Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Суровое испытание

Ночь. Идем строго по компасу. Стараемся не шуметь.

Над нами звездное небо. Издалека доносится шум самолетов, слышны разрывы артиллерийских снарядов.

На рассвете наткнулись на группу человек в двадцать. Первым заметил ее Гундоров, подошел ко мне, тихо говорит:

- Товарищ генерал, глядите: люди! И не поймешь, военные они или гражданские.

Предлагаю одному бойцу сходить за ними. Вскоре неизвестные подошли к нам. Внешне это разношерстный народ. Несколько человек сохранили не только форму, но и оружие. А кое-кто поспешил сорвать петлицы с гимнастерок, звездочки с пилоток, были и такие, кто заменил форму на истрепанную гражданскую одежду.

Интересуюсь, кто они, куда держат путь. Оказывается, из 10-й армии. Отступают от самой границы. Бродят уже третьи сутки. «Нарядную» гражданскую одежду раздобыли в одной из деревень.

- Опасно ходить в форме,-объясняет один из переодетых, оказавшийся старшим лейтенантом. - Кругом фашисты, да и свое кулачье снова клыки показало.

- Значит, советуете снять форму? Может быть, просто кончить борьбу, смириться с врагом? Молчит.

- Вообще-то вы правы, предосторожность нужна. Но прекращать борьбу мы не будем и форму свою не снимем. [104]

Послышались слова одобрения. А старший лейтенант стоял смущенный, опустив голову.

Должен сказать, то, что в тылу врага я был в форме, благотворно влияло на подчиненных, подтягивало их, дисциплинировало, заставляло думать о своем внешнем воинском виде, беречь форму и с гордостью носить ее. И только, уходя на операцию, наши люди переодевались в гражданское платье. А возвращались в лес и снова надевали форму советского воина. Благодаря этому они всегда чувствовали себя в строю.

Нас уже около пятидесяти человек. На очередном привале собрал коммунистов и комсомольцев. Они составляли больше половины Объяснил, что каждый из них должен показывать пример мужества, дисциплинированности.

Из нескольких политработников и командиров создал группу разведчиков.

Четверым из них сразу же даю задание: под видом местных жителей пробраться в ближайшую деревню, разведать обстановку и раздобыть немного продуктов. Предупредил, чтобы действовали осторожно, стрельбы избегали. Оружие разрешил применять только в исключительных случаях.

Начало активных действий обрадовало людей. Настроение у всех поднялось. Каждый почувствовал, что отряд становится реальной силой...

Прошло уже около пяти часов, как выступили разведчики, а их все еще нет. Тревога закрадывается в сердце. А вдруг их выследили и схватили? Может быть, и нам следует ожидать нападения?

Усилил боевое охранение. А сам, ожидая возвращения разведчиков, продолжаю томиться в догадках, сомнениях, предположениях.

Только когда уже наступили сумерки, наблюдатели сообщили: идут! Вскоре действительно показались четыре фигуры, согнувшиеся под тяжестью груза. Разведчики подошли, поставили наземь мешки, устало вытерли вспотевшие лица. Старший доложил о выполнении задания. Спрашиваю:

- Почему задержались? [105]

- Немцев изучали, товарищ генерал. Впервые довелось так близко их видеть. Даже чуть было в беду не попали. Подошли к одной машине, не заметили, что за ней солдат стоит. А он увидел нас, кричит: «Хальт!» - и автомат наставляет. Видим, убежать не успеем, побежишь - сразу пулю в спину пошлет. К тому же на крик солдата неизвестно откуда появился офицер. Немного разговаривает по-русски. Интересуется: «Кто такие?» Отвечаю, что мы жители соседней деревни, еле от большевиков удрали. Ищем у немцев спасения.

Мои слова понравились офицеру. Он засмеялся, похлопал меня по плечу, сказал: «Гут, гут!» Угостил сигаретами, а потом стал расспрашивать. Все Минском интересовался. Видимо, туда собирался ехать. В общем, отделались мы легким испугом, но зато все выяснили. В той деревне оказалось тридцать танков, пять легковых машин, большой обоз. Местного населения почти нет.

- А продукты откуда?

- Стащили у немцев.

Развязали мешки, и из них посыпались банки с консервами, сгущенным молоком, пачки печенья, сигареты. В мешках оказались даже две бутылки французского вина.

Так закончилась эта маленькая разведывательная операция. Она явилась пробой сил перед началом настоящих боевых дел...

В поход мы пускались обычно только с наступлением темноты. А днем приводили себя в порядок, отдыхали. Иногда производили разведку, совершали внезапные нападения на небольшие группы немецких солдат. Отряд рос, но по-прежнему был беден оружием и боеприпасами.

Однажды мы приблизились к шоссе. Тут можно было сделать засаду, подстеречь небольшую колонну гитлеровцев, обстрелять ее и попытаться захватить побольше оружия.

Отряд отошел в укромное место. В засаду я выделил пять групп по четыре человека.

Боевые группы вышли к шоссе, затаились. В ту ночь дорога была на редкость пустынной. Только часа через два из-за поворота показались шесть машин.

Нужно действовать быстро. Не исключено, что за этими шестью появятся другие автомашины или танки. Тогда легко попасть в беду. [106]

Немногим гитлеровцам удалось убежать. Наши бойцы захватили десятка три автоматов, много патронов и несколько гранат. Пригодились и вещевые мешки с продуктами. Трофеи были доставлены в лес. А машины с основным грузом - запасными частями - облили горючим и сожгли.

Теперь пора уходить подальше от этого места. Перед выступлением мы не удержались от искушения и вышли на опушку, чтобы посмотреть приятную картину:

вражеские машины, охваченные ярким пламенем. На сердце радостно от сознания, что начинаем отплачивать гитлеровцам по большому счету.

Мы углубляемся в лес на четыре километра и снова движемся на восток. Отдохнуть успеем и утром.

Конец июня. Мы уже прошли по лесным тропам немало десятков километров. К отряду продолжали присоединяться бойцы и офицеры, попавшие в окружение.

Как-то под вечер, когда мы с группой командиров разрабатывали план очередной операции, доложили, что к месту расположения отряда приближаются двое. Я приказал привести их. Это оказались девушка в военной гимнастерке и красноармеец.

Девушку звали Елизаветой Ершовой. О себе она рассказывала так:

- Родом из Красного Села, под Ленинградом. Окончила семилетку. Занималась в Ленинградском автодорожном техникуме. В сороковом году получила диплом с отличием. По путевке поехала в Белосток. Работала в автоколонне техником по эксплуатации.

Рассказывая, девушка то и дело тяжело вздыхала. Она не плакала, но я видел: в глазах стояли слезы.

Мечтала окончить институт, стать инженером, выйти замуж за любимого паренька, создать хорошую семью. В общем, как многие ее сверстницы, строила большие планы. И все рухнуло из-за проклятой войны.

Первая бомба, сброшенная фашистами на Белосток, застала Лизу в больнице. После тяжелого заболевания она находилась в палате для выздоравливающих. Вскоре от вражеской бомбежки затрясся и больничный корпус. Посыпались стекла, штукатурка. Преодолевая слабость, Ершова накинула халат, тапочки и вместе с другими [107] больными покинула палату. Только успели выйти из больницы, как здание рухнуло. Девушка едва добежала до своей квартиры.

Потом пришла в военкомат. Просила послать в армию. Военком вначале отказывал. Но в конце концов отступил перед ее настойчивостью и выдал направление в госпиталь. Здесь же, в военкомате, Лиза получила обмундирование и сумку с красным крестом.

До госпиталя дойти не успела, его разбомбили. Пришлось присоединиться к отступающей части. Идти было тяжело. Одолевала слабость. Когда их догнала автоколонна, обессиленная Ершова попросила старшого офицера взять ее с собой. Тот разрешил сесть в одну из машин. В пей оказались тяжелораненые. Девушка помогала им, поила, кормила, делала перевязки.

Колонна нарвалась на гитлеровцев. Начался жестокий бой. Девушка стала подносить бойцам патроны, оказывала помощь раненым. Во время перевязки снарядом сшибло дерево, возле которого она стояла. Девушка упала без сознания. Когда очнулась, вокруг стояла мертвая тишина. Всюду валялись трупы. С трудом поднялась и пошла куда глаза глядят.

- Повстречала этого бойца. Решили идти вместе. Вот и нашли вас,-заключила Ершова и снова вздохнула.

Мы накормили новых товарищей. Появление в отряде медсестры всех обрадовало. Вскоре ее стали называть сестрицей, а затем хозяйкой отряда. Впереди Елизавету Ершову ожидало немало замечательных подвигов...

2 июля мы оказались в сорока километрах от Минска. Здесь встретили командира 8-й артиллерийской противотанковой бригады полковника И. С. Стрельбицкого.

Когда началась война, артиллеристы бригады мужественно отражали попытки гитлеровской танковой дивизии прорваться из Вильнюса и Гродно к городу Лида. Под давлением превосходящих сил они медленно отходили, а потом тоже попали в окружение. Вскоре иссяк запас горючего. Артиллеристы вынуждены были остановиться в лесу, спрятать технику.

К тому времени в лесу под Минском собралось несколько уцелевших рот пограничников, много разрозненных групп и подразделений 10-й и 3-й армий, всего несколько [108] тысяч человек. Полковник Стрельбицкий взял на себя . командование ими.

Наскоро сколотив несколько частей, утром 1 июля он повел их в -наступление на Минск. Войскам удалось ворваться на окраину города. Но противник предпринял танковую контратаку и пришлось вернуться в лес.

Буквально за несколько часов перед нашей встречей Стрельбицкий предпринял вторую попытку овладеть столицей Белоруссии. И тоже безуспешно.

Рассказывая мне обо всем этом, полковник по карте показывал, на каких участках он наступал, какие улицы Минска удавалось занять, откуда нажимали вражеские танки

- Вы тут единственный старший офицер? - спрашиваю у него.

- Нет, почему же. Есть и постарше меня. Командир двадцать первого стрелкового корпуса генерал-майор Борисов и командир двадцать седьмой стрелковой дивизии генерал-майор Степанов.

- Где они?

- А вон сидят.

Действительно, метрах в пятидесяти от нас на спиленном дереве сидели два генерала и о чем-то беседовали. Увидев меня, генералы поднялись.

- Какими судьбами, Иван Васильевич? - спрашивает А. М. Степанов, застегивая китель.

- Да вот решил проверить, как вы руководите войсками,- отвечаю, испытующе глядя на них.

- Полагаю, что любой на нашем месте руководил бы так же, как мы,- отозвался В. Б. Борисов.

- С подобными настроениями мы далеко не уйдем,- ответил я. - У вас здесь целая армия. Ее нужно только .сплотить, воодушевить и повести в бой. А что вы делаете? Решили руки умыть?

Степанов и Борисов молчат. Они не предполагали, что разговор примет такой оборот. В заключение я объявил, что беру командование на себя, заместителем назначаю Стрельбицкого, а им приказал заняться выявлением оружия и боеприпасов.

Дальнейшие события показали, что я не ошибся в выборе заместителя. Полковник Стрельбицкий оказался превосходным командиром и умелым организатором. [109]

Мы начали готовить разведку боем южнее Минска. Надо было на этом направлении снова попытаться вывести войска из окружения.

В назначенное время батальоны двинулись вперед, но наткнулись на вражескую танковую засаду. Полковник Стрельбицкий на танкетке Т-37 помчался туда. Вернулся расстроенный.

- Батальоны понесли большие потери. От них осталась горстка бойцов, которая храбро ведет неравный бой.

Пока Стрельбицкий докладывает это, лес, в котором мы находимся, начала бомбить фашистская авиация. Потом к разрывам бомб присоединились разрывы снарядов и мин. В разных концах леса занялись пожары.

Оставалось одно - спасать оставшиеся войска. Часть из них повел генерал Борисов, но вскоре мне доложили, что он погиб.

День 3 июля выдался знойным. Лес - хорошая защита от палящего солнца. Но и здесь очень душно. Дают себя знать усталость и пережитые волнения. Идти трудно. Со мной Степанов, Стрельбицкий и еще несколько офицеров. Мысли заняты одним: как же вывести войска из окружения, где лучше организовать прорыв? Фашисты изрядно потрепали нас, но силы еще есть.

Обнаружили несколько уцелевших дотов и дзотов. Крицына с группой бойцов посылаю проверить их. Вернувшись, Крицын докладывает, что в укреплениях наши бойцы, с ними старший политрук.

А вот и он сам. Вышел из дзота, направился к нам. На нем ладно сидит военная форма. Шагает широко, докладывает четко:

- Старший политрук Осипов.

- Помню вас, товарищ Осипов,- я крепко пожимаю ему руку.- Секретарь полкового партбюро? Город Лида?

-Так точно. Двести сорок пятый гаубичный полк тридцать седьмой, стрелковой дивизии.

Старший политрук Осипов был в округе одним из лучших партийных вожаков. О нем часто говорили на окружных, армейских, дивизионных партийных конференциях, на собраниях актива и совещаниях. В полк, где он служил, часто ездили из других частей изучать опыт партийно-политической работы. Я обрадовался встрече с Осиповым. [110]

Белорус Кирилл Осипов внешне казался замкнутым, даже немного суховатым. О себе рассказывать не любил, а если кто расспрашивал, отвечал скупо.

Но я знал, что родился он на Гомельщине в семье крестьянина-бедняка. В 1918 году окончил трехклассную церковноприходскую школу. День завершения учебы ознаменовал тем, что вместе с товарищами предал огню все книги закона божьего.

В 1920 году он организует в родной деревне комсомольскую ячейку, становится ее первым секретарем. Позже он принимает участие в создании колхоза, ведет борьбу с кулаками.

В 1929 году Осипов навсегда связывает свою жизнь с армией, а через два года вступает в партию. Он получил военное образование, был на командной и политической работе, участвовал в войне с белофиннами.

Великая Отечественная война застала его в городе Лида. После ожесточенной бомбежки немцы выбросили в районе города воздушный десант. Осипов возглавил артиллерийский дивизион и участвовал в ликвидации десанта. Когда у артиллеристов вышли боеприпасы, они вынуждены были отойти на Олыпаны.

На рассвете враг бросил против них авиацию. Потом в наступление пошли фашистские танки. Осипов в это время находился в расположении учебной батареи, которая сразу же вступила в бой. Несколько танков удалось уничтожить. Но силы были слишком неравны, и артиллеристы вынуждены были отходить. Фашисты обстреляли их с воздуха. Осипов был контужен. Пришел в себя, когда немецкие танки были в ста пятидесяти метрах. Ему удалось перебежать дорогу и укрыться во ржи.

Когда вражеские танки ушли, Осипов с группой однополчан стал продвигаться к Молодечно. В лесу присоединились к отряду полковника Бессарина. Потом с боями вышли к укрепленному району, который еще был занят нашими войсками, Осипов получил задание возглавить гарнизон одной из долговременных огневых точек. В гарнизоне одиннадцать человек, два пулемета, одна пушка и достаточное количество боеприпасов

Здесь-то мы с ним и встретились.

- Что думаете делать дальше? - спрашиваю старшего политрука.

- Подчиняться вашим приказам, товарищ генерал. [111]

- Хорошо.

Собрал всех офицеров и политработников. Коротко объяснил положение. Из-за незнания обстановки разрозненные группы наших войск сталкиваются с противником и в неравном бою гибнут. Чтобы спасти как можно больше людей и вооружения, предложил организовать в лесу сборный пункт.

Сразу же после этого командиры и политработники разошлись по лесным дорогам. Каждая появлявшаяся там группа солдат задерживалась и направлялась на сборный пункт. Уже через несколько часов нам удалось собрать более пяти тысяч человек.

Весь день 4 июля я посвятил организационным делам. , Из пришедших в лес создал сводную дивизию. В ее составе пять отрядов, нашлась и кое-какая артиллерия. Наиболее опытных командиров взял в свой штаб или назначил командирами отрядов. Были созданы прокуратура и трибунал.

Осипову поручил с помощью командиров опросить личный состав дивизии и взять на учет всех коммунистов и комсомольцев, проверить партийные билеты. Вскоре старший политрук доложил, что в наших рядах более двухсот коммунистов и около пятисот комсомольцев. На эту внушительную силу в дальнейшем я и опирался.

На общем партийном собрании обсудили вопрос об авангардной роли коммунистов. Секретарем организации избрали старшего политрука Осипова.

Всю ночь не пришлось спать: штаб готовил план предстоящей операции. На рассвете 5 июля объявил задачу: прорвать вражескую оборону и соединиться с частями Советской Армии, ведущими борьбу за Минск. Каждый офицер получил точное задание, знал направление, где он должен действовать, место сбора после боя.

И вот отряды перешли в наступление. Люди дрались героически. Гитлеровцы предприняли несколько контратак, но остановить нас не могли. Казалось, еще несколько усилий, и вражеская оборона рухнет. Тогда фашисты бросили против нас восемьдесят танков. Силы наши таяли. У нас осталось только две «сорокапятки».

Врагу удалось вклиниться в наши боевые порядки и расчленить их. Я потерял возможность управлять отрядами и приказал отходить мелкими группами, чтобы [112] снова собраться в лесу за Минском. Фашисты недолго преследовали нас.

Прибыв со штабом к намеченному месту сбора, я увидел дозорного. Оказывается, раньше всех явилась на пункт сбора группа, возглавляемая Осиновым. А вот и он сам спешит нам навстречу, подтягивая на ходу ремень и одергивая гимнастерку

Спрашиваю Осипова:

- Сколько с вами пришло людей?

- Около трехсот человек.

Я пошел к бойцам и командирам, поговорил с ними. Меня особенно обрадовал высокий моральный дух отряда. Отступив под натиском вражеских танков, люди не потеряли боевого настроения. В этом сказывалось влияние превосходного воспитателя и организатора масс Осипова.

- Товарищ генерал, может, перекусите? - спрашивает старший политрук.

За последние сутки ни у меня, ни у штабных командиров во рту даже маковой росинки не было. Поэтому предложение Осипова оказалось кстати. Странно только, где он сумел раздобыть продукты? А Осипов, словно угадав мои мысли, поясняет:

- По пути сюда зашли в один колхоз. Хозяйство еще добротное, гитлеровцы не успели ограбить. Председатель очень нам обрадовался. Тут же велел забить несколько коров, барашков, дал хлеба. Пообещал, пока мы будем здесь, снабжать нас по потребности.

Трапеза длится недолго, но весело. После сытного обеда приятно бы отдохнуть. Жаль, что сейчас для этого нет времени.

Один за другим подходят отряды, командиры докладывают о положении в них. Беседуем о причинах поражения, анализируем, кто и как вел себя в бою, какие допустил ошибки, обмениваемся мнениями о противнике, в чем его слабость, где он силен. Всем ясно: будь у нас средства борьбы с танками, мы, безусловно, прорвались бы к своим.

В ходе беседы созревает решение ночами двигаться лесными дорогами параллельно оси наступления противника и выжидать благоприятного случая для прорыва и соединения с нашими войсками. Высказываю эту мысль. Степанов, Стрельбицкий, Осипов и другие товарищи одобряют ее. [113]

Во время переходов особое значение приобретает разведка. Ответственность за нее возлагаю на Осипова и недавно пришедшего к нам опытного разведчика майора Пахомова. Поручаю им создать крепкую группу из наиболее стойких, грамотных и опытных бойцов и командиров.

Обращаю внимание всех на необходимость безупречного порядка и строжайшей дисциплины в отрядах, четкого и точного выполнения боевых заданий. Кстати, нет ничего предосудительного, если этому поучимся у нашего противника. Такая наука пойдет нам только на пользу.

Незаметно спустились сумерки. Изнуряющая дневная духота уступила место спасительной прохладе. За несколько последних дней я впервые разрешил себе «роскошь» - снять китель. Приятный ветерок освежал, точно душ...

На следующий день Осипов и Пахомов доложили, что группа разведчиков сформирована. В нее вошли капитан Сулейман Тагиров и политрук Григорий Булгаков, капитан Василий Баринов и младший сержант Андрей Калюжный, красноармейцы Иван Ивкин и Михаил Пашков, младшие политруки Правдин, Алексей Найденов и еще несколько замечательных товарищей.

Во время этого разговора присутствовала Елизавета Ершова. Воспользовавшись паузой, она попросила зачислить и ее в группу разведчиков.

За прошедшие дни комсомолка Ершова крепко вросла в нашу боевую семью, показала себя выносливой и дисциплинированной, изобретательной и храброй. Эта замечательная девушка смело шла в бой и перевязывала раненых, готовила им пищу и стирала белье. Веря в безграничную преданность этой патриотки, я охотно согласился включить ее в группу разведчиков.

Сразу же после доклада Осипов ушел в разведку. Но возвратился скоро, привел с собой двух неизвестных. Докладывает:

- Недалеко от деревни встретил этих товарищей. Разговорились. Оказалось, коммунисты. По всему видно, ребята хорошие. Предложил пойти к нам - согласились. [114]

Один из них в форме лейтенанта танкиста - Андрей Дубенец. Он выше среднего роста, с подтянутой фигурой спортсмена, светловолосый, с замечательной белозубой улыбкой, с чуть заметными следами оспы на лице. Большие умные глаза смотрят из-под густых бровей. На все вопросы отвечает четко, со знанием дела, выражает свои мысли образно, порой с доброй лукавинкой.

Лейтенанту Дубенцу двадцать пять лет. Родом он из донской казачьей станицы. В составе 6-го механизированного корпуса командовал танком. В бою его машину подбили, а он лишь чудом спасся из охваченного пламенем танка. Несколько дней бродил по лесам в поисках однополчан. Наконец встретил старшего политрука Ефремова, и решили они вместе выбираться из окружения.

Старшему политруку Алексею Ефремову около тридцати. Он высок, худощав, немногословен. До армии трудился на заводе, был и на партийной работе. Война застала Ефремова на границе. Рубеж, который обороняла его группа, трое суток был для врага неприступной крепостью. Обозленные гитлеровцы бросили на горсточку пограничников механизированную часть. Только после этого пришлось отступить.

Спрашиваю обоих:

- Партийные билеты сохранили?

- А как же. товарищ генерал,- отвечает Ефремов и протягивает мне билет. Свой документ показал и Дубенец.

- Ну что ж, присоединяйтесь к нам. Кушать хотите? Небось проголодались?

- Мы стали вегетарианцами,- смеется Дубенец. - Давно уже мяса не ели, даже вкус его забыли. Питались земляникой.

Приказал накормить новичков, а потом продолжил с ними беседу. Ефремова, как человека бывалого и опытного, назначил заместителем командира по политической части одного из подразделений.

- А лейтенанта разрешите зачислить в группу разведчиков,- попросил Осипов.- По дороге беседовал с ним. Говорит, что это дело ему но душе.

Я согласился.

С этого началась совместная работа и боевая дружба Осипова и Дубенца, которая впоследствии прославила этих двух замечательных и неразлучных разведчиков. [115]

Наш лес в шести километрах от деревни Афанасово. Дальше в двадцати пяти - тридцати километрах от нее проходит линия фронта. Предлагаю Осипову и Дубенцу с группой разведчиков пойти в деревню и тщательно разведать имеющиеся там силы противника. Требую непременно взять «языка».

Разведчики ушли. Но часа через полтора вернулись. Меня это удивило.

- Что стряслось?

- Неприятность вышла. Виноват, товарищ генерал, проглядел,- говорит Осипов. - Когда были на полпути к деревне, поймали в лесу двух фашистов. Ивкину и Пашкову поручил доставить их вам, а мы с Дубенцом направились дальше. Только отошли немного, слышим выстрелы. Думали, что наши попались. Прибегаем туда - наши живы, а «языки» лежат...

- Что с ними случилось? Вперед вышел разведчик Ивкин:

- Товарищ генерал, мы с Пашковым расстреляли эту сволочь. Не могли совладать с собой. За последнее время столько нагляделись на злодейства фашистов, что внутри все огнем горит. Не знаем, как и получилось. Стараясь помочь другу, заговорил Пашков:

- Товарищ генерал, «языки» были такие, что глядеть тошно: плюгавые, никудышные. Все равно ничего толкового не сказали бы. Вы только разрешите, мы других достанем, настоящих. Честное слово, ихнего офицера притащим. Если нет, как хотите наказывайте.

- Вы ужо заслужили сурового наказания.

Друзья опустили глаза, молчат.

Собрал всех разведчиков. Предупредил, что нельзя давать волю чувствам, как это сделали Ивкин и Пашков. Безусловно, гитлеровцев нужно истреблять. Но когда речь идет о «языке», надо выследить, поймать его и привести на базу.

Выслушав меня, Осипов заявил:

- Разрешите пойти нам с Дубенцом. Добудем «языка».

Они ушли, но вернулись без пленного. Зато доложили, что в небольшой рощице, примыкающей к деревне, обнаружили гитлеровский палаточный городок. В нем около пятнадцати палаток и несколько автомашин.

Я приказал трем ротам с разных сторон подползти к городку и уничтожить противника. [116]

В четыре часа утра наши группы вплотную подобрались к палаткам и по моему сигналу забросали их гранатами. Среди гитлеровцев поднялась паника. Не дав им опомниться, наши бойцы пустили в ход штыки и приклады. Бой продолжался не более тридцати минут. Палаточный городок был ликвидирован, уничтожено более сорока вражеских офицеров со всей их прислугой. Забрав различные документы, оружие, боеприпасы и продукты, мы подожгли вражеские машины и углубились в лес.

Пожалуй, пора двигаться ближе к линии фронта. Обычно перед каждым выступлением мы брали с собой проводников из местного населения. Это были старики и женщины, юноши и девушки, даже пионеры - замечательные люди, настоящие советские патриоты.

Я предложил Осипову сходить за проводником. В деревне, куда он пошел, ему рассказали, что в одном из домов засел немец. Весь дрожит и не рискует выйти, видимо, ждет своих.

Осипов направился в тот дом и на печи увидел гитлеровского офицера. Разведчик обыскал его, крепко связал руки толстой бечевой и через всю деревню повел в лес.

Это оказался довольно крупный чин, штабной работник. Он рассказал, что в палаточном городке находился штаб гитлеровской механизированной дивизии, сообщил о ее численности и дал много других ценных сведений.

В частности, от него мы узнали, что в Журавы прибыли какие-то войска.

Вечером Осипов и Дубенец отправились в деревню Журавы. В случае если противник обнаружит, они должны были отходить правее нашей опушки. При этом их поддержат пулеметчики.

В двадцать три часа мы со Стрельбицким вышли на опушку леса. В километре от нее по шоссе непрерывным потоком мчатся машины с зажженными фарами. С завистью смотрю, как тягачи везут орудия. То же самое, очевидно, испытывает Стрельбицкий. Тяжели вздыхая, он говорит:

- Нам бы таких пушек.

- Непременно раздобудем,-утешил я Ивана Семеновича.

То и дело поглядываю на часы. Ночь кажется слишком длинной. Все время хожу в томительном ожидании разведчиков. Напряженно всматриваюсь в даль. Одну за [117] другой курю самокрутки, от которых во рту ужасная горечь. Прекрасно понимаю, что разведка - дело сложное, очень трудно точно рассчитать время возвращения, ибо неожиданности подстерегают на каждом шагу. И все же нервничаю.

Стрельбицкий предлагает мне пойти отдохнуть. Обещает, когда придут разведчики, дать знать. Я отказываюсь. Скручиваю новую махорочную цигарку чуть ли не в палец толщиной. Стрельбицкий смеется, говорит, что таким факелом можно осветить шоссе.

Только перед восходом солнца, когда вражеские машины двигались уже без света фар, показались Осипов и Дубенец. Они шли быстро, о чем-то разговаривали, энергично жестикулируя. Первым подошел Осипов.

- Товарищ генерал, задание выполнено!

- Ну как, большой «гусь» засел в Журавах?

- Солидный.

Я приказал Крицыну снять подразделение, находившееся в боевом охранении, и мы поспешили уйти в глубь леса.

Осипов и Дубенец, проникнув в деревню, заметили, что у каждого дома выставлены часовые. Стало ясно - здесь расположился крупный вражеский гарнизон. Чтобы лучше и быстрее выяснить его силы, решили разойтись в разные стороны, а затем встретиться в условленном месте.

На северной окраине, куда направился Дубенец, в двадцати - тридцати метрах друг от друга горело несколько больших костров. К одному из них разведчик подполз довольно близко. Сидевшие у костра солдаты, перебрасываясь фразами, часто упоминали знакомое слово «партизаны». Видимо, к тому времени советские патриоты уже начали причинять врагу неприятности.

В деревне разведчики обнаружили более ста автомашин, около ста пятидесяти мотоциклов, несколько орудий.

- А это вам личный подарок,- широко улыбнулся Дубенец, протягивая гитлеровский флаг. - Благодарю. Трофей приятный. Желаю почаще приносить такие подарки.

- Служу Советскому Союзу! - отчеканил Дубенец, вскинув руку к козырьку старой замасленной кепки. [118]

За дни, прошедшие после неудавшейся попытки прорваться через линию фронта, мы значительно окрепли и выросли. У нас около двух тысяч человек. Отряды возглавляют опытные командиры и политработники. Поднакопили мы и оружия, боеприпасов. Сейчас нам уже под силу такой гарнизон, как в Журавах.

Невдалеке под большим деревом крепким сном спят Осипов и Дубенец. Перед боем и мне следует отдохнуть. Рядом с ними расстелил плащ-палатку. Снял китель, повесил на ветку. Под голову положил кожанку. Но сон не идет. Нервы напряжены, мозг неустанно работает.

Около Осипова лежит небольшая тетрадь в твердом сером переплете. Взял ее - дневник. По датам видно, что ведет его Осипов с начала войны. Я никогда не страдал излишним любопытством а вот сейчас не удержался и заглянул в тетрадь.

Первые беглые записи сделаны синими и красными чернилами, дальше пошли страницы, исписанные карандашом. За скупыми строками, недописанными фразами передо мной раскрывался замечательный мир душевных переживаний. В каждой фразе, в каждом слове - огромная любовь к народу, к Родине, к партии. Что ни страница - глубокая вера в наши силы и неугасимая ненависть к гитлеровцам, желание жестоко мстить им за поруганную землю. Осипов пишет.

«Помню 1918 год, когда самодовольная немчура грабила моих односельчан и издевалась над ними. Сейчас я вновь вижу пылающую в огне родную Белоруссию. Но теперь мы не те, какими были и восемнадцатом. Подавишься, проклятый враг! Нас миллионы. Мы бессмертны. Мы не сложим оружия пока гитлеровцы на нашей земле!»

Я листаю страничку за страничкой. Неожиданно встретил стихи:

На отдыхе, в бою
Носил я карточку твою,
С ней вместе в бой ходил,
Отчизну защищая
И клятву верности хранил,
Моя ты дорогая.
119]

Эти чистые строки, написанные в минуты душевного откровения, Осипов посвятил своей любимой дочурке. В другом стихотворении он говорит: «Тот, кто верит в русскую силу, кто шагами измерил землю родную, никогда не будет побежден!» Хорошо сказано!

Прочитана последняя страница. Дневник только начат, но производит большое впечатление. Кладу его на место. Осипов и Дубенец продолжают спать.

Я тоже закрываю глаза, стараясь уснуть. Но, видимо, нервное напряжение сильнее сна. Полежав еще около часа, встал, умылся, надел китель и вызвал командиров и политработников.

Когда все собрались, очистил квадратный участок земли от листьев ч веток. Палкой начертил план населенного пункта Журавы, о котором имел точное представление благодаря подробному докладу Осипова и Дубенца.

- Атакуем деревню двумя отрядами. Один будет в резерве.

Каждому командиру дал конкретное задание, указал, где и какими силами наступать. Атаку назначил на пять часов утра. К двум часам ночи подразделениям надлежало занять исходное положение.

Затем направился к генералу Степанову. В последние дни он плохо себя чувствовал. Разыгралась старая язва желудка. Нужна была диета, а как ее соблюсти в наших условиях? Степанов спасал себя лесными ягодами, заваренными в кипятке, и киселями, которые из тех же ягод готовила ему заботливая Елизавета Ершова.

Когда я подошел к нему, генерал лежал на земле скорчившись. Его одолевал очередной приступ.

О своей тяжелой болезни он мне ничего не говорил. Узнал я об этом недавно от других и только тогда понял, что это мучительная болезнь сделала его раздражительным, порой не позволяла здраво осмыслить происходящее. Сейчас я глубоко сочувствовал Степанову и в душе сожалел, что так резко разговаривал с ним при первой встрече.

- Как, старина, дела?

- Плохи, Иван Васильевич. Думаю, здесь и помирать придется. Найдется какая-нибудь чернильная душа и запишет в донесении: генерал Степанов умер тогда-то, не в бою погиб, а умер бесславной смертью. [120]

- Зачем городишь такую чепуху? Немцев бить надо, а он о смерти толкует. Рановато, друг. Давай лучше о жизни поговорим. Будем надеяться, что хворь пройдет, ведь боль всегда уступает место покою.

- Это-то верно. Но мне, пожалуй, пора подводить черту.

Стараюсь отвлечь генерала от грустных мыслей. А ничто не действует. Со лба Степанова стекают струйки пота, больной через силу стирает их вялой рукой.

За последние два дня генерал резко сдал и стал походить на глубокого старика. Глаза его потускнели, лицо приобрело пепельный цвет, разговаривает он с трудом. Ему необходима квалифицированная медицинская помощь, нужен врач. А где его взять? Мы делаем все возможное в наших условиях, чтобы как-нибудь облегчить человеку страдания. Но лес и плащ-палатка не могут заменить госпитальной койки. К тому же нам нельзя долго сидеть на одном месте, приходится продвигаться к линии фронта. Правда, если Степанов не может идти, его осторожно переносят на плащ-палатке. Однако и такие передвижения отражаются на здоровье.

Наша беседа явно не клеилась. Поэтому я обрадовался, когда Крицын предложил:

- Товарищ генерал, может, чай приготовить? Адъютант быстро развел небольшой костер, по обе стороны вбил сучковатые палки, положил перекладину и повесил котелок с водой. Вскоре она закипела. Крицын бросил туда горсть ягод, и вода приняла темно-коричневую окраску. Затем налил кипяток в две кружки. Одну поставил около Степанова, другую протянул мне. Из полевой сумки достал кусок сахару и ловко расколол его пополам.

- Как говорили в старину: чай Высоцкого, а сахар Бродского,- едва слышно произнес Степанов, и губы его чуть-чуть улыбнулись.

- А у нас, брат, чай лесной, а сахар запасной. В ответ Степанов что-то еще пробормотал, сделал несколько глотков, потом протянул кружку Крицыну и закрыл глаза. Ему трудно было даже говорить.

Я отошел от генерала, угнетенный его видом и удрученный сознанием, что бессилен ему помочь. [121]

Точно в назначенное время два отряда, которым предстоял бой за Журавы, заняли исходные позиции на опушке леса. Начальник штаба подполковник Яблоков докладывает, что в боевую готовность приведен и третий отряд. В случае надобности он придет на помощь.

Вместе с Яблоновым, Стрельбицким, Осиновым и еще несколькими командирами обходим подразделения. Отрадно, что везде царит наступательный дух. Слышны меткие шутки. Кто-то вполголоса напевает злые частушки о Гитлере и его грабьармии.

В стороне от других два бойца. Они так увлечены разговором, что не заметили нас.

- Эх и соскучился я по своей,- говорит один.

- А хороша она? - в шутку интересуюсь я. Боец вскочил, привычным движением расправил сборки на гимнастерке, взял под козырек и гаркнул:

- Так точно, товарищ генерал, жена у меня замечательная.

- Как ваша фамилия?

- Красноармеец Морозов.

- Не торопитесь домой, товарищ Морозов. Мы еще в Берлине не были. Там, если пожелаете, мы вас на немке женим.

- А по мне, товарищ генерал, лучше моей Ольги нет. Не знаю, какие там красавицы в Германии, а только глаза б мои на них не смотрели. Знаете, как узнал, что идем сегодня в наступление, на сердце легче стало. Прямо скажу - умирать неохота. Может, и меня в той деревне смерть ожидает. Но не о ней дума моя сейчас. Авось мимо пройдет. А вот руки чешутся. Не терпится фашистов бить. Я, товарищ генерал, так думаю, ни один патрон зря не выпущу. Стрелять немало приходилось: и на Халхин-Голе, и когда на карельском фронте воевал, и теперь уложил нескольких гитлеровцев, так что глаз наметан.

- Зря хвалишься, Серега, курицу и ту боишься зарезать,- подшутил над бойцом товарищ.

- Чудной! Ведь то птица, благородное существо, а это фашисты...

Я пожелал бойцу успехов и приказал после боя явиться ко мне и доложить, скольких гитлеровцев убил.

- Есть, товарищ генерал. Непременно доложу. Когда мы распрощались, я подумал о том, как хорошо, что бойцов, подобных Морозову, у нас много. От одной [122] этой мысли на душе стало легче, появилось еще больше веры в благополучный исход предстоящего боя...

С нетерпением поглядываю на циферблат часов. Последние минуты перед боем кажутся бесконечными. Все проверено. Все готово. Точно в пять ноль-ноль даю ракету.

Подразделения одновременно вышли с опушки. Когда уже почти достигли дороги, контролируемой гитлеровцами, послышались редкие выстрелы. Тут же наши пулеметы открыли огонь и заставили врага замолчать.

Первым на окраину деревни ворвалось подразделение капитана Баринова. Гитлеровцы успели открыть артиллерийский огонь, но паши бойцы уничтожили орудийную прислугу, и пушки замолчали.

Полтора часа продолжался ожесточенный бой. После упорного сопротивления враг был смят. Он потерял только убитыми более двухсот пятидесяти солдат и офицеров.

Мы захватили богатые трофеи: свыше ста легковых и грузовых автомашин, около пятидесяти мотоциклов, несколько орудий разного калибра и передвижных радиостанций, тысячи ящиков с боеприпасами, склад с продовольствием, а оружия столько, что им можно было вооружить две такие дивизии, как наша.

Правда, и мы потеряли в бою около семидесяти человек. Но разве бывает война без потерь? Склоняя головы над могилами павших товарищей, мы скорбели, но в то же время гордились их подвигами и были глубоко благодарны за тот неоценимый вклад, который они внесли в эту первую крупную нашу победу.

Ко мне подошел боец, который шутил над Морозовым, будто тот и курицу побоится зарезать.

- Товарищ генерал, разрешите обратиться.

- Разрешаю.

- Помните Морозова, дружка моего, который по жене своей скучал? Погиб он, бедняга, а гитлеровцев бил, как куропаток...

На глазах бойца выступили слезы. Он вынул из кармана измятую фотографию и подал ее мне.

- Вот, взял у Морозова.

Со снимка смотрела красивая молодая женщина. Я подумал, а ведь верно говорил солдат: «Лучше моей Ольги нет!» [124]

Вспомнил свою семью. Жива ли жена? Где-то сейчас воюет сын-летчик? Что с дочерью?

- Товарищ генерал, что будем делать с трофеями? - прервал мои раздумья начальник штаба Яблоков.

- Часть возьмем с собой, а остальное уничтожим, причем делать все нужно быстро. Долго оставаться в деревне нельзя.

- Жаль уничтожать-то, ведь все нужное!

- Всего в лес не перетащишь.

Я обошел деревню, осмотрел захваченное имущество. Его очень много. Не будь мы в окружении, всему нашлось бы применение.

Решил взять только оружие, боеприпасы, продовольствие, машины с радиостанциями и несколько мотоциклов.

После разгрома гарнизона в Журавы надо было ждать ответных карательных мер врага. Оставаться поблизости от деревин опасно, следует покинуть обжитую стоянку и углубиться в лес..

Но как переправить имущество? Особенно меня волнуют четыре громоздкие радиостанции, смонтированные на автомашинах. Мы столько времени оторваны от внешнего мира, ничего не знаем о событиях на советско-германском фронте, не имеем представления, где веду! бои войска нашего Западного фронта, и вообще не знаем, что делается в стране Радиостанции свяжут нас с Большой землей

- Товарищ генерал, разрешите мне и еще нескольким водителям доставить радиостанции на место новой стоянки,- просит Андрей Дубенец

- А как вы это сделаете?

- Покидая деревню, мы на всякий случай прихватили с собой несколько пар немецкого обмундирования. Переоденемся и поедем. Машины немецкие, костюмы тоже, чего еще нужно?

План Дубенца сопряжен с большим риском Но что делать? Пришлось согласиться

Минут через десять-пятнадцать передо мной уже стояли несколько красноармейцев в немецкой солдатской форме, А на Дубенце офицерский френч. И сидит ладно, так что кто-то даже пошутил;

- Настоящий немец! Еще надо проверить, может, он ариец чистых кровей. [124]

После того как машины с радиостанциями тронулись сразу же, утром, выступили и мы. На этот раз изменили обычному правилу делать переходы только ночью.

И очень хорошо, что поторопились. Не более чем через час-полтора после нашего ухода гитлеровцы подвергли нашу стоянку жестокой бомбардировке. В лес сунуться побоялись, а бомб и снарядов не пожалели.

...Идти трудно. Каждый из нас основательно навьючен. Достается и мотоциклистам, оседлавшим несколько трофейных машин. Им приходится петлять между деревьями, а иногда тащить мотоциклы на себе.

Когда прибыли на новое место, Дубенец и его товарищи были уже там. Машины они провели благополучно.

Теперь можно перекусить, отдохнуть, привести себя в порядок.

За прошедшие сутки генерал Степанов преодолел приступ и даже будто повеселел. Но сил у него мало, и четыре специально выделенных красноармейца помогают ему. Сейчас они отстали и на новое место прибыли часа через два после нас.

- Что, генерал, марафонец из тебя не вышел? На длинных дистанциях пасуешь? - спрашиваю Степанова.

- Да я уже и на короткие не гожусь.

Выбрав место поудобней, Степанов сразу же прилег отдохнуть.

Наша дивизия еще не является в полном смысле слова тактическим соединением. Тем не менее, как показали прошедшие события, ей уже под силу даже сложные боевые задачи. Мы научились превосходно владеть не только своим оружием, но и трофейным.

- Товарищ генерал, радио работает! - с радостью сообщил прибежавший Крицын.

Молодцы радисты! С группой командиров и политработников направляюсь к радиостанциям. Знакомый голос московского диктора передает сообщение Советского информбюро. Известия тревожные. На всех направлениях идут ожесточенные бои. Наши части оставляют один город за другим. Но сопротивление врагу возрастает. Он уже заметно сбавил темпы наступления и продвигается вперед ценой огромных потерь.

Значит, страна живет, сопротивляется, Красная Армия наносит врагу большой урон. А ведь фашисты [125] непрерывно разбрасывают над лесом листовки, в которых клевещут на советский народ, пишут, будто Красная Армия разгромлена и прекратила существование, будто Москва уже пала...

Мы слушали родную Москву с затаенным дыханием, у нас прибавлялось сил, росла вера в грядущую победу.

Отряды живут активной боевой жизнью, нанося врагу все новые и новые удары. По-прежнему много забот с боеприпасами и продовольствием. В нашем положении по телефону не позвонишь снабженцам, мол, подвезите то-то и то-то. Все нужно достать самим, отвоевать у врага.

К тому же в последние дни двигались по районам, где гитлеровцы ограбили и разрушили колхозы. Жители голодали сами и при всем желании не могли обеспечить нас продовольствием.

Однажды после боя и утомительного ночного перехода мы сделали привал. Есть совсем нечего. Ко мне подходит Ершова, просит разрешить ей сходить в ближайшую деревню и попытаться достать хоть немного продуктов для раненых.

Говорю девушке, что в гимнастерке и брюках она будет явной приманкой для фашистов. Обещаю отпустить ее, как только разведчики раздобудут женское гражданское платье.

- Сама достану, только разрешите,- настаивала Ершова.

- Ну хорошо,- согласился я после долгих просьб,- однако предупреждаю: будьте осторожной и внимательной.

Майору Пахомову поручил проводить девушку по лесу и показать, по какой дороге лучше идти.

Так Ершова ушла в первую разведку.

Пять часов ее не было, и все это время я волновался. Уже начинал жалеть, что не проявил твердости. Наконец она появилась. Первым ее заметил Дубенец:

- Смотрите, наша сестрица, будто Лизанька из «Пиковой дамы». Где она только достала такое платье?

Действительно, Ершову трудно было узнать. Новое платье безукоризненно облегало ее стройную девичью фигуру. Что и говорить, девушки не созданы для военных брюк и гимнастерки! [126]

В руках Ершова держала большую плетеную корзину, на дне которой были спрятаны военная одежда и сапоги. Сверху лежали хлеб, сало и другие продукты.

Разведчица поведала нам о своем первом «выходе в люди». Явилась она в деревню, постучала и первый попавшийся дом. Хозяйка, с опаской глядя на незнакомку, неохотно впустила ее в горницу. В доме жили две девушки, и Ершова с ними познакомилась. Оказались землячки - студентки из Ленинграда. Приехали в деревню на отдых, а война задержала их тут, видно, надолго. Ершова коротко рассказала о себе, попросила у них помощи. Девушки охотно подарили ей платье и туфли.

Хозяйка накормила разведчицу, сообщила, что сейчас в деревне фашистов нет. Они были, да ушли, оставив «новую власть» - откуда-то привезенного старосту.

Ершова поблагодарила за добрый прием и распрощалась. Провожая ее, хозяйка предупредила, что в соседней деревне стоят гитлеровцы. Но смелая разведчица именно туда и пошла.

Деревня оказалась большой, а улицы пустынными. Встретила только парнишку лет тринадцати. Он рассказал, что здесь штаб какой-то немецкой части.

- Начальство ихнее вон там гуляет,- показал мальчуган на большой дом.

Ершова направилась к дому. Из раскрытых окон слышны пьяные голоса. У входа подвыпивший солдат автоматом преградил ей путь. Но девушка объяснила, что идет к сестре - хозяйке дома, и он пропустил. Увидев незнакомку, хозяйка сильно испугалась. Ершова обняла ее и прошептала на ухо:

- Если немцы спросят, кто я, отвечайте: сестра.

- Ради бога, уходите,- взмолилась женщина. - Ведь из-за вас они, проклятые, повесят и детей, и меня.

Ершова сказала, что ничего плохого не сделает, а если немцы начнут расспрашивать, сама поговорит с ними, благо знает немецкий язык.

Из комнаты, где веселились офицеры, вышел солдат. Недоуменно посмотрел на Ершову, а когда та заявила, что она сестра хозяйки, ухмыльнулся и занялся своим делом. Напевая, он жарил яичницу, открывал консервные банки. Ершова предложила помочь. Солдат охотно согласился. [127]

Со страхом наблюдала хозяйка, как отважная девушка шутила с гитлеровцем, помогая ему готовить угощение для начальства.

Когда все было готово, солдат удалился к офицерам. А Ершова быстро сложила оставшиеся масло, сардины и колбасу в корзину и ушла. После этого она благополучно миновала деревню, пересекла поле и возвратилась в лес.

По свежим следам девушки в деревню направились Осипов, Дубенец, Булгаков и Калюжный с группой бойцов. Они тихо сняли часового, вошли в дом, где недавно побывала разведчица, и без единого выстрела прикончили пьяных офицеров и всю их прислугу. За это время хозяйка с детьми тоже успела уйти из деревни, чтобы укрыться в надежном месте.

С тех пор Ершова начала часто ходить в разведку, выполняя задания одно сложнее другого. Были случаи, когда она попадала в очень опасные положения, но умело выходила из них. Благодаря добытым ею сведениям наши отряды не раз совершали удачные налеты на вражеские гарнизоны.

Припоминаю такой случаи. Нам предстояло выяснить нет ли противника в деревне по соседству с лесом, где мы остановились. Лучше всего это сделает переодетая в штатское Ершова. Фашисты к женщинам относятся менее подозрительно. Осипов и Дубенец сопровождают девушку до окраины деревни и там ожидают ее возвращения.

Деревня большая. В ней около трехсот дворов, двухэтажная школа. Ершова бесстрашно ходит по улицам, беседует с жителями. Те рассказали, что только недавно у них побывала немецкая мотомеханизированная часть. Сейчас, правда, фашистов нет, но они могут появиться каждую минуту, так как через деревню на восток все время идут вражеские войска.

Разведчица узнала, что живет здесь семья секретаря колхозной партийной организации, не успевшая эвакуироваться, и пошла к ней.

В небольшом аккуратном домике ее приветливо встретила женщина лет сорока. Разговорились. Жена секретаря оказалась на редкость душевным человеком. Узнав, кто такая Ершова, она пригласила ее во вторую комнату и втайне от детей заявила: [128]

- Прошу вас, рассчитывайте на мою помощь. Буду рада, если смогу быть вам полезной. Мой муж ведь тоже воюет с этими иродами. Может, его уже и в живых нет.

Гостеприимная хозяйка растопила печь и стала готовить пищу для раненых. Вдруг застрекотали моторы, и мимо дома промчались несколько вражеских мотоциклистов. Их появление ничего хорошего не предвещало. Не исключено, что следующая за мотоциклистами часть сделает в деревне привал. Беспокойство окончательно овладело Ершовой, когда минут через десять против дома остановилась открытая легковая машина с двумя офицерами. Ершова сняла висевший у двери платок, повязала им голову и вышла на улицу.

Увидев девушку, один из офицеров подозвал ее к себе, на ломаном русском языке спросил, кто такая. Она ответила, что учительница.

- Советские части здесь давно проезжали?

- Вчера вечером. Поехали вон туда,- разведчица показала в сторону от нашей лесной стоянки.

- Коммунисты в деревне есть?

- Что вы, господин офицер, они все удрали. Гитлеровец приказал девушке сесть в машину и показывать дорогу, по которой прошли советские войска. Сопротивляться не имело смысла, и разведчица опустилась на сиденье рядом с шофером. Она понимала, что враги скоро обнаружат обман и прикончат ее.

Машина миновала деревню, выехала на дорогу. И тут послышался голос Дубенца:

- Ложись, сестрица!

Ершова пригнулась, и автоматная очередь уложила шофера. Машина остановилась. Подбежавшие Осипов и Дубенец прикончили офицеров.

Разведчики забрали у убитых документы, а машину с трупами сбросили в ров. После этого Ершова еще вернулась в деревню за продуктами.

Бесконечен список подвигов этой замечательной патриотки. Я всегда удивлялся ее неиссякаемой энергии. В любую пору дня и ночи она была готова пойти на самое рискованное задание.

С тех пор как у нас появилось радио, жизнь стала куда полнее, содержательней. Исчезло чувство оторванности от Большой земли. [129]

Прибавилось работы агитаторам. Все, что принимаем по радио, они тотчас несут в подразделения. - Одна беда: пока что мы ничего не молем сообщить о себе на Большую землю, так как не знаем позывных армейских радиостанций.

В Старом селе, Хоми, Никулино, Ново-Лосьево и десятках других населенных пунктов наши отряды уничтожили немало гитлеровцев, их техники, вооружения И сейчас, вспоминая те далекие дни, ставшие сегодня историей, я задаю себе вопрос: могла бы наша лесная дивизия действовать успешно, не будь у нас крепкой партийной организации? Никогда! Слова: «Коммунисты всегда и во всем впереди!» - стали у нас законом жизни. Кирилл Никифорович Осипов сказал мне, что он день за днем ведет запись о работе парторганизации и отдельных коммунистов.

- Когда вырвемся из окружения, - заявил он, - сдадим эти записи в Центральный Комитет. Это будет рапорт о мужестве наших партийцев.

В его словах не было бахвальства. В них звучала гордость за свою партийную организацию, за коммунистов, которые всегда и во всем являли боевой пример и вели за собой беспартийных товарищей.

Наши коммунисты не платили членских взносов, мы не всегда имели возможность писать протоколы собраний, но партийная организация жила, действовала и умела привить каждому из нас острое чувство ответственности за свои дела и поступки.

Помню, после первой проверки партийных документов мы постановили, чтобы Осипов периодически проверял, как каждый коммунист хранит свой членский билет или кандидатскую карточку. Это решение неуклонно выполнялось. Стоит ли говорить, как это повышало ответственность каждого из нас, дисциплинировало, заставляло быть особенно бдительным.

В условиях окружения налаживание связей с населением дело далеко не простое. Именно поэтому, отправляя бойцов-коммунистов в разведку, Осипов давал им поручения собирать сведения о местных активистах н заводить с ними знакомства. Потом на партийных собраниях [130] разведчики отчитывались о выполнении таких особых заданий. Благодаря этому мы всегда пользовались поддержкой жителей.

Белорусские крестьянки с охотой выпекали хлеб и через местных активистов переправляли его в подразделения дивизии. Добрые руки советских патриоток не раз стирали и чинили нашим бойцам белье, доставали для раненых перевязочные материалы, одевали наших разведчиков в гражданское платье.

Мы уже прошли много километров, шагами измерили истерзанную врагом землю родной Белоруссии. И если сейчас вошли уже в Берлинский лес и линия фронта находится буквально в нескольких километрах, если подразделения боеспособны, боевой дух бойцов высок и они с нетерпением ждут команды идти в бой, чтобы вырваться из окружения, то во всем этом прежде всего заслуга нашей партийной организации.

Конец июля. Уже несколько дней мы хозяева Бердинского леса.

До нас доносятся отзвуки близких боев. Линия фронта всего в десяти километрах. Приятно сознавать, что недалек час, когда мы сможем вырваться из окружения.

Собрав командиров и политработников, говорю, что подразделениям нужно готовиться к решительным боям. Но предварительно требуется связаться с войсками Советской Армии, действующими на этом направлении, условиться о времени и месте прорыва, о помощи, которую они нам окажут. Самим нам прорваться будет трудно, без артиллерии мы совершенно беззащитны против танков. Кроме того, если не предупредим своих, можем при выходе попасть под их же огонь.

Чтобы установить связь со своими, необходимо пересечь линию фронта. Ясно, что такую задачу легче всего может выполнить небольшая группа. Послал нескольких разведчиков.

Группа нарвалась на засаду. Вернулся только один из посланных.

Надо посылать другую группу. И как раз Осипов просит:

- Разрешите попытать счастья нам с Дубенцом. [131]

Откровенно говоря, мне стало не по себе от мысли, что могут погибнуть оба друга. И Осипов, и Дубенец нам очень дороги. Они основа нашей разведки, ее душа, если можно так выразиться. Рисковать обоими я не мог.

- Не хотите пустить обоих, разрешите мне подобрать другого напарника, - настаивал Осипов.

- Ладно. Пусть будет по-твоему,- согласился я.

Своим спутником в этом рискованном походе Осипов избрал капитана Сулеймана Тагирова.

Тагиров родом из Татарии, но говорит по-русски чисто, с едва уловимым акцентом Ему лет тридцать. Он высок, строен, смуглолиц. Очень приятный и общительный человек, опытный командир и бесстрашный разведчик.

Выбор напарника, как и решение Осипова выехать верхом, я одобрил. Пока разведчики переодевались в крестьянскую одежду, я на кусочке тонкого полотна заготовил записку генерал-лейтенанту С. А. Калинину, предполагая, что мы находимся против его 24-й армии. «Примите моих представителей Осипова и Тагирова, - говорилось в записке,- и договоритесь с ними о дальнейших действиях. Генерал-лейтенант Болдин». Осипов зашил записку в рукав пиджака.

Ранним утром 9 августа состоялись проводы разведчиков. Прощаясь, я еще и еще раз напутствую их, советую не ввязываться в схватки с противником.

Коновод подвел лошадей. Осипов и Тагиров вскочили в седла и тронулись.

Проехав километра два, разведчики оказались на опушке леса. Впереди отчетливо видна вражеская тяжелая артиллерийская батарея. Дальше продолжать путь верхом рискованно, и Осипов с Тагировым спешились, отдав лошадей коноводу.

Шли медленно, осторожно. То и дело на пути попадались вражеские войска, приходилось быть особенно внимательными.

Все же к исходу дня по звукам выстрелов определили, что до линии фронта осталось совсем немного. Но разведчики хорошо понимали - оставшийся километр будет стоить им всех пройденных.

С наступлением темноты отправились дальше. Теперь они разделились: впереди двигался Осипов, метрах в ста за ним - Тагиров. Предлагая это, Осипов сказал: [132]

- Так больше гарантии, что хоть кто-нибудь из нас пройдет. Если один нарвется на фашистов или попадет под огонь, другой, может, и спасется.

Продвигались осторожно. Часто останавливались и подолгу внимательно прислушивались, вглядывались в темноту. По вспышкам и звукам довольно редких теперь выстрелов старались определить, где на переднем крае сил у противника меньше.

Незадолго до рассвета, когда уже готовились переползти передовую линию гитлеровцев, чуть не наткнулись на вражеский окоп. Перед последним рывком Осипов лежал дольше обычного, но ничего подозрительного не заметил. Хотел двинуться дальше и вдруг услышал впереди приглушенный разговор. Внимательно пригляделся и шагах в десяти на фоне более светлого бруствера увидел темные каски двух фашистских солдат.

От сознания, что его спасла чистая случайность, по спине Осипова поползли холодные мурашки. Пришлось отойти назад, затем в сторону и там уже переходить передний край противника. Все обошлось благополучно. Хорошо, что у гитлеровцев нет сплошного фронта. Видимо, части Советской Армии, обороняясь, здорово их потрепали.

Выбравшись на нейтральную полосу, Осипов подождал товарища.

- Кажется, прошли, - прошептал Тагиров, подползая.

- Не говори гоп... - так же шепотом ответил старший политрук. - Тут как раз и свои пристрелить могут, да и на минное поле попасть не мудрено. Так что не особенно радуйся. И давай-ка поторапливаться, развиднеет скоро, а тогда уж нас наверняка продырявят. Ползи за мной.

Скоро разведчики услышали впереди русскую речь. Видимо, наши окопы от гитлеровских отстояли метров на 200-250, не больше. Поползли на голос, добрались до траншеи, спрыгнули в нее.

Осипов случайно упал на сержанта, командира оборонявшегося здесь отделения.

Тот, перепугавшись, пытался стряхнуть с себя разведчика, но места было мало, и это ему не удавалось. Наконец подбежали солдаты, навалились на разведчиков. Освободившийся сержант схватил карабин, направил его в грудь Осипову. [133]

- Подожди стрелять,- сказал Кирилл.- Мы русские. Отведи нас к командиру.

Сержант немного вроде успокоился, но оружия не опускал и не сводил с разведчиков взгляда. Потом он и еще один боец повели их в тыл.

Командира роты на наблюдательном пункте не оказалось. Был политрук. Он принял задержанных за лазутчиков и коротко приказал:

- К стенке их. Это гитлеровские сволочи.

Осипов убеждал политрука, что тот поступает неправильно. Даже если они вражеские агенты, нужно доставить их в полк.

- Дорогой убежать хотите? - сощурил глаза политрук.

Подумать только - пройти через такие испытания, чтобы оказаться у своих, и тут погибнуть таким нелепым образом.

Откровенно говоря, разведчики не могли винить политрука, заподозрившего их в шпионаже. Может, и они сами поступили бы так же, находясь в его положении. Но разве от этого легче?

Когда уже не оставалось никакой надежды и Осипов подумывал, не попытаться ли убежать от конвоиров, появился наконец командир роты. Это был немолодой уже старший лейтенант, на вид суровый и строгий. Он распорядился, чтобы Осипова и Тагирова отвели в штаб дивизии.

Командир дивизии находился в домике, крытом соломой. Когда разведчиков ввели туда, Осипов распорол подкладку рукава, извлек мою записку и вручил ее командиру. Прочитав ее и выслушав разведчиков, тот сразу же позвонил командующему 19-й армией генерал-лейтенанту Коневу.

В ту пору командный пункт генерала Конева находился на Смоленщине, в районе совхоза «Власиха». Туда и доставили наших разведчиков. Командующий армией встретил их в своей палатке:

- Так вы от Болдина? - потом внимательно посмотрел на Осипова. - А вас я где-то видел.

- Так точно,- доложил разведчик. - В тридцать шестом году, когда вы командовали тридцать седьмой стрелковой дивизией, я служил в ней. Дивизии находилась в Калиновичах. а ваш штаб в Речице. [134]

- Верно, верно. Если память не изменяет, вы были тогда в полку Сироченко?

Когда Осипов и Тагиров обо всем доложили, И. С. Конев заключил:

- Я уже сообщил командующему Западным фронтом маршалу Тимошенко о вас и вашей лесной дивизии. Он приказал мне обеспечить ее выход из окружения. Прошу хорошо запомнить, что я вам скажу. Завтра, одиннадцатого августа, в семь ноль-ноль мы начнем авиационную и артиллерийскую подготовку, а в восемь ноль-ноль наступление. К девяти часам генерал Болдин должен запять исходные позиции в полосе четыре-пять километров и быть готовым к прорыву. Когда все внимание противника будет обращено на нас, пусть ваша дивизия начинает наступление с тыла. Да покрепче кричите «ура», чтобы при встрече мы случайно не стали стрелять друг в друга. Для большей гарантии мы установим опознавательные знаки: шест с перекладиной, в виде буквы «Т». К ней будут прикреплены три белых полотнища.

Командующий спросил Осипова и Тагирова, все ли им ясно. Те ответили утвердительно.

-А как предполагаете вернуться к своим? Может, на самолете, а над Берлинским лесом спуститесь на парашютах?

Узнав, что разведчикам еще не приходилось прыгать с парашютами, командующий от этой мысли отказался и согласился, что лучше всего им уйти так же, как и пришли. Только он приказал выделить для сопровождения их тридцать бойцов.

В ночь на 11 августа наши разведчики в сопровождении взвода стрелков покинули KП армии. Выбравшись на передовую, бойцы рассредоточились змейкой и по команде перешли линию своих окопов. Благополучно преодолели нейтральную полосу. И вот уже вражеские позиции. Имея опыт, наши боевые друзья незаметно проскользнули между ними и даже сумели по пути повредить связь противника.

Когда появились первые признаки рассвета, отважные разведчики вместе со стрелковым взводом вышли к опушке леса, где располагалась наша дивизия. Весь поход они проделали с такой ловкостью, что не вызвали со стороны врага ни единого выстрела. [135]

В последнее время среди захваченных нами трофеев оказалось немало средств связи. Благодаря этому мы проложили телефонные линии к своим отрядам. Один из полевых телефонов установили на опушке, куда вышли наши разведчики. Неожиданно затрещал мой аппарат. Я снял трубку и услышал взволнованный голос Осипова:

- Товарищ генерал Болдин?

- Слушаю, дорогой Осипов! - радостно кричу в ответ.

- Докладываю. Ваше задание выполнено. Прибыли с посланцами генерала Конева. Подробности при встрече.

Мы находились в нескольких километрах от опушки. Пока Осипов и Тагиров со стрелковым взводом шли к нам, я собрал командиров и политработников, сообщил им радостную весть.

А тем временем подошли наши посланцы. Они рассказали о своем походе, о встрече с генералом Коневым. Осипов вынул из кармана пиджака несколько пачек «Казбека», протянул их мне:

- Подарок генерала Конева.

Стоит ли говорить, как дорого было нам такое дружеское внимание. Я раскрыл коробки, и к ним потянулись руки курильщиков.

Осипов снял пиджак, и я шутя сказал:

- Когда выберемся из окружения, отошлем пиджак в Музей Советской Армии.

Осипов посмотрел на меня, улыбнулся:

- А я так думаю, товарищ генерал, он мне еще здесь пригодится...

Я посмотрел на часы. Времени до начала прорыва оставалось мало. Приказал накормить людей. Штабные офицеры и командиры отрядов собрались для окончательной отработки плана выхода из окружения.

Последние три дня наши отряды настойчиво готовились к прорыву. Враг, безусловно, знал о существовании дивизии, но не имел точных данных о ее численности, составе и вооружении.

Лес, в котором мы находились, был не особенно велик, но достаточно густ, так что даже днем в нем трудно ориентироваться. Это, по-видимому, и останавливало гитлеровцев от атак на нас. В бессильной злобе они [136] сожгли все деревни вокруг, завалили колодцы, стремясь взять нас измором. И конечно же, фашисты не допускали мысли, что мы осмелимся сами атаковать их с тыла.

11 августа, точно в назначенное время части генерала Конева, находившиеся по ту сторону фронта, обрушились на врага. Восемнадцать бомбардировщиков совершили налет на позиции противника. Артиллерия открыла интенсивный огонь.

Прорыв я решил осуществить в двух пунктах на расстоянии двух километров один от другого. В правой колонне, с которой находился я сам, впереди двигался третий отряд, за ним второй, потом обоз. Колонну замыкал пятый отряд. Он прикрывал обоз и одновременно являлся моим резервом. Левая колонна состояла из первого и четвертого отрядов.

Отряды скрытно, без выстрелов приближались к врагу. В полосе нашего наступления располагалось пять немецких батарей, в том числе две зенитные. Поэтому первый удар мы произвели по неприятельской артиллерии. От неожиданное; а фашисты растерялись и даже не успели открыть огонь. Лишь одна батарея сделала несколько выстрелов, но тотчас прислуга ее была уничтожена.

Немецкую пехоту мы также застигли врасплох. Тысячеголосое «ура» прокатывалось, точно морская волна, по всему фронту.

И тут гитлеровцы бросили против нас авиацию. В наших цепях стали рваться бомбы. Одна упала совсем рядом, ее осколок сразил генерала Степанова.

Все же мы смяли гитлеровцев во всех траншеях. Фронт был прорван!

Из вражеского окружения вместе со мной вышло 1654 вооруженных бойца и командира. За сорок пять дней рейда по тылам противника мы уничтожили несколько вражеских штабов, 26 танков, 1049 грузовых, легковых и штабных машин, 147 мотоциклов, пять батареи артиллерии, четыре миномета, 15 станковых и 8 ручных пулеметов, один самолет и несколько вражеских складов, среди которых один с авиабомбами. При этом истреблено свыше тысячи гитлеровских солдат и офицеров.

Когда мы вышли из окружения. Ставка Верховного Главнокомандования Советской Армии издала приказ ? 270. В нем отмечалось высокое мужество личного состава нашей дивизии. [137]

Родина высоко оценила подвиг воинов, совершенный в тылу врага. Старшему политруку Кириллу Осипову и лейтенанту Андрею Дубенцу было присвоено звание Героя Советского Союза. Орденом Ленина награждены капитан Сулейман Тагиров и боец Максим Билык, младший сержант Андрей Калюжный и политрук Григорий Булгаков. Полковник Иван Стрельбицкий и разведчица Елизавета Ершова, политрук Сергей Аксенов и боец Иван Ивкин, подполковник Тимофей Яблоков и лейтенант Евгений Крицын получили ордена Красного Знамени. Десятки других бойцов и командиров были удостоены высоких правительственных наград за мужество и отвагу, проявленные в тылу врага.

И вот я еду на КП командующего 19-й армией к генералу Коневу. Мы обнимаемся и молча, точно не зная, что сказать, несколько минут крепко жмем друг другу руки. Конев заговорил первым:

- Значит, выстояли, генерал?

- Выходит, выстояли...

- Превосходно. Знаешь, Иван Васильевич, маршал Тимошенко все время звонит, интересуется, как дела. Буквально каждые пятнадцать минут я докладывал ему, как отряды вашей дивизии проходили линию фронта. Вот и сейчас жду вызова.

Действительно, вскоре послышался звонок. Генерал Конев взял трубку. У аппарата маршал Тимошенко. Узнав, что операция по выводу нашей дивизии из окружения благополучно завершена, приказал, чтобы я немедленно прибыл к нему.

Севернее Вязьмы есть небольшой населенный пункт Касня. Здесь разместился штаб Западного фронта.

Командующий фронтом Маршал Советского Союза С.К. Тимошенко выслушал мой доклад о делах сводной дивизии в тылу врага, дал им хорошую оценку. Затем он сказал, что по его просьбе меня оставляют заместителем командующего фронтом.

- Так что повоюем вместе,- заключил Семен Константинович.

Однако повоевать вместе нам не пришлось. Вскоре командующим фронтом был назначен генерал Конев. [138]

В один из дней он предложил мне выехать на передовой наблюдательный пункт фронта, который находился в районе Вадино. В ту пору там были сосредоточены три наши танковые бригады, одна стрелковая и одна кавалерийская дивизии. Я должен был подготовить эти войска для отражения предполагавшегося наступления противника.

На третий день моего пребывания в районе Вадино противник перешел в наступление крупными силами. Все наши попытки сдержать его натиск ни к чему не привели, и вскоре с частью подчиненных мне войск я снова попал в окружение.

Около месяца мы находились во вражеском кольце. Ценой огромных усилий 5 ноября удалось вырваться из окружения. Но и я, и мой адъютант Крицын были ранены. Годовщину Октябрьской революции пришлось встречать в одном из московских госпиталей. [139]

Дальше