Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Мы идем на запад

Писатель или художник, композитор или архитектор - каждый, кто создал ряд произведений, как правило, одному из них отдает особое предпочтение, считая своим любимым детищем. А разве командир, участвовавший во многих боях и операциях, испытавший радость побед и горечь поражений, разве он не может иметь любимое произведение? Думаю, что может.

История любой армии состоит из множества больших и малых боевых операций, разных по характеру, значимости. И среди них в активе командующего непременно есть особенно любимая, ставшая частью его боевой биографии.

Для меня после обороны Тулы такой является Кировская наступательная операция. Прежде чем начать рассказ о ней, опишу ее предысторию.

Благодаря успешным действиям войск Западного фронта в июле 1943 года противник из района севернее Кирова и южнее Жиздры был отброшен на запад. 50-я армия, действуя на левом крыле Западного фронта, обеспечивала и правый фланг ударной группировки Брянского фронта. 16 августа поступила телеграмма начальника штаба Западного фронта, в которой сообщалось, что 50-я армия решением Ставки переподчиняется Брянскому фронту.

К тому времени после напряженных и длительных боев так называемый Орловский выступ противника был [208] ликвидирован, и войска Брянского фронта продолжали преследование. Перед ними стояла задача выйти к Десне в районе Жуковка, Брянск, Трубчевск и подвижными частями захватить переправы через реку, а затем с подходом главных сил наступать на Гомель.

Потеряв Зикеево и Жиздру, гитлеровцы подготовили оборонительный рубеж восточное Людиново и Улемль. Они хорошо использовали преимущества лесисто-болотистой местности, превратив в опорные пункты все имевшиеся там высоты.

К исходу 18 августа войска 50-й армии вышли на рубеж Карвинево-Калинине и встретили упорное сопротивление подошедших резервов противника. Вражеский огонь был таким мощным, что мы оказались не в состоянии преодолеть его.

Предложил командирам 108-й и 110-й стрелковых дивизий произвести разведку боем. В ходе ее выяснилось, что перед нами занимают глубоко эшелонированную, заблаговременно подготовленную оборону 296-я и 134-я пехотные дивизии противника. Оборона усилена минно-взрывными и проволочными заграждениями перед передним краем и перед второй полосой, проходящей по западному берегу реки Болва.

Данные разведки доложил по телефону командующему фронтом генералу армии М. М. Попову. Напомнил ему, что после месяца беспрерывных изнурительных боев армия имеет большие потери. На исходе снаряды и мины.

- С теми силами, какими располагаю, - сказал я в заключение, - трудно рассчитывать на успех при прорыве крепкой вражеской обороны. Прошу вашей помощи.

Командующий сказал, что сам приедет к нам и все решит на месте. Приехал он уже на следующий день. Молча выслушал меня и объявил:

- Так вот, товарищ Болдин, я решил создать ударную группу под командованием моего заместителя генерал-лейтенанта Казакова. В нее войдут три ваши дивизии и кавалерийский корпус. Группе предстоит прорвать оборону немцев на улемльском направлении и проложить вашей армии дорогу к Десне.

-Значит, забираете половину армии?-спрашиваю Попова.

Он молчит.

- Тогда мне здесь делать нечего. Я не намерен [209] плестись в хвосте группы Казакова. Вы лишаете меня доверия, а в таком случае продолжать командование армией не считаю возможным. Кроме того, товарищ командующий, ваше решение является незаслуженной обидой пятидесятой армии. Она достойна лучшего отношения.

Будучи глубоко убежден в ошибочности решения командующего, я очень волновался, говорил повышенным тоном. Генерал Попов ничего мне не ответил, встал н предложил всем, кто находился в палатке, тут же выехать на мой наблюдательный пункт.

Когда мы прибыли туда, командующий выслушал доклады нескольких командиров дивизий и командира 2-го гвардейского кавалерийского корпуса генерал-майора В. В. Крюкова. Затем немного подумал и обратился ко мне:

- Решение о создании ударной группы отменяю. Приказ о переходе войск пятидесятой армии в наступление оставляю в силе. Главный удар нанесете на Улемль, Ивот.-Командующий с укоризной посмотрел на меня и, улыбнувшись, добавил:-Полагаю, товарищ Болдин, теперь вы снимете с меня тяжкий груз обвинений в несуществующих грехах?

- Товарищ командующий, будь вы на моем месте, тоже, наверное, нервничали бы.

- Как сказать. Откровенно говоря, Иван Васильевич, я не стал бы делать поспешных выводов. Отношу это за счет экспансивности вашего характера. Малость погорячились, а в итоге наговорили много лишнего. Ну да ладно, на этом поставим точку и забудем.

Затем командующий обратился к генералу Крюкову:

- Как только у Болдина наметится успех, сразу же вводите в бой свою кавалерию.

Крюков повторил приказание и взял под козырек.

- Что ж, товарищи, поехали дальше, - обратился к нам командующий.

Все мы направились в лес юго-восточнее Жиздры.. Остановились на большой лесной поляне, где четкими рядами выстроились подразделения 2-й инженерно-саперной штурмовой бригады Резерва Верховного Главнокомандования. У большинства из них грудь украшают ордена и медали. Член Военного совета фронта обращается к командующему:

- Чудо-хлопцы! Убежден, эти смогут открыть Болдину путь к Десне. [210]

А я слушаю и не могу понять, к чему это он говорит. Командующий фронтом поздоровался с бригадой. В отпет послышалось громовое «Здравия желаем!» Затем бойцы начали надевать на себя стальные нагрудники. Командир бригады генерал Шестаков пояснил, что эти панцири они получили несколько дней назад.

Через несколько минут бойцы начали имитировать атаку. С нескрываемым любопытством следим, как слаженно они действуют, как мастерски владеют оружием. Когда программа была исчерпана, генерал Попов спросил у меня:

- Как, Иван Васильевич, хороши хлопцы?

- Что говорить. Конечно, хороши.

- Вот и замечательно. Штурмовая бригада теперь подчиняется вам. Это и есть наша помощь.

Я сказал командующему, что рад новому пополнению, но даже оно будет бессильно, если нам не дадут снарядов и мин.

- Как- только подойдут эшелоны с боеприпасами, немедленно получите. А пока, товарищ Болдин, приступайте к выполнению приказа рассчитывая на собственные силы. Учтите, каждая минута дорога.

22 августа наша армия начала наступление на улемльском направлении, стремясь прорвать вражескую оборону и выйти к реке Болва. Преодолевая упорное сопротивление противника, нам удалось на отдельных участках овладеть первой линией его траншей. Но сильный артиллерийский огонь, который мы не могли подавить из-за недостатка снарядов, и удары гитлеровской авиации по боевым порядкам наших войск вынудили остановить наступление.

На моем наблюдательном пункте тогда находились командующий, член Военного совета фронта и я со своими заместителями. С болью в сердце наблюдали мы, как таяли цепи атакующих. Генерал Попов приказал ввести в бой кавалеристов Крюкова. Но и это не изменило положения, тем более что противник бросил против конников танки.

К 24 августа мы совсем выдохлись.

Командующий лично провел рекогносцировку на правом фланге, посетил левофланговую армию Западного [211] фронта и 38-й стрелковый корпус генерал-лейтенанта А. Д. Терешкова, который в это время вел частные наступательные бои в районе Кирова. А 30 августа вызвал к себе. Встретил приветливо.

- Я пригласил вас, Иван Васильевич, - начал генерал Попов, - вот по какому делу. Думаю, согласитесь, что не к лицу нам сидеть выжидая манны небесной. Вам предстоит произвести быструю и скрытную перегруппировку войск в район Кирова.

Командующий приказал к утру 2 сентября перебросить туда 413, 324, 238 108, 110 и 369-ю стрелковые дивизии с частями усиления.

- Армия должна быть готова пятого сентября прорвать оборону противника южнее и юго-западнее Кирова,- продолжал генерал Попов.- В дальнейшем наступать на Бучино, Рековичи и выйти на рубеж Дубровка-Жуковка.

Развивая свою мысль, командующий показывал на карте путь планируемого наступления.

- Временно вам будут переданы двести двенадцатая и шестьдесят четвертая стрелковые дивизии десятой армии Западного фронта. Кроме того, вам подчиняются второй гвардейский кавалерийский корпус и артиллерийская дивизия прорыва.

Задача показалась мне заманчивой, и я с радостью принялся за ее решение. Признаюсь, тревожило только то, что район сосредоточения совпал с местом, по которому в течение двух лет проходила вражеская полоса обороны. Здесь было еще много неразведанных и необезвреженных минных полей, имелись проволочные награждения, завалы. Все это должно было затруднить движение, привязать войска к немногим очищенным от заграждений дорогам.

Чтобы читатель представил себе трудности предстоявшей рокировки, скажу лишь, что почти на всем более чем 100-километровом пути нам предстояло проложить пять маршрутов, снять тысячи мин, построить мосты и гати. Артиллеристы и кавалеристы получили только по одному маршруту. А ведь длина колонны артиллерийского корпуса составляла 150 и кавалерийского корпуса с боевыми обозами - 110 километров. [212]

Штаб армии разработал детальный план смены частей, составил подробные графики движения. Я издал приказ, которым обязал командиров корпусов и дивизий соблюдать на марше строжайшую дисциплину, а на участках скрещивания маршрутов беспрекословно выполнять все требования регулировщиков. Для строгого контроля за точным выполнением войсками графика и плана марша, а также правил маскировки командировал во все стрелковые дивизии и танковые полки офицеров штаба армии. Там, где скрещивались маршруты, было организовано специальное дежурство офицеров, наделенных особыми полномочиями. Кроме того, группа офицеров контролировала марш с самолетов У-2.

Движение войск производилось только ночью. Большая нагрузка выпала на инженерные подразделения. Они были распределены по маршрутам, двигались впереди войск, вели инженерную разведку, разминировали минные участки, ремонтировали мосты, прокладывали колонные пути, делали обходы.

Пока шла перегруппировка, мы с несколькими офицерами штаба армии выехали на восточную окраину Кирова и начали планировать наступательную операцию. После принятия решения я выехал в 212-ю и 64-ю стрелковые дивизии, только что переданные нам.

4 сентября в полосе намеченного прорыва шесть усиленных стрелковых батальонов от шести дивизий начали разведку боем. Результаты боя, как и показания захваченных пленных, имели для нас большое значение. Оказалось, оборона противника глубиной до 15 километров состояла из двух полос и имела сильно развитую систему полевых сооружений Несколько линий траншей были прикрыты проволочными заграждениями, а противопехотные и противотанковые минные поля занимали свыше 60 процентов всей линии фронта

В тактической глубине на рубеже Заседский - Шубартов - Барсуки - Мал. Желтоухи - Бол. Желтоухи- Косичино враг построил отлично оборудованный рубеж с отсечными позициями, противотанковым рвом, «волчьими ямами». Все деревни и высоты гитлеровцы превратили в опорные пункты, создали там систему фланкирующего и косоприцельного огня всех видов. Передний край обороны противника в лесу был прикрыт сплошной бревенчатой стеной метровой толщины и двухметровой высоты [213] с земляной прокладкой. К этому следует добавить, что гитлеровское командование подтянуло сюда с других участков фронта много пехоты, танков и артиллерии.

В то же время перед левым крылом Западного фронта гитлеровцы свои войска ослабили. Этим не преминула воспользоваться 10-я армия, начавшая активные боевые действия. Наш сосед справа - 38-й стрелковый корпус - установил, что участок в районе Дубровка не только слабо обороняется, но и в инженерном отношении плохо оборудован. Именно поэтому командующий Брянским фронтом попросил Ставку разрешить перенести сюда главный удар 50-й армии. Ставка согласилась.

5 сентября генерал Попов вызвал меня к себе.

- Наступление, Иван Васильевич, переносится на утро седьмого сентября,- сообщил он. - Главный удар нанесете в районе Дубровка и, наступая в южном направлении, отрежете кировской группировке противника пути от кода к Десне, а затем во взаимодействии с третьей армией уничтожите ее. Одновременно совместно с частями второго гвардейского кавалерийского корпуса вам надлежит захватить плацдарм на западном берегу Десны и активными действиями сковать противника юго-восточнее Кирова.

Слушая командующего, я представлял себе, что сулит нам успешное проведение Кировской операции. Реши мы эту задачу, и враг без остановки покатится на запад, будут освобождены сотни насаленных пунктов, спасены тысячи советских людей, томящихся в фашистской неволе...

До начала операции осталось совсем немного. Совершенно незаметно для противника произвели мы перегруппировку войск в новый исходный район.

Чтобы ввести противника в заблуждение, продолжаем демонстрацию подготовки к наступлению в старом районе. Для полноты впечатления часть артиллерии 2-го артиллерийского корпуса оставили на прежних позициях, и она работает с полной нагрузкой.

Долгожданный день - 7 сентября - настал. То и дело поглядываю на стрелки часов. Если бы можно было их [214] передвинуть и этим приблизить начало операции, я сделал бы это с величайшей радостью. Но до назначенного времени еще целых 30 минут.

Немного нервничаю. Замечаю, что в таком состоянии не я один, а все, кто находится на наблюдательном пункте.

Но вот стрелки часов подошли к одиннадцати. Гвардейские минометы совершили мощный огневой налет. Вслед за ними по позициям противника ударила фронтовая авиация.

С криками «ура» ринулись вперед части 369, 324 и 108-й стрелковых дивизий. Они с ходу прорвали вражескую оборону и, преодолевая сопротивление противника, начали продвигаться в южном направлении.

Как и следовало ожидать, наступление 50-й армии в районе Дубровка застало гитлеровское командование врасплох. Главное внимание оно уделяло кировскому направлению, полагая, что начало нашего наступления на этом участке задержалось временно. Это подтвердили пленные, доставленные на мой наблюдательный пункт.

Успех наметился, и генерал-майор Крюков буквально через каждые десять минут спрашивал:

- Товарищ командующий, скоро ли благословите?

- Малость потерпите, Владимир Викторович, ваши клинки без дела не останутся...

Благословление Крюков получил, когда стрелковые дивизии вышли на рубеж Красный Хутор - Дрыновка. Конные полки, разворачиваясь поэскадронно, обгоняли наши части и врезались в колонны отступавшего противника.

Помню, на следующий день, продвигаясь на новый наблюдательный пункт, я увидел страшную картину - поле, на котором накануне дрались кавалеристы. Здесь были уничтожены конные обозы врага, его многочисленные артиллерийские упряжки, кругом валялись сотни трупов гитлеровских захватчиков. Признаюсь, подобного зрелища со времени гражданской войны мне не приходилось видеть.

Наш удар по противнику был стремительным и ошеломляющим. Только на следующие сутки гитлеровское командование повяло, что в тылу его кировской группировки действуют войска Брянского фронта и среди них части 50-й армии, наступления которых оно ожидало из района Кирова. [215]

За два дня боев мы прорвали оборону противника на 20 километров по фронту и на 25 в глубину, освободили 52 населенных пункта, уничтожили около двух тысяч вражеских солдат и офицеров. 300 гитлеровцев было взято в плен. Войска захватили 32 орудия, 15 минометов, 100 пулеметов, 27 вагонов и 6 платформ с военным имуществом и продовольствием, много складов с боеприпасами.

Тем временем 2-й гвардейский кавалерийский корпус генерала Крюкова, оторвавшись от нашей пехоты, во второй половине дня 9 сентября вышел на рубеж Ельчпха- Пустынка-хутор Муравей-Матреновка. Овладев станцией Бетлица, кавалеристы захватили 28 пушек и гаубиц, 34 вагона, 24 платформы и несколько складов с боеприпасами и продовольствием.

Продолжая стремительное наступление, крюковцы 11 сентября смяли заслоны противника, с ходу овладели очень важной станцией и населенным пунктом Жуков-ка. Затем они форсировали Десну, захватили плацдарм на западном ее берегу и перерезали жизненно важную артерию противника на Брянском фронте - железную дорогу Брянск - Рославль.

Я послал генералу Крюкову телеграмму, в которой писал: «Дорогой Владимир Викторович, сердечно благодарю за выполнение задачи. Держись. Скоро встретимся».

Продолжая выполнять задачу, наша армия с боями продвигалась на юг и юго-запад, преграждая пути отхода кировской группировке противника, отражая контратаки врага из-за Десны, не допуская подхода его резервов.

К исходу 11 сентября части 238-й стрелковой дивизии вышли на рубеж колхоз имени Первого мая - Горелая лужа -Хопиловка- Матреновка. Один полк этой дивизии форсировал Десну в районе колхоза имени Первого мая.

В это время положение конников Крюкова усложнилось. Противник, подтянув силы, обрушил на них удары своей авиации, танков, крупных сил пехоты. Ценой огромных потерь гитлеровцам удалось отбить Жуковку, но плацдарм на Десне крюковцы продолжали удерживать, проявляя при этом чудеса героизма, [216] самоотверженности и стойкости. Потеряв Жуковку, они отбили у врага станцию Олсуфьево и захватили там два эшелона с вооружением и боеприпасами. В этом бою противник потерял более 400 солдат и офицеров.

Кавалеристы взяли 149 пленных.

Все же противник успел переправить часть своих резервов на восточный берег Десны в район Заленского. Этим самым он изолировал 2-й кавалерийский корпус и создал коридор для отхода своей кировской группировки.

Надо бы помочь Крюкову. Приказал командирам 369, 413, 338-й дивизий развивать наступление в южном направлении, соединиться с частями кавкорпуса, а затем, повернув фронт на запад, преградить противнику пути отхода за Десну.

Каждый час боев рождал новых героев. Рядовые Щукин и Скоробогаткин, Седов и Журавлев, Морозов и Бурмистров, Стороженко и Астафьев, ефрейторы Романов и Кандыбин, лейтенанты Шагин и Иванов, младший сержант Васильев и многие, многие другие умножили боевую славу не только своих подразделений, полков и дивизий, а и всей 50-й армии.

Но война есть война, и неожиданности здесь неизбежны. Так было и тогда, когда, казалось, успех уже достигнут и кировская группировка противника будет ликвидирована. С большими потерями окруженному врагу на участке 238-й стрелковой дивизии удалось вдруг прорваться на запад.

И опять связь со 2-м гвардейским кавалерийским корпусом нарушилась. Конники снова оказались отрезанными и стали испытывать недостаток боеприпасов.

Я вызвал командира 108-й стрелковой дивизии полковника Теремова. Говорю ему:

- Петр Алексеевич, нужно срочно выручать Крюкова

- Я готов, товарищ командующий.

- Так вот, стремительным ударом в южном направлении вы должны прорвать оборону противника, выйти в район Рековичи и соединиться со вторым кавалерийским корпусом.

По карте мы с Теремовым уточнили все детали предстоящего наступления и он отправился в дивизию. [217]

Уже на рассвете 14 сентября я получил от Теремова боевое донесение. В нем говорилось, что 108-я стрелковая дивизия вышла к восточному берегу Десны, а ее передовой отряд переправился через реку и вместе с частями 3-й кавалерийской дивизии занял оборону на плацдарме. К исходу дня дивизия Теремова полностью сменила части Крюкова в районе Рековичи.

А еще через сутки кавалерийский корпус был в районе севернее Жуковки. Там-то, в лесу, недалеко от переправы через Десну, я и встретил Владимира Викторовича верхом на коне в сопровождении взвода всадников. За четверо суток сложного девяностокилометрового рейда он изрядно устал, осунулся. Лицо его заросло жесткой щетиной.

Конники Крюкова сделали много для 50-й армии, а вместе с этим и для всего Брянского фронта. Они захватили и в трудных условиях удержали плацдарм на западном берегу Десны.

Успешные действия 2-го гвардейского кавалерийского корпуса поставили врага перед реальной возможностью выхода наших войск в тыл его брянской группировки, вынудили его в спешном порядке отводить свои войска, оборонявшиеся перед фронтом 50, 3 и 11-й армий.

17 сентября войска Брянского фронта освободили Брянск и Бежицу. А через день я прощался с генералом Крюковым. Его корпус выбыл из моего подчинения.

Кировская операция продолжалась с 7 по 16 сентября. За эти дни войска 50-й армии, прорвав оборону противника на фронте свыше 30 километров, продвинулись в глубину более чем на 60 километров и освободили 268 населенных пунктов. В ходе боев они разгромили три пехотные дивизии немцев и нанесли огромные потери еще двум пехотным и одной механизированной дивизиям, уничтожив при этом около 10 тысяч вражеских солдат и офицеров и взяв в плен более 1500 гитлеровцев. Нами было захвачено 139 танков, 255 орудий и минометов, около тысячи пулеметов, 38 самолетов, три тысячи винтовок, 390 автомашин и мотоциклов, 89 вагонов и железнодорожных платформ. 62 склада с военным имуществом, продовольствием боеприпасами.

Не имея возможности восстановить положение на Десне, гитлеровское командование приказало войскам [218] 12-го и 53-го корпусов отходить на запад. Преследуя их, наши соединения продолжали наносить противнику значительные потери и к началу октября отбросили его на реки Проня и Сож.

Операция 50-й армии по разгрому левого фланга брянской группировки противника получила высокую оценку Военного совета Брянского фронта. 18 сентября я получил такую телеграмму:

«Решительным и смелым ударом войска 50-й армии прорвали оборону противника и завершили замечательный маневр, в результате которого быстро, не дав противнику опомниться, овладели плацдармом на западном берегу реки Десна, перерезали важнейшие коммуникации немцев и создали угрозу войскам противника, занимавшим города Брянск и Бежица...

Военный совет Брянского фронта поздравляет вас и весь личный состав вашей армии с успешным завершением этой славной операции, приведшей к крупной победе над врагом, и объявляет благодарность всем ее участникам.

Военный совет фронта особенно отмечает отличные боевые действия 2-го гвардейского кавалерийского корпуса под командованием генерал-майора Крюкова, 108-й стрелковой дивизии под командованием полковника Теремова, 413 и стрелковой дивизии под командованием полковника Хохлова и 339-й стрелковой дивизии под командованием полковника Хазова...»

Родина высоко оценила подвиг войск 50-й армии, разгромивших кировскую группировку противника. Сотни командиров и бойцов были награждены орденами и медалями Советского Союза.

Удары Советской Армии все нарастали. С радостью узнали мы о победах наших войск на днепровском и кременчугском, киевском и гомельском направлениях. Огромный наступательный порыв овладел и личным составом 50-й армии.

После успешно проведенной Кировской операции нас ожидали бои за истерзанную Белоруссию. Я думал об этом с волнением, с нетерпением ожидал прихода в край, где пришлось столько пережить в первые же дни воины. [219]

23 сентября, сломив сопротивление арьергардных частей противника на восточном берегу Ипуть, войска 50-й армии отбросили гитлеровцев на западный берег реки и овладели там плацдармами в районах Рухань, Разрытое и восточное Свара.

При форсировании реки Ипуть партизаны оказали нам неоценимую услугу, ударив по врагу с тыла. Особенно успешно действовала в те дни партизанская бригада подполковника Ф. С. Данченкова.

Еще до встречи с нами на счету у этой бригады было уже много замечательных побед. Данченковские партизаны уничтожили несколько тысяч гитлеровцев, разгромили 28 вражеских гарнизонов, пустили под откос 87 эшелонов с войсками противника, его техникой и боеприпасами...

Приближаясь к Белоруссии, мы продолжали укреплять связи с партизанами. От них поступали сведения о дислокации и численности войск противника, его огневых средств и техники, о местах расположения складов вооружения, боеприпасов, продовольствия. Крепкие связи с партизанами помогли нам правильно планировать удары по гитлеровским войскам.

24 сентября, продолжая расширение плацдарма на западном берегу реки Ипуть, войска армии освободили свыше 100 населенных пунктов и вступили наконец на территорию Советской Белоруссии.

Не выдержав нашего натиска, ведя сдерживающие арьергардные бои, противник продолжал отходить на запад и юго-запад. На моей рабочей карте появлялось все больше красных флажков, которыми я обозначал отбитые у врага деревни и села.

Недалеко впереди, на пути наступления армии, первый белорусский город Хотимск. Гитлеровцы заминировали все дороги к нему, взорвали мосты, а сам город превратили в прочный опорный пункт.

На рассвете 25 сентября вызвал по телефону командира 108-й стрелковой дивизии полковника Теремова. Откровенно говоря, мне всегда он был симпатичен, нравились в нем скромность и глубокие военные знания, решительность и умение творчески решать боевые задачи. Именно поэтому, когда встал вопрос об освобождении Хотимска, выбор пал на 108-ю дивизию.

-Товарищ полковник,-обращаюсь к Теремову,- вашей дивизии надо сделать все возможное, чтобы [220] противник не успел сжечь город и угнать в немецкую кабалу местное население. Вам придаю двести тридцать третий танковый и триста тринадцатый гвардейский минометный полки. Военный совет армии выражает уверенность, что в боях за Хотимск сто восьмая дивизия будет действовать так же решительно и смело, как в дни боев за Десну. Прошу передать это перед наступлением всему личному составу.

- Товарищ командующий, заверяю вас, что Хотимск будет освобожден,-заявил Теремов...

Для выполнения задачи полковник создал сильные ударные группы из танков с десантами стрелков. Умело маневрируя, они уничтожили вражеские узлы сопротивления в нескольких населенных пунктах и устремились на Хотимск.

Гитлеровцы предприняли контратаки во фланг 108-й дивизии. Но на помощь ей подоспели части 110-й стрелковой дивизии и приняли на себя весь удар. Это позволило соединению полковника Теремова с трех сторон молниеносно ворваться в город Хотимск и разгромить там весь вражеский гарнизон. Одновременно в Хотимск ворвалась и часть сил 110-й стрелковой дивизии полковника И. М. Тарасова. Благодаря стремительности удара Хотимск удалось спасти.

Утром 26 сентября над первым освобожденным белорусским городом поднялся флаг Белорусской Советской Социалистической Республики. Вмезте с нами туда вошли представители правительства и ЦК Коммунистической партии Белоруссии. Глазам нашим предстала чудовищная картина злодеяний, совершенных гитлеровскими захватчиками.

На окраине города в противотанковом рву лежали трупы более шестисот расстрелянных фашистами советских граждан. У рва мы заметили женщину с тремя ребятишками. Вытирая платком красные от слез глаза, она искала среди трупов тело мужа.

Великое горе людей, переживших ужасы оккупации, , странно уживалось с радостью освобождения. У большинства встречных лица светились улыбками. Нас обнимали, целовали. И каждый считал своим долгом что-нибудь рассказать о пережитом, о близких и родных, погибших от кровавых рук фашистских извергов, о тех, кого представители «нового порядка» угнали в Германию. [221]

Когда мы подошли к городскому саду, то застали там толпу в несколько сот человек. Кто-то объявил об открытии общегородского митинга. На импровизированную трибуну поднялась учительница Евгения Василевич.

- Низкий поклон вам, дорогие наши спасители,- сказала она, обращаясь к солдатам. - Вы принесли в наш город солнце свободы, по которой мы так истосковались. Примите мою материнскую благодарность. Здоровья вам желаю, успехов в вашей многотрудной военной жизни. И вот вам мой наказ: где ни увидите фашиста - бейте его. Помните, как бы много вы их ни уничтожили, все равно они никогда не искупят своих злодеяний, совершенных на советской земле. Благословляю вас на новые боевые подвиги!

Учительницу сменил на трибуне один из освободителей Хотимска белорус майор Рудько.

Майор взволнован. Блестят его влажные глаза. Какую-то долю минуты он молчит, потом начинает речь на родном белорусском языке:

- Два года назад мы оставили любимую Белоруссию. Но я всегда верил, что непременно вернусь на землю, где родился. И вот вернулся! Нет слов, которыми можно было бы выразить радость от встречи с родным краем. И нет слов, которыми можно бы передать всю ненависть к извергам-гитлеровцам. Клянусь, что и впредь не пожалею своей жизни во имя окончательной победы над фашизмом! Пока в моей груди будет биться сердце, я буду истреблять гитлеровских захватчиков, мстить им за поруганную Белоруссию, за погибших сестер и братьев, за все, что они натворили на нашей земле...

По окончании митинга хотимцы долго не отпускают нас. Они расспрашивают о Москве, о том, как жила страна в эти трудные военные годы, что делают советские люди для окончательного разгрома гитлеровской Германии.

Вопросов много, а времени мало. Впереди нас ждут новые бои. Тепло прощаемся с хотимцами. Вдогонку летят пожелания здоровья, успехов в бою.

28 сентября мы овладели городом Климовичи. А утром следующего дня войска правого крыла 50-й армии вышли на восточный берег реки Сож и завязали бои за переправы и за плацдармы на ее западном берегу. [222]

В тот же день части 369-й стрелковой дивизии, сломив сопротивление врага форсировали Сож и овладели городом Кричев.

А в первых числах октября оккупанты были изгнаны из города Чериков и еще из 80 населенных пунктов на западном берегу Сожа. Части 108-й и 110-й дивизий переправились через реку Проня и захватили плацдармы на ее правом берегу.

Далее, на подступах к Могилеву, войска армии встретили упорное сопротивление противника на заранее подготовленных рубежах. К этому времени мы имели значительные потери в живой силе и технике, слишком растянулись наши коммуникации. Армия получила приказ закрепиться на достигнутых рубежах.

Лето 1944 года. По решению Ставки 50-я армия передана в состав 2-го Белорусского фронта.

Во взаимодействии с 49-й армией приступаем к операции по разгрому могилевской группировки противника.

Войска находятся на подступах к городу. Еще 27 июня после трехсуточного боя части 139-й стрелковой дивизии полковника П. И. Морозова вышли к Днепру. Среди воинов подлинно праздничное настроение. Их стремительный удар заметно ослабил оборону противника и позволил нашим подвижным отрядам с ходу форсировать Днепр и захватить плацдарм на его западном берегу, в районах Стайки и Быхова Во второй половине дня мы овладели пригородом Могилева Луполово. Два полка обошли Могилев с запада и отрезали противнику пути отхода.

Перед решительной атакой города мы с командующим 49-й армией генерал-лейтенантом И. Т. Гришиным созвонились, согласовали ряд вопросов взаимодействия. Договорились после операции встретиться в Могилеве.

И вот все готово. Снова и снова все проверено. В 3. 00 28 июня начался штурм Могилева. Первыми ворвались в город соединения 121-го и 69-го стрелковых корпусов, а потом и остальные. Успешно действовали войска 49-й армии. Совместными усилиями мы быстро очистили город от противника.

На улицах еще шли бои, а мы с генералом Гришиным уже встретились. По старому русскому обычаю, трижды расцеловались и поздравили друг друга с победой. [223]

- А знаете, Иван Васильевич, - сказал мне Гришин,- такие встречи остаются в памяти на всю жизнь...

Вместе прошли по городу. Привычная картина, какую после себя оставляли гитлеровцы: разрушенные кварталы, виселицы с трупами советских людей, расстрелянные старики, женщины, дети.

Повстречали нескольких жителей, провели в беседах с ними минут тридцать, а затем распрощались и разъехались каждый в свою армию. Нас о/кидали новые боевые дела.

В боях за Могилев был разгромлен 12-й армейский и 39-й танковый корпуса противника. Среди разбитых вражеских частей оказалась и гренадерская танковая дивизия СС «Фельдхернхалле».

10 тысяч убитых и раненых оставил враг на поле боя. Наши войска взяли три тысячи пленных, в том числе - командира 12-й пехотной дивизии генерал-лейтенанта Бамлера и коменданта Могилева генерал-майора Эдмансдорфа.

Пленных генералов привели ко мне. Вели они себя сдержанно. Говорили вяло. По всему видно, что война им осточертела. То и дело они повторяли, что их роль в ней уж не так велика, что они только исполнители воли фюрера. В общем, знакомый прием...

Спрашиваю, долго ли они строили оборону вокруг Могилева.

- Долго, - отвечает Эдмансдорф. - С марта месяца.

- Вокруг Могилева мы построили три кольцевые оборонительные позиции,- вмешался в разговор Бамлер. -Дальнюю - в трех-четырех километрах от города, вторую - на его окраинах и последнюю - в самом городе. Подготовили к обороне дома на перекрестках и площадях. Некоторые кварталы заминировали.

- Наверное, чувствовали себя как за семью замками?- спрашиваю генералов.

- Во всяком случае, не думали, что город падет так быстро, - отвечает Эдмансдорф. - К тому же, как только началось ваше наступление, мы получили приказ фюрера, в котором он объявил Могилев неприступной крепостью германской армии.

- Как видите, крепость подвела фюрера, а заодно и вас.

Эдмансдорф молча разводит руками. Я говорю, что он, как бывший комендант, несет непосредственную [224] ответственность за убийство тысяч мирных жителей Могилева, за разрушения в городе, и показываю ему захваченную в комендатуре папку с чудовищными по содержанию приказами, которые он подписывал и вывешивал на улицах в дни оккупации города.

-Я только солдат, - повторяет Эдмансдорф, нервно ломая пальцы рук.

- Учтите, - обращаюсь к Бамлеру, - вы тоже виновны в уничтожении советских военнопленных и мирных жителей, в разрушении наших городов.

Бамлер встал. Лицо его приобрело цвет пергаментной бумаги, губы затряслись. Он поднял руку с двумя вытянутыми пальцами и клятвенно произнес:

- Видит бог что мы, военные, в этом не виновны...

Почти на всем советско-германском фронте противник откатывается на запад. В районе Минска в окружение попала крупная вражеская группировка. Как раз, когда шли бои по ее уничтожению, мне позвонил командир 121-го стрелкового корпуса генерал Смирнов.

- Исполняющий обязанности командующего четвертой германской армией генерал-лейтенант Мюллер выбросил белый флаг и прибыл для переговоров об условиях капитуляции, - доложил он.

- Дмитрий Иванович, побольше бы таких известий, - кричу в трубку. - Чудесный у нас урожай на гитлеровских генералов. А этот, видимо, оказался наиболее благоразумным, коль скоро выбросил белый флаг. Прошу немедленно доставить Мюллера ко мне.

Вид у Мюллера жалкий. Мундир весь в пыли, на нем только один погон. Видимо, от нервного напряжения Мюллер то и дело снимал очки и протирал их грязным платком, от чего стекла еще более мутнели. Обессиленный, опустился он на табуретку у моего стола и объявил:

- Господин генерал, трое суток я не имел во рту ни кусочка хлеба. Если можно, прошу накормить. Затем буду отвечать на все ваши вопросы.

Одному из наших офицеров я приказал отвести Мюллера в столовую. Возвратился он оттуда уже более уверенной походкой.

Мы сели за стол. Вскоре подошел член Военного совета армии генерал-майор А.М. Карамышев, и допрос начался. [225]

Отвечая на наши вопросы, Мюллер показывал на карте районы сосредоточения остатков его армии, подробно сообщил о ее численности, огневых средствах, оснащенности, о моральном состоянии солдат. Затем, оторвав глаза от карты, посмотрел на меня:

- Господин генерал, в сложившейся ситуации я вижу только одну возможность спасти вверенных мне людей - это капитулировать. С этим и явился. Прошу объявить ваши условия.

- Вы приняли благоразумное решение, - отвечаю Мюллеру. - Жаль, что эта мысль не пришла вам раньше. Что касается условий капитуляции, то они самые обычные: полное разоружение и сдача всех ваших войск в плен. Обещаю всем гуманное отношение в духе международной конвенции.

- Все это хорошо. Но я бы просил вас оставить офицерам личное оружие. Для немецкого офицера сдать оружие - значит потерять авторитет у своих солдат.

-Вы просите о невозможном, генерал. И вообще, я удивлен вашими рассуждениями. Неужели вы думаете, что после всего, что произошло в июне сорок первого года, вашим офицерам доведется командовать?

Мюллер молчит. Затем он просит лист чистой бумаги и, склонившись над ним, пишет приказ-обращение к солдатам и офицерам 4-й германской армии:

«После многонедельных тяжелых боев наше положение стало безнадежно. Мы выполнили свой долг. Наша боеспособность снизилась до минимума, у нас нет никаких надежд на снабжение. Русские силы, согласно сообщениям нашего верховного главнокомандования, находятся у Барановичи. Переправы через реку Птичь для нас закрыты. У нас нет никаких надежд на их завоевание нашими силами и средствами. Мы имеем огромные потери убитыми, ранеными и разбежавшимися.

Русское командование обязалось: а) взять на себя заботу о раненых, б) оставить офицерам и солдатам награды.

От нас требуется: все оружие и снаряжение собрать и сдать в хорошем состоянии.

Конец бессмысленному кровопролитию!

Поэтому я приказываю: приостановить с настоящего момента военные действия. Повсюду должны быть созданы под руководством офицеров группы от 100 до 500 человек. Раненые должны примыкать к этим группам. Взять себя [226] в руки, показать нашу дисциплину и помочь быстро провести мероприятия по обеспечению приказа.

Этот приказ необходимо распространить письменно и устно всеми средствами».

В конце Мюллер поставил дату «7 июля 1944 года» и свою подпись. После этого руки его беспомощно опустились, на глазах появились слезы.

- Ну уж это никак не к лицу генералу, - говорю я.

- Господин генерал, прошу понять меня правильно. Эта скорбь по моей Германии.

- Какой Германии? Германии Гитлера? Она скоро прекратит существование. Останется Германия немецкого парода...

Много лет спустя мне приятно было узнать, что бывшие гитлеровские генералы Мюллер и Бамлер порвали со своим прошлым, живут в Германской Демократической Республике, ведут большую и полезную работу по обеспечению мира и укреплению дружбы между двумя германскими государствами, отдают много сил пропаганде дружбы народов Советского Союза и ГДР.

...Приказ Мюллера сразу же был передан во все его войска. 4-я германская армия капитулировала.

Это было венцом нашего летнего наступления. Начав операции в конце июня, мы за 53 дня с боями прошли свыше 600 километров и освободили от фашистских захватчиков территорию родной земли от реки Проня до Августовского канала. Войска армии принесли свободу городам Чаусы и Быхов, Могилев и Новогрудок, Гродно и Осовец.

Я не поклонник пышных празднеств. Но этого юбилея ждал с нетерпением. И он настал.

Мы отмечали его не в крупном театральном зале, освещенном тысячами огней. На нем не было нарядно разодетых гостей. В честь юбиляра не произносилось речей, ему не дарили цветов. Ничего этого не было. В грохоте войны, в пыли и грязи фронтовых дорог, под скрежет гусениц танков и рев несущихся над нами самолетов мы отмечали трехлетие 50-й армии.

За три года своего существования армия проделала большой и поистине героический путь. Ее войска освободили 36 советских городов, 93 железнодорожные станции, 68 районных центров и около 7 тысяч других населенных [227] пунктов Тульской, Смоленской, Орловской областей и Советской Белоруссии. За это же время наши войска уничтожили около 100 тысяч вражеских солдат и офицеров и 30 тысяч взяли в плен.

Ратные подвиги армии неоднократно отмечались в приказах Верховного Главнокомандования. Многие наши части и соединения были преобразованы в гвардейские, награждены орденами. Многие бойцы и командиры получили высокое звание Героя Советского Союза. Свыше 53 тысяч генералов, офицеров, старшин, сержантов и бойцов удостоены правительственных наград. Больше половины отличившихся составляли коммунисты и комсомольцы.

Когда я сейчас думаю о том, что помогло соединениям армии успешно преодолевать трудности войны, побеждать в сражениях с сильным, коварным и опытным врагом, то прежде всего благодарным словом вспоминаю коммунистов и комсомольцев. В самые тяжкие для нашей армии дни они горячим словом и личным примером воодушевляли и вели за собой всех воинов.

Недаром партийные и комсомольские организации пользовались таким большим авторитетом. Недаром в войсках была такая огромная тяга в партию и комсомол. За три года в наших соединениях и частях было принято в члены и кандидаты партии около 46 тысяч бойцов и офицеров, а в комсомол - свыше 29 тысяч человек.

С неизменно теплым чувством я вспоминаю и тех, кто в разное время возглавлял организационно-партийную и политико-воспитательную работу в войсках 50-й армии. Это бригадный комиссар К. Л. Сорокин, генерал-майор А. М. Карамышев. полковник А. П. Рассадин, бригадный комиссар А. Е. Халезов, полковой комиссар В. Я. Головкин полковники Н. И. Шилов, Н. Н. Александров.

Был у меня и еще один помощник, который своей скромной повседневной работой помогал воспитывать воинов. Этим помощником являлась наша армейская газета «Разгромим врага».

Помню, в дни наступления на Калугу в деревне, которую мы только что отбили у врага, я встретил одного командира полка (не буду называть его фамилию). Он казался явно расстроенным. Несмотря на лютый тридцатиградусный мороз, полушубок на нем расстегнут. И трудно понять от мороза покраснел он или от гнева. [228]

- Что с вами? - спрашиваю командира.

- Да как же, товарищ командующий. Щелкоперы разозлили. Только что прогнал их.

- Это кого же вы прогнали?

- Да щелкоперов, барзописцев. Я в упор посмотрел на него:

- Кого? Кого?

Видимо поняв, что в моем лице он поддержку не найдет, командир, уже несколько снизив воинственный тон, произнес:

- Корреспондентов из армейской газеты.

- Какое же вы имели право так поступать? Вы забываете, что полк не ваша вотчина.

- Да что толку от них, товарищ командующий, - он протянул мне свежий номер «Разгромим врага» и добавил: - Вот, пожалуйста, полюбуйтесь, что пишут.

Оказывается, в газете была напечатана статья, в которой этот командир подвергался критике за плохую организацию боя. Прочитав статью, я вернул командиру газету.

- Вот вы нервничаете, корреспондентов из полка гоните, - обращаюсь к нему, - а забываете, что злость плохой советчик. Между тем газета правду написала и справедливо раскритиковала вас за то, что топтались у той деревни. Критикуя, она учит вас, и надеюсь, в следующий раз вы в бою не допустите подобных ошибок. Учтите, если еще раз услышу, что вы с корреспондентами будете грубо обращаться, привлеку к ответственности.

Но куда чаще приходилось наблюдать иное. Идет человек с газетным листом в руках и весь сияет от счастья.

- В чем дело?

- Да меня, товарищ командующий, в герои произвели. Смотрите, даже портрет напечатали...

Прошли годы после Великой Отечественной войны. И среди оставшихся у меня реликвий которые храню как самые дорогие свидетельства пламенных военных лет комплект газеты "Разгромим врага". В ней, словно в зеркале, отражены все этапы боевого пути армии.

Листая пожелтевшие страницы, я вспоминаю, что газета всегда была моим добрым советчиком. Комплект «Разгромим врага» рассказывает мне о моих победах, поражениях и раздумьях На ее страницах описаны [229] подвиги моих товарищей, наконец, комплект газеты - это история моей более чем трехлетней жизни и службы в 50-й армии.

Запомнилась первая встреча с редактором Н. Г. Бочаровым. Произошла она, когда я только приехал в Тулу.

Сижу за работой. Дверь моей комнаты была немного приоткрыта. Слышу, в соседней комнате кто-то настойчиво требует:

- Прошу доложить, что два дня добиваюсь на прием. Вошел адъютант. Говорит, что «воюет» редактор армейской газеты. Я приказал впустить его и перед моим рабочим столом появился сухощавый среднего роста человек в дубленом полушубке, перетянутом ремнем. Приложив руку к шапке, он с достоинством доложил:

- Редактор армейской газеты «Разгромим врага» батальонный комиссар Бочаров.

- Как врага громите, еще не знаю, зато адъютант мой на вас жалуется, - пошутил я.

- У меня больше оснований для жалоб на него, - отпарировал Бочаров. - Два дня добиваюсь к вам, а он все не пускает. Я так считаю, что для редактора ваши двери всегда должны быть открыты.

Мне понравились решительность и убежденность, с какой говорил Бочаров. Было видно, что это умный, крепкий и настойчивый человек, боевой, партийный журналист. Для закрепления знакомства попросил его рассказать о себе. Говорил он скупо, нехотя. Сам рязанец, выходец из рабочих, был на партийной работе.

Гораздо оживленнее пошла наша беседа, когда коснулись дел армии. Бочаров превосходно знал, что собой представляет, чем живет каждая из наших дивизий. на что способны ее командиры. Я остался доволен этой встречей и как-то сразу уверовал, что «Разгромим врага» будет моим добрым боевым помощником и другом.

- Так вот, демократ, -обратился я к Бочарову, - знайте, что своими первыми помощниками я всегда считаю разведчиков, связистов и газетчиков. Рассчитывайте на всяческую мою поддержку. А от вас требую одного:

как можно лучше воспитывать в войсках наступательный боевой дух, находить и показывать героев. На их подвигах учите других, как нужно бить врага. Ну понятно, и о критике не забывайте. Что касается моих дверей, то для вас они всегда открыты. [230]

Когда мы обсудили ряд вопросов, какими в первую очередь должна была заняться газета, Бочаров покинул кабинет, и я подумал о том, как хорошо, что такой человек возглавляет редакционный коллектив армейской газеты. Попросил адъютанта принести комплект газеты, чтобы получше познакомиться с ней. Стал листать страницы с призывными заголовками, читать многочисленные материалы, и одно сразу же отчетливо бросилось в глаза - боевой дух газеты, ее умение хорошо показать людей.

С тех пор и завязалась у меня крепкая дружба с армейской газетой. Я чувствовал, что она хорошо понимает ритм жизни. По ее инициативе в армии было проведено много интересных начинаний.

Помню, летом 1943 года, когда армия вела бои за Зикеево и Жиздру, в газете «Разгромим врага» появилось первое письмо парторга одной из стрелковых рот 413-й стрелковой дивизии старшины Степана Игнатьевича Хиркова.

Он поднял большой круг вопросов. На примере своей ротной партийной организации показал, как коммунисты осуществляют авангардную роль в бою, как парторганизация воспитывает у бойцов высокие морально-боевые качества.

Однажды после боя, в котором Хирков проявил мужество и отвагу, Бочаров привел его ко мне. Было Хиркову за сорок. До войны он жил в Саратовской области. Работал председателем колхоза, а односельчане избрали и председателем сельсовета. В партию вступил на фронте в 1942 году.

Хирков рассказывал, как воевал под Москвой и Ржевом, сколько гитлеровцев уложил под Сычевкой, как учит молодых бойцов владеть оружием. И говорил он обо всем этом так, что, слушая его, я особенно хорошо понял, в чем секрет огромного авторитета парторга, почему с таким неизменным интересом бойцы читают его выступления на страницах газеты «Разгромим врага».

- И сын у меня воюет, - рассказывал Хирков, вынув из кармана треугольник солдатского письма. - Пишет, что уложил уже тринадцать фашистов.

- Ответили сыну на письмо? - спрашиваю парторга

- Ответил. Написал, что тринадцать - плохая цифра. Пускай отца догоняет. [231]

За успехи в борьбе с немецко-фашистскими захватчиками я вручил старшине Хиркову орден Отечественной войны II степени. От имени Военного совета армии пожелал ему и впредь метко истреблять фашистов и так же успешно руководить партийной организацией роты. На этом мы распрощались.

А в конце июля Хирков погиб геройской смертью в боях за населенный пункт Палики. В критический момент боя, когда фашисты в третий раз атаковали роту, Хирков поднял бойцов в контратаку. Не выдержав стремительного удара, враг отступил, но эта победа стоила нам жизни бесстрашного воина-коммуниста.

По представлению редакции газеты «Разгромим врага» и ходатайству Военного совета армии Хиркову посмертно было присвоено высокое звание Героя Советского Союза. Его имя навсегда вошло в историю 50-й армии. А я до сих пор храню как замечательную память о герое изданные отдельной книгой письма парторга Хиркова.

С армейской газетой связана судьба многих замечательных людей нашей армии. Имея многочисленный авторский актив, она умела вовремя разглядеть таких и сделать их опыт достоянием широкой общественности. Она первой заговорила, в частности, о комсорге роты автоматчиков старшем сержанте Николае Глязнецове. Он был под стать Хиркову - такой же честный, скромный и беззаветно смелый. На счету автоматчика Глязнецова были десятки уничтоженных гитлеровцев. Благодаря газете его методы работы с молодежью стали затем образцом для комсомольских вожаков в сотнях подразделений.

По всей нашей армии прогремела слава лучшего агитатора старшего сержанта Ефима Щедрого и старшины Андрея Соболева. И в этом была заслуга армейской газеты.

Случались, однако, и курьезы. Хорошо помню лето 1942 года, когда мы находились в обороне и испытывали трудности с доставкой продовольствия. И тогда, в который раз, армейская газета проявила инициативу, призвав бойцов собирать грибы. Призыв ее был подхвачен во всех соединениях.

Но в политуправлении фронта это кое-кому не понравилось. Мне позвонили из отдела пропаганды (фамилию звонившего не запомнил).

- Товарищ генерал, - сказал он, - вы разве не видите, чем занялась ваша газета? Ведь Бочаров у вас стал [232] грибным редактором. Неужели у газеты нет более важных забот?

Развязная форма разговора и совершенно незаслуженное обвинение газеты и ее редактора меня задели.

- Так, как вы, может рассуждать только сухой чиновник, формалист, бюрократ,-резко говорю я ему. - Надо понимать, что в настоящее время продовольствие для армии является проблемой номер один. Плохо поступила бы газета, если бы стала уходить от острых вопросов.

Мой оппонент на другом конце провода притих и только посапывает. А я распалился и продолжаю

- И молодец Бочаров! Хвалю за то, что смог поднять личный состав на очень важное дело. Кстати, рекомендую приехать к нам и попробовать, какие чудесные блюда готовят наши повара из грибов.

После этого я собрал Военный совет, который принял официальное решение, одобрившее ценную инициативу газеты.

«Наша газета!» - эту фразу с гордостью и любовью произносили во всех соединениях армии.

И сейчас, спустя много лет после Великой Отечественной войны, листая дорогие для меня страницы «Разгромим врага», я вспоминаю неутомимых и бесстрашных тружеников, делавших ее: подполковника Н. Г. Бочарова, майоров В. В. Гарлицкого, И. А. Мартынова, Г. А. Ковалева, С. Я. Андельмана, Б. Н. Тажирова, П. Я. Буткевича, капитанов С. А. Швецова, В. Т. Толстова, старших лейтенантов Б. Г. Козловского, А.М. Зелонджева, Е. И. Когана...

Была весна 1945 года. Армия готовилась к решающему штурму столицы германского пруссачества - Кенигсберга. Но в этих боях участвовать мне не пришлось. Меня отозвали и назначили заместителем командующего войсками 3-го Украинского фронта. Признаюсь, стало немного грустно. С 50-й армией я сроднился, прошел с ней через многие невзгоды, разделил многие радости. В ее рядах мне и хотелось закончить войну. Но ничего не поделаешь...

Тепло напутствуемый боевыми друзьями, я отправился в Венгрию. Там и застал меня конец Великой Отечественной войны.

Мы неотступно преследовали врага. Вскоре, после того как войска армии овладели крепостью Осовец и восточной частью Августовских лесов, наши передовые части вышли на ближние подступы к Восточной Пруссии. Войска настойчиво рвались в бой горя желанием как можно быстрее добить остатки гитлеровцев в их собственном логове.

И вот мы вступили на территорию Восточной Пруссии. За тринадцать дней наступления по территории врага войска 50-й армии продвинулись вперед на 180 километров и заняли сотни населенных пунктов, из них 18 городов. Биалла и Рудшанни, Зеебург и Хайльсбер - вот славный победный путь наших дивизий по землям Восточной Пруссии. [233]

Дальше