Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

На помощь 2-й ударной

Две недели, которые я получил на поездку к семье, промелькнули как одно мгновенье. Только на дорогу "на перекладных" ушла половина моего отпуска. Добираться до Тбилиcи, где жила моя семья, пришлось на попутных самолетах. Регулярного движения пассажирских самолетов на этой трассе, как и на многих других трассах страны, не было. Хотя фронт отодвинулся на запад и к весне стабилизировался, транспортные самолеты совершали полеты только в глубоком тылу.

Двое суток я впустую прождал оказии на центральном аэродроме имени Фрунзе в Москве. На третьи сутки мне посчастливилось с помощью друзей из аэропорта устроиться на военный транспортный самолет, доставлявший в Тбилиси специальный груз. Надо сказать, что экипажу в какой-то мере повезло в том, что у них на борту оказался такой пассажир. Летели мы через Саратов, Гурьев, Красноводск, Баку, и почти в каждом из этих пунктов были большие трудности с горючим. Мой опыт транспортных полетов в ГВФ и знакомства в аэропортах как нельзя лучше пригодились. Лишь благодаря этому к исходу вторых суток мы были в Тбилиси.

Много радости и одновременно горечи принесла мне встреча с семьей. Жена моя, Женя, за те месяцы, что шла война, переболела тифом, который дал тяжелое осложнение - тромбофлебит ног. Стриженой, страшно исхудавшей, бледной, с опухшими ногами предстала она передо мной. Лишь ее большие черные глаза искрились радостью.

Сынишка Петя также выглядел плохо. Худой, бледный, он, казалось, весь просвечивал насквозь. Сестренка Лидочка, бежавшая из Гродно и жившая вместе с моей семьей, как и моя жена, перенесла тиф. Стриженная наголо, она настолько изменилась, что только по живым васильковым глазам и можно было ее узнать.

Увидев, какое впечатление они все трое произвели на меня, жена, разведя руками, сказала: "Видишь, что сделала война..." - и горько заплакала.

Всем жилось не сладко в то время. Несмотря на болезнь ног, жена по мобилизации трудового фронта работала на чулочной фабрике и по двенадцать часов в сутки простаивала у станка. Сестра тоже трудилась на производстве.

За те немногие дни, что довелось мне пробыть в Тбилиси, я прежде всего добился перевода жены на такую работу, где она могла бы работать сидя. Собрав все ценные вещи, съездил в Кахетию, в Телави, и обменял их на растительное масло, крупу, кукурузную муку и сушеные фрукты и этим, хоть и ненадолго, обеспечил семью самыми необходимыми продуктами

Теперь можно было возвращаться на фронт - но как? Времени до срока возвращения в часть осталось очень мало. На помощь пришел Шалва Лаврентьевич Чанкотадзе, начальник Грузинского управления ГВФ. В Тамбов летел самолет ПР-5, на нем и приказал отправить меня Чанкотадзе. Уже в аэропорту я узнал, что пилотировать самолет будет Вашакидзе, мой бывший второй пилот, с которым до войны мы летали на ДС-3. Посовещавшись с ним, решаем лететь по старой нашей трассе, через Крестовый перевал Главного Кавказского хребта, по Дарьяльскому ущелью, вдоль бурной Арагвы, мимо седого Казбека - на Орджоникидзе, Астрахань и затем через Саратов на Тамбов. Этим, хотя и очень тяжелым маршрутом, почти вдвое сокращается путь, а следовательно, и время полета до Тамбова. Об этом решении доложили Чанкотадзе, предложенный маршрут он утвердил.

Провожать меня собралось много товарищей, работников Тбилисского аэропорта. Здесь наш старый, заслуженный, всеми уважаемый пилот Николай Иванович Спиряков, старейший бортмеханик, летавший еще на "Вуазенах" и "Фарманах" - сама история нашей авиации, страстный голубятник Горбунов, командир отряда могучий богатырь Попунашвили, один из лучших борттехников Васятка Мацнев, пилоты Козодубов, Михаил Жиронкин, Николай Гагокидзе, Кацитадзе, Курчанц, Федор Лахно, начальник парашютной службы Быдлинский, инженеры Тер-Петросян и Кузьмин, парторг аэропорта Акопов и многие другие товарищи. О каждом из них можно было бы рассказать много интересного.

Расскажу хоть об одном, ветеране авиации.

Все, кто работал в довоенные годы в Тбилисском аэропорту, помнят худощавого, очень подвижного для своих лет, с изрытым оспинами лицом начальника аэропортовских мастерских Горбунова. Он был страстно влюблен в авиацию и всю жизнь посвятил ей. Служил Горбунов в авиации с самого ее зарождения, вначале мотористом, потом авиамехаником, несколько лет летал бортовым техником на самолете ПС-9. Многие прекрасные механики были его учениками.

Помимо самолетов, у него были и другие увлечения - голуби и шахматы. Голуби в какой-то мере утоляли его страсть к небу. Они летали, о чем он мечтал всю жизнь (он не мог стать летчиком из-за плохого здоровья). В аэропорт он приезжал раньше всех и уезжал последним. Там, у мастерских, была у него большая голубятня. В ней он держал только почтовых голубей и турманов-пилотажников. Приезжая с рассветом в аэропорт. Горбунов выпускал в небо своих турманов и с упоением наблюдал за их полетом. Они у него выполняли головокружительный каскад фигур "высшего пилотажа" в групповом полете и этим доставляли ему огромное наслаждение. Изредка он приносил кому-нибудь из нас клетку с парой голубей и просил отвезти их в какой-либо дальний аэропорт и выпустить там после посадки. Его голуби, увезенные в Баку, Ереван, Кутаиси, Сухуми и другие города Закавказья, всегда возвращались домой. Сколько же тогда они приносили радости Горбунову! С летчиками у него была большая дружба. Мы ходили к нему наблюдать за полетом и "пилотажем" его питомцев, а он в свободное от работы время приходил к нам и с большим азартом сражался с кем-либо в шахматы. Выиграть у него партию мало кому удавалось, и он этим очень гордился.

Провожая, он обнял меня и сказал:

- Колька! Бейте там хорошенько проклятых фрицев, кончайте с ними и скорей возвращайтесь домой. Жалею, что я не с вами, не берут меня на фронт.

Тяжелым было расставание с женой, она с трудом получила разрешение отлучиться с работы и вместе с сыном приехала на аэродром проводить меня в дальнюю дорогу.

Распрощавшись со всеми, забираюсь в пассажирскую кабину видавшего виды старенького самолета, закрываю фонарь и поудобнее усаживаюсь среди груды всяких ящиков, запчастей и чехлов.

Самолет порулил на старт, почти все провожающие разошлись, только моя жена, сынишка и Горбунов стояли на поле, махали мне руками.

Хотя мы выбрали самый короткий маршрут, но только на вторые сутки нам удалось долететь до Тамбова. Там мне посчастливилось устроиться на самолет ПС-84, летевший с большой группой командиров из Баку в Москву, и к исходу дня долететь на нем до Центрального аэродрома.

Переночевав в летной комнате аэропорта, рано утром я уехал на Ярославский вокзал, а оттуда электричкой в авиагарнизон, где тогда формировалось соединение, в один из полков которого, 103-й, я получил назначение.

Знакомство с эскадрильей

Отыскав штаб, я представился командиру полка полковнику Божко и вручил ему предписание о своем назначении командиром 2-й авиаэскадрильи.

Божко встретил меня приветливо, подробно расспросил о моей летной и боевой службе. Высокий, широкоплечий, могучего телосложения, с отличной, несмотря на солидный возраст, военной выправкой, Божко мне понравился сразу.

Божко представил меня комиссару полка майору Таганцеву и начальнику штаба подполковнику Архипову. После знакомства и короткой беседы с ними командир полка вызвал свою "эмку", и мы поехали на аэродром, где в то время личный состав полка занимался подготовкой самолетов к полетам.

Когда мы подъехали к стоянке, Божко сказал мне:

- Смотри, капитан, какое почетное, историческое место нам отвели: ту самую горку, с которой Валерий Чкалов стартовал и летел на своем АНТ-25 в Америку через Северный полюс. Счастливой она была для экипажа Чкалова. Может, и для нас она будет счастливой.

На северной стороне огромного аэродрома, через вес его поле, с востока на запад протянулась бетонная лента, упиравшаяся концами в поляны соснового бора. Восточный конец ее будто приподнялся от сильного порыва ветра и повис на горизонте на уровне верхушек могучих сосен. Туда, на вздыбившийся конец этой бетонной ленты, везла нас автомашина. С обеих сторон полосы стояли бомбардировщики различных типов.

- Ну вот мы и на месте, - сказал Божко, с трудом протискивая свое могучее тело в дверцу. "Эмка" была явно не по его комплекции.

Подбежал дежурный по стоянке и доложил командиру о производимых работах. Здесь же по приказанию командира полка была построена 2-я авиаэскадрилья. Божко представил меня личному составу и уехал в штаб.

Отпустив технический состав для продолжения работ на самолетах, я оставил только командиров кораблей, комиссара эскадрильи майора Коломийцева, адъютанта капитана Сороковенко, инженера инженер-капитана Литвиненко, штурмана майора Сазонова и начальника связи старшего лейтенанта Маковского, с которыми хотел познакомиться поближе и в первую очередь.

Мы уселись в кружок в тени крыла одного из самолетов, и я рассказал товарищам о себе, а затем дал слово руководящему составу и командирам кораблей эскадрильи. Они поочередно коротко рассказали о себе, об Уровне летной подготовки и готовности своих экипажей к полетам.

Так при первом знакомстве мы многое узнали друг о друге, и эта наша непринужденная беседа сразу сблизила нас и определила, как мне кажется, дальнейшую нашу дружную боевую работу.

Страна мобилизовала все силы на разгром врага. Полки нашего соединения формировались в основном из специалистов ГВФ (как же был прав Я. В. Смушкевич, когда говорил нам на предвоенной конференции, что ГВФ является неисчерпаемым резервом для воздушных сил Красной Армии), только штурманский состав, воздушные стрелки и вооруженцы да небольшая часть стрелков-радистов прибывали из школ ВВС. Там они в основном проходили ускоренный курс обучения и, конечно, не имели никакого практического опыта, тем более опыта боевого. Штабы полков и часть руководящего состава авиаэскадрилий укомплектовывались кадровым командирским составом.

Среди командиров кораблей, бортовых техников и радистов оказалось много моих знакомых по работе и Аэрофлоте, товарищей, которых я знал как высококвалифицированных авиационных специалистов. Их большой опыт и знания впоследствии мы использовали при подготовке молодых членов экипажей к боевым действиям.

Эскадрилья состояла из одиннадцати экипажей. В нее входили экипажи командиров Дрындина, Засорина, Дакиневича, Бурина, Куценко, Маркова, Волкова, Кулакова, Крюкова, Исакова и мой. Все командиры кораблей имели хорошую летную подготовку и большой опыт самостоятельной летной работы. Это обнадеживало и радовало меня.

Посоветовавшись со своими заместителями, я решил начать подготовку эскадрильи к боевой работе с организационных мероприятий - проведения строевого, партийного и комсомольского собраний, на которых будут поставлены конкретные задачи по подготовке к боевым действиям в самые короткие сроки. Как доложил мне комиссар эскадрильи майор Коломийцев, 70 процентов состава эскадрильи - коммунисты и комсомольцы, все командиры кораблей - члены партии. Было на кого опереться.

Побывав на аэродроме и в общежитии, где жили летчики и технический состав, я пришел к выводу, что прибывающие на формирование еще недостаточно организованы, дисциплины и порядка от них пока еще никто не требует. В общежитии размещены все вместе - сержантский состав и пожилые командиры, койки как следует не заправляются, расписание и распорядок дня не выполняются.

Очевидно, это было результатом того, что большинство людей прибыло из Аэрофлота, а молодежь, только вчера окончившая школы, считала, что на фронте можно вести себя повольготней.

Капитан Сороковенко получил указание разместить личный состав поотрядно, командиров отдельно от сержантов, составить распорядок дня с учетом работы столовой и выделенного нам времени для приема пищи. Распорядок дня объявить летно-техническому составу, вывесить в общежитии и твердо требовать его выполнения.

На строевое собрание мы пригласили командование полка и секретаря парторганизации полка майора Ф. Е. Шабаева.

Командир полка коротко и четко изложил нам задачи по формированию и боевой подготовке, сроки готовности к выполнению боевых заданий, которые, надо сказать, были крайне сжатыми: готовность полка намечалась на 1 июня.

Чтобы выполнить эти задачи, требовалось много, организованно и напряженно поработать. Поэтому на партийном и комсомольском собраниях обсуждались вопросы укрепления дисциплины, повышения организованности в учебе и боевой подготовке, о роли и месте коммунистов и комсомольцев в воспитании личного состава, об их личном примере в выполнении поставленных задач.

Времени для планового формирования полка и подготовки его к боевым действиям у нас практически не было. Обстановка на фронтах заставляла заниматься всеми вопросами в процессе выполнения боевых заданий.

В то время, весной 1942 года, наша авиапромышленность, эвакуированная в восточные районы страны, еще не в состоянии была обеспечить фронт в достаточном количестве боевыми самолетами, поэтому наш полк, как и некоторые другие части, получил на вооружение обыкновенные транспортные самолеты ПС-84, да и то в ограниченном количестве. На них мы могли выполнять только транспортную работу по обеспечению различных перевозок для фронтов, эвакуацию раненых бойцов в тыл страны.

Еще в период нашего формирования полку была поставлена довольно сложная задача по выполнению специальных заданий командующего Закавказским военным округом.

Находившиеся в Иране согласно договору 1921 года советские войска нуждались в снабжении вооружением, боеприпасами, продовольствием, медикаментами, обмундированием. Для перевозки этих грузов из состава 2-й эскадрильи выделили два экипажа: заместителя командира эскадрильи по летной подготовке старшего лейтенанта Дрындина и лейтенанта Крюкова.

Экипажи Дрындина и Крюкова успешно выполнили задание. Они сделали несколько полетов из Тбилиси в Тегеран и Басру. В сложных условиях полетов над высокогорьем они перевезли много груза и получили поощрение от командования Закавказского военного округа.

Отличное выполнение задания этими экипажами явилось показателем их зрелости, хорошей летной подготовки, а следовательно, и готовности к выполнению боевых задач.

День рождения полка

В конце марта 1942 года противнику удалось окружить 2-ю ударную армию, ее войска с кровопролитными боями пробивались на соединение с главными силами Волховского фронта. Наступило резкое потепление. Все дороги и колонные пути, проложенные через болотистые участки, оказались затопленными, ухудшилось снабжение войск боеприпасами и продовольствием. Существ венной помощи войска Волховского фронта окруженной 2-й ударной армии оказать не могли.

В мае наш полк получил партию самолетов Ли-2. Это были такие же самолеты, как и почтово-пассажирские ПС-84, только несколько переделанные и модернизированные. Из пассажирской кабины были убраны кресла, снята мягкая обивка, в грузовой кабине установили авиационные пулеметы. Самолет стал военно-транспортным, на котором можно было перевозить войска и различные грузы.

В конце мая из состава полка была выделена группа из 12 самолетов, в которую вошли четыре экипажа нашей эскадрильи. Этой группе была поставлена задача - обеспечение частей 2-й ударной армии боеприпасами, продовольствием и медикаментами.

В один из последних дней мая мы перелетели на новый аэродром. Взлетно-посадочная площадка этого аэродрома не имела твердого покрытия, а представляла собой бугристую песчаную полосу. После каждого пробега самолета на аэродроме поднимались облака пыли. Пыль забивалась в глаза, скрипела на зубах, саднила все тело. Не аэродром, а Сахара в песчаную бурю.

Рассредоточив и замаскировав машины, приступили к подготовке к выполнению задания. Позади стоянок самолетов были сложены различные грузы, вооружение, боеприпасы, продовольствие. Специальные команды упаковывали их в десантные мягкие мешки, в которых грузы сбрасывались без парашютов.

Пока заправляли и загружали самолеты, экипажи изучили район десантирования, проложили маршрут полета, произвели необходимые расчеты. Справившись со всем этим, мы уехали в общежитие, находившееся недалеко от аэродрома. Устроившись поудобнее на соломенных тюфяках - кто на нарах, а кто и на полу, мы намеревались немного поспать перед ночным вылетом. Но уснуть никому не удалось. Многим предстояло впервые лететь на боевое задание, волнение и напряжение гнали сон. Ворочались, вздыхали и зевали... Мне было знакомо такое состояние, я знал, что это пройдет, как только они совершат первые боевые вылеты. Спать не давали и жестоко кусавшие комары, спастись от которых было невозможно. Наши попытки выкурить их, сжигая хвойные ветви, не приносили успеха. Мы задыхались в дыму, некоторые не выдерживали и уходили на улицу подышать свежим воздухом. Измученные, обозленные и еще больше уставшие, мы поехали на аэродром.

Коротка июньская ночь. Не успеет на западе погаснуть вечерняя заря, как на востоке уже светлеет небосвод. Мало, очень мало остается времени, чтобы незаметно для врага перелететь линию фронта, выполнить задание и вернуться обратно. Да и можно ли в июне считать настоящими ночи в этих широтах? Сумерки...

Мы торопились с вылетом и рассчитали его так, чтобы первые экипажи взлетели еще засветло. Первым поднялся мой самолет. Над аэродромом зависла поднятая винтами плотная пылевая завеса. Несмотря на плохую горизонтальную видимость, вслед за нами поочередно взлетели остальные экипажи.

Решено было сразу набрать как можно большую высоту, недосягаемую для огня пехотного оружия и малокалиберной зенитной артиллерии. Но тяжело загруженные самолеты с большим трудом лезут вверх, еле-еле наскребли 3700 метров. Летим к линии фронта.

Под нами уже темнеет, а на крыльях еще поблескивают лучи заходящего солнца. Через несколько минут солнце опустилось за горизонт. Вот и Волхов, его голубая лента будто повисла в серых сумерках. За Волховом линия фронта. Из сумеречной мглы к самолету потянулись нити трассирующих пуль и снарядов. Не долетев до нас, они цветной радугой повисали в пространстве.

- Прошли линию фронта, - доложил штурман Сазонов. - Справа по курсу, на земле, вспышки орудийных залпов - ведут бои с противником наши окруженные войска. Пора снижаться.

Место боя хорошо видно с воздуха. Найти наши войска просто, враг сам помогает нам в этом. Яркие вспышки образовали огненное, огромных размеров, кольцо. Примерно в центре этого кольца - четыре ярко горящих костра. Сюда мы должны сбросить свой груз.

Снизившись до высоты 50 метров, с нескольких заходов сбросили мешки в обозначенный кострами квадрат, а затем с набором высоты ушли в сторону, встали в круг и стали следить за действиями остальных экипажей.

С высоты своего полета мы наблюдали захватывающую картину. Непрерывно прибывающие с востока самолеты - нашей и других частей - становились в круг и летали друг за другом, поочередно снижаясь, чтобы сбросить груз. Чтобы не столкнуться, самолеты включали навигационные огни. Через десяток минут внутри огненного кольца на земле, над кострами, над черным лесным массивом, кружилась разноцветная феерическая карусель-красные, зеленые, белые огни...

Экипажи действовали четко и уверенно, хотя большинство впервые выполняло боевое задание. Столь необходимые нашим войскам вооружение, боеприпасы, продовольствие непрерывным потоком падали в заданный квадрат. Мы были рады, что при нашей помощи с рассветом вновь оживут умолкнувшие орудия и пулеметы подразделений 2-й ударной.

Когда после посадки мы прибыли на командный пункт, там уже находились экипажи самолетов, прилетевших ранее. Штурманы писали боевые донесения, а командиры, другие члены экипажей, возбужденные и довольные, громко делились впечатлениями, поздравляли друг друга с первым боевым вылетом.

Впоследствии день 1 июня стал нашим полковым праздником. Приказом по соединению он был установлен как день окончания формирования полка и начала боевых действий.

Трудная ночь

Войскам 2-й ударной армии все еще не удавалось прорвать кольцо окружения, и они вели тяжелые, кровопролитные бои с превосходящими силами противника.

Чтобы сорвать снабжение окруженных частей по воздуху, враг подтянул и сосредоточил в этом районе зенитную артиллерию и соединения ночной истребительной авиации. Теперь наши экипажи при десантировании находились под непрерывным обстрелом зенитной артиллерии врага, а при хорошей погоде подвергались и атакам ночных истребителей. Мы стали нести боевые потери.

На всю жизнь запомнили многие из нас ночь на 22 июня.

Мой самолет оказался неисправным - на одном из моторов устраняли дефекты, и я был свободен. Воспользовавшись этим, я решил дать "провозной" полет экипажу лейтенанта Михаила Бурина, прилетевшему в этот день на пополнение нашей группы.

Стояла безоблачная погода с отличной горизонтальной видимостью. Когда мы еще подлетали к линии фронта, над окруженными войсками уже кружились наши самолеты. Одни в вираже у самой земли сбрасывали грузы, другие снижались. Картина была уже знакомой, но мне показалось, что в ней чего-то недоставало, не было каких-то ярких деталей, впечатавшихся в память и сейчас как бы вырезанных из общей панорамы. Недоставало ярких вспышек выстрелов зенитной артиллерии противника.

Это настораживало. Не стреляют зенитки - жди атак истребителей. Поэтому я приказал экипажу смотреть в оба и быть максимально бдительными. Сделал я это вовремя.

Истребители неожиданно и одновременно атаковали с разных направлений, обрушились на наши медленно шедшие в кильватер, хорошо видимые в светлом, безоблачном небе огромные корабли. Через несколько секунд, потрясенные, мы увидели, как огненными факелами беспорядочно падали три наших самолета.

Через радиста передаю летящим за мной самолетам и одновременно на командный пункт сообщение об атаках вражеских ночных истребителей: командую борттехнику Хмелькову выпустить шасси, а сам, убрав секторы газа до минимума, отдаю штурвал и почти отвесно веду машину к земле.

Михаил Бурин инстинктивно тянет штурвал на себя, опасаясь, что самолет не выдержит такого крутого и стремительного снижения. Но с самолетом ничего не случилось. Почти у самой земли мы перевели его в горизонтальный полег и на малой высоте вышли в расположение окруженных войск.

Пока мы кружились в общей карусели транспортно-десантных самолетов, а штурман с бортмехаником и радистом сбрасывали десантные мешки с боеприпасами, над нами высоко в небе то и дело вспыхивали неравные воздушные схватки, после которых, загоревшись, упали на землю еще несколько наших транспортных машин.

Сбросив последний мешок, мы не стали набирать высоту, а решили возвращаться к себе на бреющем полете: зенитчики не так опасны, как истребители.

Но благополучно перелететь линию фронта не удалось. Напряженно вглядываясь вдаль, мы увидели впереди железную и шоссейную дороги, идущие с Новгорода на Чудово. Здесь - линия фронта. Только подумал я об этом, как немцы открыли по самолету ураганный

Огонь из всех видов оружия. Изменять курс не было смысла, да и поздно было, оставалось рассчитывать только на счастье... На несколько мгновений в кабине стало светло, перед самыми глазами замелькали светлячки трассирующих пуль, раздался скрежещущий удар по правому крылу, затем по носовой части, машина несколько раз вздрогнула - и вышла из обстрела.

Некоторое время молчим. Постепенно напряжение спадает, борттехник в боковые окна осмотрел моторы - повреждений нет, пожара не видно. Все облегченно вздохнули.

- Ну как, Михаил Иванович? Получил боевое крещение? - спрашиваю Бурина.

- Мы-то отделались испугом, а машине фрицы здорово влепили, - спокойным тоном замечает штурман лейтенант Шишмаков. Как бы в подтверждение его слов медленно начинает падать давление масла на правом моторе. Чтобы не загубить мотор, переводим винт на большой шаг и выключаем его. Незагруженный самолет легко летит и на одном моторе В прохладном и прозрачном предрассветном воздухе.

Аэродром. Становимся в круг, и Михаил Бурин подает команду выпустить шасси. Самолет два раза встряхивает - шасси выпали из-под моторных гондол. Открываю правую форточку, осматриваю "правую ногу" и вижу прорванную в нескольких местах покрышку правого колеса. Слева колесо в порядке. Убирать шасси и уходить на второй круг на одном моторе опасно. Поэтому садимся - немного правее посадочного "Т", чтобы после приземления не мешать посадке остальных самолетов. Посадку на "две точки" Бурин произвел отлично. Самолет к концу пробега развернуло вправо, он несколько раз дернулся и остановился. Трактор отбуксировал самолет на стоянку, где инженер эскадрильи инженер-капитан Литвиненко и техники детально его осмотрели. Выяснилось, что несколько снарядов малокалиберной зенитной артиллерии угодило в носовую часть фюзеляжа самолета и в правую мотогондолу. Пробитыми были масляный бак правого двигателя, покрышка колеса и отъемная носовая часть фюзеляжа. Более трех десятков пулевых пробоин в разных местах самолета насчитали техники, но жизненно важные узлы самолета не были повреждены.

Из нашей группы не вернулся в ту ночь только один самолет - с экипажем старшего лейтенанта Дрындина. В группах других частей потерь было значительно больше.

Нашим экипажам помогло переданное нами по радио предупреждение об атаках ночных истребителей. Все командиры кораблей нашей группы выполняли полет на бреющем.

После отдыха сделали разбор предыдущих боевых вылетов, подробно проанализировали тактику ночных истребителей противника и выработали приемы противодействия им. Было решено изменить маршрут и профиль полета, после взлета лететь с набором высоты на Кириши, линию фронта перелетать на высоте 3100 метров, обезопасив себя от зенитной артиллерии, затем со снижением идти на Любань и с тыла противника на малой высоте выходить к окруженным войскам в район Новой Керести. Сбросив груз, идти к западной оконечности озера Ильмень, разворачиваться на восток и с набором высоты идти через озеро. Перелетев линию фронта, снижаться и брать курс на базу. Таким образом, относительно безопасный перелет линии фронта обеспечивался полетом на средней высоте и вдали от окруженных войск, а выход к ним с тыла противника и на малой высоте исключал атаки истребителей. Земля мешала ночным истребителям занять позицию для прицельной стрельбы. В качестве ночных истребителей враг тогда использовал в основном Ме-110 и специально переоборудованные бомбардировщики Ю-88.

На разборе выяснилось, что самолеты ПС-84 и Ли-2 не имеют на выхлопных трубах пламегасителей, и ночью длинные языки пламени демаскируют самолет. Опытные борттехники рекомендовали нам при полете над занятой врагом территорией обеднять горючую смесь двигателей, что намного уменьшает яркость и свечение выхлопных газов, но предупредили, что чрезмерное обеднение смеси может привести к быстрому прогару клапанов двигателей. (В дальнейшем пламегасители были установлены на всех самолетах.)

На следующий день по пробитому нашими частями в кольце окружения "коридору" вместе с группой красноармейцев вышли из окружения сбитый накануне старший лейтенант Дрындин и второй пилот Гуляев со стрелком старшим сержантом Клевановым из экипажа лейтенанта Фарманяна, сбитого ночью 11 июня. Гуляев был ранен и его сразу же отправили в авиагоспиталь.

На разборе старший лейтенант Дрындин рассказал нам об исключительно тяжелом положении окруженных войск. Нет боеприпасов, чтобы отбивать непрерывные атаки врага. Нет медикаментов для оказания медицинской помощи раненым, которых в окружении очень и очень много. Нет продовольствия, в пищу идут даже лошадиная кожа, ремни и конская сбруя. Его рассказ произвел тяжелое впечатление. Командир отряда старший лейтенант Петр Засорин попросил слово.

- Товарищи, вы все здесь слыхали, в каком положении находятся наши бойцы. В холоде, голоде, под непрерывным обстрелом врага, на который не всегда могут ответить - каждый патрон, каждый снаряд на счету. Никто, кроме нас, летчиков, помочь им не может. Так давайте удвоим наши усилия. Я предлагаю: заправку самолетов горючим производить с расчетом, чтобы его хватало на полет туда и обратно - и только. Все чехлы, запасные части, инструмент и ненужное оборудование с самолетов снять и хранить на стоянках. За счет всего этого и за счет нашего с вами летного опыта и мастерства брать на борт дополнительно не меньше тонны боеприпасов и продовольствия!

На следующий день перед вылетом мы устроили основательную "чистку" самолетов от ненужных в полете запчастей, инструментов, чехлов. Когда снятый груз взвесили, то на каждой машине его набралось не одна сотня килограммов. В этот день экипажи Агапова, Бурина, Гаврилова, Готина, Засорина, Кулакова, Куценко и Савченко увозили нашим героически сражавшимся в окружении войскам дополнительно более десяти тонн так необходимых грузов.

Мы настойчиво, с еще большей интенсивностью продолжали полеты к окруженным советским войскам. Несмотря на то что экипажи нашей группы были только что сформированы, не имели опыта боевых действий, мы успешно выполнили поставленную нам боевую задачу по доставке окруженным войскам боеприпасов, медикаментов и продовольствия, чем способствовали успешному выходу из окружения частей 2-й ударной армии.

Как Ли-2 стал бомбардировщиком

Пополнялись старые и формировались новые соединения авиации дальнего действия, и если летчиков и специалистов технических служб было достаточно, то боевых самолетов недоставало. И тогда командование АДД приняло смелое решение: использовать в качестве бомбардировщика многоместный почтово-пассажирский самолет ПС-84, который в начале войны был переоборудован в военно-транспортный и переименован в Ли-2.

В апреле 1942 года на одном из таких самолетов в подвижных авиаремонтных мастерских было установлено бомбардировочное вооружение. Командиру 102-го авиаполка капитану Борису Осипчуку было поручено испытать его.

Нашлось много скептиков, которые не верили в то, что на бывшем пассажирском самолете, обвешанном бомбами, можно будет летать на бомбардировку вражеских объектов. Испытательные полеты и бомбометание на полигоне, произведенные Борисом Осипчуком, показали, что хотя аэродинамические качества самолета несколько ухудшились, летать на нем можно. Упрощенное бомбардировочное вооружение хоть и не обеспечивало высокой точности прицеливания, но позволяло использовать машину для поражения бомбами больших объектов и бомбометания по площадям.

И вот такими самолетами командующий авиацией дальнего действия приказал вооружить полки нашей дивизии.

По мере поступления самолетов с завода на них устанавливались бомбодержатели под фюзеляжем для подвески бомб, прицел и электросбрасыватель. После этого каждый самолет испытывался с бомбовой нагрузкой на земле и в воздухе. Всеми работами по установке бомбардировочного вооружения на самолеты полка руководил инженер-подполковник Пономаренко.

При бомбометании и прицеливании от летчика и штурмана Ли-2 требовались исключительное мастерство и натренированность в боковой наводке и в прицеливании по дальности. В первом боевом варианте самолета прицел устанавливался снаружи самолета, за бортом пилотской кабины. Ни один штурман, летавший на типовых бомбардировщиках, не может даже представить себе тех неудобств в определении навигационных данных и особенно в работе с прицелом, какие испытывали мы на Ли-2.

Чтобы вести прицельное бомбометание, штурман занимал место второго летчика, открывал боковую форточку, высовывал в нее голову и, обдуваемый воздушным потоком, ловил цель...

Впоследствии рационализаторы перенесли прицел ниже, в специальный вырез, и установили козырек, который в какой-то степени защищал голову штурмана от потоков воздуха. В мае 1942 года этот вариант самолета был отправлен на завод, где приступили к его серийному производству.

Ли-2 совершенствовался. Было оборудовано специальное место для штурмана за сиденьем командира корабля, где разместили панель с необходимыми приборами. На самолет поставили дополнительные бензобаки, что позволило увеличить продолжительность полета до 12-14 часов. Турельный пулемет был заменен крупнокалиберным пулеметом Березина. В хвостовом отсеке установлен дистанционный авиационный гранатомет, в кабине летчика появилось устройство освещения приборной доски для ночных полетов.

Этим вариантом Ли-2 были вооружены целые авиационные корпуса. Ли-2 использовались для бомбардировки вражеских объектов наравне с первоклассными бомбардировщиками отечественных и иностранных марок. Они также успешно выполняли десантные, транспортные и специальные задания Верховного главнокомандования.

...Работа по подготовке к ночным бомбардировочным действиям была напряженной. Прежде всего мы изучили повое оборудование, произвели несколько дневных бомбометаний на полигоне, а затем приступили к ночным тренировкам. Для тренировочного бомбометания использовались небольшие цементные бомбы.

Не сразу все пошло гладко. Из-за неудобств в расположении прицельного оборудования у штурманов возникли трудности в боковой наводке, в прицеливании по дальности, результаты вначале были очень низкими. Однако постепенно штурманы приспособились и стали попадать в цель сравнительно небольших размеров.

Наконец тренировки остались позади. Мы получили первое боевое задание - в ночь на 24 июня 1942 года всеми экипажами полка нанести бомбардировочный удар по скоплению эшелонов противника на железнодорожной станции Щигры, в 25 километрах восточнее города Курска.

Командир нашей дивизии полковник Филиппов выбрал эту цель для первой бомбардировки из-за слабого прикрытия ее зенитной артиллерией. Экипажи могли работать в сравнительно спокойной обстановке.

Удар было приказано нанести в полночь с высоты 3100 метров с интервалом между самолетами в одну минуту. Другие полки дивизии наносили удар после нас.

Погода в ту ночь выдалась хорошей, в безоблачном небе все застыло, самолет даже не вздрогнет. Через час полета мы были у цели, отыскать ее было не трудно. Справа (в темноте казалось, что это совсем рядом) полки АДД бомбили железнодорожный узел Курска. Все небо над городом сверкало от частых разрывов зенитных снарядов. Тонкие и яркие лучи прожекторов, скрестившись, вели по небосводу попавшие в их перекрестье отдельные воздушные корабли.

- Не завидую ребятам, что над Курском, жарко им сейчас,- нарушил сосредоточенное молчание штурман Сазонов.

- Как в пекле, - коротко резюмировал борттехник Хмельков.

- Немцы ими крепко заняты, из-за этого нам меньше перепадет,- заключил Сазонов и, дав мне боевой курс, открыл форточку в кабине, высунул в нее голову, занялся прицеливанием.

Почти под нами, чуть впереди, видна цель. Сазонов сбрасывает бомбы и остается в том же положении, сосредоточенно наблюдает за результатами своего удара. Бомбы попали в цель, он доволен. Закрывает форточку, не торопясь уступает место второму пилоту Михаилу Кучеренко, дает мне заранее рассчитанный курс на аэродром и уходит в грузовую кабину покурить.

За нами бомбят другие экипажи. На станции видны пожары, их все больше и больше, а по небу над нашей целью шарят только два-три слабеньких прожектора да несколько пунктирных очередей зенитных пулеметов прочерчивают небо. Они для наших самолетов не страшны.

Ожесточенный бой над Курском позволил нам появиться над станцией Щигры незамеченными.

Когда командование полка производило разбор нашего первого бомбардировочного налета, было уже известно, что экипажами нашей дивизии уничтожено несколько эшелонов с живой силой и техникой противника, на железнодорожной станции всю ночь бушевали пожары и происходили взрывы большой силы. Всем участникам налета была объявлена благодарность.

Так самолет Ли-2, впоследствии прозванный летчиками "Иваном", начал свой боевой путь в совершенно новом качестве бомбардировщика и служил нам верой и правдой до конца войны.

Задачи меняются

Вначале командование АДД поручало нам нанесение ударов по слабо прикрытым целям, затем задания усложнились. 30 июня, когда полк бомбил противника в Расховце, штурман лейтенант Рафиенко, летевший с нашим экипажем, поразил цель очень удачно. От его удара возник огромный пожар, который был виден на расстоянии 50 километров. Сазонов, летевший как штурман-инструктор, был очень доволен успехом Рафиенко.

2 июля экипажи полка участвовали в бомбардировке железнодорожного узла в Курске. Несмотря на то что перед целью и над самой станцией все небо было усеяно яркими вспышками рвавшихся зенитных снарядов, экипажи не дрогнули, смело вели на цель свои корабли и прицельно ее поражали. На этот раз капитан Сазонов давал "провозной" молодому штурману лейтенанту Севостьянову. На высоте 3500 метров в 23.00 мы подошли к цели. Высоко над нами лучи прожекторов ловили в перекрестия бомбардировщики Ил-4, мы надеялись незаметно "пролезть" под ними...

Голубоватая, ярко светящаяся полоса надвинулась на нас и остановилась. Резко накренив самолет, скольжением выскакиваю из нее, но через мгновение уже несколько лучей ухватили нас.

Яркий, ощутимый всем телом, буквально пронзающий машину насквозь, свет лился отовсюду, слепил глаза так, что не видно было ни одного прибора. От рвавшихся вблизи снарядов самолет беспрерывно вздрагивал и, казалось, назло вражеским зенитчикам, невредимый, пробивался вперед - к цели.

Шторками из темно-синего полотна задернули стекла кабины, можно различить приборы, по ним веду машину вслепую. В кабине напряженная тишина, и вдруг у самого уха раздается голос Севостьянова.

- Командир, все в порядке, бомбы сброшены и попали в цель. Производите маневр, а то, неровен час, собьют. - И его небольшая хрупкая фигурка, скользнув мимо, скрылась за моей спиной.

С левым разворотом резким снижением ухожу от цели. Мы в темноте, будто провалились в пропасть. Скорее ощущаю, чем сознаю: вырвались из прожекторов. Все облегченно вздохнули и сразу заговорили, перебивая друг друга.

- Прошли через огонек, прикурить можно было из кабины, - заговорил первым Миша Кучеренко. Когда мы бомбили, он без дела сидел в грузовой кабине и хорошо видел, что творилось вокруг нас.

- Побывали у черта в гостях, еле ноги унесли...- сказал наш радист, начальник связи эскадрильи старший лейтенант Маковский и повернулся к рации - передать о выполнении задания.

- Придется и не такое увидеть. Война, - наставительно сказал Сазонов.

- Разговорились! Успокоились! Не рановато? Следите за обстановкой, - потребовал я, и как бы в подтверждение моих слов под нами прошел двухмоторный самолет и обстрелял нас из бортовых турельных установок. Наши стрелки открыли дружный огонь и тоже промазали, так и разошлись мы с Ю-88, не причинив друг другу вреда. Наше счастье, что неожиданная атака врага была неудачной. Зато все получили хороший урок: в полете ни на минуту нельзя ослаблять бдительности.

На разборе боевого вылета пришлось основательно поговорить на эту тему.

Наши вылеты на бомбардирование объектов в тылу врага стали теперь регулярными.

Одновременно полк стал получать задания по заброске в глубокий тыл противника разведывательных групп. Эти важные и ответственные задания поручались самым опытным экипажам.

Первыми на выброску разведчиков летали экипажи старших лейтенантов Л. Ф. Агапова и П. П. Савченко. Выполнял такие задания и я. Это были очень сложные полеты с решением многих неизвестных. При получении задания нам говорили примерно так: "К исходу дня на аэродром прибудет группа разведчиков-парашютистов в составе 3-5 человек и с грузом до 500-700 килограммов, сегодня ночью их нужно десантировать в районе пункта Н., о выполнении задания срочно доложить по телефону". И все.

Вылетая в глубокий тыл врага, экипажи не знали, с какой погодой придется встретиться в пути, а главное, в районе выброски парашютистов. Точка выброски ничем и никем не обозначалась, отыскать ее с ходу, вблизи крупных населенных пунктов, не привлекая внимания вражеских гарнизонов, было почти невозможно. Будешь долго кружиться - враг поймет, что самолет ищет место для десантирования, примет срочные меры, чтобы сбить самолет, прочешет район, чтобы выловить и обезвредить парашютистов. Вот и приходилось уходить в ночь на сотни километров за линию фронта и без навигационных средств, которыми располагает современный самолет, находить безопасное место, сбрасывать наших разведчиков скрыто от врага. Это было трудным делом.

...И снова не вернулся

27 июля во второй половине дня весь личный состав эскадрильи был на аэродроме: готовил машины к ночному боевому вылету. С моторов были сняты капоты, на самолетах открыты все люки. В темно-синих комбинезонах летчики и техники работали на самолетах. Я с адъютантом Сороковенко уточнял состав экипажей, составлял плановую таблицу на предстоящий боевой вылет. В это время к стоянке подкатила грузовая автомашина, в кузове которой находились четверо людей, одетых в защитные штормовки без петлиц и знаков различия.

Рядом с шофером сидел начальник штаба полка подполковник Архипов. Я подошел для доклада, но Архипов опередил меня:

- Капитан Богданов, срочно готовьтесь к полету на спецзадание - выброску группы парашютистов с рацией, оружием и боеприпасами в районе треугольника Смоленск-Витебск-Орша. Берите любой готовый самолет. Вылет с расчетом пролета линии фронта в сумерках. Чтобы ускорить подготовку, командир полка приказал штурману полка майору Иванову лететь с вами. Он готовит сейчас к полету карты, скоро приедет.

Готовым к полету был только мой ПС-84.

Учитывая, что в полете потребуется непрерывно вести детальную ориентировку на местности и штурман должен будет находиться на сиденье правого летчика, второго пилота я решил не брать.

В 20.45 наш экипаж в составе штурмана майора Иванова, бортрадиста начальника связи эскадрильи лейтенанта Маковского, бортмеханика техника-лейтенанта Хмелькова, воздушных стрелков Джураева и Кулакова с четырьмя парашютистами и семьсоткилограммовым грузом вылетел с аэродрома.

Стоял теплый июльский вечер. В начале маршрута небо было чистое, затем начали встречаться отдельные кучевые облака, перешедшие к концу маршрута в мощную кучево-грозовую облачность.

Иванов и я вели детальную ориентировку; в конце маршрута нам пришлось часто менять курс полета, чтобы обходить попадавшиеся на пути мощные грозовые облака. К намеченному месту выброски - деревне Осюки пройти не удалось, там стеной, до земли, стояла тяжелая грозовая облачность, беспрерывно прорезаемая яркими всплесками молний. В таких облаках летать нельзя, в них бушуют сильные восходящие и нисходящие потоки, которые способны разрушить любой боевой самолет, не то что пассажирскую машину.

Снизились до самой земли, но "окна", чтобы пробиться к цели, найти не удалось. Оставалось только одно - вернуться к себе на аэродром. Старший парашютистов это предложение отверг категорически. Он предложил выбрать любое другое место для выброски, лишь бы оно было вдали от крупного населенного пункта и в лесистой местности.

Такое место мы нашли с большим трудом. Это была деревня Казачкино, в тридцати километрах юго-восточнее Витебска. Рядом простирался огромный лесной массив, невдалеке была большая поляна. Над поляной снизились до 300 метров. Вначале покинули самолет парашютисты, затем, когда карманными фонариками они подали условный сигнал "все в порядке", мы сбросили в мягкой упаковке рацию, оружие и боеприпасы. После этого сделали еще несколько кругов над поляной и, получив сигнал, что груз подобран, повернули к линии фронта.

Впереди я увидел стену черной облачности, беспрестанные разряды молний. Попытался обойти эти облака севернее, но и там была гроза. Со всех сторон нас зажала клокочущая, клубящаяся, непрерывно озаряемая молниями, готовая поглотить нас облачность. Мы вертелись среди огромных черных глыб, не находя выхода. И в тот момент, когда я был готов очертя голову ринуться в эту пучину, в темной колышущейся стене показался просвет, в который я, не раздумывая, направил самолет в надежде вырваться из заколдованного круга. И это удалось. Через несколько минут бешеной болтанки, когда невидимая чудовищная сила вырывает из рук штурвал и бросает машину как пушинку - вверх и вниз со скоростью десять - пятнадцать метров в секунду, мы вывалились из облаков на высоте 500 метров. Под нами был Витебск.

Не успели мы разобраться в обстановке, как по самолету открыла ожесточенный огонь зенитная артиллерия. Почти сразу три снаряда попали в машину.

Один разорвался в фюзеляже, второй в центроплане, третий угодил в правый мотор. Пламя охватило мотор и крыло, дымом заполнился фюзеляж.

- Всем покинуть самолет на парашютах, мой передайте в пилотскую кабину,- как мог спокойно скомандовал я. Даю полный газ левому мотору, изо всех сил стараясь хотя бы на короткое время удержать машину на безопасной для прыжка с парашютом высоте.

Высоту горящая машина теряла быстро. Уверенный, что все покинули самолет, я повел его на посадку. В благополучной посадке было мое спасение. Прыгать было поздно, самолет был уже у земли.

Впереди я увидел небольшую поляну, на которую повел еле управляемый самолет, через несколько секунд он уже задевал горящими крыльями верхушки огромных деревьев. На предельно минимальной скорости, на ревущем от натуги моторе еле дотянул до поляны, включил фары и с ходу, с убранными шасси посадил самолет. Еще во время выравнивания убрал газ и выключил зажигание моторов.

Самолет дернулся, огромная сила бросила меня вперед... и, теряя сознание, в какое-то мгновение я понял, что посадил машину на поляну, сплошь покрытую пнями вырубленного леса.

Когда я пришел в себя, то почувствовал, что весь изранен, по виску и лицу текло что-то теплое и липкое. Раздумывать не было времени. Зажав изрезанными пальцами рассеченный до кости лоб и левый висок, я открыл дверь пилотской кабины и шагнул в пассажирский салон. Там бушевало пламя. Задыхаясь в дыму, не чувствуя боли ожогов, я бросился к выходной двери. Но найти ее сразу не мог, от малейшего резкого движения кружилась голова, пронзала невыносимая боль. И тут я заметил человека, метавшегося в дыму и пламени и искавшего выход из самолета. Превозмогая боль, последним усилием я схватил его за одежду и вместе с ним выскочил в открытую дверь.

Когда мы очутились на свежем воздухе, я еле узнал в покрытом копотью человеке радиста лейтенанта Маковского. Попытался что-то сказать ему и не смог: изо рта вырвался неразборчивый, гортанный звук. Ощупав лицо рукой, понял, что у меня разбита челюсть, разрубленный язык распух и мне не повинуется...

Ночное небо над нами озарилось ослепительным светом; воспламенились бывшие в самолете сигнальные ракеты.

Делать здесь было нечего, да и находиться около машины было небезопасно. Насколько позволяли силы, мы поспешили к лесу. Не успели мы скрыться в чаще, как от жара начали стрелять бортовые пулеметы. С противоположной стороны поляны им немедленно ответили автоматы. Стреляли немецкие автоматчики, очевидно предполагая, что на борту еще находятся люди. Один за другим раздались оглушительные взрывы, и в черное небо взметнулись огненные столбы. Взорвались бензобаки

Уходя в глубь леса, мы вскоре услышали крики на немецком языке, лай собак: по нашим следам шла погоня. На наше счастье по пути встретили болото и, перебираясь с кочки на кочку, а иногда по грудь проваливаясь в трясину, забрались в непроходимые дебри. Погрузившись в ржавую воду, между заросших высокой травой кочек мы укрылись в болоте.

Разразилась гроза, полил как из ведра дождь. В перерывах между раскатами грома был слышен то приближавшийся, то удалявшийся лай. Но уходить еще дальше в глубь болота не было сил.

Через некоторое время неожиданно, как и начался, дождь прекратился. Все утихло, только слышны были всплески падающих с ветвей капель. Забрезжил рассвет. От болотной воды повалил густой пар и белой пеленой затянул все вокруг.

Чувствовал я себя плохо. Левый глаз ничего не видел, правый опух. Сильно, словно стягиваемая обручами, болела голова. С первыми лучами солнца на нас напали тучи мошкары, слепней и оводов, избавиться от которых мы никак не могли. Запах запекшейся крови на моем лице, казалось, собрал всех кровососущих тварей болота...

Просидев так несколько часов и убедившись, что гитлеровцев поблизости нет, мы с большим трудом выбрались из болота и углубились в сухой лес.

Из лапника устроили берлогу, залезли в нее и отдыхали до самых сумерек. Двигаться днем опасались, решили идти на восток только ночью.

К вечеру я почувствовал себя хуже, поднялась температура, знобило, усилилась головная боль. С помощью Маковского сделал себе перевязку, употребив вместо бинтов разорванную нижнюю рубашку.

Вечером я с трудом поднялся с земли и вместе с радистом зашагал на восток. Небо было безоблачным, на темном небосводе ярко сверкали звезды, определять направление пути и ориентироваться было легко.

Почти без отдыха шли всю ночь. Рассвет застал нас у небольшой деревушки, раскинувшейся на холме.

Голод заставил нас решиться зайти в деревню. Но, когда рассвело, Маковский разглядел, что на одной из крыш развевается флаг со свастикой. Мы снова возвратились в лес. Мучила страшная жажда, хотелось курить. Но папиросы превратились в месиво еще в болоте.

Казалось, последние силы покидали меня, от потери крови кружилась голова, временами я впадал в забытье. Но приходилось брать себя в руки, скрывать перед боевым товарищем свое состояние. Я был командиром и должен был подавать пример бодрости.

Маковский рассказал мне, как он остался в самолете. Оказывается, передавая радиограмму с донесением, что задание выполнено, из-за грозовых разрядов он никак не мог получить "квитанцию" - подтверждение, что радиограмма принята. Без такого подтверждения, по правилам радиосвязи, считается, что адресат сообщения не получил.

Прослушивая эфир, он был так сосредоточен, что не слышал моей команды покинуть самолет. Только в последний момент понял, что стряслась беда. Из-за густого дыма и пламени, охвативших пассажирскую кабину, он не смог найти парашют. Оставалось ждать развязки в хвостовой части фюзеляжа, которая еще не была охвачена огнем. При посадке он отделался легкими ушибами...

На третьи сутки мы набрели в лесу на одинокий сарай, в котором скрывалась от карателей семья колхозника. Женщины мне сделали перевязку чистыми полотняными бинтами, напоили мятным чаем.

Июльская ночь коротка, много не пройдешь, поэтому мы решили идти и днем. Наш вид сразу привлекал внимание, и свои регланы мы обменяли на домотканые куртки. Поблагодарив хозяев, мы снова ушли в лес с твердым намерением разыскать партизан. Из намеков хозяев мы поняли, что в ближних лесах есть партизаны. На сердце стало веселее, от хорошего настроения прибавилось и сил.

Еще несколько суток пришлось идти, скрываясь от рыскавших по окрестным селам гитлеровцев, страдать от голода. Однажды под вечер мы увидели над оврагом у леса небольшую деревушку. Когда сгустились сумерки, мы рискнули зайти в крайнюю ветхую хатенку. В ней оказалась совсем молодая, худенькая женщина с двумя малолетними белокурыми девочками.

Не таясь, с необъяснимым доверием к этой белорусской женщине, Маковский рассказал ей все и попросил связать нас с партизанами.

Предложив нам ягод, которые она собрала для детей, и по кружке молока, хозяйка незаметно вышла из дома, а вернувшись, сказала, что готова проводить нас к нужным людям.

На опушке леса, из которого мы вышли, нас встретила группа партизан отряда "Моряк" из бригады "Алексея". Нам завязали глаза и повели в лес. Когда мы пришли в отряд, я был в таком тяжелом состоянии, что уже не мог передвигаться.

Командир отряда Михаил Васильевич Наумов сразу понял, что мне необходима срочная медицинская помощь. В отряде никто оказать мне ее не мог. Быстро была снаряжена верховая лошадь, выделена группа партизан, и нас с Маковским к утру доставили в Частикский лес, в отряд, которым командовал Василий Александрович Блохин. Я плохо помню этот переход, который был тяжелым не только для нас, но и для сопровождавших нас товарищей. Весь долгий путь партизаны проделали пешком, поддерживая меня: я сидел верхом на лошади, а седлом служил набитый соломой мешок.

В Частикский лес я был доставлен в крайне тяжелом состоянии. Многие из встречавших нас были уверены, что долго я не протяну.

Не видел я и не слышал, как комиссар отряда Василий Леонович Мохановский снарядил подводу за доктором. На телегу уселись два храбрейших партизана, если не ошибаюсь, Прохоренко и Баранов из села Косачи. Они захватили с собой пулемет и выехали в ближайшее село Высочаны. Постреляв там для вида, они усадили рядом с собой хирурга-стоматолога Анну Николаевну Мамонову, прихватили мешок медицинского инструмента и вернулись в лес.

Анна Николаевна посадила меня на еловый пень и без обезболивающих уколов сделала операцию: удалила несколько зубов и нагноение из лобных пазух, тщательно продезинфицировала раны и перевязала их. Через несколько минут я уже спал крепким сном. Проснулся только на следующий день и чувствовал себя настолько хорошо, что был способен снова двинуться в путь. Хотел поблагодарить мою спасительницу, но ее уже не было в лесу.

Скоро в отряд привели нашего штурмана майора П. А. Иванова. После прыжка с парашютом он удачно приземлился на лугу и несколько дней скрывался в лесу, пока не встретился с партизанами.

Судьбу остальных членов экипажа мне до сих пор не удалось узнать. В часть никто из них не вернулся.

На наши настойчивые просьбы как можно скорее переправить нас ближе к фронту командование партизанского отряда не реагировало. "Обождать надо". Лишь после мы узнали, что партизаны проверяли все обстоятельства, связанные с гибелью самолета и нашим прибытием в отряд.

Постепенно все факты были проверены.

Как-то в наш шалаш зашел комиссар отряда Мохановский. Поздоровавшись со всеми, он присел возле меня на еловые ветви.

- У нашего командира в землянке сейчас находится партизан, которого долгое время не было в отряде. Встреча с ним, полагаю, и для вас и для него будет приятным сюрпризом. Если не возражаете, я провожу вас...

Каково же было мое удивление, когда я увидел вышедшего из землянки высокого, широкоплечего, с ямочками на щеках красивого молодого человека. Он был невероятно похож на небольшого крепыша Колю Бозыленко, моего троюродного брата, с которым несколько лет мы вместе жили и росли. Да, это был Николай Бозыленко. Переполнявшую меня радость заслонила внезапно вспыхнувшая тревога - узнает ли он меня? Николай внимательно и напряженно рассматривал меня, и, несмотря на забинтованное лицо, кровоподтеки, синяки, узнал меня, радостно улыбнулся. Мы шагнули навстречу друг другу, обнялись.

Остаток дня мы провели вместе, вспоминали детство, рассказывали о прожитом.

Эта встреча окончательно убедила командование партизанского отряда в том, что мы действительно летчики Богданов, Маковский и Иванов.

Путь домой

На пути к линии фронта нам предстояло перейти очень важную для немецкой армии железнодорожную магистраль Витебск-Смоленск. Гитлеровцы усиленно ее охраняли. На всем протяжении железной дороги на расстоянии видимости были возведены вышки, по сторонам железной дороги был вырублен лес и даже кустарник. Из пулеметов, установленных на вышках, охрана могла простреливать не только железнодорожное полотно, но и прилегающую к нему местность на сотни метров. В тесном взаимодействии с часовыми на вышках охрану железной дороги несли еще подвижные патрули. В вечерние и ночные часы охрана не жалела осветительных ракет, и местность просматривалась не хуже чем днем. Даже животных, перебегавших рельсы, охрана уничтожала пулеметным огнем. Местным жителям гитлеровцы разрешали переходить железную дорогу только днем на контролируемых переездах.

...Еще засветло, сердечно простившись с командованием отряда, Иванов, Маковский и я с небольшой группой партизан покинули партизанский лагерь. Уже в сумерках мы вышли на опушку у реки Вымница. Здесь железная дорога делает поворот на восток, с севера к ней вплотную подступает лесной массив, закрывая от кинжального пулеметного огня с вышек подступы к насыпи. В этом месте партизаны и решили перейти железную дорогу.

С наступлением темноты на пас накинулись комары, кусают нещадно. Ветками их не отогнать. Внизу, под обрывом, журчит река, то и дело раздаются всплески - играет рыба. Спуститься бы к реке, раздеться и с разбегу броситься в ее холодную воду. Но враг совсем рядом.

Кажется, время остановилось. Над железной дорогой - дуга белого света. Одна за другой взлетают ракеты, не успеет погаснуть одна, как другая уже летит вверх. Перейти железную дорогу незамеченным невозможно. Но в полночь ракеты стали взлетать реже, на мгновение стала наступать темнота.

- Пора! - решительно произнес командир партизанской группы. Мы один за другим спустились к реке, нашли мелководье, сняли обувь и брюки и перешли реку вброд. Прохладная вода освежила и взбодрила нас. В кустах лозняка оделись. Выждав момент, когда мерцающий свет ракеты стал гаснуть, побежали к насыпи. Очередная ракета полетела вверх, и все без команды упали, распластавшись в росистой траве. Ракета гаснет; ползем вперед, купаясь в росе... Вот и насыпь. Тихо. Промокшие до нитки, мы прижались к земле, набираемся сил и ждем момента для броска через полотно. Сердце часто и громко стучит от усталости и волнения. Рядом со мной так же тяжело дышат Коля Бозыленко (с того времени, как мы встретились, он неотступно сопровождает меня) и Петр Прохоров. Оба во всем помогают мне, они же помогут перебежать железную дорогу, без их помощи из-за ран я не способен это сделать. Все реже и реже взлетают ракеты...

- Приготовиться к броску через дорогу!

- Вперед, не задерживайся!

Громкий топот ног.

Сильные руки подхватили меня, и мы побежали вперед...

Выстрел. Взметнулась ракета, другая, третья, застучали пулеметы; перед нами, роясь, засверкали разноцветные пули. Бежавшие впереди залегли, то же сделали и мы. Шквал перекрестного пулеметного огня с двух вышек все нарастал, в ответ затрещали автоматные очереди - открыли огонь лежавшие у самой насыпи партизаны.

- По одному ползком назад! - Теперь уже во весь голос прозвучало приказание.

Утром, усталые и измученные, еле передвигая ноги, мы вернулись в лагерь. Небо хмурилось, пошел дождь. Мы разбрелись по шалашам и легли спать. Не прошло и двух часов, как меня разбудил Бозыленко.

- Из лагеря собираются к себе в деревню дочери Мохановского. Они берутся провести нас через переезд в Лососино, сегодня там дежурят знакомые им полицаи. Девчата уверяют, что уже несколько раз переходили дорогу, когда дежурила эта смена, и их ни разу не останавливали и не проверяли документы. Надо воспользоваться этой возможностью и рискнуть.

- А как Иванов и Маковский?

- Их сегодня ночью переправят в другом месте. Командир отряда Блохин выделил новую группу, включил в нее разведчиков, не раз ходивших на ту сторону. Место это очень далекое, тебе не под силу туда добраться.

Сестры Мохановские - Валя и младшая Фруза - были смелыми и находчивыми девушками.

- В таком виде капитану идти нельзя, - сказала Валя. - На всякий случай, если задержат, будем выдавать себя за косарей. Вы, мужчины, возьмете косы, а мы с Фрузой грабли, да еще прихватим кувшин с молоком и краюшку хлеба.

Где-то партизаны нашли картуз с большим козырьком и длинное легкое пальто. Когда я надел их, поднял воротник и надвинул на глаза козырек картуза, не всякий смог бы разглядеть, что у меня перебинтованы голова и лицо. Николай Бозыленко завернул свой трофейный автомат в крестьянский армяк, я сунул в карманы две ручные гранаты, засунул за пояс брюк пистолет. На плечи вскинули косы.

Провожал нас Василий Леонович Мохановский. Конечно, он волновался, но волнения не выдавал - разве что много курил и старался дать нам на все случаи советы. Он хорошо понимал, какой опасности подвергает дочерей.

По дороге девушки с Колей много и беззаботно шутили и, лишь когда показался переезд, приумолкли. На наше счастье, когда мы подходили к переезду, надвинулись темные тучи, на дороге закружились пылевые вихри, внезапно началась гроза, хлынул ливень.

Вот и переезд. Слева будка обходчика, за ней в водянистой мгле как будто повисла пулеметная вышка. Накрыв головы армяком, тесной группой спокойно шагаем по деревянному настилу переезда. Никто не окликнул и не остановил нас...

Убедившись, что нас не преследуют, мы с Бозыленко поблагодарили Валю и Фрузу, тепло простились и, шлепая по лужам, зашагали в Лососино.

Вскоре на горизонте посветлело, дождь прекратился. Пахло травами, дышалось легко. Мы так радовались солнцу, благополучному переходу, что не заметили, как нас догоняла подвода с полицаями. Первым, словно почувствовав опасность, оглянулся Бозыленко. Тотчас, схватив меня за руку, он метнулся в кусты. В трехстах метрах за обочиной виднелся молодой соснячок, мы бросились к нему.

Соскочив с телеги, полицаи с карабинами наперевес, стреляя на ходу, цепью (их было человек шесть) побежали за нами. Бежать я был не в силах, споткнулся, упал. Николай упал рядом со мной и открыл огонь из автомата.

- Ранен? - крикнул он, не переставая вести огонь короткими очередями.

- Споткнулся.

- Тогда - в лес.

Отстреливаясь, мы медленно отползли к сосняку. Полицаи короткими перебежками стали окружать нас в надежде отсечь нас от лесочка. Но не успели. Рядом с нами оказалась канава, мы скатились в нее и, пригибаясь и стреляя на ходу, вбежали в густой подлесок. В лесу фашистские холуи не осмелились преследовать нас. Постреляв наугад, они убрались восвояси.

Через час с небольшим мы были уже в лагере партизанской группы из отряда Ивана Ивановича Гурьева. На следующий день с группой партизан сюда пришли Иванов и Маковский. Их группе при переходе железной дороги пришлось вести бой с немецкой охраной, среди партизан были раненые.

А полицаи, преследовавшие нас, в этот день нарвались на партизанскую засаду. Несколько полицаев было убито, остальные взяты в плен.

Вскоре сопровождавшая нас группа ушла в свой отряд, ушел и Николай Бозыленко. Больше не довелось мне встретиться с ним. Через некоторое время его назначили начальником штаба партизанского отряда, в одной из боевых операций он погиб.

Дальше к линии фронта мы снова пошли не одни. К нашей группе присоединились отважные разведчицы Люба Стефанович, Вера Ткачева, Надя и Фруза (фамилии этих девушек я, к сожалению, не помню). Для сопровождения нашей группы была выделена небольшого роста, удивительно смелая партизанка Ира Конюхова, бывшая до войны учительницей в одной из школ города Орши.

Шли мы днем и ночью, глухими болотами, лесом, иногда через деревни, зачастую под самым носом у полицаев и гитлеровцев, и благополучно добрались в партизанскую бригаду "батьки Миная" - отважного партизанского вожака М. Ф. Шмырева.

Бригада "батьки Миная" занимала целый район, в котором партизаны восстановили Советскую власть и все порядки, которые были до войны.

В те немногие дни, что мы находились в бригаде М. Ф. Шмырева, мы дважды встречались с этим замечательным человеком. Первый раз, когда пришли в его "владения" и он захотел поговорить с нами.

В просторной избе за большим крестьянским столом сидел пожилой, широкоплечий и кряжистый, с крупным, волевым и немного усталым лицом человек. В избе было еще несколько партизан, обвешанных трофейным оружием - автоматами, пистолетами, гранатами, финскими ножами. Окинув взглядом присутствующих, я невольно обратил внимание на высокого, статного и эффектного брюнета с черными усами, выделявшегося хорошо сидевшей на нем полувоенной одеждой и военной выправкой. Посчитав, что это и есть знаменитый партизанский вожак, я было собрался обратиться к нему, но в это время раздался спокойный и твердый голос сидевшего за столом человека.

- Здравствуйте, хлопцы. Идите сюда. Садитесь на лавку, расскажите мне, кто вы такие будете, откуда и куда путь держите.

Тогда я только сообразил, что скромный и просто одетый человек за столом и есть командир партизанского соединения.

Мы подробно рассказали ему все о себе, поблагодарили за оказанную нам помощь и попросили, по возможности, скорее переправить нас через линию фронта.

- А может, немного задержитесь у нас, поможете организовать противовоздушную оборону нашего партизанского края? Гитлеровцы нам покоя не дают, все время висят над нами на своих "рамах", высматривают наши базы, места размещения отрядов, потом прилетают бомбовозы и бомбят нас с малой высоты.

- В этом деле и мы помочь вам не можем. Вам для этого надо иметь зенитные пулеметные установки и хотя бы малокалиберные орудия, тогда можно будет сбивать немецких разведчиков. Простыми пулеметами большого вреда им не нанесешь, - ответил майор Иванов. - А оставаться нам у вас нет смысла. Летая на самолете, мы больше пользы принесем.

- Пожалуй, верно. Задерживать вас не станем, хотя нам и нужно иметь авиационных командиров. Скоро оборудуем свой партизанский аэродром, вот тогда б вы нам очень пригодились. А простые пулеметы мы научились использовать для стрельбы по самолетам. Приспособили для этого как турель обыкновенные колеса с осью от телеги. И представьте, неплохо получается. Недавно один расчет сбил фашистского разведчика. Теперь они осторожнее стали летать... "Войско" ваше придется немного увеличить, у нас есть раненые партизаны, лечить которых сами не можем, их мы и отправим вместе с вами. А сейчас я побалую вас настоящим чайком.

Чай был крепким и душистым, мы пили его, закусывая трофейными конфетами и галетами. За чаем Шмырев обстоятельно расспрашивал нас о делах и положении на других фронтах, о настроении у населения на Большой земле, просил передать командованию, что партизаны очень нуждаются в устойчивой радиосвязи и снабжении по воздуху оружием, боеприпасами и подрывными устройствами.

Второй раз мы увиделись с "батькой Минаем", когда уходили от партизан и он пришел проводить нас. Попрощавшись с бойцами своего отряда, он подошел К нам, пожал каждому на прощанье руку и сказал:

- Ну, прощайте, дорогие летчики, ни пуха ни пера вам, не забывайте к нам дорогу, прилетайте в наши. края. - Энергично повернулся и, не оглядываясь, пошел в свой штаб.

...Самым тяжелым участком пути был переход через Суражское шоссе, усиленно охранявшееся гитлеровцами. Фактически это шоссе было линией фронта между партизанскими отрядами и фашистскими захватчиками.

Первая попытка перейти через Суражское шоссе не удалась. Немцы завязали длительный бой с прикрывавшей нас группой партизан, подтянули бронемашины, и мы вынуждены были отступить. С рассветом под покровом густого утреннего тумана в другом месте мы благополучно перешли этот опасный рубеж. Гитлеровцы! заметили нас, но поздно. Полетели в небо ракеты, застрочили пулеметы, но мы исчезли в густой пелене тумана. От обстрела никто из группы не пострадал.

Через Западную Двину мы переправились на добытой где-то лодке, а затем без всяких происшествий прошли через "Велижские ворота", через которые наши разведчицы до этого ходили не раз и очень хорошо знали места безопасного перехода линии фронта. И вот нас обступают бойцы Красной Армии, поздравляют с благополучным переходом, угощают всем, чем богаты.

В районе Великих Лук мы расстались со своими разведчицами, обменялись адресами, пожелали друг другу боевой удачи и скорой победы над заклятым врагом. Девушки повели раненых партизан в прифронтовой госпиталь, понесли командованию добытые ими ценные разведданные, а мы на попутной машине поехали в Торопец. В этом прифронтовом в то время городке мы обратились к коменданту города и попросили его выписать нам проездные документы до Москвы и выдать продукты на дорогу.

Комендант внимательно выслушал нашу просьбу - и арестовал нас.

Этот молодой и, судя по всему, неумный офицер очевидно мечтал поймать шпиона. Вместо того чтобы запросить о нас командование, он принялся за допросы. От нас требовали признания в том, что мы фашистские агенты. Грозили расстрелом и даже ставили лицом к стенке...

Вскоре меня отделили от товарищей и отправили в санитарный батальон. По пути привязались мальчишки, они видели: под конвоем ведут оборванца, значит - диверсант. В меня полетели камни и комья грязи...

Не нахожу слов, чтобы передать мое потрясение и душевную боль от глубокой обиды за незаслуженные издевательства, оскорбления и унижения...

Из санбата, по настоянию врачей, в санитарном поезде под конвоем я был отправлен в госпиталь в Калинин. Маковский и Иванов были оставлены под арестом в Торопце. В поезде я попросил одного легкораненого командира сообщить телеграммой командованию о возвращении нашего экипажа из тыла врага.

Телеграмма дошла. Через несколько дней полковой врач капитан медицинской службы В. С. Иванов на самолете перевез меня в Москву, в авиационный госпиталь в Сокольниках.

Скоро прибыли в Москву Иванов с Маковским. А не в меру "бдительного" коменданта Торопца, как узнал я позднее, наказали.

После лечения медицинская комиссия вначале не допустила меня к летной работе. По спустя некоторое время мне разрешили летать, и я снова стал выполнять боевые задания.

Анна Николаевна

В то время, когда, возвращаясь в свой полк, мы шли по тылам немецких войск из одного партизанского отряда в другой, мою спасительницу Анну Николаевну Мамонову постигла жестокая участь. Об этом я узнал после войны, будучи на слете витебских партизан в Лиозне.

Сделав мне операцию и убедившись, что ее помощь мне больше не потребуется, она заторопилась домой. Руководству партизанского отряда было известно, чти Анна Николаевна находится на подозрении у немецких оккупантов, о ее связи с партизанским отрядом были осведомлены гитлеровские холуи - полицаи. Поэтому командир отряда Блохин и комиссар Мохановский уговаривали ее остаться в отряде и не искушать судьбу. Но Анна Николаевна сказала им, что поедет к себе в больницу последний раз, чтобы забрать детей, которых фашисты, узнав, что она в отряде, непременно убьют, а также запастись лекарствами, перевязочным материалом и хирургическими инструментами - всем, что нужно партизанскому врачу. Руководители отряда пообещали ей привезти ее детей в отряд и забрать в больнице все необходимое. Но Мамонова настояла на своем, убедив командира и комиссара, что сама она сделает все гораздо лучше. Не знала Анна Николаевна, что едет навстречу смерти...

Ее схватили сразу, как она появилась в Высочанах. На следующий день гитлеровские палачи и полицаи привезли в комендатуру двух ее девочек - Верочку и Любочку - и старшего сынишку Вову. У Анны Николаевны были три дочки-близняшки, названные Верой, Надеждой, Любовью, которым было по полтора года, и пятилетний мальчик Володя. Маленькая Надя оказалась в это время в другой деревне, у родственников, и только поэтому спаслась.

Вот что писала 17 мая 1944 года газета "Красный Север" в заметке "Отомсти":

"...Перед нами письмо одного из освободителей этих краев от фашистского ига. Вместе с наступающей частью Красной Армии одним из первых вступил на родную освобожденную землю брат Анны Николаевны - Семен Мамонов. О происшедшей там трагедии он написал сестре Марии Мамоновой - врачу Вологодской железнодорожной поликлиники.

,,Дорогая сестрица! Хочу тебе сообщить, что я побывал там, где мы с тобой родились и выросли, где жили наши родные. Ни одного колышка не осталось, не только строений. Сестрица дорогая! Не могу никак сказать тебе, но все же надо, хотя сердце сжимается от боли. Сестрица, сестру нашу Нюшу и ее трех детей - Вову, Веру и Любочку немецкие людоеды расстреляли в Высочанах, около фабричного сарая, на берегу озера. Расстреляли их 15 августа 1942 года за то, что Нюша оказывала помощь в лечении партизан. Она пришла из леса из партизанского отряда, в котором были и наши два племянника. Хотела забрать детей. Немецкие ищейки ее выследили, забрали с детьми и на следующий день их расстреляли. Полтора месяца она там с детьми лежала. Их было расстреляно, а потом зарыто в одной яме 18 человек. Верочка, Надя и Гриша отрыли их и привезли в наш дом. Когда брат Миша увидел их, то сразу же умер от разрыва сердца...

Сестрица, никогда я не прощу врагу кровь, гибель своей семьи. Отомстим гитлеровским гадам!..

...Больше писать не могу. Я буду мстить и отплачу немецким бандитам за все..."

В начале 1975 года киностудией "Беларусьфильм" снимался документальный кинофильм "О матерях можно рассказывать бесконечно", который был выпущен к Берлинскому всемирному конгрессу, посвященному Международному году женщины. Одна из новелл фильма рассказывает о судьбе Анны Николаевны Мамоновой. Съемки производились на месте гибели Мамоновой и других патриотов, расстрелянных вместе с ней. Мы с кинорежиссером И. Вейнеровичем и операторами беседовали со старожилами, людьми, которые еще помнят все обстоятельства этой трагедии.

Вот что они рассказали. Группу арестованных - восемнадцать женщин и детей, в том числе и Мамонову с тремя детьми и санитарку Высочанской амбулатории Яскевич, тоже с тремя маленькими детьми, - каратели привезли к кустарнику в полутора-двух километрах юго-восточнее Высочанской больницы, где уже была выкопана большая яма. Вначале у ямы расстреляли взрослых, потом один из палачей взял девочек Мамоновой за ноги, ударил головками одна о другую и бросил их на тело матери. Пятилетний Володя схватил офицера карательного отряда за руку и плача стал просить его: "Дяденька, не закапывайте нас глубоко, а то, когда вернется сюда папа, то не найдет нас..." Офицер оттолкнул ребенка от себя. Тогда тот бросился бежать в поле. Каратели стали стрелять в него, но никак не могли попасть: мальчик, подгоняемый страхом, бежал петляя, как зверек. Тогда один из палачей побежал за ним, догнал его и убил, ударив рукояткой пистолета по голове. Затем взял тело ребенка за ножки и потащил его к яме, где лежали расстрелянные...

Эти чудовищные злодеяния, совершенные в августе 1942 года в Высочанах немецкими карателями и их прислужниками - полицаями, подтверждают документы.

Так зверствовали на нашей земле гитлеровские захватчики.

На всю жизнь запечатлелся в моей памяти светлый образ Анны Николаевны, героической женщины. Всегда с волнением вспоминаю ее волевое, одухотворенное лицо, обрамленное русыми, гладко причесанными волосами, светло-серые, удивительно красивые глаза. Казалось, в ее глазах отражалось бездонное, подернутое знойным маревом летнее небо, и васильковые поля цветущего льна, и хвоя огромных деревьев окружавшего нас леса. Я и сейчас вижу и ощущаю ее сильные руки с длинными пальцами, осторожно, уверенно и быстро обрабатывающие мои раны, до сих пор слышу ее звонкий и ласковый голос:

- Покрепче, покрепче держитесь за пенек, еще немного потерпите, и я закончу, а тогда полегче будет...

Сидя на большом еловом пне, уцепившись за его края руками, я с силой сжимал пальцы и, действительно, переставал чувствовать острую боль...

Эта славная женщина тогда вернула мне жизнь. Разве возможно забыть ее?..

Дальше