоятельства вынудят? Хоть и невелика машина У2, а все же самолет, пробежка ему нужна.

— Станция Токари! — прокричал мне летчик и положил машину на правое крыло.

— Вижу, — ответил я.

Оживленнее стало на проселках. Видны были повозки, изредка — машины. Самолет еще немного снизился. Теперь шли буквально над верхушками деревьев

— Всех, кто движется на север, буду считать своими, а кто на юг — видимо, противник, — прикинул я при подходе к линии фронта.

Пролетели над колонной пехоты. Она двигалась в северном направлении. Растянулась до двух километров.

— Может, сядем? — крикнул я летчику. — Узнаем, что за часть.

Капитан Вьюгов замотал головой:

— Здесь негде. Кругом болота и лес. Можно не подняться.

Тогда рукой я очертил в воздухе круг, давая пилоту понять, что нужно покружить над колонной. Летчик положил самолет в вираж, стали хорошо видны прямоугольнички подразделений с командирами во главе. Различалось даже оружие: винтовки, ручные пулеметы. А вот и три станковых на катках. Ну конечно же маршевый батальон из Лодейного Поля. Я махнул летчику: давай вперед.

В северном направлении наблюдались высокие клубы дыма. Посмотрел на карту, определил, что пожар в Олонце. Высоко над нами прошла эскадрилья бомбардировщиков Пе2. Потрогал летчика за плечо и показал вверх рукой.

— Наши! — крикнул он.

Мы летели уже больше часа. Где-то неподалеку должен быть командный пункт Южной группы. Я внимательно рассматривал вдоль дороги все высоты, поляны и опушки леса. При обходе Олонца с запада лучше рассмотрел пожар в городе, но установить, что горело, не смог. В 10–12 километрах севернее последовательно заходили на цели и пикировали наши бомбардировщики.

— Там линия фронта! — крикнул я летчику и показал рукой. Он закивал головой:

— К Тулоксе не полетим. Можем напороться на зенитки.

Северо-западнее Олонца стали кружить над лесом, тщательно просматривая дороги и полянки. Потом опять повернули к городу и в этот момент увидели три Красные ракеты в 1,5–2 километрах по курсу.

— Не нам ли? — крикнул летчик. — Пойдем на ракеты.

— Да, да, — согласился я, хотя и не было твердой уверенности в том, что мы достигли цели.

И вот кружим над местом, откуда взлетели ракеты. Вижу отдельные легковые машины, несколько палаток род кронами елей. Ясно различаю «эмку». Сделав еще круг, мы наконец увидели выложенный еловыми лапами посадочный знак.

— Сажусь! — И летчик сбросил газ. Вскоре колеса нашего У2 запрыгали по кочкам. Капитан Вьюгов подтянул самолет под кроны двух больших елей. Навстречу нам бежал молодой командир.

Под деревьями в разных местах стояли автомашины. Телефонные провода, пересекая друг друга, тянулись к небольшой землянке.

— Сюда, товарищ старший лейтенант, — пригласил меня сопровождавший командир, показывая на вход в Землянку.

Генерал-лейтенант Цветаев разговаривал по телефону. На мой доклад о прибытии только устало махнул рукой: сиди, мол, и жди очереди. Но я продолжал стоять, разглядывая командующего группой. По другому телефону разговаривал генерал-майор. «Наверно, это Тихомиров», — решил я, припоминая портретную характеристику генералов, которую давал мне перед отлетом капитан Хохлин.

Я предъявил документы, изложил цель прибытия.

— Час тому назад, — сказал генерал Цветаев, возвращая командировочное предписание, — я разговаривал с командующим армией генерал-лейтенантом

Гореленко. Слышно было очень плохо. Но я понял, что южная оперативная группа должна сдержать наступление противника и обороняться по реке Свирь, от станции Токари справа, через Лодейное Поле, до станции Паша, где должен быть ее левый фланг. В состав группы поступает пополнение.

Я доложил генералу все, что мне приказал передать начальник штаба армии. Дополнительная задача, поставленная группе, возникла, видимо, после моего отлета. Разглядывая меня, командующий продолжал:

— А сейчас третья морская стрелковая бригада ведет тяжелый бой севернее Олонца. На ее участке противник возобновил наступление. — Наклонившись над картой, по которой я следил за обстановкой, он продолжал:

— Ленинградские ополченцы ведут бой вот на этом рубеже и несколько южнее. Мало артиллерии. Всего до тридцати орудий на такой широкий фронт.

После того как он закончил информацию, я доложил ему, что в 20 километрах южнее Олонца пешим порядком следует стрелковый батальон. Это, видимо, первый из двух маршевых батальонов, направленных из Лодейного Поля. Если его подвезти автотранспортом, то можно ускорить дело.

Генерал снова посмотрел на меня, потом на карту, прочертил на ней рубеж южнее Олонца и спросил:

— Товарищ Тихомиров, кого можно послать на автотранспорте за батальоном? Пять-шесть автомашин мы соберем и подбросим подкрепление вот сюда. — И командующий группой указал на карте только что отмеченный рубеж. Потом, размышляя вслух, продолжал: — Значит, идет батальон. Ждали его, очень ждали... А что узнали от Казанцева? Вы с ним связались? — переменив тему разговора, спросил он генерала Тихомирова.

— Он уточняет задачи прибывшим маршевым батальонам. Про триста четырнадцатую дивизию пока доложить не успел. Прервалась связь.

Ох, уж эта связь... Когда она работает, у командиров вроде бинокль перед глазами: все ясно, все известно. А когда ее нет, хоть караул кричи. Не зря говорят, что связь — нерв армии.

У генерала Цветаева я выяснил причину, почему отсутствовала связь с армией. Оказалось, что КП Южной группы атаковали самолеты противника. Большинство бомб упало на узел связи. Радиостанция, обеспечивавшая переговоры с армией, сгорела. Другие радиостанции из-за недостаточной мощности не смогли ее заменить. Командующий армией, узнав об этом, выделил генералу Цветаеву отдельную роту связи. Она скоро должна подойти.

Мне нужно было скопировать данные обстановки, сложившейся на кусочке огромного советско-германского фронта. Об этом и попросил генерала Цветаева.

— Нанесите вот с этой карты, — распорядился он. — Здесь самые последние данные. — И сам засомневался: последние ли? Посетовал: — Имеем самые приблизительные сведения даже по Петрозаводской оперативной группе.

В помещение вбежал майор. Возбужденный. Доложил, что возвратился от ленинградских ополченцев. Северо-восточнее Олонца встретил развернутый стрелковый батальон. Его командир сказал, что получил задачу прикрыть рубеж. Майор подошел к карте и показал район обороны батальона. Ближе к его правому флангу прорвались танки противника. Пока их штук десять...

— Вот те на! Вызовите командира ополченцев к телефону.

— Не отвечает, — после безуспешных попыток вызвать его доложил Цветаеву один из операторов штаба.

— Связывайтесь с любым их подразделением и уточняйте положение, — распорядился командующий группой. — Вы, товарищ Тихомиров, остаетесь на командном пункте. Выясняйте обстановку. Я — к ополченцам. Захвачу из третьей бригады противотанковую батарею. Надо помочь им. — И генерал Цветаев быстро направился к машине.

Что ж, это был 1941 год. Противник нажимал, а мы учились воевать. И рядовые, и генералы.

Я торопился с нанесением обстановки на рубеже обороны Южной оперативной группы: время поджимало. Закончив работу, попросил генерала Тихомирова подписать карту. Он пробежал глазами по нанесенной обстановке, покачал головой и, не говоря ни слова, размашисто расписался. Потом спросил:

— Вам все ясно?

— Так точно, мне все ясно, товарищ генерал. И мы распрощались.

— Летим? — спросил меня капитан Вьюгов, когда я оказался у самолета. В ответ я кивнул головой. Шум боя доносился все отчетливее. Летчик ждал. Я подтвердил словами:

— Летим. Посадка в Лодейном Поле.

Погода благоприятствовала. Светило солнце, и небо голубое-голубое, совсем не военное. Вдруг я заметил виражи самолетов на большой высоте. В карусели участвовало не менее восьми машин.

— Что там? — спросил летчика. Он пригляделся.

— Кажется, воздушный бой истребителей. Вижу три наших.

Всмотрелся и я и вскоре заметил красные звезды на некоторых ястребках. Из-за шума мотора нашего самолета стрельбы не было слышно. И вдруг необычное кувыркание одного самолета. Вот уже машина пошла к земле. За ней шлейф дыма.

— Падает с крестом! — как можно громче крикнул летчику.

Капитан Вьюгов и сам наблюдал эту картину. Глаза его светились радостью. Он энергично поворачивал голову то в одну, то в другую сторону.

Неожиданно выше нас с воем пронесся краснозвездный И16. За ним гнался истребитель противника. Наш ястребок увернулся от преследования. Подумалось: не так страшен черт, как его малюют. И с вражескими «мессерами» можно вести борьбу. Конечно, уметь надо.

— Кажется, заметили нас! — крикнул мне капитан Вьюгов.

Слева сзади нас догонял истребитель противника. Вдруг он начал делать разворот. Уж не для атаки ли? Ведь наш безоружный тихоход У2 не мог даже защитить себя. О том, чтобы уйти, не могло быть и речи. Надо быстрее садиться. Но где? Кругом лес, болота. Есть неподалеку озеро с заросшими берегами. В моем мозгу проносились с невероятной быстротой варианты спасения, но ни один из них не подходил. Тем временем наш самолет по воле Вьюгова резко пошел вниз. Впереди по курсу показалась деревня.

— Неужели он отважится сесть на деревенской улице? — мелькнула у меня догадка. Не успел я оценить маневр летчика, как он положил машину в левый крутой вираж. Прямо перед нами оказались кресты куполов церкви. А самолет противника уже настигал нас. Вот-вот он даст по нас очередь.

Когда наш У2 начал огибать купола церкви, мимо прошла трасса светящихся пуль. Самолет противника взмыл вверх, чуть не зацепив колокольню.

Капитан Вьюгов, не меняя положения машины, делал очередной виток вокруг церкви. Наверно, это был единственно целесообразный маневр и единственно верный выход из создавшегося положения. Пехотинец по сути, я совершенно не знал возможностей нашего труженика-тихохода У2.

Самолет противника не хотел терять легкую добычу и еще раз погнался за нами. Светящаяся трасса пуль пришлась по кирпичной кладке колокольни. И на этот раз мы уклонились от поражения.

Советские истребители, видимо, заметили наш У2 и его невероятные карусели вокруг церкви. Один из них ринулся сверху вниз и в момент очередной атаки «мессершмитта» напал на него. Завязался воздушный бой. Истребитель противника начал уходить. Наш стал его преследовать. На низкой высоте они скоро растворились в дымке.

Оглядевшись, капитан Вьюгов выровнял свой самолет и направил его вдоль дороги на юг. Только теперь я почувствовал, что гимнастерка прилипла к спине.

— Мы родились в рубашке! — крикнул летчик. — Продолжаем идти заданным курсом.

Я закивал ему головой, еще отчетливо не соображая, как мы выпутались из пикового состояния.

Спустя 20 минут мы уже кружили южнее Лодейного Поля, выбирая место для посадки. Сели на широкую гравийно-песчаную дорогу. Вдоль Свири тянулся дым от горевших зданий в Лодейном Поле.

Через коменданта железнодорожной станции я отыскал подполковника Казанцева. Седой, с маленькими усиками, высокий и плотный, он выслушал об обстановке в Южной оперативной группе. Видимо, подполковник плохо слышал, потому что, когда я с ним разговаривал, он поворачивал правое ухо ко мне. Изредка он вставлял реплики, вроде: . — Бой с фронта уже слышен недалеко от Свири.

Что он этим хотел подчеркнуть, по сей день для меня остается загадкой. Наверно, так, эмоции, хотя этого слова мы тогда и не произносили.

На свою карту я нанес положение маршевых батальонов. Отметил выгрузку 314-й дивизии и занятие ею рубежа обороны по реке Свирь. Но некоторые ее части еще находились в пути. Поинтересовался у коменданта причинами задержки.

— Все зависит от Волхова, — ответил он. — А там бомбежки. Противник поправки в график вносит. — И он горько усмехнулся.

От подполковника Казанцева я узнал — ему сообщили с командного пункта Южной оперативной группы, — что в середине дня 5 сентября южнее Олонца погиб военный комиссар группы бригадный комиссар А. Н. Кузин, Герой Советского Союза. Вместо него назначен секретарь Олонецкого райкома партии К. П. Петров.

Выполнив поручения в Лодейном Поле, я пошел к самолету.

Возвратившись в штаб армии, поспешил к начальнику оперативного отдела. Но его на месте не оказалось — находился в районе боев северо-западнее Сямозера. Поэтому пошел на командный пункт к начальнику штаба генерал-майору Крутикову. У него встретил капитана Хохлина, который докладывал о состоянии связи с Южной оперативной группой. Было приятно узнать, что с 15 часов установлена радио и проводная связь с хозяйством генерала Цветаева.

Как только генерал Крутиков освободился, он принял меня. Внимательно выслушал доклад и рассмотрел привезенную мной карту. В это время к начальнику штаба зашел командующий армией генерал-лейтенант Ф. Д. Гореленко.

— Как себя чувствуют генерал Цветаев и штаб? — поинтересовался он.

Я доложил ему о последних распоряжениях генерала Цветаева, о появлении танков противника и выезде командующего оперативной группой в 3ю дивизию, на участок их прорыва.

— А по реке Свирь организованно проходит занятие обороны маршевыми батальонами и прибывшими силами из состава триста четырнадцатой дивизии? — спросил командующий.

— Так точно. На карте указано их положение. Командующий армией и начальник штаба еще раз

внимательно просмотрели ,на карте организацию обороны по нижнему течению Свири.

— А как отлажено управление частями в обороне? — продолжал уточнять у меня командарм. Его тихий и спокойный голос располагал к столь же спокойному докладу. Я сообщил, что подполковник Казанцев со своего пункта управления, развернутого западнее Лодейного Поля, имеет телефонную связь с батальонами и со штабом Южной оперативной группы.

— Что ж, Алексей Николаевич, — раздумчиво проговорил командующий, обращаясь к начальнику штаба, — приказ, отданный генералу Цветаеву, остается в силе. У нас единственная реальная возможность сдержать противника на Свири. Пока в Южной оперативной группе сил мало и другою выхода нет.

Наиболее боеспособной была прибывшая 314я стрелковая дивизия. Что же касается 3-й морской стрелковой бригады и батальонов дивизии ленинградских ополченцев, то они понесли в боях с врагом большие потери и теперь едва удерживали занимаемые рубежи. По распоряжению начальника штаба мы с капитаном Хохлиным перенесли на его карту обстановку на медвежьегорском, ребольском и ухтинском направлениях, дополнили необходимые пояснения свежими данными. Просмотрев карту, генерал Крутиков остался доволен выполнением задания. Мы с Хохлиным отправились на свои рабочие места.

Конечно же, я рассказал капитану, как пришлось удирать от «мессера», на что он полушутя-полусерьезно заметил:

— Маленький, но боевой опыт. Надо взять его на вооружение и при оценке обстановки особое внимание обращать на каменные колокольни, пока самолеты связи не получат истребительного прикрытия. — Вздохнул и с сожалением подытожил: — Голубая мечта направленца...»

* * *

С величайшим интересом я прослушал рассказ старшего лейтенанта Осипова. Вот они, будни войны. Припомнились мои первые лейтенантские шаги. Приехал с назначением в один сибирский гарнизон, представился командиру части. Приняли доброжелательно. Вечером, после того как устроился с жильем, пошел в столовую военторга. Там встретил уже знакомого мне лейтенанта Федора Кругляницу. Полюбопытствовал у него, почему это командир полка на вид уже в годах, а только старший лейтенант по званию.

— Его штатная должность — заместитель начальника штаба полка, — ответил мне Кругляница. — А командирскую работу он исполняет временно. Месяц назад арестовали командира, военкома и начальника штаба. Оказались врагами народа...

Шел 1938 год. И третий месяц моего пребывания в части.

В начале марта у нас началось командно-штабное учение. За командира полка на нем действовал капитан Гуслицер, командир стрелкового батальона. Старший лейтенант Щекалов, исполнявший обязанности командира полка, работал за начальника штаба. Случилось так, что полк потерял связь с соседями и с управлением дивизии. «Противнику» удалось расчленить подразделения части. Обстановка вынуждала с боем отойти на более выгодный рубеж и там собраться с силами. Обо всем этом капитан Гуслицер и доложил приехавшему на КЛ командующему войсками военного округа. Комбриг вскипел:

— Значит, отступать?! А вам известно требование наркома обороны — «Ни одной пяди своей земли не отдадим»? — почти прокричал он.

Воцарилась глубокая тишина. Кто-то по неосторожности сдвинул со стола коробку цветных карандашей. Они упали на пол и произвели впечатление разорвавшейся бомбы. После паузы капитан Гуслицер начал было объяснять, как он понимает требования наркома обороны, — нельзя на всех участках фронта одновременно быть одинаково сильным. Комбриг оборвал:

— Получили сомнительный приказ из штаба дивизии и бросились его выполнять! А где же ваша бдительность?

Учения закончились. Отход полка на более выгодный рубеж так и не был осуществлен. Даже в теоретическом плане.

Вспоминал я училище, преподавателей и командиров, готовивших нас к самостоятельной работе в войсках. Увиденный прием обучения искусству ведения боя отличался от методов, которые прививали нам. Мне он не понравился. Может быть, я не во всем разобрался, комбригу виднее. Только война в первые же дни потребовала гибкой тактики действий в зависимости от обстановки, и нам пришлось приобретать эти навыки за очень дорогую плату.

Перед самой войной, а в Европе она уже шла, наша моторизованная дивизия участвовала в корпусном командно-штабном учении. Руководил им генерал-майор В. Я Колпакчи. Отрабатывались вопросы организации марша на большое расстояние, ввода в бой подвижных сил и преследования противника. Большое внимание уделялось освоению методики управления войсками и проверке технических возможностей средств связи, особенно радио.

Я находился при штабе корпуса в качестве делегата связи от своей дивизии. Суточный марш был хорошей проверкой работоспособности технических средств управления войсками. Не все рации его выдержали: местные условия сильно влияли на радиообмен. С нашей 65-й дивизией в течение ночи я так и не смог связаться по радио. И не только я. Докладывали начальству об этом. Оно распекало исполнителей за отсутствие инициативы, но от разносов мощность радиостанций и направленность антенн не увеличивались.

Не хулю технику связи. Беда заключалась в другом: мы не всегда умели грамотно реализовать ее возможности с учетом условий местности. А общевойсковые командиры, в распоряжении которых оказывались радиосредства, мне кажется, держались подальше от них и предпочитали использовать для связи пеших, конных и моторизованных посыльных.

Боевые распоряжения и другие документы на том учении мы по указанию генерала Колпакчи доставляли дивизиям на самолетах У2. На разборе было отмечено деликатное обращение общевойсковых командиров с радиосредствами. Но и после него заметных изменений в этом отношении не произошло: у многих товарищей, в том числе и штабных командиров, отношения с радиостанциями на «ты» так и не получалось. Уже под грохот батарей врага пришлось нам совершенствовать эти отношения.

Я находился на узле связи и по телеграфу уточнял у подполковника Казанцева обстановку, когда в аппаратную вбежал майор Хохлин и сообщил печальную весть.

— Погибли начальник оперативного отдела полковник Кашутин и заместитель начальника политотдела армии бригадный комиссар Циглов, — сказал он. — В районе Сямозера это произошло.

Рассудком мы понимали, что война без жертв не бывает, а вот сердцем... Очень жаль было боевых товарищей. А. В. Кашутина и А. Н. Циглова похоронили в Петрозаводске. Позднее я побывал на могилах и почтил их память. Но это произошло уже после войны. А тогда обстановка не позволяла расслабляться.

В первых числах сентября гитлеровцы вышли к южному берегу Ладожского озера у Шлиссельбурга. После упорных боев на Карельском перешейке под давлением врага попятились части 23-й армии.

Каждый из нас, бойцов 7-й армии, переживал за положение на фронте. И «е только на нашем участке. Еще труднее в ту пору было под Москвой. Я частенько подумывал о своих родных смоленских местах. Там был враг, и получить оттуда долгожданную весточку просто не надеялся. И вдруг однажды, проходя мимо дежурного по управлению армии, услышал:

— Товарищ Бунаков, а вам два письма...

— Какие? Откуда? — А у самого сердце екнуло.

Лейтенант Гритчин подал два конверта. Глазам своим не верю — письма от жены. Почтовые штемпели на них московские, обратного адреса нет. Тут же вскрыл конверты.

Супруга сообщала, что чуть ли не из пекла боя пробилась с сыном в Москву. Обратилась в академию, где я учился, чтобы узнать обо мне. «Спасибо комиссару курса, на котором ты учился, полковому комиссару Д. Д. Возненко, — говорилось в письме. — Он позвонил в Главное управление кадров, где ему сообщили твой адрес. Товарищ Возненко помог мне получить талоны на обеды в академической столовой и записал нас с сыном в список на эвакуацию вместе с академией...»

Отлегло от сердца: живы жена с сыном и в безопасности. Очень боялся за них: гитлеровцы при оккупации советской территории жестоко расправлялись с семьями командиров Красной Армии. Поблагодарив, мысленно правда, полкового комиссара Возненко за помощь семье: в такое трудное время, когда приходилось решать тысячи различных, может быть более важных, вопросов, он позаботился о семье рядового слушателя.

Второе письмо было с дороги. В нем сообщалось, что жена и сын подъезжают к Рязани. «В ожидании эшелона в Москве мы жили в академическом общежитии, — писала жена. — 22 октября утром подали автобусы и всех нас отвезли на Курский вокзал. Там посадили в товарный поезд. Несмотря на пасмурную погоду, самолеты противника бомбили Курский вокзал и другие районы города, но в наш поезд попаданий не было...»

Дальше