Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Глава третья.

Штурм Большого Хингана

Тревоги грядущего дня

Пока мы с командармом и группой офицеров оперативного и разведывательного отделов штаба на машинах добирались до НП, в моих мыслях, как титры на киноленте, снова и снова возникали слова боевого приказа фронта: 39-й армии, обходя Халун-Аршанский укрепленный район, нанести главный удар в общем направлении на Солунь. Ее 94-му стрелковому корпусу нанести вспомогательный удар в направлении на Хайлар, с тем чтобы во взаимодействии с 36-й армией отрезать пути отхода хайларской группировки японских войск к Большому Хингану... Мысленно я охватывал и громаду наших сил, которые с наступлением Ч ринутся на врага — три стрелковых и артиллерийский корпуса, танковая дивизия, две танковые бригады, гвардейские минометы. Одного пока что я не мог при всем своем немалом фронтовом опыте представить: как развернется борьба, что предпримет незнакомый нам противник?

Уверен, что о том же, отвлекшись от всего, думал и Иван Ильич Людников.

Наблюдательный пункт армии был устроен на горе Салхит с топографической отметкой 1133, находящейся на территории МНР. Людников, до этого уже побывавший на НП, решил не подниматься на вершину и отдохнуть в автобусе. Меня же тянуло взглянуть на Хинган о такой высокой точки.

Видимость с горы Салхит была великолепной. Передо мной Большой Хинган распластывался во всей своей дикой красе. Офицеры, бывшие уже не раз на НП, показали мне, где проходит государственная граница, где притаились наши [66] войска в исходном положении. Было удивительно: там сейчас располагались десятки тысяч воинов, огромное количество боевой техники, а все это было скрыто от человеческих глаз. Сколько я ни всматривался, не заметил никакого движения. Невольно приходилось следить за орлами, парившими в небе. Их было много, они смело пикировали на добычу — сусликов и тарбаганов. Смотришь, камнем летит вниз, кажется, разобьется в лепешку, но нет, вовремя отрывается от земли и уже держит в когтях свою жертву.

Хотелось подольше любоваться изумительными картинами природы, но реальная обстановка напоминала о другом: хотя Большой Хинган красив, но для нас это огромное препятствие, и его преодоление потребует много человеческого пота, крови и, наверное, немало жизней. Суровый хребет, казалось, скрывает в себе неведомую нам тайну, неизвестность, которая может обернуться бедой, потерями.

Я даже позавидовал Людникову, что он смог отрешиться от всех забот и дал себе перед наступлением отдохнуть. Проверил телефонную связь, убедился — она действовала исправно. В наблюдаемых районах исходного положения войска ведут себя по-прежнему тихо, ничем себя не выявляют. На вершине горы значительно свежее, чем внизу. Только вышел с НП, вижу, как преодолевая последние метры подъема, на гору взбирается Людников. Вид у него был какой-то строгий, сердитый, ему не свойственный.

— Иван Ильич, что-нибудь случилось? — спросил я.

Оказывается, ничего не произошло. Просто, объяснил он, внизу температура воздуха поднялась до 34 градусов, и было не до сна.

Но мы такую жару переносили в Монголии не однажды, она помехой для отдыха едва ли могла послужить. Значит, командарма томило, скорее всего, то же чувство неизвестности, что и меня.

На западе мы вместе с Иваном Ильичом прошли боевой путь от Витебска до Кенигсберга длиною более года, что по фронтовому календарю срок большой. Потом мы с ним прослужили почти два года в Порт-Артуре. И за все время не было у нас такого откровенного и тревожного разговора, какой произошел на этой самой горе Салхит.

Мы обменялись мыслями о том, что к этому моменту было недоделано, и согласились, что поработать, оказывается, надо было еще немало. Так случалось, конечно, и раньше. Обычно объяснялось это недостатком времени или боевых ресурсов. Но сейчас, в Монголии, и время было, хотя и ограниченное, и войска располагались компактно и удобно [67] для организации боевой учебы, и материальное обеспечение операции считалось достаточным, не в пример прошлому. И все же... Беспокоило, хватит ли горючего для танков и автотранспорта, встретится ли на пути войск питьевая вода, надежны ли данные о силах противника в полосе наступления армии.

Перебирая свои минусы, мы соглашались, что они не могут сыграть какой-то роковой роли, однако с трудом отгоняли от себя томящее чувство неизвестности, какую нес в собой завтрашний день в этих диких пустынных горах. Чтобы окончательно избавиться от него, погрузились в самую что ни на есть конкретику: обсудили свои личные планы на время начала наступления, условились, с кем завтра встретиться, связались с несколькими дивизиями и узнали, как были встречены воинами обращения военных советов фронта и армии.

К этому времени на НП поднялся командующий бронетанковыми и механизированными войсками армии генерал-майор А. В. Цинченко. Он доложил, что передовые отряды готовы к тому, чтобы ровно в полночь пересечь границу. Командарм решил, чтобы до перехода в наступление основных сил армии Цинченко оставался на НП армии, поддерживая постоянную связь с передовыми отрядами.

Кстати, генерал Цинченко слыл в управлении армии умелым рассказчиком. О любом деле он умел поведать сочно и занимательно.

На этот раз он сообщил о своей неожиданной встрече в 61-й танковой дивизии. Там он разговорился с механиком-водителем танка, фамилия которого была ему знакомой с детства. Этот танкист оказался земляком генерала. Как водится, Цинченко спросил сержанта о семье, о переписке с ней. Тот сначала уклонялся, а потом рассказал, что двое его сыновей-школьников часто писали ему о родственниках и других земляках — на одного пришла похоронка, другой ранен, третий вернулся в орденах... Танкист, прослуживший на Дальнем Востоке уже лет семь, воспринимал письма сыновей как упрек: другие, мол, воюют, а у него нет ни ранений, ни наград. Собрал он как-то все эти письма, пришел с ними к командиру и потребовал, чтобы его отправили на фронт. Ему, понятно, отказали. Он обратился с новым рапортом, пригрозил, что уедет самовольно, сам найдет штрафной батальон. Сержанту показали письменное запрещение переводить на фронт воинов-дальневосточников...

— Можете представить, как воинственно сейчас настроен мой земляк? — заканчивал свой рассказ Цинченко. — [68] Исход боя его не пугает, он уверен, что победит. Очень он на самураев осерчал.

К этому времени на НП собрались другие генералы и офицеры из управления армии. До темноты мы не разрешили им выезжать в войска, чтобы не мешать отдыху воинов. После утомительной жары здесь, на вершине Салхита, прохладный ветерок освежал, дышалось легко.

Но вступать в разговор никому не хотелось. Солнце над Монголией садилось все ниже, приближалось начало огромных событий, от которых нельзя было отвлечься. А если мы и обменивались короткими фразами, то только для того, чтобы окончательно уточнить какой-то вопрос, уяснить, кому и чем заниматься с началом похода.

В предгорье и горах уже шумела вечерняя жизнь: громче застрекотали кузнечики, щебетали пугливые при свете птицы, чаще и чаще пикировали орлы. Все то, что так искусно пряталось днем, сейчас выходило из укрытий.

И вот, как только солнце зашло, мы стали видеть и войска: задымили кухни, задвигались цистерны с водой, замелькали бледные еще в ранних сумерках огни фар.

Теперь готовность войск определялась уже короткими часами, скорее, даже минутами. От каждого это требовало предельной сосредоточенности.

В канун боя я много раз был среди воинов. В это время лица их, как правило, выражают отрешенность от бытовых мелочей, а сами люди задумчивы, неречисты. Каждый глубоко переживает обстановку неизвестности, какую несет с собой предстоящий бой. Такими их я представлял и сейчас. Знал, как до сигнала еще много им предстоит доделать своих солдатских дел да еще успеть вздремнуть часок-другой, поесть...

В полночь вперед пошли разведчики, за ними границу пересекли передовые отряды дивизий, отправились команды регулировщиков: они будут направлять движение войск по заданным маршрутам.

План наступательной операции, который мы разрабатывали в минувшие дни и ночи, начал осуществляться. Но еще ждали своего часа Ч на исходных рубежах тысячи и тысячи воинов, огромная масса танков и артиллерии.

И вот в 4.30 пошли в наступление полки, дивизии, корпуса. Этот «железный поток» теперь ничто не остановит до полного разгрома Квантунской армии!

Уже полчаса как мы на вершине Салхита беспокойно вглядывались в еще темную даль. Над нами развернулся бескрайний зонт чистого и необыкновенно звездного неба, [69] на котором особенно выделялись Большая Медведица, Полярная звезда — извечный надежный ориентир при движении ночью.

Предбоевые минуты томительны, каждую из них чувствуешь как бы в отдельности от других, но проходят и они.

В какое-то мгновение все, кто находился на НП, буквально ахнули от свершившегося чуда: небо как бы перевернулось, тысячи огоньков — звезд — замерцали внизу, там, где раскинулись предгорья Большого Хингана. Это были задние сигнальные огни наших танков и автомашин; на отдельных направлениях стала просматриваться и глубина колонн. Операция началась по плану.

Но беспокойство не покидало нас. Как было на западе? Перед наступлением мы почти всегда имели довольно подробные данные о системе обороны и боевом расположении войск противника. Наша разведка раскрывала намерения врага, его возможные действия. С учетом этого строились и планы наступления.

Здесь, чтобы не обнаружить себя, разведку за пределами границы мы не вели. Данные о противнике наш разведотдел получал из штаба 17-й армии. Они были недостаточны, могли к этому времени устареть. Поэтому так хмурился начальник нашей разведки полковник М. А. Волошин, находившийся рядом с нами в ожидании первых донесений от разведгрупп. Ему, как и нам, все еще чудились опасности для войск, таившиеся в безмолвных горах, оврагах и ущельях Большого Хингана.

С рассветом на НП ждали первых докладов из войск. Все заметили, как стали бледнеть звезды, а внизу менее отчетливыми становились огоньки машин, как на фоне посветлевшего неба проступили очертания горных вершин. Будь другое время, мы, наверное, вдосталь полюбовались бы красотой раннего утра на горе Салхит. Сейчас было не до нее.

До НП донеслись первые выстрелы, вначале из стрелкового оружия, а затем и орудийные. Но огонь сразу прекратился, до боя дело, видимо, не дошло. Вскоре доложили, что это передовые отряды 17-й и 19-й гвардейских дивизий встретили группы прикрытия 2-й кавалерийской дивизии войск Маньчжоу-Го и рассеяли их.

Такой эпизод не был для нас неожиданным. Мы знали, что на солуньском направлении будем иметь дело и с японскими, и с маньчжурскими войсками. Серьезного сопротивления со стороны последних не ожидалось, и первая же встреча гвардейцев с маньчжурскими кавалеристами это подтвердила. [70]

Более трудными могли стать для войск армии те рубежи, на которых, как предполагалось, оборону будут держать японцы. Командиры и штабы еще в период подготовки к наступлению, сколь возможно по картам, тщательно их изучили; были намечены планы их преодоления, предусмотрены дополнительные силы и средства, способы взаимодействия наших войск. Главный расчет делался на то, чтобы упреждать противника и самим первыми захватить выгодные для боя рубежи, что возлагалось на наши мощные передовые отряды.

Однако уже утром 9 августа выяснилось, что начало нашего наступления оказалось для японского командования неожиданным и оно не успевало предпринимать ответных мер. Наши корпуса и дивизии продвигались в глубь отрогов Хингана, а противник молчал. Молчал даже Халун-Аршанский укрепленный район со всеми своими отборными частями и сильными огневыми средствами, защищенными мощными укрытиями.

Позже мы узнали от пленных японских генералов, что, по их расчетам, Красная Армия могла перейти в наступление не раньше зимы или даже весны 1946 года. В который уже раз эти господа просчитались!

Для нас же было просто замечательно, что так оправдали себя меры по обеспечению скрытности сосредоточения войск, подготовки к наступлению. Мы так много заботились об этом! Войска передвигались ночью, хорошо маскировались, радиостанциями не пользовались, а ограниченные разговоры велись только по кодированным таблицам. Личный состав размещался в открытой степи, хотя рядом протекает река Халхин-Гол и на ее берегах в сильную жару жизнь была бы куда легче. Какую бы высокую цену пришлось заплатить, раскрой противник наши планы!

А теперь, находясь на горе Салхит, мы наблюдали успешное продвижение наших войск на восток. Изредка от них поступали бодрые донесения.

Вот передовые отряды 5-го гвардейского стрелкового корпуса пленили еще одну конную группу войск Маньчжоу-Го. Радиостанции у нее не было, и об обстановке, в какой она оказалась, никому не сообщалось.

Все это нас на НП радует, и в то же время наше беспокойство не уменьшается. Все еще не укладывается в голове, что такой опытный противник проявляет явную беспечность. Нам кажется, что впереди, в наиболее трудных местах, коварные самураи еще обрушатся на наши войска. Командарм приказывает передовым соединениям усилить разведку, чтобы [71] не попасть в ловушку. В направлении наступления послана авиация, мы запрашивали летчиков, что им видно; но ответ все тот же: действуют только отдельные конные отряды и небольшие группы пехотинцев противника, нанести встречный удар они не способны.

Тем временем главные силы войск армии уже скрылись за первыми грядами отрогов. С НП видны только небольшие замыкающие колонны и отдельные машины.

Пришли в движение дивизионные тылы — верный признак того, что наступление развивается успешно, в чем я не раз убеждался и раньше.

Солнце поднялось уже довольно высоко; мы не сомневались, что оно и сегодня будет таким же безжалостным, как и в минувшие дни. Это хорошо понимают все командиры и спешат, чтобы «выжать» как можно больше километров с утра: когда жара станет совсем невыносимой, тогда неизбежны привалы и даже перерывы.

К 10 часам утра войска армии продвинулись по своим направлениям от 25 до 30 километров, а передовые отряды до 40 километров при полном отсутствии дорог.

Вместе с командующим мы заслушали доклад начальника разведотдела армии полковника М. А. Волошина. Это очень опытный разведчик. Он прошел всю войну на Западе с 39-й армией. К докладам Максима Афанасьевича мы привыкли относиться с большим доверием. Но на этот раз он только подтвердил известное: по отдельным направлениям встречаются группы прикрытия, действуют единичные отряды, как правило, кавалерийские. Главные силы японских войск находятся за Большим Хинганом, видимо, в готовности занять и оборонять его перевалы. Дорог нет даже для повозок. Имеются только караванные тропы. Вывод один: стремительное наступление к перевалам Большого Хингана.

Командующий уточнил задачи 5-му гвардейскому и 113-му корпусам, дал дополнительные указания по дальнейшему развитию наступления, и прежде всего по действиям передовых отрядов.

Это были последние распоряжения, отданные с последнего пункта на территории Монголии — горы Салхит. Для поддержания связи с войсками на некоторое время на горе оставалась группа офицеров во главе с начальником оперативного отдела штаба армии генералом Б. М. Сафоновым. Остальные, включая нас с генералом Людниковым, оставили Монголию и взяли курс на восток, в неведомую Маньчжурию.

НП армии перемещался по общей оси передвижения [72] штаба армии. На этом направлении связисты армии до начала наступления провели «шестовку» (линия связи на шестах) до государственной границы, а с началом перехода ее передовыми отрядами приступили к строительству линии связи через Хинган. Это была нелегкая задача, но воины под руководством начальника связи генерала А. П. Сорокина справились с ней довольно успешно. За хребтом связь командарма и штаба с соединениями осуществлялась по радио. Забегая вперед, скажу, что наши связисты обеспечили командующему и штабу армии надежное управление войсками на протяжении всей операции. В условиях сложного рельефа, бездорожья, жары армейский полк связи и его командир полковник Е. К. Рудаковский действовали, можно сказать, героически.

Особенно трудно при быстром продвижении войск было телефонно-телеграфному батальону, которым командовал майор М. А. Вольфтруб. Воины этого подразделения совместно с радиоротой смонтировали на автомашине подвижной радиотелеграф, оказавшийся очень полезным. Даже в ночное время отважные связисты поднимались на полуторке в горы, откуда их рация обеспечивала надежную связь. Хочу отметить здесь, что начальником этого подвижного узла был старшина И. А. Хабаров. После войны жизнь Ивана Александровича пошла, как говорится, по другой колее. Он стал профессором, заведовал кафедрой философии в одном из московских вузов, до конца своих дней вел большую общественную работу в совете ветеранов 39-й армии. Добавлю еще, что после разгрома Квантунской армии многие наши связисты, в их числе С. С. Рокотян, С. К. Нечипоренко, применили свой опыт и выучку в Порт-Артуре, помогая китайским властям налаживать связь в мирных целях.

Военный совет армии при подведении итогов операции высоко оценил самоотверженный труд наших связистов.

Но сейчас наступление только начиналось, и связисты, как и все воины армии, продвигались вперед.

Через западные отроги Большого Хингана

У подножия горы Салхит меня ожидал «виллис», водителем которого был мой давний спутник по дорогам войны старший сержант Виктор Прошляков. С ним я и отправился в путь, намереваясь догнать колонны 5-го гвардейского корпуса (об этом мы еще с вечера условились с генералом Людниковым). [73]

Возможно, проще это было сделать, воспользовавшись закрепленным за мной самолетом армейской связи ПО-2. Его летчику старшему лейтенанту Виктору Нуждину, как и Прошлякову, я вполне доверял, но решил, что на машине можно больше увидеть и узнать, потому и предпочел ее.

С первыми же километрами пути пришлось убедиться, как нелегко дается продвижение к хребту. Многие машины буксуют, водители других пытаются найти объезды; встречались даже танки, засевшие в болотистых низинах так глубоко, что вынуждены были дожидаться подхода тягачей. На отдельных участках работали саперы — гатили топкие места или выравнивали крутые подъемы.

Часто приходилось задерживаться, поэтому долго мы не могли нагнать главные силы корпуса.

Многим попортила нервы протянувшаяся поперек маршрута заболоченная лощина со следами русла высохшего ручья. Саперы в двух местах сделали насыпи через нее, и войска могли переходить на другую сторону лощины только через них. Правда, попытки перебраться через болото в других местах были, но все они, судя по застрявшим машинам, закончились неудачей.

Так насыпи превратились в переправы; ими энергично и толково распоряжался разбитной майор, как он доложил, начальник инженерной службы 91-й гвардейской стрелковой дивизии. Между тем переправлялись тут колонны артиллерийской дивизии прорыва, автотранспорт тылов разных дивизий, к которым майор отношения по службе не имел, потому просил освободить его от свалившихся на него обязанностей.

И верно, обеспечивать переправу должны были бы представители армии, но я попросил майора продолжать начатое им дело, пока не свяжусь с армейскими инженерами.

К радости майора, вопрос решился быстрее, чем мы думали. Оказалось, что нашим же маршрутом двигался на восток и начальник инженерных войск армии полковник В. Ф. Тимошенко, тотчас же приставивший к переправе своего офицера.

Но вечером, при подведении итогов первого дня наступления, мне пришлось привлечь внимание к этому эпизоду. А ночью в войска пошла телеграмма о практических мерах по преодолению подобных заболоченных и заросших травой лощин и ручьев.

И после этой «переправы» мы с Прошляковым на своем «виллисе» за час проехали всего километров пятнадцать. Я убедился: сказать, что на западных отрогах Большого [74] Хингана нет дорог, — значит мало что сказать. Трудно было двигаться не только на машинах, но и в пешем строю: скорость колонн на подъемах значительно замедляется, а на обратных скатах не очень увеличивается, компенсации во времени не происходит. Это мы заметили еще на горе Салхит, наблюдая за движением первых колонн. Но одно дело обозревать через бинокль или стереотрубу, другое — увидеть собственными глазами местность со всеми ее преградами. К тому же по мере продвижения на восток препятствия возрастали: круче становились подъемы, обрывистее спуски, недоступнее перевалы.

К концу дня я наконец добрался до рубежа, достигнутого головным полком 17-й гвардейской дивизии, пронаблюдав, таким образом, за действиями воинов на всем протяжении маршрута. Надо сказать, командир дивизии генерал Квашнин и его штаб умело руководили походом. На всем пути я видел регулировщиков, где они были необходимы, указатели маршрутов для танков, автомашин, конного транспорта, обозначения для обходов и объездов опасных мест.

На наиболее сложных участках дежурили саперы, а то и стрелковые подразделения на случай оказания помощи. Беседуя с воинами, я убедился, что они хорошо понимают свою боевую задачу и действуют отлично, в том числе и молодые.

Ночью на какой-то безымянной высоте, куда переместился НП армии, Военный совет вместе с генералами и офицерами управления рассмотрел итоги первого дня наступления, о которых доложил начальник оперативного отдела штаба армии генерал Б. М. Сафонов. Все соединения задачу выполнили. Дивизии 5-го гвардейского и 113-го стрелковых корпусов при всех дорожных трудностях продвинулись в глубину вместо запланированных 30-ти до 50 километров, а передовыми отрядами до 75-ти. Части 61-й танковой дивизии, действовавшей как передовой отряд армии, к исходу дня прошли до 100 километров, преодолевая сопротивление мелких групп и отрядов противника. Успешно наступали на хайларском направлении и дивизии 94-го стрелкового корпуса, тоже не встретившие, вопреки ожиданиям, серьезного сопротивления противника. Личный состав армии в целом проявил высокий наступательный порыв.

Итоги первого дня были хорошими — так их оценили и в штабе фронта, — но возникали новые заботы.

Впредь мы уже не могли использовать фактор внезапности: противник теперь знает о нашем наступлении и его масштабах, и завтра-послезавтра следовало ждать его активных ответных акций. Возрастали, как уже говорилось, дорожные [75] трудности, к которым добавлялось действие 32–34-градусной жары. От солнечных ударов в каждой дивизии за первый день вышло из строя 30–40, а в 338-й стрелковой дивизии даже 60 человек; жару не выдерживали лошади, моторы машин, отчего транспорт многих полков останавливался.

Всем этим были обусловлены указания Военного совета на 10 августа.

Войскам предписывалось усилить все виды разведки; полковнику Волошину было дано дополнительное указание разведать маршруты на направлениях Халун-Аршанского укрепрайона и города Солунь. Вносились коррективы в распорядок движения колонн на солуньском направлении — в часы солнцепека личному составу разрешался большой привал, темп наступления снижался до 40–50 километров в сутки.

От медотдела армии требовалось осуществить дополнительные меры по защите воинов от солнечных ударов и лечению больных в походных условиях.

Внесли изменения в свои планы на следующий день и мы с командующим. Когда я сказал И. И. Людникову, что утром поеду в 338-ю стрелковую дивизию, он улыбнулся: мол, этого и ожидал, раз там неблагополучно с защитой от солнца. Впрочем, добавил, что и сам намерен побывать в той же дивизии, но позже, а с утра будет в 192-й стрелковой дивизии.

На НП мы и заночевали.

Едва над нашей горой рассвело, как километрах в двух севернее от нее начали свой новый переход гвардейцы 5-го корпуса. Пока я наблюдал за ними, Прошляков подогнал «виллис», и мы тоже отправились в путь.

Чтобы войти в полосу 113-го стрелкового корпуса на маршруте его 338-й дивизии, надо было возвратиться километра на три назад и по лощине вдоль ручья проехать около 15 километров на юг. Мы рассчитывали, что будем там не позже чем через час. Но на пути нагнали машину начальника политотдела 17-й гвардейской стрелковой дивизии полковника Малахова, ехавшего в свой медсанбат. Там он собирался проверить, как медики начали выполнять требования Военного совета по предотвращению потерь от солнечных ударов. Палатки для больных медсанбат уже развернул.

Для меня это было кстати, поскольку тем же мне предстояло заниматься в 338-й стрелковой дивизии.

И вот мы оказались в большой санитарной палатке, заполненной больными. Палатка хорошо проветривается через [76] входную дверь и приподнятую заднюю стенку. Вольные устроены по-походному: настлана сухая трава, поверх нее шинели — вот вся постель; оружие при них, значит, опасно заболевших нет.

Командир медсанроты и пожилой лечащий врач доложили, что больные получают все, чем можно лечить в походных условиях, поправляются быстро.

Беседую с солдатами. Большинство объясняют, что сами виноваты в болезни: то долго голова была открыта, то поленился устроить для себя тень на привале, то перегрелся, помогая товарищу нести скатку. Были и такие, которые просто не выдержали столь сильного солнцепека.

Было видно, что воины очень переживают свое выбытие из строя. Я спросил у молодого солдата, рядового Чумакова, почему он пригорюнился. Тот в ответ начал покаянно корить себя в «безответственности», «легкомыслии».

— У нас в Оренбургской области в совхозе были верблюды, — сказал он. — Так они с бóльшим соображением и выносливостью работали, чем я. От солнца они не становились больными, а я, слабак, подвел командиров и товарищей своей хлипкостью... На командире взвода гимнастерка не порвалась, а прямо-таки поломалась от соли и пота, а он выдержал, остался в строю, а я здесь в тени прохлаждаюсь...

Командир медсанроты потом объяснил, как Чумаков попал в медсанбат: южанин, он начал бравировать привычкой к солнцу, снял головной убор, вот за это и поплатился.

Позднее я узнал от Малахова, что под городом Солунь Чумаков в бою проявил высокие солдатские качества, был ранен, словом, показал себя настоящим гвардейцем.

В медсанбате мне сообщили о такой закономерности: чаще всего воины получают солнечные удары при движении, а также в глубоких лощинах во время привалов. Отсюда вытекала необходимость усиления контроля за личным составом со стороны офицеров и медслужбы во время марша и особенно на привалах. Правда, думал я, офицеры, находящиеся в постоянном движении, сами нуждаются в отдыхе; значит, надо правильно расставлять их, чтобы им меньше приходилось передвигаться ради контроля на привалах.

Все увиденное в медсанбате гвардейцев я как-то близко принял к сердцу и на пути в 338-ю стрелковую дивизию не. переставал размышлять о том, что еще можно было бы предпринять против солнечных ударов.

Пятнадцать километров в горах — расстояние приличное, да и задержался я в медсанбате часов до одиннадцати, [77] поэтому с беспокойством ощущал, как крепко палило солнце. Машина же наша дважды застревала: даже такой опытный водитель, как Виктор Прошляков, с листа «читавший» любую дорогу, не смог разглядеть здесь заболоченные места. На их преодоление ушло часа два, проведенных нами на солнцепеке. Очень скоро пришлось убедиться, что даром это для меня не прошло.

Проехав по маршруту 338-й дивизии еще километров пять, мы наконец заметили палатки ее медсанбата. На ночную нашу телеграмму в дивизии тоже отреагировали: там работала целая комиссия. Но сразу познакомиться с ее выводами мне не довелось.

Оказалось, что мой внешний вид вызвал подозрение у врачей. Меня пригласили в ближайшую палатку, измерили температуру, дали таблетки и напоили крепким чаем, а потом твердо предложили снять обмундирование и не выходить на солнце. Я и сам почувствовал в этом необходимость, только попросил выделить мне в палатке уголок и поставить там раскладной столик для работы.

Так мне на собственном печальном опыте довелось узнать последствия солнечного удара. Но нет худа без добра. Находясь со мной в одинаковых условиях, солдаты и сержанты, пострадавшие как и я от солнечных лучей, разговаривали со мной более свободно и откровенно, особенно на такие «вечные» темы, как правда, справедливость, долг. С удовлетворением я убеждался, например, как эти молодые люди глубоко истолковывают смысл таких, казалось бы, простых и ясных понятий, как «можно» или «нельзя», связывая их с нормами поведения в коллективе, с товариществом и дружбой, а то и с ленью, равнодушием, нечестностью.

Для меня это был один из тех памятных контактов с молодежью, в ходе которых яснее становились ее привлекательные черты, крепло уважение к ней, оставшееся со мной на всю жизнь. И по сей день я с внутренним неприятием отношусь к далеко не всегда оправданным упрекам в адрес молодежи.

Понятно, что в беседах с «друзьями по несчастью» я продолжал доискиваться, в чем были причины время от времени возникавших вспышек солнечных ударов.

Больше всего в палатке оказалось больных из 1138-го стрелкового полка. Все они получили солнечные удары в период с 12 до 14 часов, когда полк продвигался по глубокой лощине, выбраться из которой было невозможно из-за [78] крутых, обрывистых склонов гор. Собственно, и меня солнце настигло в такой же лощине.

Таким образом, оказаться в самый солнцепек в низине, где воздух неподвижен, — это для нетренированного человека и было главной опасностью. С учетом этого в дальнейшем как в 338-й стрелковой дивизии, так и в других наших соединениях и осуществлялась соответствующая профилактика.

Вечером 10 августа врачи разрешили мне покинуть палатку медсанбата. Когда я приехал на НП, генерал Сафонов и полковник Волков показали мне проект приказа войскам о мерах по предотвращению поражения личного состава от солнца. Поскольку я оказался более «просвещенным» в этом вопросе, то внес в проект свои коррективы. Приказ сыграл положительную роль: уже 11 и 12 августа потери от солнечных ударов резко сократились. В самый канун штурма перевалов Большого Хингана это было особенно важно.

Успешными оказались итоги наступления войск армии и на второй день. Корпуса и дивизии продвигались строго по плану, личный состав действовал самоотверженно, преодолевая все преграды на пути к перевалам. Из передовых отрядов докладывали, что, несмотря на постепенное повышение гор, движение по ним облегчалось: стало больше плоскогорий с более твердой каменистой поверхностью, проходимость всех видов транспорта на маршрутах повышалась.

Самым отрадным было сообщение о том, что по мере продвижения вперед улучшались условия для водоснабжения войск. Хотя и на достигнутых рубежах речки и озера заросли травами, но залегание воды в них было неглубоким — полтора-два метра, дебит достаточным, а главное — вода качественная.

В это время наши войска выходили на рубеж реки Ургэп-Гол, притока Халхин-Гола, — главной водной преграды в полосе наступления армии. Она несет с гор чистую, прозрачную, пригодную для питья воду, и это доставило воинам огромную радость. Водой были заполнены все бочки, баки, фляги (кстати, замечу, что стеклянные фляги наших воинов в горных условиях оказались малопригодными, половина их была разбита).

Речка м