Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Московский стрелковый

Нельзя не восхищаться красотой русской природы, щедростью, с какой она награждает человека радостью, облагораживает его. Во все времена года она величаво прекрасна. А в тот сентябрьский день она казалась особенно чудесной.

Прощай, Ясная Поляна!

Прощайте, друзья-однополчане! Я увожу самые теплые воспоминания о совместной службе в нашем полку.

В дороге снова прочитал телеграмму: «30 сентября явитесь Москву получения нового назначения».

И вот уже Москва. С вокзала иду на Кропоткинскую, в штаб Московского военного округа. Думаю о возможном новом назначении. Но разве угадаешь, куда может занести судьба?

Приемная командующего. Адъютант приглашает войти в кабинет.

- Товарищ командующий, прибыл по вашему приказанию, - докладываю я.

- Здравствуйте. Вы назначены командиром и комиссаром отдельного Московского стрелкового полка. Но пока он в зачаточном состоянии, нужно его формировать. Следует подумать, кого из командного состава нашего округа, а также из ваших тульских сослуживцев можно перевести в Московский полк. Это должны быть грамотные, энергичные и культурные люди. А внешне вот такие же, как вы, гренадеры. Знаете, когда решили назначить вас командиром полка, думали даже полк назвать гренадерским. [39]

Минуту подумав, командующий продолжал уже совсем серьезно:

- Вы обязаны твердо усвоить, товарищ Болдин, полк будет столичным, пока единственным в Москве. Следовательно, он должен стать образцовым во всех отношениях. Многие заморские деятели, - на слове «деятели» командующий сделал ударение, - стремятся посетить нашу страну, значит в первую очередь Москву, хотят «пощупать», что за «чудо» эти Советы. Тревожит их и Красная Армия. Следовательно, к вам будут приезжать представители различных государств - кто уже признал нас и кто еще продолжает считать Советскую власть и ее Красную Армию недолговечным экспериментом. Об этом следует помнить. Полк будет у всех на виду. Если хотите знать, он должен стать своеобразным эталоном частей Красной Армии. Не стесняясь, приходите со всеми вопросами. Непременно поддерживайте тесную связь с политуправлением округа. Начальника политуправления знаете?

- Товарищ Булин бывал у нас в Туле, помогал нам.

- И сейчас будет помогать. Учтите: от качества партийно-политической работы зависят успехи полка. А в наше сложное время это особенно важно.

Замоскворечье 1924 года. Чернышевские казармы. Внешне ничем не примечательные дома старинной кирпичной кладки. Помню, в пору учебы на курсах «Выстрел» не раз проходил мимо этих строгих корпусов и не обращал внимания на них. А сейчас здесь я должен формировать новый полк.

Уже несколько дней нахожусь в казармах. Командую. Впрочем, «командую» - громко сказано. Командовать-то пока нечем. Зато организационных дел хоть отбавляй. Плохо, что нет помощника по политической части. Решил пойти к начальнику политуправления Булину. Встретил он меня приветливо, сразу спросил:

- Трудности есть?

- Есть.

- Какие?

- Откровенно говоря, не всегда уверенно хожу.

- Это как же понять? В Чернышевских казармах пол неровный? - улыбнулся Булин, и брови его сомкнулись. [40]

- Помощник нужен, поскорей да получше. Часто нуждаюсь в помощи, в совете. С каждым вопросом ведь не побежишь к вам или к командующему.

Булин, постукивая карандашом по столу, раскрыл папку. Что-то прочитал. Посмотрел на меня:

- Ну что ж, есть для вас крепкий помощник - Славин. Вдумчивый, культурный человек, опыт армейской работы имеет солидный. Думаю, что Славин будет у вас действительно правой рукой - советчиком и помощником во всех делах.

Маленькая комната. В центре простой кухонный стол, покрытый красной скатертью. Он заменяет письменный. У стены несколько табуреток. Над ними старый телефонный аппарат «Эриксон».

Я сидел за столом, просматривая бумаги. И вдруг стук в дверь.

- Войдите.

Легкой уверенной походкой входит среднего роста человек в военной форме. Умные глаза. Высокий лоб. Выразительно очерченный подбородок. Подтянут, опрятен. Движения быстры, энергичны.

- Товарищ Болдин?-обращается он ко мне.

- Да.

- Славин Михаил Львович. Прибыл на должность вашего помощника по политической части.

- Наконец-то, - говорю Славину, вставая и протягивая ему руку. - Признаюсь, заждался, честно говоря, стал побаиваться, не передумало ли начальство насчет вашей кандидатуры.

- Нет, приказ о моем назначении в силе. А задержался потому, что сдавал дела в шестой Орловской дивизии.

Разговорились. Михаил Львович Славин оказался на редкость интересным, содержательным собеседником и с первой же встречи завоевал мои симпатии.

О себе он рассказывал предельно скупо. Коммунист с 1917 года. Вел партийную работу в Киеве. Участвовал в гражданской войне. Работал секретарем первого наркомвоенмора Украины Подвойского. Последняя должность - начальник политотдела дивизии.

Он был совсем молодым. Ему едва минуло двадцать пять лет. Но это уже опытный армейский работник - [41] один из тех, кто все свои силы и способности отдал строительству Красной Армии.

Я часто бываю в казармах, встречаюсь с солдатами. И всегда огромной радостью и гордостью наполняется сердце, когда вижу, какие чудесные условия для жизни, учебы, культурного отдыха созданы нашим молодым воинам.

Труднее было в далекие дни формирования Московского стрелкового полка. Вооружение и экипировка солдат выглядели тогда довольно убого, но это никого не смущало. Велика ль беда, если на ногах у красноармейцев обмотки, а шинель не пригнана по фигуре, если разными одеялами покрыты койки, а тюфяки не совсем удобны для сна. Что поделаешь, если пулеметы и винтовки старых образцов, если среди них попадаются и немецкие, и французские, о которых командиры образно говорят, что они уже «выжили из ума». В то время мы еще не могли позволить себе такой роскоши, как сделать лишний выстрел на учебных или боевых стрельбах. У нас не хватало патронов, и каждый выстрел был на строгом учете.

Но мы знали: пройдет совсем немного времени, и обмотки заменим сапогами, старую шинель - новой. Родина даст нам и оружие, и боеприпасы. Да иначе и быть не могло. Ведь мы создавали армию нового типа - кадровую армию первого в мире социалистического государства.

Формирование шло быстро. Полк рос, мужал, набирался сил.

Батальоны уже были укомплектованы. Костяк их составили рабочие Москвы. Были также крестьяне из Подмосковья и ближайших губерний. В подразделения пришли опытные командиры, политработники. Своими силами мы отремонтировали помещения, построили учебные классы, оборудовали их.

В состав полка входили три батальона из девяти стрелковых и трех пулеметных рот, артиллерийская батарея, кавалерийский взвод, хозяйственная рота, оружейная, столярная, портняжная, сапожная мастерские. Все лучшее, чем располагала к тому времени наша армия, было дано полку. Преобразились и казармы. Целый корпус заняли клуб и библиотека. Одним словом, была создана отличная база для успешного изучения военного дела. [42]

Одно здание мы выделили под квартиры для командного состава. Здесь поселился я, сюда же переехал Славин.

Полк превратился в своеобразный военный городок в центре рабочего Замоскворечья. Старые Чернышевские казармы ожили, точно помолодели.

Зима в том году в Москве была ранняя и суровая. Топлива не хватало, и некоторые предприимчивые москвичи пускали на дрова заборы. На улицах лежали сугробы в человеческий рост высотой. Из-за снежных заносов и сильных морозов часто останавливались трамваи. И тогда из конца в конец города люди пробирались по узким протоптанным дорожкам.

В один из таких декабрьских дней 1924 года мы со Славиным направились к командующему войсками округа докладывать о сформировании полка.

- Ну как дела, особисты?-так он называл нас, имея в виду, что полк наш особый.

- Товарищ командующий, - докладываю я, - полк полностью сформирован. Приступили к плановой работе.

- Что ж, это хорошо. Значит, вас можно поздравить с новорожденным?

Командующий долго беседовал с нами об организации быта и учебы красноармейцев, об изучении уставов и стрелкового дела, об освоении новых образцов оружия, о тактических учениях, топографии и лыжных тренировках.

- Имейте в виду, - заметил он в заключение. - Московский стрелковый должен стать своеобразной экспериментальной базой по испытанию и освоению стрелкового оружия. В некоторых случаях слово специалистов полка будет решающим в выборе того или иного образца. Подбирая вам кадры, мы исходили и из этих соображений...

Полк, действительно, был укомплектован опытными командирами, прошедшими военно-теоретическую и практическую школу, хорошими мастерами-оружейниками, многие из которых настойчиво совершенствовали существующие образцы оружия, а порой создавали новые.

Почти все командиры были участниками гражданской войны, а некоторые служили и в старой армии. [43]

Я пишу о событиях двадцатых годов. Но время не выветрило из памяти воспоминаний о товарищах, с которыми служил. И я не могу не рассказать хотя бы о некоторых из этих замечательных людей.

Единственный раз в жизни мне довелось видеть прославленного чапаевского комиссара Дмитрия Фурманова. Стройный, светловолосый. Лучистые глаза, которые, казалось, сами рассказывают, даже если их хозяин молчит. Своеобразная, чисто фурмановская манера говорить, способная увлечь слушателей.

Алексей Пономарев, когда я его увидел, чем-то напомнил мне чапаевского комиссара. К тому же он оказался его земляком - рабочий-ткач из Иваново-Вознесенска. Участвовал в Октябрьской революции. В 1918 вступил в партию. Колесил по фронтам гражданской войны и, как любил выражаться, «имел несколько пробоин в теле».

Коммунисты полка избрали Пономарева секретарем партийного бюро. И тогда фурмановские черты характера стали особенно ярко в нем проявляться. Та же высокая принципиальность, страстность, душевная красота.

Алексей Пономарев - типичный представитель рабочего класса того времени. Он пришел в полк молодым, но имел уже солидный багаж знаний, опыта, наблюдений. Вся его короткая жизнь была полна тревог. Покоя он никогда не знал. Работал много, всем интересовался, душой болел за всех и все.

В полку о нем говорили: «Неизвестно, когда секретарь отдыхает. Еще не играли побудки, а он уже в казармах. Давно был отбой, а он бодрствует». Это действительно был человек неиссякаемой работоспособности и энергии. Все делал горячо, любовно, с огоньком.

Следует сказать, что не всегда все проходило гладко, порой возникали недоразумения. Алексей Пономарев в этих случаях умел находить правильный выход.

Как-то, помню, пришел он ко мне возбужденный, раскрасневшийся. И сразу обрушился на одного командира.

- Вот негодный человек, сколько его ни убеждаешь, все без толку. Ему доказываешь: командир и политработник должны уметь друг друга заменять, показывать личный пример в изучении тактики и оружия, быть лучшими стрелками. А он свое толкует: «Мое дело командовать [44] ротой, а не лежать рядом с красноармейцем и стрелять из его винтовки или пулемета».

- Более того, - горячился Пономарев, - договорился до такой чепухи: «Незачем, дескать, тренироваться в дальней стрельбе из нагана, наган - оружие ближнего боя».

Пономарев налил из графина воды в стакан и с жадностью выпил.

- Иван Васильевич, а что, если собрать партийное собрание? Обсудим, как коммунисты изучают стрелковое оружие, поговорим о личном примере командно-политического состава в овладении военными знаниями.

- Считаю такое собрание полезным,- согласился я. В это время вошел Славин. Он приехал с совещания в политуправлении.

- Нам повезло, - сказал он. - На совещании выступил Михаил Васильевич Фрунзе. - Славин вынул из кармана блокнот и начал читать нам по записи некоторые выдержки из выступления наркома:- «Что это за командир, который думает только командовать, а стрелять не умеет и не хочет изучать оружие? Что это за командир, который игнорирует партийную организацию и политработников и считает ниже своего достоинства прислушиваться к советам своих товарищей? Если такой командир не хочет исправлять свои ошибки, от него нужно избавляться. И чем скорей, тем лучше».

Славин перевернул несколько листков:

- Дальше Фрунзе сказал: «Командир - единоначальник. Но это не значит, что он не должен считаться с мнением подчиненных. Надо понять, что мы строим новую армию, она охраняет не интересы царя и капиталистов, а нашу землю, наш народ. Требования к ней высокие. Следовательно, такие же высокие требования должны быть и к нашим командирам. Нам нужны грамотные, культурные командиры, отлично владеющие оружием, превосходно знающие военное дело и, безусловно, дружно работающие с партийными организациями и политработниками. Советский командир должен во всем показывать пример подчиненному. Тогда и авторитет у него будет».

Нас с Пономаревым слова М. В. Фрунзе очень обрадовали. Значит, мы правильно считаем, что при всех своих больших правах единоначальник ничего не сможет сделать без помощи и поддержки партийной организации и политаппарата полка. [45]

Вечером в полковом клубе состоялось партийное собрание. Его участники горячо обсуждали вопросы, выдвинутые самой жизнью. Говорили об авангардной роли коммунистов и комсомольцев. Собрание обязало всех членов партии и комсомольцев в совершенстве изучить боевое оружие, активно участвовать в стрелковых и других соревнованиях.

Это решение широко обсудили во всех подразделениях. Началось массовое движение за подготовку отличных стрелков из всех видов оружия, каким располагал полк.

А через некоторое время, рано утром, когда горнист только протрубил подъем, я встретил во дворе полка Алексея Пономарева, секретаря комсомольской организации Панкратова, политруков Белова, Уздина, Степкина, Страшенко, Короткова, нескольких секретарей ротных партийных ячеек. У каждого была винтовка, один нес мишени.

- Куда направились, воины?- обратился я к ним.

- Идем выполнять решение партийного собрания,- ответил Пономарев.- На тренировку.

После собрания коммунисты полка всерьез взялись за изучение стрелкового оружия. Мы проводили десятки различных соревнований. И всегда коммунисты и комсомольцы принимали в них самое активное участие, многие из них зарекомендовали себя отличными стрелками, в том числе и секретарь парторганизации Пономарев.

* * *

- Вы знали царского генерала Вельяминова?

- Фамилия знакома. Когда-то читал о генерале Вельяминове, который служил в корпусе Ермолова.

- Это мой прадед.

- Известен мне и другой Вельяминов. Полковник. Его фотографии встречал в журналах среди портретов участников кавказской войны.

- Это дед.

- Если не ошибаюсь, Вельяминов был в Порт-Артуре. Кажется, командовал батареей.

- Именно он и есть. Капитан. Впоследствии дослужился до генерала. Я его сын.

Так произошло наше знакомство с Сергеем Петровичем Вельяминовым в 1923 году в Тульском полку, куда он прибыл на должность моего помощника по строевой части. [46]

С детских лет Сергей Петрович жил в Петербурге, воспитывался в семье, где любовь к военному делу по традиции передавалась от поколения к поколению. В доме отца он встречал славных защитников Порт-Артура, заслушивался их рассказами о героическом прошлом России и ее знаменитых полководцах.

Отец Сергея Петровича был образованным человеком. Писал стихи. Многие из них посвятил выдающимся баталиям и военачальникам, в частности событиям в Порт-Артуре и адмиралу Макарову, с которым его связывала личная дружба. Были у него и стихи, посвященные солдату-труженику.

Уклад жизни в семье сыграл решающую роль в судьбе молодого Вельяминова. Подобно отцу, деду и прадеду, он посвятил себя военной службе. В первую империалистическую войну поручик Сергей Вельяминов служил на Западном фронте. После революции встал на сторону Красной Армии.

Со стороны Вельяминов казался немного суховатым, малообщительным. Порой держался настороженно.

В действительности же Сергей Петрович не был сухарем. Я прекрасно понимал этого человека. Его терзали сомнения: доверяют ли ему в полку, не считают ли чужим, этаким интеллигентиком в худшем смысле слова. Ведь он был у нас единственным, кто принадлежал к прежнему высшему сословию. Как-то, когда мы оказались вдвоем, Вельяминов разоткровенничался:

- Знаете, Иван Васильевич, ужасно опасаюсь, чтобы кто-нибудь не крикнул мне: «Эй, генеральский сынок, буржуйский отпрыск».

- А разве в царской армии все генералы были плохи? Дай боже каждому быть таким, как адмирал Макаров.

- Это верно. Но знаете...- замялся Сергей Петрович.

- Вас, товарищ Вельяминов, ничто не должно волновать. Вы наш, советский человек. Вы наравне с другими громили врагов Советской власти. Прошу вас, выкиньте из головы дурные мысли. Вам абсолютно верят.

После этой беседы настроение Вельяминова стало заметно лучше.

Много хорошего сделал Вельяминов тогда, в Тульском полку. И теперь я искренне обрадовался его переводу в первый Московский. [47]

- Когда начальство предложило перебираться сюда, я так и подумал - дело ваших рук, - заявил он, когда теперь явился ко мне с представлением.

С приходом в первый батальон опытного командира Вельяминова дела там пошли значительно лучше. Через короткое время батальон стал передовым в полку - выделялся превосходной строевой выправкой, высокой организованностью, дисциплиной и культурой. На всех смотрах он получал отличные оценки.

В те годы стрелковое дело было основой основ молодой Красной Армии. Вельяминов превосходно знал его, сам являлся незаурядным стрелком и по праву завоевал в полку славу одного из лучших организаторов боевой учебы. По его предложению у нас был создан специальный стрелковый кабинет. В нем даже экспонировались мишени лучших мастеров меткого огня. У этих мишеней нередко происходили горячие споры.

Вельяминов заботился о постоянном пополнении кабинета новинками стрелкового оружия. Он раздобыл и немецкие образцы - Геко, Вальтер, Эрна. Благодаря заботам Сергея Петровича мы имели по тому времени оригинальный прибор «Альмина» для обучения бойцов прицеливанию и спуску курка.

В кабинете часто собирались красноармейцы, командиры и политработники. Вельяминов читал им лекции по истории развития стрелкового оружия, культуре стрельбы, учил владеть различными приборами.

С нашими стрелками и специалистами стрелкового дела считались и в наркомате. Помню, раздался однажды телефонный звонок из штаба Красной Армии. Звонил Филатов:

- О ваших оружейниках и стрелках хорошо отзываются. Так вот сегодня в Кускове испытываем пулеметы советских конструкторов Колесникова и Токарева. Обязательно приезжайте. Пригласите лучших техников-оружейников, знатоков стрелкового дела.

В тот же день начальник штаба полка Факторович, комбат Вельяминов, начальник оружейной мастерской Козлов, командиры передовых рот Кобяков, Кученев, Ливанов и я выехали в Кусково.

Вскоре на испытательный полигон прибыли Тухачевский, Буденный, Егоров, начальник артиллерии Шейдеман [48] и Филатов. Еще издали, заметив нашу группу, Тухачевский крикнул:

- Особистам привет!

Затем он подошел, со всеми поздоровался. Начались испытания. Уже после нескольких отстрелов один из лучших оружейников полка Козлов сказал:

- Сравнивая оба новых пулемета с пулеметами англичанина Льюиса и француза Шоша, могу заметить, что наши изобретатели добились лучших успехов. Как английский, так и французский страдают неточным боем. При автоматической стрельбе у них получается большое рассеивание. У наших же кучность хорошая. Некоторые недоделки не имеют большого значения и легко исправимы.

Вельяминов, Факторович, Кученев и другие специалисты-оружейники также высоко оценили работу Колесникова и Токарева. Они высказали несколько замечаний и дали советы, которыми конструкторы воспользовались при совершенствовании пулеметов.

После этого полковых оружейников и военных специалистов часто приглашали для участия в испытаниях. Наш полк стал экспериментальной базой по опробованию и освоению нового стрелкового оружия.

* * *

У него красивые черты лица. Одет во френч с четырьмя большими карманами. Портупея плотно облегает грудь. Вошел тихо, как-то незаметно. Доложил:

- Брусин Александр Алексеевич. Прибыл на должность командира батареи.

- Специальное артиллерийское образование имеете?

- Да. Окончил высшую артиллерийскую школу. Отделение бронепоездов.

Узкая специальность Брусина меня смутила. Я прямо сказал:

- Полк наш стрелковый. Бронепоездов в нем нет. Нам нужен командир батареи Так что с лошадьми придется дело иметь.

Брусин промолчал. Но что делать? Ведь он не виноват в том, что назначен к нам. Поживем - увидим. Может, сумеет командовать обыкновенной батареей.

- Приступайте к работе, товарищ Брусин,- сказал я, подавая ему на прощание руку.- Будет трудно - заходите, посоветуемся. [49]

Прошло немного времени, и мое мнение о Брусине в корне изменилось. Командир батареи показал себя превосходным организатором, хорошим знатоком артиллерии, чутким товарищем.

Днем Брусин занимался с красноармейцами, а вечерами помогал командирам изучать материальную часть орудий, теорию артиллерийской стрельбы. Позже он преподавал даже правила ухода за конем, которые сам изучил, уже будучи в полку.

Командир батареи Брусин, его заместитель Анисимов, командиры взводов Муращенко,Спицын, политрук Белов- это те товарищи, благодаря чьим заботам и труду батарея во время стрельб всегда добивалась отличных результатов. Она считалась образцовой, и мы ею гордились. Но кипучая энергия и неуемная инициатива Брусина иногда вызывали ненужное беспокойство. Однажды к нам со Славиным пришел командир второго батальона.

- Что угодно делайте, а молчать не могу. Прямо скажу - завелись у вас любимчики. Среди командиров и красноармейцев идут нездоровые разговоры. Дескать, кто угоден начальству, тот и в глянцевых сапогах ходить будет.

- Что-то не понимаю вас. О чем вы толкуете?- спрашиваю.

- Как о чем? О брусинских щеголях.

- Только вчера был в батарее и ничего особенного не видел.

- Не знаю, как вчера, товарищ командир, но сегодня батарейцы вырядились как на праздник. И это вызывает у других недовольство.

После этого разговора мы со Славиным пошли в батарею и глазам своим не поверили. На всех красноармейцах новенькие сапоги, синие суконные брюки, аккуратные гимнастерки, артиллерийские шинели, клинки. У командиров шпоры.

- Где это вы раздобыли? Насколько мне известно, на полковом складе такого обмундирования нет,- спрашивает Славин.

- Хотите ругайте, хотите наказывайте. Пошел в интендантское управление округа, расплакался. Нет того, нет этого. Все батарейцы - настоящие русские богатыри, в плечах косая сажень. А одеты плохо. Брюки не на каждого подберешь. Шинель чуть ли не до пупа. Один срам в таком виде на людях показываться. Вот интенданты и [50] помогли. Дали сапоги, гимнастерки, шинели, клинки... Только брюк на всех не хватило.

- Ну и как же вы вышли из положения?

- Я, товарищ командир, увидел на складе попоны из синего сукна. Попросил у интендантов. Дали. Привез в полк, в портняжную мастерскую. Договорился, чтобы потихоньку сшили из попон брюки. Хотел сделать сюрприз, а получилось как-то неловко...

Мы, конечно, пожурили Брусина за самовольство, но наказывать не стали. Благодаря его инициативе и отзывчивости интендантов батарея выглядела лучше всех в полку.

Я всегда любил присутствовать на полигоне, когда полковая батарея проводила стрельбы. Меня радовали отличная организованность батарейцев, завидная слаженность при выполнении боевых задач, взаимозаменяемость орудийной прислуги, бережное отношение к боеприпасам.

Однажды во время очередных артиллерийских стрельб я обратил внимание, что батарея как бы «растягивает» огонь. Спрашиваю у Брусина:

- Почему не увеличите темп стрельбы?

- А я, товарищ командир, нарочно его придерживаю. Если дать интенсивный огонь, снарядов не хватит. Сразу все израсходую и не на чем будет учить людей.

Такое рачительное, хозяйское отношение он проявлял ко всему, и это отличало его от многих других командиров.

1925 год. У нас идет подготовка к празднованию седьмой годовщины Красной Армии. Полк должен участвовать в военном параде. Встретил Брусина, спрашиваю:

- Как идут дела в батарее?

- Нормально. Завтра очередные стрельбы.

- Это хорошо. Одно меня беспокоит: скоро парад, а наши лошаденки уж больно плохи. С ними не то что на Красную плошадь, а за водой стыдно выезжать.

- Пусть это вас не беспокоит, товарищ командир. Как-нибудь выкрутимся.

Своей идеей он тут же поделился

- В Кремле, в военной школе ВЦИК, имеются хорошие артиллерийские лошади. Надо бы обратиться к командованию школы с просьбой выделить нашему полку на время подготовки и участия в параде необходимое количество лошадей. Наверно, не откажут. А там посмотрим, может, начальство оставит их у нас навсегда. [51]

Я разрешил Брусину официально, от имени командования полка, обратиться в школу. И уже на следующий день, заглянув на конюшню батареи, увидел там коней-красавцев.

В день праздника Московский стрелковый полк впервые участвовал в параде на Красной площади. Помню, как тепло встретили москвичи наше появление. Когда на площадь въехала батарея, раздался гром аплодисментов. Впереди на резвом скакуне гарцевал Брусин. За ним - командиры и красноармейцы батареи. У всех до блеска начищены сапоги, шинели ладно сидят на богатырских фигурах.

С трибуны Мавзолея нас приветствуют руководители партии и правительства. Минопали площадь, поравнялись со Спасскими воротами, и запевала, красноармеец Федор Чернов, затянул, а все подхватили:

Веселитеся, ребята,
Эх, гармошка весела!
Подвела меня граната,
Но винтовочка спасла

С бодрой песней, веселой частушкой возвращались домой, в Замоскворечье, в Чернышевские казармы.

А вечером мне позвонил командующий Московским военным округом:

- Товарищ Фрунзе просил передать благодарность личному составу полка за участие в параде. Хвалил батарею. Она действительно превосходно выглядела.

Затем командующий поздравил нас от своего имени.

Недавно, перебирая свой архив, я неожиданно обнаружил несколько дневников. Вел их в период службы в Московском стрелковом. Среди записей разыскал стихотворение. Дневник помог восстановить в памяти ото автора Якова Кочетова и нашу беседу с ним.

Красноармеец Кочетов прибыл к нам из Ярославской губернии, может быть, прослужил в полку с полгода. И вот как-то вечером я застал его в клубе. Он сидел за столом, на котором лежала большая бухгалтерская книга в тяжелом узорчатом переплете.

- Чем занимаетесь?

Кочетов растерялся, но быстро встал и скороговоркой выпалил. [52]

- Учусь, товарищ командир,- и подальше убрал книгу.

- Чему учитесь?

Красноармеец замялся.

- Можно посмотреть книгу?

Кочетову ничего не оставалось, как протянуть ее мне. На титульной странице чернильным карандашом было выведено: «Я. Кочетов. Стихотворения. Начато 6 дня января месяца 1925 года». Каллиграфической четкостью надпись не отличалась. Буквы, точно пьяные, падали в разные стороны.

- Значит, поэт?- спрашиваю.

- Какой там поэт, так, для себя... В деревне как следует учиться не мог, но к стихам тянуло. Бывало, хожу за скотиной, слова в ряд в уме слагаю, а записать не умею. В полку, как грамоте научился, стараюсь побольше своих стихов записать. Обидно, память не все удержала, позабыл многое.

- Это хорошо, что душа у вас к красивому тянется. Почитать можно?

Кочетов, краснея, разрешил, только попросил.

- Вы уж, товарищ командир, пожалуйста, никому не рассказывайте об этой моей слабости. Узнают товарищи - засмеют.

Я стал перелистывать страницы. Читал одно стихотворение за другим. В те минуты я не думал о грамотности автора, его умении владеть словом и правилами стихосложения. Ничего этого у него и не было. Но я безгранично радовался, прямо-таки был счастлив от сознания, что вчерашний безграмотный пастух в нашем Московском полку научился писать и читать. В нынешнее время армейской молодежи, да и не только армейской, трудно понять, какое это было огромное событие в те далекие дни.

Спрашиваю Кочетова:

- А сегодня вы сочиняли?

- Сочинял. О дисциплине.

- Почитайте-ка, - и передаю красноармейцу книгу. Он замялся, но потом преодолел смущение и начал читать:

Наш товарищ командир
От сохи, от плуга,
Слушать мы его должны,
[53]
Как старшего друга.
Наша главная задача - Ленина заветы:
Красну Армию крепить
И наши Советы.

Последние строки он прочел с пафосом. Куда девалась его робость!..

В те далекие годы большинство красноармейцев не умели ни читать, ни писать. И в полку многое делали, чтобы ликвидировать неграмотность.

Большую помощь в этом благородном деле оказывали нам студенты Московского университета и института имени Плеханова. В полку была штатная учительница, энергичная и веселая, находчивая и остроумная Регина Страшун екая.

В конце концов наши труды дали свои плоды. Пришло время, когда в Московском стрелковом была полностью ликвидирована неграмотность.

Не только у красноармейцев-у командиров и политработников тоже была огромная тяга к знаниям. У нас все занимались. Регина Страшунская многим нашим товарищам, и в том числе секретарю партбюро Пономареву, командиру хозяйственной роты Волкову, политруку Уздину, помогла подготовиться к поступлению в военные академии. Да и сам я с благодарностью вспоминаю, как готовила она меня к экзаменам в Академию имени М. В. Фрунзе.

Думая о прошлом нашего красноармейца, я вижу его сына, внука - сегодняшнего солдата. Совсем недавно, в мою бытность заместителем командующего войсками Киевского военного округа, посетил я одну часть. Командир доложил о делах части, а затем с гордостью вручил папку рапортов

- Товарищ генерал, это солдатские. Все об одном. Просят разрешить заочно учиться в институте.

Когда я вспоминаю славный путь, пройденный родной армией, путь от малограмотного красноармейца Кочетова до сегодняшнего культурного солдата, владеющего самой совершенной техникой и оружием, я думаю о том, как было бы хорошо, если бы наш молодой офицер, а вместе с ним и каждый солдат в совершенстве знал историю развития Советской Армии. Ведь не зная прошлого, немыслимо постичь величие сегодняшнего дня! [54]

Наш клуб! Сегодняшнему молодому офицеру или солдату трудно понять в полной мере, чем был для нас полковой клуб.

Как сейчас, помню его начальника Михаила Ройзена. Он был энергичным, весь в движении. Почти всегда ходил с непокрытой головой. И глядя на его огромный шар вьющихся волос, даже трудно было представить себе, какого же размера нужен ему головной убор.

За время совместной службы я ни разу не слыхал от начальника клуба слова «не могу». Все ему было под силу, все он умел. Его знали на многих заводах и фабриках столицы, в театрах и клубах. Это был неутомимый организатор культурно-массовой и просветительной работы.

Как можно забыть чудесные спектакли на полковой сцене, в которых участвовали наши добровольные артисты, командиры и красноармейцы. Под стать начальнику клуба оказалась и Леночка Логинова, наш штатный организатор художественной самодеятельности. А сколько радости своим талантом доставлял нам лучший артист полка политрук Алексей Груздев.

Наш клуб стал средоточием всей просветительной работы. Здесь происходили встречи с выдающимися деятелями Коммунистической партии и Советского государства, с мужественными борцами международного рабочего движения. В гости к нам приезжали видные деятели науки, литературы, искусства.

Благодаря клубу мы наладили крепкую связь с шефами - коллективами заводов имени Ильича, «Каучук», фабрик «Свобода», «Красная заря», театра имени Мейерхольда и многими другими. Клуб содействовал растущим связям личного состава полка с трудящимися Москвы.

На торжественном собрании артиста Всеволода Эмильевича Мейерхольда избрали почетным красноармейцем. Полковая мастерская сшила ему полную военную форму. И в день первомайского парада на Красной площади в 1925 году рядом со знаменосцами полка шагал красноармеец Мейерхольд.

Он часто бывал у нас, выступал в клубе с лекциями для участников полковой художественной самодеятельности. Многих из них он привлекал к участию в массовых сценах своего театра, и мы ходили смотреть наших артистов на профессиональной сцене. [55]

Большую культурную работу в полку вели также ныне выдающиеся мастера советской сцены, тогда еще совсем молодые артисты Бабанова, Ильинский и многие другие.

Клуб проводил значительную санитарно-просветительную работу. Первым энтузиастом этого дела был полковой врач Дынкин.

Наш клуб! О нем можно писать и писать. Как он помогал армейской молодежи, да и всем нам, кто был постарше, приобщаться к культуре!

Этой встречи я ждал давно. Произошла она в памятный для меня с той поры январский день 1925 года. Тогда в полк впервые приехал Михаил Васильевич Фрунзе. Появился он почти незаметно и направился в одну из казарм. Узнав об этом, мы со Славиным опрометью бросились туда.

Я немного волновался. Думал, понравится ли ему полк? Знай мы заранее о его приезде - могли бы подготовиться. А впрочем, так даже лучше. Пусть оценит нас такими, как мы есть, натуральными, неприпудренными.

Михаил Васильевич встретил нас лукавой улыбкой. Пожал руки.

- Что ж, товарищи, показывайте свои владения, - предложил он. - Командующий округом хвалит полк. Все ему у вас нравится. Боюсь, как бы не перехвалил. Чего доброго, загордитесь...

Переходим из казармы в казарму, из класса в класс, из мастерской в мастерскую. Товарищ Фрунзе всем интересуется. Беседует с красноармейцами, расспрашивает, как живут, учатся, что читают. Ничто не ускользает от его внимательного взгляда.

Осмотрев оружейную мастерскую, он воскликнул:

- Да у вас здесь прямо Тульский завод! Небось и свои Мосины имеются? - А затем добавил: - Правильно делаете. Оружие нам нужно отличного качества. С автоматом Федорова познакомились?

- Знаем его, сами испытывали,- ответил я.

Фрунзе попросил пригласить специалистов, чтобы узнать их мнение об автомате. [56]

В мастерской собрались лучшие командиры, мастера-оружейники. Михаил Васильевич снял шинель, фуражку, повесил на вешалку, причесался, слегка разгладил усы и расположился за большим рабочим столом, на котором лежали различные инструменты и несколько разобранных винтовок. Предложил всем занять места на длинных скамьях. Меня и Славина усадил рядом с собой.

- Как вы считаете, товарищ Болдин, автомат Федорова можно взять на вооружение? - спросил нарком.

- Внешний вид у него приличный, меткость огня неплохая, но автомат имеет много недостатков.

- Интересно знать какие? У вас в полку служит опытный оружейник товарищ Козлов. Он здесь?

Со скамьи поднялся худенький Козлов, расправил гимнастерку.

- А каково ваше мнение об автомате? - обратился к нему Михаил Васильевич.

- Он очень сложен. Уж больно много в нем деталей. Чуть малейшая задержка какая, и, пока разберешься что к чему, много времени нужно. Не то, что наша трехлинейка.

- Значит, считаете, что трехлинейка всему стрелковому делу венец?

- Нет, она не венец, но значительно лучше федоровского автомата,- категорически заявил Козлов.

Михаил Васильевич взял в руки винтовку-трехлинейку, похлопал по магазинной коробке.

- Я не склонен умалять ее достоинства. Спасибо, послужила нам. Если потребуется, и еще послужит. Верим ей и не собираемся сдавать в музей. Но нам нужно думать и о новом оружии для Красной Армии. Ведь она коренным образом отличается от царской и любой зарубежной армий.

Мы слушали наркома с большим вниманием. За каждой его фразой чувствовалась глубокая мысль, забота о процветании Родины, о росте могущества Красной Армии.

- Наша страна должна иметь свою, отечественную технику. Правильно говорю?

- Правильно, товарищ нарком,-послышались голоса.

- Ведь вот как в царской России было? За что, бывало, ни возьмешься, все чужое. Пулемет английский, винтовка французская, станок бельгийский, автомобиль американский, часы швейцарские... [57]

- Царица и та немецкая была,- под общий смех добавил старый оружейник Ремизов.

- Верно говорите,- усмехнулся Фрунзе, но тотчас же перешел на серьезный тон. - Россия покупать оружие могла, ей союзники продавали. А у нас союзников нет, зато врагов более чем достаточно. Америка не признает Советский Союз. Заодно с ней и другие государства норовят снова объявить поход против нас. Нам же нельзя рассчитывать на помощь богатого заморского дядюшки. Только своими силами, своими руками мы должны создавать новую технику, в том числе и отечественное оружие.

Фрунзе задушевно беседует с нами, высказывает интересные мысли, рисует грандиозную картину будущего нашей Родины. Он говорит о том, какой должна стать Красная Армия, чтобы быть способной достойно защитить завоеванное кровью народа. И говорит он о самых жизненно важных и сложных делах предельно просто, доступно.

- Я отнюдь не принадлежу к категории любителей воевать,- обращается к присутствующим Михаил Васильевич.- Более того, я категорически против войны. Но чувство бдительности, настороженности к проискам милитаристов у нас должно расти. Нужно неустанно думать об укреплении Красной Армии, об оснащении ее оружием, которое по своим боевым качествам было бы лучше вражеского. Чего греха таить, всякие керзоны и им подобные рады утопить нас в ложке воды. Почему же мы должны сидеть сложа руки?

Михаил Васильевич отпил из стакана глоток воды и продолжал:

- Я несколько отклонился от обсуждения результатов испытаний автомата Федорова. Но полагаю, что и то, о чем здесь говорилось, имеет прямое отношение к новому автомату.

- Итак, об автомате,- продолжал Фрунзе.- Значит, вы считаете, товарищ Болдин, что его нельзя брать на вооружение?

- Пока нельзя. Детали автомата не прочны. Когда происходили стрельбы, восемнадцать процентов автоматов вышло из строя. Такое оружие в бою подведет. Кроме того, у автомата есть и еще один существенный недостаток: на изучение его требуется много времени. [58]

- Это верно. С ним одна маята. Пока одни части выучишь, другие забудешь,- добавил командир роты Кузнецов.- Много жалоб на этот счет от красноармейцев.

Фрунзе внимательно выслушивал нас, что-то записывал в блокнот. Затем спросил:

- А не строго ли все-таки судим?

- Нет, наша оценка совершенно объективная.

- Вообще-то ваши доводы считаю серьезными. Получим отзывы из других частей, посоветуемся, тогда и решим судьбу автомата.

На этом беседа закончилась. Михаил Васильевич пожелал нам успехов и, окруженный командирами и политработниками, вышел во двор полка. Был полдень. Падал мягкий снежок. Фрунзе шутил, обращаясь то к одному, то к другому из нас. Царила непринужденная атмосфера, не хотелось расставаться с этим обаятельным человеком.

- Что сказать вам, товарищи, на прощание? Полком доволен. Продолжайте в том же духе и не сдавайте темпов. Помните, что служба в столичном полку особенно почетна. Поэтому и требования к вам мы предъявляем более высокие. Поспевайте за нашим замечательным и вместе с тем очень сложным временем. Я бы сказал, обгоняйте его. До свидания!

Три часа пробыл у нас Михаил Васильевич Фрунзе. Но память о нем навсегда осталась в славной истории полка, в благодарных сердцах участников этой замечательной встречи.

Октябрьское поле.

В те годы здесь был лес. В этом чудесном зеленом уголке, еще считавшемся Подмосковьем, разместился наш лагерь.

В октябрьских лагерях, кроме нашего полка, находились и другие части, а также военно-учебные заведения Московского гарнизона.

Вспоминается июнь 1925 года. Лето выдалось жаркое. Каждый из нас был бы рад запрятаться в лесной тени. Но полк жил напряженной жизнью. Шла боевая учеба, проверка знаний, полученных за зиму.

И здесь у нас опять произошла встреча с M. B. Фрунзе. Он прибыл в лагерь вместе с начальником штаба РККА [59] Сергеем Сергеевичем Каменевым. После смотра войск и тактических учений состоялся общелагерный митинг. Встреченный бурными аплодисментами, на трибуну поднялся нарком. Он окинул взглядом огромную площадь и начал речь.

- Факты говорят о том, - сказал Михаил Васильевич,- что в области международных отношений Союзу Советских Республик готовится ряд испытаний. В первую - очередь они угрожают нам со стороны английского правительства. Недавние выступления Чемберлена и других членов консервативного кабинета не оставляют сомнений на этот счет...

- Мы должны быть готовы к любым осложнениям, - продолжал Фрунзе. - Красная Армия и Красный Флот должны быть каждую минуту в состоянии боевой готовности. А затем Михаил Васильевич подробно рассказал о внутреннем положении страны, о том, как быстро улучшается ее экономика. Говоря об урожае, он упомянул о том, что английское правительство всячески пытается сорвать экспорт нашего хлеба.

- Во всяком случае, нас этим не запугаешь! Мы видели и более тяжелые дни...

Михаил Васильевич окончил свою яркую речь. Но участники митинга долго не отпускают его с трибуны, громом рукоплесканий приветствуя замечательного коммуниста-полководца, стойкого борца за свободу и счастье нашей Родины.

На трибуну поднимается комсомолец Андронов, курсант нашей полковой школы. Но ему долго не дают говорить. Аплодисменты не утихают. Тогда товарищ Фрунзе поднимает руку и просит успокоиться. Когда все затихло, Андронов обращается к присутствующим:

- Товарищи, большинство из нас, красноармейцев, по молодости лет не могли участвовать в борьбе с капиталистами, не могли вместе с нашим любимым наркомом товарищем Фрунзе бить врагов в годы гражданской войны. Но мы знаем серьезность обстановки. И по первому зову Коммунистической партии смело пойдем к новым революционным победам. Те задачи, которые ставит перед нами товарищ Фрунзе, мы выполним. На любой приказ нашего военного командования ответим: «Всегда готовы!»

Когда товарищ Фрунзе сошел с трибуны, его подхватили сотни крепких красноармейских рук и начали [60] качать. Мы попросили наркома на память о пребывании в полку сфотографироваться на фоне нашего полотняного городка, и он согласился.

Провожали мы Михаила Васильевича к машине чуть ли не всем лагерем. Никто тогда не предполагал, что это последняя встреча с ним.

А через несколько месяцев его пламенное сердце перестало биться. Страна провожала в последний путь Михаила Васильевича Фрунзе, выдающегося ленинца, одного из замечательных советских полководцев. В день похорон с ним прощался и личный состав Московского стрелкового полка, строительству которого он отдал так много сил.

В Московский стрелковый зачастили гости. Иногда нас предупреждали об их прибытии, а порой они сваливались как снег на голову. Приезжали к нам и люди с открытым сердцем, и подозрительно настороженные, и настроенные явно враждебно. Последних было большинство.

Одной из первых посетила полк делегация английских профсоюзов. Англичане ходили по всей территории полка и немало удивлялись. На кухне они пробовали красноармейскую пищу, в казармах пристально разглядывали постели, беседовали с красноармейцами. Возглавлявший делегацию Персель спросил:

- Господа, я никак не могу понять, каким образом вы достигли такой высокой дисциплины, не прибегая к муштре, какая была в царской армии? Прямо не верится, что у вас красноармейцев не бьют.

Ответить Перселю вызвался курсант полковой школы Блинов.

- А за что красноармейца бить? Наш командир такой же, как и мы, - из рабочих или из крестьян. Мы с ним служим одному делу. Если он приказывает мне, я знаю: значит, так нужно и ему и мне. Поэтому я безоговорочно выполняю его приказание. Так за что же он будет меня бить?

Персель только руками развел.

Особенно удивились англичане, узнав, что некоторые красноармейцы избраны в состав местных Советов, а кое-кто даже в верховный орган власти - в ЦИК СССР и ВЦИК. [61]

Для делегации мы устроили в клубе завтрак. За столом Персель обратился к Славину:

- Можно ли узнать, господин начальник, у вас и у вашего командира в банке большой счет?

- Никакого капитала у нас нет, - ответил Славин.

Персель изумленно раскрыл глаза и снова спросил:

- А на какие же средства вы живете и так широко принимаете гостей?

- Государство платит нам хорошее жалование. Так что и на жизнь вполне хватает, и для того, чтобы гостей принять.

Покидая полк, Персель по поручению делегации оставил такую запись в книге отзывов: «Довольны посещением Московского стрелкового полка. Направляясь к вам, полагали, что столкнемся с подобием царской армии, но все наши предположения лопнули как мыльный пузырь. Мы увидели образцовую армию».

Через несколько дней в полк прибыла новая группа иностранцев. На сей раз нас посетили французские промышленники во главе с крупным капиталистом «королем шелка» господином Мондоном. Было ему далеко за пятьдесят. Внешне это был типичный буржуа. Одет был претенциозно, держал себя развязно.

Мондон устраивал в казармах настоящие «допросы с пристрастием». Особенно его интересовало, сколько часов в день у нас изучают военное дело. Находчивый красноармеец Бирюков ответил:

- А мы весь день изучаем военное дело.

Лицо Мондона вытянулось, из глаза его выпал монокль и повис на черном шелковом шнурке.

- Так много? Значит, Красная Армия готовится к войне?

- Не к войне, а к защите Страны Советов, - отпарировал красноармеец.

Но «король шелка» не унимался. Он задавал вопросы в том же провокационном духе. Славин знал французский язык и переводил. У меня прямо-таки руки чесались, так и хотелось выставить за порог этого провокатора. Но требования этикета сдерживали негодование.

Французы ходили по ротам. Во всех уголках они тщательно искали «пу» (вошь). То и дело слышно было, как Мондон громко приказывал соотечественникам, бесконечно повторяя: «Пу, пу, пу» (дескать, ищите это страшное насекомое). [62]

Мондон обнаглел настолько, что в поисках злосчастной «пу» бесцеремонно запускал руки за воротники красноармейцам. Но все его старания были безуспешны, и он нервничал. Наблюдая за ним, я понимал: сумей он в ту минуту достать целый вагон «пу», с удовольствием самолично забросал бы ими весь полк, только бы скомпрометировать Советскую власть, Красную Армию.

После осмотра полка Мондону предложили книгу отзывов. Француз косо прицелился в нее моноклем, вынул из бокового кармана паркеровскую ручку и сделал такую запись: «Красная Армия - хорошая армия. Но французская не хуже».

Когда Славин перевел надпись, командир роты Кузнецов спросил:

- А кто же выгнал французов из Одессы?

Мондон смешно заморгал и снова - в который уже раз! - уронил монокль. Затем, приняв театральную позу, промолвил на ломаном русском языке:

- Мы ехаль в Москву по дороге, по которой наступаль наш Наполеон!

Я вежливо спросил:

- Господин Мондон, а вам не приходилось ездить по дороге, по которой Наполеон убегал из России?

Когда Славин перевел мой вопрос, француз покраснел до ушей, его лоснящееся лицо еще больше заблестело, и он пробормотал что-то невнятное.

Много зарубежных делегаций посещало наш полк. Нередко после этого в буржуазной печати появлялись статьи, посвященные Московскому стрелковому. По ним за границей судили о мощи молодой Красной Армии.

Как велико значение доверия в жизни человека! Оно окрыляет, помогает полнее ощущать пульс жизни, вызывает желание лучше трудиться, доставляет огромное счастье, вселяя гордое сознание, что ты нужен людям. И нет большей награды, чем доверие.

С особой силой испытал я это чувство, когда возвратился в полк после кратковременного отпуска. Первым встретил меня Славин, крепко обнял, поцеловал.

- Поздравляю! Искренне поздравляю, старина!

- С чего это ты, Михаил, сегодня такой нежный? [63] Какая-нибудь радостная новость?

- А разве ты еще ничего не знаешь? И Славин рассказал, что во время моего отпуска на I состоявшемся съезде Советов Российской Федерации, а за ним и на Всесоюзном съезде Советов меня избрали кандидатом в члены ВЦИК XII созыва и кандидатом в члены ЦИК СССР III созыва.

Столь высокое доверие трудящихся ко многому обязывало. Помимо работы в полку ежедневно приходилось заниматься разными делами, связанными с выполнением новых обязанностей. Я бывал на предприятиях, встречался с трудящимися, отвечал на их многочисленные письма, помогал им в различных бытовых делах.

А как интересно было присутствовать на сессии ВЦИК и ЦИК СССР, где решались большие государственные вопросы! После сессий я выступал перед красноармейцами полка, подробно рассказывал о принятых решениях, делился своими впечатлениями.

Мне и раньше приходилось встречаться с Михаилом Ивановичем Калининым на партийных конференциях и заседаниях Моссовета, депутатом которого я был. Нередко видел его и в нашем Замоскворецком районе. А теперь на сессиях познакомился с ним еще ближе. «Всесоюзный староста», как его называли в народе, всегда был доступен, общителен, прост в обращении с людьми. Здороваясь со мной, он обычно спрашивал:

- Как, товарищ Болдин, у вас в полку? Можем надеяться на наших защитников?

- Безусловно, можете, Михаил Иванович.

- Вот и превосходно. Уверенность нам очень нужна.

М. И. Калинин подробно интересовался жизнью полка, бытом красноармейцев и командиров, успехами в боевой учебе, новинками нашего вооружения. Часто расспрашивал о командирах, которых знал лично. Прощаясь, Михаил Иванович всегда говорил:

- Пожалуйста, передайте мой самый теплый привет нашим защитникам.

Запомнились мне и встречи с первым наркомом просвещения Анатолием Васильевичем Луначарским. Я много раз слушал его речи, доклады, лекции по вопросам [64] просвещения, культуры, литературы, на международные темы и всегда восхищался его поистине энциклопедическими знаниями, умением свободно и просто разговаривать с любой аудиторией.

Познакомиться с Луначарским мне довелось на одном из спектаклей в театре Мейерхольда. В антракте народный артист Всеволод Эмильевич Мейерхольд, почетный красноармеец нашего полка, представил меня Луначарскому:

- Анатолий Васильевич, это мой командир и, если можно так выразиться, отец красноармейцев Московского полка.

- Будем знакомы, - и Луначарский протянул мне руку. - Должен заметить, товарищ Болдин, семья у вас большая и хорошая. Я наблюдал за игрой ваших красноармейцев на сцене. Способные ребята. От души приветствую столь ревностное отношение к театральному искусству, которое проявляют у вас в полку.

Анатолий Васильевич снял пенсне, протер толстые стекла кусочком замши, снова надел и продолжал:

- Что ни говорите, а искусство расширяет кругозор каждого красноармейца, помогает глубже понимать процессы, происходящие в жизни, прививает культуру. А как это важно для успешного воспитания нашей новой армии!

Мейерхольд попросил прощения и удалился на сцену, а мы с Луначарским остались вдвоем. Он подробно расспрашивал о жизни полка и моей службе в нем, а когда я рассказал о себе и сообщил, что до Москвы жил в Туле, Анатолий Васильевич оживился:

- Тула памятна мне, очень памятна.

- Знаю, Анатолий Васильевич. Туляки часто поминали вас добрым словом.

- Благодарю за такое известие.

Луначарский начал рассказывать о том времени, когда был представителем Реввоенсовета в Тульском укрепленном районе:

- Положение тогда было очень тревожное. На Тулу яростно наступал Деникин, думал захватить ее, а затем взять и Москву. Что говорить, суровое было время, но поистине героическое! Между прочим, превосходная тема для драматургов! А нам как раз нужны пьесы, посвященные тем событиям. Растет молодежь. Необходимо рассказать ей о героях Октября, гражданской войны, о том, как трудовой [65] народ вместе с Владимиром Ильичом Лениным отстаивал Советскую власть. Нужно воспеть Красную Армию. Луначарский глубоко вздохнул и добавил:

- Мечтаю о таких пьесах!

- А чего бы вам, Анатолий Васильевич, самому не написать? Думаю, что у вас получится хорошая пьеса, а наши полковые артисты поставят ее.

- Дорогой товарищ Болдин. Может, действительно когда-нибудь я и наберусь смелости. Но пока что до этого руки не доходят. У нас непочатый край дел по организации народного просвещения.

В тот вечер в театре Мейерхольда мне впервые в жизни пришлось так много нового услышать о театре, драматургии, о роли искусства в жизни человека. В этих вопросах я был малоискушенным. А Луначарский говорил так страстно и так интересно и понятно, что буквально увлек меня, заставил иными глазами смотреть на театр.

- Знаете, Анатолий Васильевич, в нашем полку тоже есть такие горячие любители сцены, которые сами пишут небольшие пьесы, сочиняют разные сценки из жизни Красной Армии, а потом сами же разыгрывают их. И получается как будто неплохо.

Я рассказал Луначарскому, как в нашем полку была ликвидирована неграмотность и малограмотность среди красноармейцев, как велика их тяга к знаниям.

Антракт кончился. Последний акт пьесы я уже смотрел рядом с Луначарским. После спектакля пригласил Анатолия Васильевича посетить Московский стрелковый полк, познакомиться с нашей жизнью и учебой, побывать в клубе и посмотреть наших армейских артистов. Луначарский поблагодарил, сказал, что воспользуется приглашением при первой же возможности, а затем добавил:

- Прошу всегда помнить о театре. Поощряйте самодеятельность. Чего доброго, полк ваш даст театру советских Давыдовых и Орленевых.

Вскоре на очередной сессии ЦИК СССР мы встретились с Анатолием Васильевичем Луначарским уже как старые друзья. Сидя рядом в Большом Кремлевском дворце, мы обменивались мнениями по поводу выступления того или иного оратора. Помню, нагнувшись ко мне, Луначарский тихо спросил:

- Иван Васильевич, нет ли у вас лишнего карандашика? [66]

Достав из кармана запасной карандаш и передавая его Луначарскому, я шутя заметил:

- Странно, наркому просвещения нечем писать.

- Бывает, дорогой, бывает. Наверно, потерял где-нибудь карандаш. Ох, уж эта рассеянность! - Луначарский, улыбнувшись, посмотрел на меня поверх пенсне, погрозил пальцем и добавил: - Подкузьмили. За это я вас наказываю: карандаш оставляю себе... [67]

Дальше