Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

На защите Москвы

Пока латали фюзеляж и хвостовое оперение нашего израненного самолета, мы несколько дней занимались личными делами: писали письма, оформляли денежные аттестаты и пересылали их семьям, приводили в порядок обмундирование. В первый раз за время войны помылись в деревенской бане, отдали в стирку белье.

В эти дни экипажи нашего полка нанесли сильный удар по немецким танковым частям в Ельне.

Участники налета рассказывали, что гитлеровцы были застигнуты врасплох, а их противовоздушная оборона бездействовала. Экипажи бомбили танки с небольших высот, и результаты были исключительно хорошими. Уничтожено более 20 танков, много автомашин, подожжены склады с горючим, взорван склад с боеприпасами. При возвращении на звено Чумаченко напали истребители противника, В воздушном бою от атак "мессеров" сильно пострадал самолет Ковязина, были ранены оба стрелка и сам командир. Звено не осталось в долгу у немцев, стрелки Дмитрия Чумаченко сбили Me-109 - второй на счету экипажа.

Несмотря на тяжелые повреждения самолета и ранения членов экипажа, Аркадий Ковязин привел самолет на свой аэродром и благополучно произвел посадку. В дальнейшем судьба этого летчика была неудачной. В одном из боевых вылетов в конце 1941 года из-за отказа обоих моторов Ковязин произвел посадку в глубоком тылу противника. При посадке самолет был разбит, экипаж, к счастью, остался невредим. В прифронтовой полосе Аркадий Ковязин и его боевые товарищи штурман Николай Колтышев и стрелок-радист Михаил Коломиец неожиданно попали в засаду. В короткой схватке с большой группой гитлеровцев они были обезоружены и взяты в плен. Потянулись месяцы и годы плена, концлагерей - вначале в Пскове, затем в Луге, откуда Аркадий Ковязин вместе с радистом бежал. На пятые сутки их схватили, нещадно избили и бросили в карцер. Допросы, побои, пытки, издевательства... Когда была потеряна всякая надежда на жизнь, Ковязина неожиданно перевели в Рижский лагерь ? 350 для русских военнопленных.

Через некоторое время его стали назначать на работы на Рижском аэродроме. Там он познакомился с Владимиром Крупским, попавшим в плен на Ленинградском фронте. Крупский был в доверии у коменданта аэродрома, по его рекомендации комендант определил Ковязина кочегаром в один из ангаров. В погожий осенний день, в обеденный перерыв, когда технический состав ушел обедать, Ковязин и Крупский незаметно для охраны пробрались к подготовленному к полету самолету. После нескольких неудачных попыток Ковязину удалось запустить моторы...

Через несколько дней во фронтовой газете было опубликовано лаконичное сообщение: "4 октября 1943 года возле города Ржева в расположении наших войск приземлился боевой самолет немцев. На нем бежал из фашистского плена летчик Советских Военно-Воздушных Сил лейтенант Аркадий Михайлович Ковязин".

К сожалению, летать Ковязину больше не пришлось. Только через много лет после войны Президиум Верховного Совета СССР за мужество и героизм, проявленные в годы Великой Отечественной войны, наградил его орденом Ленина. Сержант Владимир Крупский, совершивший вместе с Ковязиным дерзкий побег из плена, снова ушел на фронт и погиб за четыре дня до Победы.

...В полк вернулся один из моих товарищей Алексей Богомолов. После бомбардировки танков противника под Ельней немецкие истребители подожгли его самолет, убили стрелка-радиста Терещенко. Богомолов приказал второму стрелку-радисту Шистко встать на его место, отбивать продолжавшиеся атаки противника. Горящую машину он решил посадить в поле. Когда он шел на посадку, на них снова напали два "мессершмитта". Чтобы уже наверняка добить самолет, немцы подошли к нему на предельно близкую дистанцию. Шистко, задыхаясь в едком дыму, сбил один истребитель, другой убрался восвояси.

После посадки Богомолов, Шистко и штурман Агеев похоронили своего боевого друга Терещенко. Над могилой они поклялись жестоко отомстить врагу за гибель товарища.

Алексей Богомолов свято выполнял данную им клятву. Все годы войны он отважно сражался с врагом, его экипаж бомбовыми ударами уничтожал врага не только на поле боя и подступах к фронту, он бомбил военно-промышленные объекты в глубоком тылу фашистской Германии.

Осенью 1943 года, вернувшись из двухсотого боевого вылета, гвардии майор Алексей Богомолов узнал радостную весть: за мужество и героизм, проявленные в борьбе с гитлеровскими захватчиками, Указом Президиума Верховного Совета СССР ему было присвоено звание Героя Советского Союза.

Ночные удары

Наконец мы получили долгожданное разрешение перейти к ночным боевым действиям. Возможностей для ночных тренировок не было. Посоветовавшись с нами и полагаясь на наш опыт, командир полка решил начать ночные боевые вылеты без тренировок.

Боевые действия в ночное время привлекали нас не только тем, что должны были снизить наши потери. Теперь мы могли выполнять задачи, для которых и предназначался наш полк: проникать в глубокий тыл противника и наносить удары по важным военным и промышленным объектам.

Первый ночной боевой вылет мы совершили 7 августа. Нескольким экипажам была поставлена задача нанести бомбовый удар одиночными самолетами по Могилевскому аэродрому, уничтожить скопившиеся там бомбардировщики и сорвать их ночной вылет на Москву, Начало удара было назначено на 21.30.

Еще засветло я первым произвел взлет. С интервалом в десять минут за мной вылетели остальные самолеты. Исходным пунктом маршрута был Волхов, далее маршрут проходил через Дятьково, Кричев и Друть. Выход на Друть нам дали умышленно, чтобы дезориентировать противовоздушную оборону Могилевского узла. Маневр оправдал себя. Хотя полет проходил в облаках, большие разрывы и "окна" в них позволяли вести детальную ориентировку. Штурман Валентин Перепелицын был новичком в ночных полетах, я помогал ему в опознавании наземных ориентиров, а радист Ермаков обеспечивал его радиопеленгами. Так мы точно прошли над контрольными пунктами маршрута.

Время удара по аэродрому командование выбрало удачно. К нашему прилету на нем садились последние самолеты, которые дозаправлялись здесь горючим при налетах на Москву.

Снизив обороты и расстроив синхронность двигателей, от чего они стали звучать как моторы немецких самолетов, я пристроился в хвост одному из "юнкерсов". Он летел с зажженными навигационными огнями. Так мы зашли строго по старту, и Валентин Перепелицын серией из пяти стокилограммовых фугасок перекрыл посадочную полосу.

- Отлично, штурман!

Огни старта погасли. На стоянках на многих из самолетов еще горели огоньки, образовав длинную изломанную линию. По ней со второго захода мы сбросили вторую серию бомб.

Результаты - выше всяких ожиданий. На земле гон рели три самолета, а зенитки все еще бездействовали, немцы не могли разобраться в обстановке. Только когда мы с набором высоты стали уходить, к нам потянулись лучи прожекторов. В это время аэродром начал бомбить экипаж Романа Тюленева, и прожекторы бросили нас.

Домой вернулись без происшествий. После посадки к нам подкатила командирская "эмка", мы доложили Голованову о выполнении задания, и он поздравил нас с первым ночным боевым вылетом.

Склады горючего и боеприпасов, более десятка самолетов сожгли экипажи нашего полка на Могилевском аэродроме. Ни один вражеский самолет не взлетел с него в эту ночь. И когда мы узнали, что 7 августа наша противовоздушная оборона успешно отразила налет немецких бомбардировщиков на Москву, мы были горды тем, что в этом успехе есть и наш труд. В эту ночь летчик-истребитель В. В. Талалихин на подступах к столице впервые таранил врага в ночном бою и не пропустил фашистский бомбардировщик "Хейнкель-111" к Москве. Сохранившиеся и поныне остатки вражеского бомбардировщика на обочине шоссе за Подольском напоминают путникам о героических защитниках неба Москвы.

В последующие ночи наша часть бомбила аэродромы, железнодорожные узлы в глубоком тылу противника. Немало было сожжено вражеских самолетов на аэродромах, уничтожено складов, железнодорожных эшелонов. При бомбардировке забитой эшелонами с техникой, боеприпасами и войсками противника железнодорожной станции в Бобруйске один из бомбардировщиков попал в сноп лучей прожекторов, на нем сосредоточился весь огонь зенитной артиллерии. Загорелся мотор. И все же горящий бомбардировщик продолжал полет на боевом курсе, пока не сбросил бомбы в цель. Этим самолетом управлял Михаил Симонов, в его экипаж входили штурман Григорий Несмашный и стрелок-радист Чхаидзе. Отбомбившись, Симонов ввел самолет в крутой разворот со скольжением и сбил пламя с мотора. Но заставить мотор работать было уже невозможно. ДБ-ЗФ не был таким самолетом, на котором можно далеко улететь на одном моторе да еще ночью. Но Михаил Симонов сумел на одном моторе привести самолет на свой аэродром.

Впоследствии за проявленные в боях мужество и мастерство Михаил Симонов и Григорий Несмашный были удостоены высокого звания Героя Советского Союза.

...18 августа - День Воздушного Флота СССР, который отмечается в нашей стране с 1933 года. Много радости приносил этот день не только летчикам, но и всем советским людям. Особенно праздничное настроение было на Тушинском аэродроме, где перед тысячами зрителей демонстрировали свое мастерство планеристы, парашютисты и летчики. Праздник заканчивался воздушным парадом, своеобразным творческим отчетом конструкторов, инженеров, рабочих авиационной промышленности.

В сорок первом году мы отметили этот день новым ударом по врагу. Группой самолетов мы перелетели на аэродром Аптуха под Орлом и оттуда совместно с самолетами 3-го авиакорпуса, которым тогда командовал полковник Борисенко, ночью нанесли бомбовый удар по нескольким вражеским аэродромам. Моему экипажу было приказано бомбить аэродром противника в Старом Быхове.

Впервые помимо фугасных бомб на внешних бомбодержателях наших самолетов висели ротативно-рассеивающие авиабомбы, начиненные маленькими термитными бомбочками. При сбрасывании такая бомба начинала вращаться, от инерционных сил разрушалась, термитные бомбочки рассеивались, поражая большую площадь и создавая множество очагов пожара.

В то время наш боевой порядок еще не имел тех составных частей, которые определились к концу Великой Отечественной войны. Не было эшелона боевого обеспечения, в который впоследствии вошли группы разведки погоды, наведения, подавления ПВО и контроля результатов бомбардировки. Но в 3-м авиакорпусе некоторые элементы нового боевого порядка уже зарождались. При бомбовом ударе по Быховскому аэродрому была выделена группа самолетов с задачей уничтожать во время удара зенитную артиллерию и прожектора. Раньше этого не делалось. Нескольким самолетам было поручено блокировать Могилевский аэродром в 40 километрах севернее Быховского, чтобы оттуда не поднялись истребители.

- К взлету готовы?

- К взлету готов,- докладывает Ермаков.

- К взлету готов,- отвечает штурман.

Мигаю бортовыми огнями - прошу разрешить взлет. За аэродромом, прямо передо мной, вспыхивает зенитный прожектор. Его голубой луч вертикально вонзается в небо. Отличный ориентир для взлета. Стартерист включает зеленый огонек электрического фонаря - взлет разрешен.

- Экипаж, пошли на взлет,- произношу я и, отпуская тормоза, плавно даю полную мощность двигателям.

Перегруженный самолет медленно набирает скорость, пытается подпрыгнуть на неровностях, но я рулями не позволяю ему этого, пока не почувствую, что он набрал скорость, при которой может опереться крыльями о воздух. Одновременно контролирую разбег и по приборам. Пора. Плавно уменьшаю давление на штурвал, самолет отделяется от земли и поднимается в ночное небо. Луч прожектора гаснет...

На всем пути к цели ни единого облачка. Чем выше поднимаемся, тем ярче над нами светятся звезды. Под крылом, будто подвешенные в темноте, проплывают еле заметные желтоватые грунтовые дороги, извилистые ленты рек, блестящие трассы железных дорог. В расчетное время впереди показались идущая с севера на юг железная дорога, пересечение двух шоссейных, западнее - серое пятно. Это городок Костюковичи. Идем точно по заданному пути. Через пятнадцать минут немного в стороне проплывает Славгород, при впадении реки Прони в реку Сож. Еще минут десять - и цель. На горизонте видны огненные всплески - это летчики, взлетевшие раньше, бомбят Быховский и Могилевский аэродромы.

И вот перед нами как на ладони, весь в пожарах, аэродром. Вспыхивают взрывы. Лучи зенитных прожекторов мечутся по небу, оно довольно плотно усеяно разрывами зенитных снарядов. По прожекторам с самолетов бьют пулеметы, один за другим они гаснут. В небе становится темнее. Там, на земле, где только что пестрили выстрелы зениток, рвутся фугаски и зажигалки. В заданном секторе аэродрома сбрасываем бомбы с термитными шашками, под нами вспыхивает и разливается большое огненное пятно, занимаются пожары. Разворачиваемся "на сто восемьдесят" и залпом сбрасываем свои фугаски. Десять мощных взрывов вспыхивают на земле. А вслед за ними еще и еще, почти без пауз рвутся бомбы, сброшенные с других самолетов, взрывы большой силы перемешивают железо, бетон и землю. Огненный смерч бушует на земле. Враг уже не сопротивляется.

В середине августа командир нашего полка полковник Александр Евгеньевич Голованов был назначен командиром 81-й авиадивизии. Мы тепло простились с ним. Командиром полка стал бывший заместитель Голованова по летной подготовке майор В. П. Филиппов. Могучего сложения, добродушный, он был известен в полку как отважный летчик. Над Березиной его самолет сбили "мессеры". Покидая горящую машину последним, он выпрыгнул на высоте всего пятьдесят метров, раскрыл парашют методом срыва и приземлился благополучно. Он отлично знал боевые качества всех экипажей, относился к летчикам, прибывшим из ГВФ, с уважением, считался с нашим мнением, учитывал его в летных делах. Филиппов служил в полку с начала его формирования, все традиции и порядки сложились при нем, поэтому в жизни и боевой деятельности полка особых изменений не произошло.

С неменьшим напряжением, чем летчики, трудился наш технический состав. Не было случая, чтобы по вине инженерной службы полка, которую возглавлял военинженер 3-го ранга Михаил Сергеевич Петренко, произошел отказ в работе двигателей, каких-либо агрегатов или специального оборудования. День и ночь, по нескольку суток, не зная ни сна, ни отдыха, работали инженеры и техники, добиваясь, чтобы самолеты всегда находились в боевой готовности. Вылетая на боевое задание, мы не сомневались, что материальная часть нас не подведет. Спасибо вам, скромные наши боевые товарищи!

Сложившаяся к концу августа тяжелая обстановка на московском направлении потребовала перенесения всей тяжести бомбардировочных ударов на танковые группировки противника. Мы летали на Духовщину, Шестку, Рославль, где сосредоточивались части 3-й и 4-и танковых групп гитлеровцев, летали ночью и днем. Особенно успешно работали на "пешках" Володя Шульгин и Сергей Фоканов. Они освоили бомбометание с пикирования, и счет уничтоженных ими танков и автомашин противника все возрастал.

Но объектов врага, которые нужно было бомбить, было много, а авиации - мало, и нам по-прежнему приходилось действовать небольшими группами. Несмотря на нашу малочисленность, мы наносили чувствительные удары по врагу.

В начале второй половины августа трем экипажам - Валентина Иванова, Романа Тюленева и моему - было приказано уничтожить штаб крупного танкового соединения противника, который находился на юго-восточной окраине города Рославль. Экипаж Валентина Иванова точно вышел на цель и очень удачно отбомбился. Сброшенные им бомбы с термитными шашками создали несколько пожаров, которые облегчили нам прицеливание. Противовоздушными средствами Рославль прикрыт был слабо, лучи двух-трех прожекторов робко искали нас в небе, одна-две батареи малокалиберной зенитной артиллерии вели беспорядочный огонь. За свою беспечность немцы дорого поплатились. С нескольких заходов мы прицельно отбомбились и ушли к себе на аэродром.

Утром начальник разведотдела полка капитан Таланин поздравил нас с успехом. По данным разведки, стараниями наших штурманов Константина Токарева, Андрея Квасова и Валентина Перепелицына были уничтожены штаб, мощная армейская радиостанция, штабные автомашины и обслуживающий персонал.

Не менее успешно действовали и остальные группы, бомбившие другие объекты.

Но и гитлеровцы не оставляли вас в покое. После атак немецкими истребителями-разведчиками нашего аэродрома под Мценском мы перебазировались на полевой аэродром в Егорьевск. И там нас бомбят; перебазируемся в Ярославль, а оттуда в Гаврилов-Ям. Затем из-за сложившейся на фронте обстановки, полку приказали перелететь в Елец. Перед вылетом наш стрелок-радист сержант Ермаков допустил оплошность - не законтрил замок колпака турельной установки. На взлете мощным воздушным потоком мгновенно сорвало колпак и ударило им по килю хвостового оперения. Часть киля и руль поворота срезало как ножом, самолет затрясся. Плавным разворотом - "блинчиком" захожу на аэродром и приземляюсь. Виновник стоит передо мной бледный и растерянный: сразу признал свою вину и не оправдывается. Честный парень, такого и ругать не хочется...

Остаемся на ремонт в Гаврилов-Яме и застреваем там на целых две недели. Борис Ермаков искупал свою вину всем, чем мог, помогал бригаде в ремонте самолета, да и мы сложа руки не сидели, но работа двигалась медленно. В Гаврилов-Яме остались мы не одни - из-за болезни командира корабля Михаила Котырева с нами остался и его экипаж. После ремонта нашего самолета и выздоровления Котырева оба наших экипажа временно подчинили другому соединению.

Небывалая разведка

Говорят, плохо живется в семье пасынкам. Не знаю, как в семье, а пасынком в чужом полку мне довелось быть. Прямо скажу - незавидная жизнь у нас была в этом соединении. Его командир посылал "чужих" в самые трудные полеты. Каких только боевых задач не приходилось нам выполнять. В течение нескольких дней в безоблачную погоду, днем, без прикрытия истребителями наш экипаж вел разведку немецких аэродромов в глубоком тылу противника, наблюдал за железнодорожными перевозками; в этих длительных полетах на нас не раз нападали истребители противника, от которых мы отбивались как могли.

В один из первых дней нашему экипажу приказали произвести разведку аэродромов в Андреаполе, Великих Луках, Пскове, Луге, Дно и Старой Руссе и установить количество и типы базирующихся на них самолетов. Помимо этого, мы должны были пролететь над железной дорогой от Пскова до Красногвардейска, выйти на железнодорожную магистраль Ленинград - Дно, пролететь над ней, сосчитать на обеих железных дорогах все поезда, определить интенсивность их движения.

Когда со штурманом Перепелицыным мы проложили на карте маршрут, то оказалось, что нам предстоит пролететь за линией фронта на глазах у противника около тысячи километров, побывать на шести аэродромах, где нас, безусловно, встретят не только зенитки, но и истребители.

Вот тогда только мы поняли, какое трудное задание получили.

И синоптики в своих прогнозах плохой погоды не давали. Мощный антициклон, спустившийся с северных широт, распространялся на Прибалтику и Ленинградскую область и принес с собой устойчивую безоблачную погоду. Настроение у некоторых членов экипажа пошло на "пасмурно", да и у меня на сердце было неспокойно.

А хорошее настроение - залог успеха в бою.

- Не вешать нос, ребята,- сказал я,- мы с вами не птенцы, не в одной переделке побывали. Нужно как следует подумать, как лучше выполнить задание, и тщательнее подготовиться к полету.

- Действовать надо внезапно,- сказал Перепелицын,- чтобы у противника не было времени оповестить истребителей. Вот как это сделать в хорошую погоду - ума не приложу.

- Хоть и не совсем надежный, но выход есть. Сразу же за линией фронта снизимся и весь маршрут пройдем на бреющем. Попробуем убить двух зайцев: снизим до минимума возможность наблюдательных постов следить за нами и не дадим истребителям нападать на нас снизу. Машина наша закамуфлирована, на фоне земли отыскать ее не просто. Правда, в полете на малой высоте мы рискуем быть случайно подбитыми зенитной артиллерией, но надо выбирать наименьшее зло.

Все члены экипажа согласились со мной.

- Сейчас всем троим хорошо подготовить пулеметы, взять с собой по дополнительному боекомплекту. В полете смотреть в оба, даже за меня. На бреющем мне отвлекаться нельзя. В бою беречь патроны...

Под самолетом озеро Селигер. Впереди, намного ниже нас серо-бурые шапки разрывов зенитных снарядов. В небе ни единого облачка. Перевожу самолет на снижение, на большой скорости устремляемся к земле. Десять минут полета, и под нами Андреапольский аэродром, на нем два десятка одномоторных самолетов, в основном пикирующие Ю-87. Противника застали врасплох: зенитки не успели сделать ни одного выстрела, а мы уже за пределами аэродрома. Делаю ложный маневр, разворачиваюсь влево и минуты две лечу в направлении к линии фронта. Пусть немцы думают, что мы возвращаемся.

Делаю разворот на 180 градусов, и над самыми макушками деревьев огромного лесного массива летим на запад, к Великим Лукам. После первой удачи напряжение немного спадает, но тревожная мысль: как встретят нас на втором аэродроме? - не покидает. Впереди вижу схождение двух дорог, резко разворачиваюсь вправо, пересекаем железную дорогу и некоторое время летим на север, затем снова становимся на западный курс.

- Командир, впереди река Логоть, курс на цель сто восемьдесят пять градусов,- докладывает штурман Перепелицын.

- Не торопись,- отвечаю ему, и еще немного иду прежним курсом. Затем на максимальной скорости захожу вдоль шоссе на аэродром. Над взлетным полем мы промчались вихрем, по нам не успели сделать ни одного выстрела. На поле более трех десятков двухмоторных бомбардировщиков различных конструкций, несколько истребителей Ме-110.

И на этот раз внезапность оправдала себя: в хвосте и над нами ни одного истребителя. На большом удалении тем же маневром обходим Великие Луки, берем курс на север и по Ловати, затем над болотами мимо населенных пунктов летим до озера Полисть, поворачиваем на запад. Пока все идет хорошо. Поднимаюсь на десяток метров повыше, чтобы немного отдохнуть от головокружительного мелькания земли перед глазами. Можно оглядеться по сторонам, расслабиться.

- Товарищ командир, справа на встречном курсе большая группа самолетов противника,- докладывает Ермаков.

Огромным роем, в сомкнутом строю, в сопровождении нескольких групп истребителей, на средней высоте на восток идут двухмоторные немецкие бомбардировщики.

- Ермаков, сосчитайте самолеты.- Сам снова прижимаю впритирку к земле свою машину.

- Двадцать семь бомбардировщиков, двадцать восемь истребителей.

"Крепкая группа, - подумал я, - видно, на хорошо прикрытую цель пошли, а то к чему бомбардировщика" такой эскорт?"

- Командир, вижу Псков, там летают самолеты,- слышу голос штурмана,- что будем делать?

- Производить разведку.

- Собьют...

- Так уж и собьют. А мы не дадимся.

Успокаиваю штурмана, а в голове мысли мечутся: как подойти к аэродрому? Как-то сразу созрело решение, и я объявил его экипажу: пройдем южнее Пскова, развернемся, наберем высоту, войдем в круг аэродрома, вместе с самолетами противника пройдем по его границе, внимательно просмотрим, а дальше - действовать по обстановке.

- Перепелицыну осмотреть северную часть аэродрома, Трусову - южную, все, что увидите, крепко запомнить. Ермакову внимательно следить за воздухом и взлетной полосой - если будут замечены истребители, немедленно доложить мне.

Делаю боевой разворот, снижаю скорость, расстраиваю синхронность работы двигателей,- и прямиком идем к вражескому аэродрому.

Пока все идет как нельзя лучше, но в самолете напряженная тишина... Вот и аэродром. Вхожу в круг между двумя Ю-88 и лечу словно конвоируемый ими. Бросаю взгляд на поле, оно забито разнотипными самолетами, больше двухмоторными Ю-88, Хе-111 и "Дорнье-215". И вдруг замечаю: по жухлому летному полю торопливо ползут к старту два тонких, как осы, Ме-109. Мои "конвоиры" шарахаются в разные стороны, а к нам потянулись десятки ярких нитей трассирующих снарядов. Штурвал от себя, полный газ - и к земле. Успеваю заметить, как перед нами выросла огненная стена заградительного огня, отвернуть невозможно, на огромной скорости самолет благополучно пронзает ее.

- Командир, сзади пара Ме-109, догоняют,- кричит возбужденный Борис Ермаков.

- Спокойно! Приготовиться к бою! Боря, все время сообщай, где "мессеры".

- "Мессеры" сверху сзади идут в атаку...

- Ермаков, Трусов, короткими очередями!.. Самолет начал вздрагивать от пулеметных очередей.

- "Мессеры" разделились: один пошел вправо, второй влево с набором высоты,- сообщает Ермаков.

Опытный враг, хочет зажать нас в клещи, но и мы не лыком шиты... Я уже вошел в азарт боя.

- Егоров, левого Трусову, правого бери на себя, подстраховывайте друг друга, вместе бейте того, какой будет ближе!

- Справа и слева сверху идут в атаку, левый ближе!..

Перед носом пашей машины появился сверкающий сноп пушечно-пулеметного огня, резко, сбросив скорость, отворачиваю вправо...

- Бейте левого!

На какой-то момент с "мессером", атаковавшим слева, мы оказались на параллельных курсах, почти рядом, и Боря Ермаков влепил в него длинную очередь. Загоревшись, "мессер" врезался в землю.

В то же время атаковавший справа оказался на встречно-пересекающемся курсе и сближался с нами на огромной скорости. Навстречу ему били два наших пулемета - Перепелицына и Ермакова. Мой внезапный маневр для противника был столь неожиданным, что он не успел занять удобную для стрельбы позицию, промазал и проскочил мимо нашего самолета. Еще несколько его атак были легко отражены нашими стрелками. Потеряв напарника, он ушел.

Некоторое время все молчали. Отдыхали.

- Товарищ командир, подверните влево градусов на двадцать, надо выйти на железную дорогу и просмотреть ее,- первым нарушил молчание Перепелицын. Действительно, пора выполнять разведку дорог.

- Спасибо, Борис! Отлично стреляешь.

- Служу Советскому Союзу! - слышу в ответ,- Спасибо вам, хорошо подвернули самолет.

- Рад стараться, Боря...

В Луге зенитная артиллерия стеной закрыла нам все подступы к аэродрому; видимо, немцы оповестили всю свою противовоздушную сеть о нашем полете. Пришлось лезть на рожон, с расчетом, что у гитлеровцев "тонкие" нервы. Направляю машину прямо на батарею "эрликонов". Перепелицын в упор бьет из пулемета, и зенитчики не выдерживают, разбегаются, а мы проносимся над аэродромом...

Подлетаем к городу Дно, позади две разведанные железнодорожные магистрали. Движение поездов на них, как к Ленинграду так и в тыл противника, небольшое. По-видимому, днем гитлеровцы перевозки ограничивают, производят их больше в ночное время. Зато бомбардировщики большими и малыми группами так и снуют в небе.

На аэродроме у города Дно находилось только несколько легких самолетов связи, боевых машин не было. Возможно, они вылетели на боевое задание.

Остался последний из аэродромов, который нам предстояло разведать, он расположен вблизи линии фронта. Пролететь над ним на малой высоте более рискованно, чем на большой. Решили набрать высоту 3500 метров, обезопасить себя от огня малокалиберной зенитной артиллерии и пехотного оружия. Немного отклоняемся к северу. На подходах к Старой Руссе даю моторам полный газ, беру штурвал на себя, и облегченная машина (сколько мы уже сожгли горючего!) почти "свечой" идет вверх.

Аэродром в Старой Руссе пуст.

Вот и линия фронта. Под нами крошечные барашки от рвущихся зенитных снарядов. Палите, расходуйте впустую снаряды...

- Две пары "мессеров" наперерез слева снизу! - сообщает Перепелицын.

Этого нам только недоставало! Мы уже почти дома...

- Приготовиться к бою! Не жалейте патронов, не допускайте их на близкую дистанцию.

Не успел я произнести последние слова, как самолет затрясло: ударили все наши пулеметы. Четыре "мессер-шмитта" с большой дистанции полоснули огнем. Разноцветные трассы сверкнули у хвоста нашего самолета. Одна пара вражеских истребителей, взмыв, устремилась в поднебесье, вторая ринулась вниз для повторной атаки.

- Командир, у меня разбит колпак, ранен, но стрелять могу,- доложил Ермаков.

- К турельному пулемету встать Трусову, сам перейди к хвостовому!..

Полностью убираю мощность моторов, отдаю штурвал от себя, самолет камнем падает к земле. Вот она, рядом, закроет нас снизу, а сверху мы сами прикроем себя. Со всей силой беру штурвал на себя, но машина не слушается рулей. На раздумья нет времени, кручу триммер руля высоты и даю почти полную мощность моторам. Несколько секунд кажутся вечностью, и вдруг наплыв земли на нас замедлился. Невидимая сила вдавила в глазницы глаза, стало темно, свинцом налилось тело... Но вот темная пелена с глаз спала, передо мной голубое небо. У самой земли самолет все же вышел из пикирования. Истребители, поняв, что мы не сбиты, снова бросаются на нас. Мои стрелки почти непрерывно ведут огонь, а я энергично маневрирую, выводя машину из-под губительного огня...

И снова тишина, стремительный бег земли под самолетом, а над головой чистое бирюзовое небо. Скорее бы аэродром. Кажется, все силы иссякли. Ко мне поворачивается улыбающийся Валентин Перепелицын:

- Небось, здорово устали, товарищ командир? Давайте, я поведу немного самолет, вы тем временем отдохнете.

Набрав высоту 500 метров, передаю ему управление. Меня тревожит состояние Ермакова.

- Как там чувствует себя наш герой?

- Нормально, товарищ командир,- сообщает Трусов.- Не сильно задело, пуля рикошетом рассекла губу и выбила передние зубы.

Пролетели Рыбинское водохранилище, через несколько минут стал виден Ярославль, за ним матушка Волга и вытянувшийся вдоль берега реки аэродром. Беру управление самолетом, захожу на посадку, снижаюсь, под машиной, замедляя бег, все ближе и ближе земля. Самолет мягко касается колесами посадочной полосы и, мне кажется, устало, как марафонец у финишной ленточки, заканчивает бег, разворачивается и рулит на стоянку. Нас с нетерпением ждет механик Петр Ефимович Шинкарев.

Выключаю моторы. Винты будто не хотят останавливаться, несколько раз проворачиваются и замирают. Штурман и стрелки-радисты некоторое время еще остаются на своих местах, приводят в порядок кабины и только тогда сходят с самолета. И я, расстегнув привязные ремни и лямки парашюта, по крылу самолета спускаюсь на землю, подхожу к Борису Ермакову, обнимаю его.

Только теперь Перепелицын и Трусов догадываются поздравить Ермакова со второй победой. Борис стоит смущенный и радостный, переминается с ноги на ногу и не может сказать ни слова из-за разбитой и опухшей губы. Он молча протягивает мне руку, разжимает ее и на ладони поблескивает ранившая его пуля.

К нам подходит Шинкарев:

- Товарищ лейтенант, где это вас так угораздило? Все смотровые лючки открыты, двух совсем нет, турельный колпак, киль и руль поворота в пробоинах.

- Где угораздило, спрашиваешь? - с раздражением отвечает Перепелицын.- В парке культуры и отдыха, в Ярославле.

- Успокойтесь, штурман. Было дело, Петр Ефимович, все расскажем тебе, только не сейчас. Крепко сделал машину Ильюшин, спасибо ему. А дырок "мессеры" понаделали, Ермакова ранило, и он не остался в долгу, свалил одного. И тебе тоже большущее спасибо, самолет и моторы работали отлично.

Отойдя немного в сторону, я лег на прохладную землю, вытянулся, расслабился. Надо мной синее с голубизной, любимое небо. Хотелось молчать, закрыть глаза и ни о чем не думать.

Калининские мосты

В тот, теперь уже далекий, первый год войны как-то рано наступило осеннее похолодание, ночные заморозки сковали землю. Гитлеровцы, пришедшие под Москву налегке, подразделениями уходили на ночь в прифронтовые деревни, выгоняли из них жителей и располагались там на ночлег.

Все экипажи "ночников", и мы в том числе, бомбили эти деревни и уничтожали в них врага. Мы базировались тогда на полевом Ярославском аэродроме и за короткое время выполнили много таких ночных вылетов. В осеннее время этот район характерен сложными метеорологическими условиями, но несмотря на это мы летали почти каждую ночь, хотя радионавигационные средства и ночное оборудование не обеспечивали безопасность полетов в таких сложных погодных условиях. Мне на всю жизнь запомнилась одна из таких ночей. Находясь на КП аэродрома, мы долго ждали разрешения на боевой вылет: была плохая погода на нашем аэродроме, на маршруте и в районе цели. Наконец поступила команда "по самолетам". Когда мы выруливали для взлета, буквально над нашими головами волнами проплывала облачность, она была настолько низкой, что ракеты, пущенные руководителем полетов, сразу же скрывались в облаках.

В эту ночь только два самолета, мой и Котырева, сели на своем аэродроме, и то случайно: к нашему прилету в облачности на границе аэродрома образовалось небольшое "окно", которое мы и использовали для захода на посадку. После этого аэродром затянуло полностью. Долго мы не уходили с аэродрома, все ждали возвращения других наших экипажей - нет-нет, да и пропоют свою звонкую песенку моторы пролетающей над нами или немного в стороне ДБ-3А - "Аннушки" или ДБ-3Ф, и снова постепенно стихнет она где-то вдали.

Не все участники этого боевого вылета вернулись в свое соединение. К счастью, большинство благополучно приземлилось на запасных аэродромах.

В один из этих дней нам передали посылки и письма от московских рабочих. Как много значат теплые слова привета, полученные на фронте. Как они меняют настроение, вселяют бодрость, энергию и волю к победе. Я получил посылочку и письмо от работницы московской фабрики "Красная швея" Вали Алексеевой. В подарок она прислала набор для бритья, одеколон, носовой платок, воротничок, хороший табак, мундштук и расческу - все то, что так необходимо фронтовику. А главное - теплое, заботливое письмо.

Настроение у нас заметно улучшилось. Да и как могло быть иначе, когда узнаешь, что наши женщины не только трудятся не покладая рук, но еще успевают проявлять теплую заботу о бойцах и воодушевляют их сердечными письмами. Не хватает слов, чтобы высказать великую нашу благодарность советским женщинам, чудесным нашим труженицам, перечислить все трудности, какие вынесли они на своих хрупких женских плечах, описать все муки, какие они пережили в страшные годы войны...

Еще несколько вылетов мы сделали с экипажами соединения полковника Логинова, а затем вернулись к себе в часть, которая все еще базировалась в Ельце и в основном наносила удары по 2-й танковой армии противника. События на фронте менялись не в нашу пользу: в первых числах октября пал Орел, врагом был занят Брянск. Ухудшилась обстановка и к северо-западу от Москвы- 14 октября немцы заняли Калинин.

К этому времени нас снова (уже из Тулы) перебазировали, на этот раз под Иваново.

Чем ближе враг продвигался к Москве, тем напряженнее была наша боевая работа. Особенно трудными были октябрь и ноябрь 1941 года, когда мы почти без отдыха и сна летали бомбить врага днем и ночью.

Достаточно сказать, что в эти месяцы мы наносили бомбовые удары по танковым и мотомеханизированным войскам в районах Дмитрове-Орловский, Чепилово - Юхнов, Новгород-Северский, Медынь, Чепилово, Дракино, Старица - Калинин. Там же с малых высот расстреливали врага из пулеметов на шоссейных и грунтовых дорогах, бомбили и разрушали мосты и переправы на реках Угре и Изверя, понтонный, шоссейный и железнодорожный мосты через реку Волгу, уничтожали самолеты и разрушали аэродромы в Смоленске, 'Бобруйске, Могилеве, Двоевке, Гжатске, совершали ночные налеты на железнодорожные узлы в Орле, Витебске, Калуге, Волоколамске, Можайске, Ржеве, Гжатске. Только за два дня, 14 и 18 октября, наш полк уничтожил 108 танков, 189 автомашин с пехотой и боеприпасами, 6 бензоцистерн, около 50 мотоциклов, несколько орудий, 2 батареи зенитной артиллерии.

Летный состав в эти дни находился в постоянном нервном напряжении. В короткие часы, которые выпадали для отдыха, спать приходилось в неотапливаемом общежитии. Чтобы не замерзнуть, мы надевали все обмундирование, залезали в спальные мешки, но по-настоящему отдохнуть в таких условиях не удавалось.

Самым тяжелым для нас заданием оказалось уничтожение калининских железнодорожного и шоссейного мостов. И не только для нас. Они оказались крепким орешком, который не под силу было "раскусить" и экипажам других частей.

Мосты имели исключительно большое значение для вражеской армии, так как находились на магистрали, по которой осуществлялись интенсивные перевозки живой силы и техники противника, сосредоточивавшихся на подступах к Москве. В связи с этим гитлеровцы надежно прикрыли подступы к мостам, сосредоточили на обоих берегах Волги большое количество зенитной артиллерии разных калибров и привлекли для защиты мостов истребительную авиацию.

Начиная с 16 октября, чуть ли не каждый день, многие экипажи нашего полка бомбили эти мосты. При каждом налете мы несли потери. Какие только методы бомбометания мы ни применяли, мосты оставались целыми.

18 октября с восходом солнца с аэродрома под Ивановым вылетела наша шестерка с твердым намерением во что бы то ни стало уничтожить железнодорожный мост. Другая шестерка полетела бомбить шоссейный. Мне было приказано проконтролировать результаты бомбометания и нанести их на схему.

Погода была плохая, облачная, с моросящими осадками. Наша группа вышла вначале на озеро Великое, а оттуда с левым разворотом пошла на цель.

Летели мы в правом пеленге и подошли к мосту под небольшим углом на высоте 700 метров. Над мостом противник поставил такую огненную завесу, что казалось, пройти ее нам не удастся. Группу вели старший лейтенант Дмитрий Чумаченко и его штурман капитан Виктор Патрикеев - отважные, мужественные летчики. Их самолет как бы замер на боевом курсе и без колебаний вошел в светящийся фосфорический смерч. Мы последовали за ним. Штурманы отбомбились сериями, каждый прицеливался самостоятельно - это увеличивало вероятность попадания.

Нам повезло хоть в том, что вся шестерка без серьезных повреждений прошла сквозь огонь зениток. После выхода из зоны обстрела нас атаковали три Ме-109, и мы, отстреливаясь, ушли в облака. Пройдя некоторое время в облаках, я возвратился к мосту, чтобы уточнить результаты нашего удара. Мост был поврежден, но не разрушен. Нас снова атаковали три "мессера", но стрелки-радисты Трусов и Ермаков сбили одного из них, я сделал "горку", и мы скрылись в облаках. Будучи уже на земле, мы осмотрели самолет и нашли в нем лишь шестнадцать пробоин. Могло быть хуже.

(Читатель может подумать, что наши штурманы были слабо подготовлены, не умели прицеливаться и бомбить... Нет, причина не в этом. Конечно, попасть бомбой в небольшую, "точечную" цель, какой является мост, дело не простое: попробуйте попасть в стоящую на тротуаре урну, бросив с десятого этажа окурок... Наши штурманы, несмотря на ураганный огонь зенитной артиллерии, верно выводили бомбардировщики на цель, метко целились, и бомбы точно падали на мост. Но бомбардировка моста производилась обычными стокилограммовыми фугасными бомбами. Многие из этих бомб пролетали сквозь ажурные фермы моста и разрывались глубоко в воде, не причиняя мосту никакого вреда, другие изредка попадали в стальные фермы моста и тоже не приносили серьезного разрушения. Впоследствии для разрушения железнодорожных мостов стали применять специальные бомбы, и результаты стали иными).

11 ноября меня вызвал в себе командир полка подполковник Филиппов.

- Завтра утром поведешь сводную пятерку бомбить Калининский железнодорожный мост.

- Разве он до сих пор не разрушен?

- Как видишь, цел.

Вечером собрались с экипажами лейтенантов Олешко, Корякина, Кулькова и Деренчука, выделенными для выполнения задания. Изучили задачу, маршрут полета, порядок действий над целью и при нападении истребителей противника. Решено было взять на некоторые самолеты более крупные бомбы. Члены нашего экипажа поделились с молодежью опытом бомбежек переправ и мостов, в том числе и Калининского моста. Ведь летный состав, входящий в нашу пятерку, имел совсем еще небольшой боевой опыт, а на бомбежку мостов и переправ не летал вовсе. Многие только недавно прибыли к нам в полк. У некоторых, в частности у Корякина, этот боевой вылет был первым.

Хорошо помню его - молодого, худощавого, волевого. По просьбе Корякина, командир авиаэскадрильи Чумаченко назначил в его экипаж молодежь, одних комсомольцев. Из них Корякин быстро организовал дружный коллектив. Обладая очень хорошими летными качествами, Корякин за короткое время успешно закончил тренировочную программу. Хорошо был подготовлен и его экипаж - штурман Белов, стрелок-радист Шиленко и воздушный стрелок Вишневский.

В день вылета на задание, 12 ноября, погода стояла пасмурная, густая дымка застилала горизонт, местность просматривалась только под самолетом, полет обещал быть сложным.

У цели зенитная артиллерия и пулеметы врага встретили нас ураганным огнем. Все внимание сосредоточиваю на точном выдерживании заданного штурманом курса. Из-за плотного зенитного огня сделать это было очень трудно.

Наконец из мглы, за яркими всплесками рвущихся зенитных снарядов, крупно, под острым углом, как бы наплывая на нас, показался мост. Еще несколько секунд, и с шестисот метров из люков наших машин на него полетели бомбы.

В это время справа от меня загорелся самолет Корякина. Снаряды по-видимому попали в кабину летчика и в бензобаки. В какие-то доли секунды весь самолет объяло пламенем. Я успел только увидеть голову летчика, склоненную к приборной доске; стрелка-радиста мне не было видно из-за черного густого дыма, окутавшего фюзеляж.

Самолет перешел в пикирование. Но это не было произвольным падением, видно было, что машиной еще управляет рука летчика. Повинуясь ей, самолет резко развернулся в сторону группы орудий, которые все еще выплескивали своими длинными жерлами языки пламени, и, как бы прикрывая нас распластавшимся стальным телом от их губительных снарядов, упал на батарею и в тот же миг взорвался, запылал огромным костром.

Так погибли смертью героев наши молодые товарищи - командир экипажа Корякин, штурман Белов, стрелок-радист Шиленко и стрелок Вишневский.

Лейтенанта Корякина я знал очень недолго. В послевоенные годы много дней провел я в архивах, пытаясь разыскать хоть какие-то сведения о нем - и ничего не нашел. Возможно, документы пропали или погибли в той сложной обстановке ноября сорок первого года; возможно, они просто затерялись и ждут своего исследователя.

Очень хочется верить, что эти строки прочтут люди, знавшие отважного летчика Корякина, откликнутся и расскажут о его короткой, но славной жизни.

...И на этот раз полностью разрушить злополучный мост не удалось. Мы тогда удивлялись, что высшее командование не использует для разрушения моста четырехмоторный бомбардировщик ТБ-3, с которым, как нам было известно, уже проводились эксперименты: он использовался как огромный управляемый по радио снаряд, начиненный большим количеством взрывчатки. Знали мы, что проводились испытания планера "Рот-Фронт-7" с установленными на нем приборами для самонаведения на цель. Но, очевидно, к практическому применению эти снаряды не были готовы.

А Калининский мост оставался за нами, задача его уничтожения не снималась с нашего полка.

Мы предлагали командованию свои проекты разрушения моста. До работы в большой авиации многие наши командиры занимались планеризмом. Планерный спорт был первой ступенькой к нашей летной профессии. И одно из предложений состояло в том, чтобы для этой цели использовать грузовой планер, буксируемый за самолетом. Первым подал эту мысль, кажется, Самуил Клебанов. Он предложил взять грузовой планер, загрузить его взрывчаткой с детонаторами, привести на буксире самолета ДБ-ЗФ в район цели, а затем отцепить и направить планер в центр моста. Охотников пойти пилотом на планере нашлось много. Особенно увлечен был сам автор, нетерпеливый наш Муля, как ласково звали Самуила Клебанова близкие друзья.

В те немногие часы, что выпадали нам на отдых, он всегда что-то придумывал и мастерил. Чаще всего это были модели самолетов, для поделки которых он использовал все - бумагу, щепу, мякиш хлеба. Это были оригинальные маленькие модельки; запущенные с руки, они великолепно летали.

Как-то, коротая время в ожидании вылета, который с часу на час все откладывался из-за плохой погоды, мы рассказывали друг другу о том, как пришли в авиацию и как стали летчиками.

Вот тогда мы узнали, что впервые Клебанов познакомился с авиацией в 13 лет, прочитав один из номеров журнала "Вестник Воздушного флота". В журнале он нашел чертежи и описание модели самолета. Модель он строил в течение полугода, а когда она была построена, то удостоилась чести быть выставленной в авиауголке клуба пионерского отряда "Воздухофлот", в котором тогда состоял маленький Муля. С того времени он твердо решил стать пилотом. Шесть лет занимался в авиамодельных кружках, построил десятки моделей, неоднократно участвовал в состязаниях авиамоделистов. В 1927 году в Ленинграде организовалась планерная секция, в которую был принят и Самуил Клебанов.

Чтобы учиться летать, надо иметь планер, и кружковцы решили построить его сами. Нашелся конструктор и руководитель работ - студент Политехнического института Олег Антонов, будущий генеральный конструктор знаменитых "Анов". Под его руководством и по его чертежам в заброшенном сарае в Дудергофе кружковцы за год построили планер ОКА-3 и на нем стали учиться летать.

- Мало кто знает, что Валерий Чкалов тоже увлекался планерным спортом. Так вот, он как раз и был одним из общественных инструкторов нашего кружка,- похвалился нам Клебанов.

В 1929 году Самуила Клебанова послали на шестые Всесоюзные состязания планеристов, а по возвращения ему было присвоено звание пилота-планериста. Через год он окончил летную школу Осоавиахима, а еще два года спустя - Балашевскую объединенную авиашколу ГВФ. Потом он работал в Ленинграде в Северном управлении ГВФ и продолжал заниматься планеризмом, много летал на планерах Г-9, выполнял на них весь комплекс высшего пилотажа.

Будучи планеристом высокого класса, Клебанов надеялся, что практическое осуществление разрушения моста с помощью планера будет поручено только ему.

Не получив, естественно, одобрения наших планов у командования, мы, как всегда, когда нам нужна была авторитетная и сильная поддержка, пошли к полковому комиссару Петленко, надеясь, что он поймет нас и поможет.

- Я верю вам, друзья,- сказал комиссар,- знаю, вы способны выполнить свою идею. Но согласиться с вами не могу. Такие поступки противоречат моему убеждению. Победу усилиями "смертников" не добудешь.

Но мы не сдавались и привели как пример подвиг лейтенанта Корякина.

- Да, - сказал комиссар, - но Корякин понимал, что погибает, и поэтому, погибая, решил принести гибель и ненавистному врагу. Он погиб не как "смертник", а как патриот, полностью оценив в короткие мгновения сложившуюся обстановку. Для него это был последний бой. А вас ждут новые бон. У вас есть хорошие, исправные самолеты, мощное оружие, которым вы можете уничтожать врага еще не в одном боевом вылете. В такой войне можно победить врага лишь массовым героизмом, и герои рождаются в ходе борьбы, а не избираются заранее. Выбросьте из головы свои проекты. Кстати, скажу вам по секрету, экспериментом по использованию ТБ-3 в качестве управляемого снаряда занимается сам Голованов. Давайте лучше поговорим о предстоящих более ответственных заданиях...

Как я узнал много позже, попытка разрушить Калининский железнодорожный мост при помощи системы наведения самолета на цель по радио предпринималась. Для этого было привлечено конструкторское бюро, разрабатывающее систему радиоуправления беспилотным самолетом.

На эксперимент выделили два бомбардировщика: ТБ-3, предназначенный быть самолетом-торпедой, и ДБ-ЗФ, с которого должны были управлять им в воздухе. На ДБ-ЗФ полковник Голованов назначил командиром Владимира Пономаренко, штурманом Карагодова, в экипаж был включен военинженер Владимир Кравец для настройки и контроля работы радиоаппаратуры.

Пока шли пробные полеты, все шло гладко. Когда же стали готовиться к боевому вылету, ухудшилась погода, появились трудности организационного порядка, вылет изо дня на день все откладывался. А в это время наши войска под Москвой перешли в наступление, освободили Калинин, и надобность разрушить мост через Волгу отпала. Более того, он стал крайне необходим нашим наступавшим войскам.

В конце марта 1942 года с одного из подмосковных аэродромов поднялись огромный тихоходный четырехмоторный ТБ-3, начиненный взрывчаткой, и вслед за ним ДБ-ЗФ.

Сразу же после взлета была проверена система радиоуправления. Она работала хорошо. Тогда Пономаренко подал команду экипажу ТБ-3 покинуть самолет на парашютах, а Карагодов взял на себя управление тяжелой машиной, летевшей без единого человека на борту.

К бомбардировщикам пристроился эскорт истребителей, вся группа взяла курс на Вязьму, где, по сведениям разведки, на железнодорожном узле скопилось много вражеских эшелонов.

ТБ-3 летел на скорости 135-140 километров в час, лететь за ним на более скоростном самолете было очень трудно, а порой просто невозможно, и, чтобы его не обогнать, Пономаренко был вынужден выпустить шасси. Истребители кружились вокруг; Пономаренко не мог маневрировать, а должен был следовать строго в кильватере ТБ-3.

У линии фронта появилась низкая облачность, пришлось снизить ведомую машину на высоту 200 метров, и тут истребители, за исключением одного, повернули назад. При пересечении линии фронта по бомбардировщикам с земли открыли яростный огонь из всех видов оружия. Впереди встала огненная завеса, а маневрировать нельзя, нужно идти в это пекло из огня и железа прямо как по нитке...

В подготовку полета был вложен огромный труд большого коллектива, задание нужно было выполнить во что бы то ни стало. И Пономаренко не раздумывал - повел самолеты вперед. Стрелки ДБ-ЗФ и отважный истребитель, не покинувший своих подопечных, открыли ответный огонь из пулеметов, стараясь подавить огневые точки на земле, проложить путь своим самолетам.

А коварная облачность все ниже и ниже прижимала их к земле. На машине Пономаренко зияло все больше пробоин. И вдруг крупнокалиберный снаряд угодил В фюзеляж самолета, взорвался и вырвал кусок обшивки вместе с радиоантенной. И сразу же ТБ-3 перестал подчиняться командам, вошел в облака и скрылся в них...

Пономаренко ничего не оставалось, как возвратиться в сопровождении истребителя назад. ТБ-3 с установленной на нем уникальной аппаратурой, выйдя из зоны управления, упал и взорвался. Больше подобных экспериментов в годы войны наши летчики не производили.

В глубокий тыл врага

После каждого боевого вылета нас оставалось все меньше. С каждым очередным возвращением самолетов с боевого задания все больше зияло просветов на стоянках. Понурив голову, прикорнув у пустого капонира, терпеливо и безнадежно ждали техники, мотористы и оружейники свои экипажи...

На бомбах, загружаемых в самолеты, можно было прочесть написанные краской, а то и просто мелом надписи: "Смерть фашизму", "За Родину!", "За смерть детей и матерей!", "За сожженные города и села!" и другие. Эти надписи были сделаны техническим составом. Нашим техникам и оружейникам, скромным самоотверженным людям, выполнявшим огромную работу, все время хотелось большей причастности к разгрому врага. Надписи на бомбах, которые со всей разрушительной силой обрушатся на головы врага, давали выход боли и чувству мести за погибших близких, за боевых друзей.

В первых числах ноября самые опытные экипажи полка стали выполнять ночные боевые вылеты в глубокий тыл противника.

В центральных газетах появились сообщения о налетах советских летчиков на Кенигсберг, Тильзит и другие города, расположенные далеко за линией фронта. Совсем недавно геббельсовская пропаганда заявляла о тем, что русские разбиты наголову, фашистские дивизии стоят у стен Кремля, а советская авиация полностью уничтожена. Во многих городах Пруссии и Прибалтики была даже отменена светомаскировка.

Наши первые налеты для гитлеровцев были настолько неожиданными, что они приходили в себя и выключали электрическое освещение городов только после того, как мы, отбомбившись, поворачивали домой.

Трудно представить ту напряженную и сложную боевую работу, которую выполняла в то время наша небольшая группа, состоявшая из командиров кораблей Алексеева, Богомолова, Борисенко, Чумаченко, Тюленева, Ковшикова, Михеева, Пономаренко, Шерстнева, Котырева, Клебанова, Симонова, Сумцова, Гречишкина и меня. Ведь для того чтобы достичь цели и вернуться назад, требовался восьмичасовой ночной полет. А на наших самолетах не было второго летчика и автопилота, кабина не отапливалась, запас горючего был невелик. Иногда после посадки горючего в баках самолета просто не оставалось. Полеты же происходили в темные осенние ночи, в плохую погоду, на высотах семи и более тысяч метров, при температуре ниже сорока градусов.

5 ноября 1941 года зимнее ночное небо было закрыто многоярусной облачностью, над самой землей стелилась густая пелена тумана. Наш экипаж, в который входили летевший штурманом полковой комиссар Александр Дормидонтович Петленко и стрелок-радист Борис Ермаков, в 22.00 взлетел с одного из подмосковных аэродромов с задачей уничтожить крупный военно-промышленный объект противника.

Мы уже несколько часов находились в полете, набрали высоту 7000 метров, но пробить облачность и выйти за облака нам так и не удалось. Самолет сильно обледенел и сбрасываемый с винтов лед барабанил по фюзеляжу. Меня сильно беспокоило наше местонахождение. В течение всего полета мы ни разу не определись визуально. Я старался выдерживать как можно точнее заданный курс, а штурман вел исчисление пути по скорости и времени.

Когда до цели осталось, как говорят, рукой подать, облачность кончилась, и мы увидели вдали световое пятно -это был город. Нам везло, мы выходили к цели в точно заданное время. Но, как часто бывает, после радости пришло огорчение: начало падать давление масла на правом моторе, а вскоре пришлось совсем выключить его. Я попробовал на одном моторе удержать самолет в горизонтальном полете, но скорость резко падала. Так, постепенно теряя высоту, мы вышли к цели, высотомер показывал 4000 метров.

В районе цели стояла ясная погода, на фоне темного неба ярко сверкали звезды. Перед нами, весь в огнях, лежал раскинувшись огромный город. Следуя указаниям Петленко, я вывел самолет на боевой курс. Удерживать самолет на заданном курсе было физически тяжело, руки и плечи затекли от напряжения.

Наконец самолет слегка стал вздрагивать, в кабине запахло пороховыми газами от сгоревших пиропатронов бомбосбрасывателя: бомбы сброшены. Замечаю время: 1.40.

Освободившись от тонны груза, самолет прибавил скорость, стал устойчивее держаться в воздухе.

Уже в развороте наблюдаем результаты бомбардировки: после взрыва бомб возникло три пожара - почти в центре объекта, задание выполнено. Только теперь по небу стали шарить лучи прожекторов, появились первые разрывы зенитных снарядов. Но они для нас были не опасны, мы уже находились над морем и разворачивались на обратный курс. Погасли огни в Центре города, лишь окраина, как слегка приплюснутое кольцо, мерцала вдали. В небе снова отразились вспышки от рвавшихся бомб, это бомбил экипаж Михаила Котырева. За ним нанесет удар Дмитрий Чумаченко, его работу мы уже не увидим - будем далеко.

В тяжелых метеорологических условиях нам предстояло преодолеть расстояние более 1100 километров. Отрегулировав триммерами рули управления самолетом, с небольшим снижением я продолжал полет. Через двадцать минут полета мы снова вошли в облака, передняя кромка крыльев, хвостового оперения, винты моторов покрылись льдом, управление самолетом усложнилось. Пришлось снова увеличить мощность и обороты исправному мотору, но и тогда снижение не прекратилось, а только замедлилось. Увеличилась нагрузка на двигатель и на мою левую ногу - от напряжения она дрожала.

В довершение ко всему сели аккумуляторы, так как они не подзаряжались. В те времена на нашем типе самолета генератор стоял только на правом двигателе. Погасло освещение, отказали радиополукомпас и радиостанция. Самолет пилотирую по еле светящимся фосфоресцирующим стрелкам приборов. На высоте 400 метров самолет перестал снижаться. Земли по-прежнему не видно.

Напряжение и усталость дают себя знать, все чаще кажется, что самолет кренится, начинает разворачиваться, хотя приборы не фиксируют этих отклонений. Встряхиваю головой, начинаю разговаривать с экипажем, это помогает, иллюзия исчезает. Спрашиваю Петленко о нашем местонахождении, он отвечает неуверенно. После произведенных расчетов пытается сделать прокладку по карте, но его фонарик гаснет, он чертыхается, откладывает карту в сторону.

- Возьми курс девяносто градусов и так держи. Где находимся - не знаю.

Что оставалось делать? Лететь на восток как можно дальше. Предупреждаю комиссара, что если мы уклонимся от маршрута, то не хватит горючего и придется садиться на территории, занятой врагом.

Но вот появились разрывы в облаках, а через некоторое время нижний слой облачности остался позади, под крыльями проплывают лесные массивы, ленточки рек, дороги и населенные пункты, но опознать их нам не удается.

Наконец появилась большая река, пересекающая наш маршрут, и здесь нас обстреляли. Даем ракетами сигнал "я свой самолет". Зенитный огонь усиливается. Никак не можем понять, откуда стреляют. Ермаков доложил, что видел в стороне, севернее маршрута, аэродром с работающим стартом. Делаем разворот в сторону предполагаемого аэродрома, но не находим его, снова берем восточный курс и продолжаем полет. Вдруг, словно огромные шпаги, пронзают небо прожектора, замирают и снова вонзаются в черное пространство, попадая в облака, расплываются белыми пятнами. Интенсивно бьет зенитная артиллерия, но снаряды рвутся высоко над нами. В ответ Петленко одну за другой выпускает ракеты, подавая сигнал "я свой самолет". Ракеты не помогают, наоборот, еще интенсивнее начался обстрел нашего самолета. Вокруг нас сплошные сполохи рвущихся снарядов и упершиеся в небо снопы света от прожекторов, а мы на высоте всего 600 метров, да еще на одном моторе, еле ковыляем, со скоростью 190 километров в час.

- Ну как, Александр Дормидонтович, теперь определились? - спрашиваю я Петленко.

- Да... Богданыч, лучшего ориентира, чем этот, не найти, еле пролезли...

Прикинув расстояние, оставшееся до аэродрома, Петленко дал мне новый курс и сказал, что лететь осталось не меньше чем час двадцать минут. Горючего оставалось самое большее на час полета. Долететь до аэродрома мы могли только при сильном попутном ветре.

Основные баки опустели, горючего в запасном баке хватало всего на сорок минут полета. Решаем лететь на запасной аэродром в Ковров. В крайнем случае, сядем где-либо у Клязьмы, там есть большие луга.

Когда горючего осталось на десять - пятнадцать минут полета, предлагаю комиссару приготовиться к прыжку с парашютом: при вынужденной посадке штурман может пострадать больше других. Но Борис Ермаков вдруг докладывает, что видит светомаяк справа по борту.

Действительно, образуя лучом световую воронку, вращается светомаяк. Я иду на него, а когда мы почти рядом - его луч гаснет.

Все зеленые и белые ракеты израсходованы, остались только красные. Петленко одну за другой пускает их через верхний лючок своей кабины. Маяк снова загорается, делает несколько оборотов, а затем кладет луч на восток и замирает.

Это значит, в той стороне аэродром. Спасибо, парень, век не забудем...

Последние капли горючего на исходе, нервы напряжены до предела. Крепче сжимаю руками штурвал, никаких разворотов и эволюции, дорога каждая минута, все внимание сосредототачиваю на осмотре пролетаемой местности и вдруг в ночной тьме вижу мерцающее огоньками, чуть различимее "Т".

Выпускаю шасси, щитки и с ходу, без фар и прожекторов, произвожу посадку.

Еще не окончен пробег, а двигатель останавливается, и в полном безмолвии мы катимся в темноту.

Спасибо мотору, отлично сработал. Теперь мы на земле.

- Все в порядке,- говорит Петленко.

- В порядке,- отвечаю ему.

Комиссар и Ермаков уже на земле, а я не могу подняться с сиденья: после девятичасового полета тело будто налилось свинцом. Теперь только почувствовал, как я устал, не хочется шевелиться. Собираю остатки сил, вылезаю из кабины, сажусь на крыло самолета и, скользя как на салазках, скатываюсь вниз. Петленко и Ермаков подхватывают меня на руки, ставят на землю.

- Молодец, Богданыч,- пожав мне руку, сказал Александр Дормидонтович.

Первый раз услышал такие слова от нашего комиссара. Он был скуп на похвалу.

В юности комсомольский работник, в 1925 году Петленко вступил в Коммунистическую партию. Несколько лет спустя был призван в армию, в 8-ю авиабригаду, а после срочной службы направлен на учебу в летную школу. Но окончить ее Петленко не удалось: приказом наркома он был переведен на политработу. Лишь позже окончил он курсы штурманов, летал штурманом в исторической агитэскадрилье "Ультиматум". Воевал с белофиннами; уже будучи комиссаром полка, совершил 48 боевых вылетов.

В нашем полку он быстро завоевал доверие и любовь личного состава. Всегда считая, что лучшим методом воспитания является личный пример, Петленко любил летать. Когда кто-то из командиров спросил его, почему ему не сидится на земле, ответил: место комиссара- на линии огня. Он много сделал, чтобы мы, летчики ГВФ, стали полноценными военными летчиками.

Впоследствии, уже после войны, он стал крупным политработником Военно-Воздушных Сил Советской Армии.

Третьему участнику этого полета, Борису Ермакову, было тогда двадцать лет. Высокий, стройный, еще недостаточно окрепший, он выглядел почти мальчиком. Всегда подтянутый, с хорошей выправкой, очень исполнительный, эти качества он, видимо, унаследовал от отца, командира Красной Армии.

В боевой обстановке Борис никогда не терялся, был хладнокровен и бдителен. Отличный воздушный стрелок, он имел на своем счету три сбитых самолета противника и был награжден боевым орденом.

Не успели мы как следует размять ноги, как подъехала автомашина и увезла нас в гарнизон.

Петленко по телефону доложил Голованову о выполнении боевого задания, об отказе двигателя и нашей вынужденной посадке в Коврове.

В гарнизоне нас приняли хорошо и приветливо. Наутро за нами прибыл Миша Ваганов на своем ДС-3, и мы улетели к себе в часть. Наш самолет остался для смены неисправного мотора, который, как выяснилось, был сильно поврежден на пути к цели осколком зенитного снаряда.

В ночь на 7 ноября наш экипаж участвовал в предпраздничном рейде", как назвали мы этот мощный налет большого количества дальних бомбардировщиков на объекты в глубоком тылу противника.

Время было очень тревожным, гитлеровские дивизии находились у самой Москвы. Обрушивая бомбы на военные объекты в Пруссии и Германии, мы помогали отстаивать нашу столицу.

Отличная подготовка к этому рейду экипажей и материальной части обеспечила успешное выполнение задания.

Парад наших войск на Красной площади столицы 7 ноября 1941 года буквально окрылил нас и вселил глубокую веру в нашу победу. В ночь на 8 ноября мы снова находились в воздухе и наносили удары по железнодорожным узлам, где скопились эшелоны с вражескими войсками и боевой техникой, направляющиеся к Москве. Многие эшелоны не дошли в эти дни до фронта...

В ноябре-декабре сорок первого, в январе сорок второго года мы летали бомбить объекты в самой фашистской Германии, в Пруссии и Прибалтике. Это были очень тяжелые полеты - на предельной дальности действия наших машин. Мы возвращались на базу с пустыми бензобаками, иногда производили вынужденные посадки на случайно попавшиеся на пути аэродромы.

"...Экипаж летчика Богданова сбросил бомбы на здание одной из фабрик. Возникло три очага пожара. Кроме того, еще при подходе к цели экипаж Богданова наблюдал три больших пожара. Это был результат бомбометания летчика Клебанова, пролетевшего над городом перед Богдановым", - писала газета "Известия" о нашей работе в ночь на 12 ноября.

14 ноября 1941 года экипажам Самуила Клебанова, Николая Ковшикова и моему была поставлена задача нанести бомбовый удар по крупному городу-порту Кенигсбергу.

Погода в ту ночь была плохая, низкая облачность закрывала все небо, снежные заряды ухудшали горизонтальную видимость настолько, что временами на стоянках мы в десяти шагах не могли различить силуэты своих самолетов.

К утру ожидалось улучшение погоды, поэтому мы на задание улетели глубокой ночью с расчетом возвратиться из полета в утренние часы.

В районе Калинина нас неожиданно атаковали ночные истребители противника; атака была неудачной - мы со снижением ушли в облака. Вторично подверглись атаке истребителей, когда вышли в большое "окно" разорванной облачности, но наши стрелки были бдительны и огнем своих пулеметов отразили атаку противника. В районе озер Велье и Селигер нас интенсивно (правда, безрезультатно) обстреляла зенитная артиллерия. Зато в районе цели сильного противодействия противовоздушной обороны противника мы не встретили. Видимо, из-за плохой погоды нас не ожидали. Задание все экипажи выполнили успешно, в порту возникло несколько крупных пожаров.

Отбиваясь от истребителей, мы потеряли около двадцати минут и поэтому возвращались к себе на аэродром, не имея достаточного запаса горючего, чтобы уйти в случае плохой погоды на запасной аэродром.

Случилось так, что к нашему прилету, как и предсказывали синоптики, погода в районе Иванове значительно улучшилась, облачность разорвало, но зато появилась морозная дымка, которая, постепенно сгущаясь, превратилась в туман и закрыла наш аэродром.

Мы с Клебановым после восьмичасового пребывания в полете появились над аэродромом и летали по кругу на последних каплях горючего. Уходить на другой аэродром было бессмысленно: моторы должны были остановиться через считанные минуты.

И тут нам улыбнулось счастье: на несколько минут разорвало пелену и открыло часть посадочной полосы. Этим мы немедленно воспользовались и один за другим произвели посадку. Еще на пробеге за нами опять сомкнулась густая пелена тумана - на этот раз на несколько часов.

А в это время над аэродромом появился самолет Николая Ковшикова. Когда мы, отрулив от полосы, выключили двигатели, то услышали звонкий гул его моторов. Сделав круг, он стал удаляться от аэродрома, и тогда мы явственно различили резкие перебои в работе моторов его самолета... Затем звук оборвался, и наступила гнетущая тишина.

Через несколько часов мы узнали, что при вынужденной посадке в тумане, без горючего, в поле у деревни Колокша, в двадцати пяти километрах северо-восточнее Ундол, ранним утром 15 ноября разбился бомбардировщик ДБ-ЗФ. Погиб чудесный, жизнерадостный человек, талантливый летчик Николай Александрович Ковшиков, погибли его храбрые и верные боевые товарищи штурман лейтенант Петрухин и стрелок-радист Хабаров.

Мы долго гадали, почему экипаж не покинул самолета - ведь он имел на это право. Скорее всего, при остановке моторов на малой высоте никто из членов экипажа не успел воспользоваться парашютом. Им оставалось лишь надеяться на благополучный исход вынужденной посадки.

Много лет прошло, а я не могу забыть бесстрашного патриота нашей Родины, замечательного товарища Николая Ковшикова. Сколько раз он неустрашимо водил свой самолет на танковые колонны, снижался, пренебрегая опасностью, на минимальные высоты, чтобы наверняка уничтожить бомбовым ударом врага. Однажды, будучи раненным, на поврежденном самолете, спасая своих раненых боевых товарищей, Коля Ковшиков произвел посадку в поле, организовал эвакуацию экипажа в госпиталь, а по выздоровлении вернулся в часть, чтобы снова сесть за штурвал самолета и повести его в бой...

Несколько раньше в безвыходное положение попал экипаж Романа Тюленева. Выполняя ночное боевое задание на предельной дальности действия самолета, экипаж на обратном пути попал в тяжелые метеорологические условия, проводил полет на повышенном режиме работы моторов и еще до прилета на свой аэродром израсходовал горючее. Двигатели остановились. Экипаж по команде командира покинул самолет на парашютах.

Через несколько часов все три члена экипажа "в пешем порядке" прибыли на аэродром, не забыв прихватить с собой парашюты. Они долго переживали потерю машины и как бы винили себя в чем-то, хотя поступили они правильно: это был единственный выход из создавшегося положения.

Вспоминается мне и другой, совсем уж необычный случай. В середине апреля 1942 года экипажи нашего полка совместно с летчиками других частей наносили сосредоточенный мощный бомбардировочный удар по "волчьему логову" - ставке гитлеровского командования в районе Вильно. Ставка прикрывалась мощной противовоздушной обороной, в которую входили опытные ночные летчики-истребители.

В этом налете участвовал один из лучших наших командиров кораблей, первый Герой Советского Союза в нашем полку Василий Гречишкин.

Над целью самолет Гречишкина был сильно поврежден зенитной артиллерией, а вслед за этим был атакован ночным истребителем. В результате отказал правый мотор. Возвращаясь, экипаж попал в облачность, самолет обледенел. Перестали работать все средства связи и радиополукомпас. Не имея возможности определить свое место, командир со штурманом решили лететь на восток, пока есть горючее. Оно кончилось, когда, по расчетам, линия фронта осталась позади. Василий Гречишкин с трудом, "на последних каплях", набрал высоту 900 метров и приказал экипажу выброситься на парашютах. Убедившись, что штурман и стрелки-радисты оставили самолет, Василий Гречишкин выключил мотор и сам покинул пилотскую кабину.

Отсчитав пять секунд, он с силой дернул вытяжное кольцо. За спиной зашелестело шелковое полотно, последовал слабый рывок, но летчик почувствовал, что падает в черную бездну с прежней скоростью. Гречишкин запрокинул голову и увидел над собой извивающееся змеей полотно парашюта: захлестнуло стропой купол. А земля надвигалась стремительно. Василий сбросил перчатки и начал поспешно подтягивать к себе жгутом скрученный парашют, пытаясь распутать стропы. Через несколько мгновений летчик со страшной силой ударился о землю и потерял сознание...

Утром его случайно обнаружил колхозный конюх, ехавший по санной дороге на дне оврага за сеном. Летчик лежал на дороге с зажатыми в руках стропами парашюта. Он был без сознания, сердце билось еле слышно.

Василий, видно, родился "в рубашке". Счастливое стечение обстоятельств спасло его от верной гибели. Он упал в сугроб на высоком берегу оврага, пробил на крутом склоне всю его толщу в два десятка метров и, проскользив по отлогому склону, скатился к дороге. Наметанная за зиму снежная стена погасила огромную скорость и смягчила смертельную силу удара.

Через несколько часов опытнейшие врачи одного из лучших московских госпиталей в Сокольниках уже боролись за жизнь героя. И Василий вернулся в строй. До самой Победы он наносил бомбовые удары по врагу.

После войны Василий Константинович Гречишкин испытывал новые самолеты и другую авиационную технику. Совсем недавно первоклассный летчик-испытатель ушел на заслуженный отдых.

С целью использования всех дальних бомбардировщиков ДБ-ЗФ для ударов по военно-промышленным и политическим центрам противника в конце зимы 1941/42 года в освобожденном к тому времени Андреаполе был создан аэродром подскока. Здесь ДБ-ЗФ перед дальними рейдами производили дозаправку горючим. Помимо этого, на дальние цели стали летать с дополнительными подвесными баками, которые после выработки горючего сбрасывались с самолета.

В битве под Москвой нашему полку приходилось выполнять и задания по уничтожению живой силы и боевой техники противника на поле боя в тесном взаимодействии с фронтовой авиацией. Наряду с ночными полетами мы выполняли и дневные бомбардировочные удары. В период зимнего наступления под Москвой наша авиация господствовала в воздухе. Однако, сколь ни снизились наши потери в сравнении с теми, какие мы несли в первые недели войны, мы вновь теряли боевых друзей. Погибли экипажи бесстрашных асов Владимира Шульгина и Сергея Фоканова, которые точными, дерзкими ударами своих Пе-2 наносили фашистам огромный урон.

Погиб экипаж Самуила Клебанова. Обстоятельства его гибели я узнал от участников налета на Витебский аэродром, с которого фашистская авиация совершала налеты на Москву и другие наши города весной сорок второго года.

Наши бомбардировочные удары по Витебскому аэродрому наносились ночью, одиночными самолетами, рассредоточенно по времени, с тем расчетом, чтобы бомбардировщики противника не могли вылететь на боевое задание. Клебанов бомбил аэродром одним из последних. Сбросив бомбы, его самолет снизился на малую высоту и стал расстреливать уцелевшие самолеты врага из пулеметов. Несколько машин вспыхнуло, а самолет Клебанова продолжал кружить над стоянками. Через некоторое время гитлеровцы пришли в себя и открыли огонь из всех калибров зенитной артиллерии.

Одна из очередей малокалиберного зенитного орудия сразила самолет храбрецов, и они упали со своей горящей машиной прямо на летном поле аэродрома.

...И когда я вспоминаю те далекие годы и сгоревших в пламени боев моих дорогих друзей-однополчан, я невольно вспоминаю строки Расула Гамзатова:

Мне кажется порою, что солдаты,
С кровавых не пришедшие полей,
Не в землю нашу полегли когда-то,
А превратились в белых журавлей...

Да, эти белые журавли бесконечно долго будут с нами, в нашей памяти, в наших сердцах и сердцах будущих поколений.

В другую часть

К исходу зимы боевых экипажей в нашем полку осталось очень мало. Такое же положение было и в 420-м дальнебомбардировочном авиаполку. Командование вынуждено было из двух полков сформировать один, присвоив ему наименование 748-го авиаполка дальнего действия. Этот полк отличился в обороне Москвы и позже был преобразован во 2-й гвардейский авиаполк дальнего действия.

В длительных зимних полетах я сильно простудился и был направлен в госпиталь, где пришлось пролежать несколько недель. После выздоровления я прибыл в новый полк и с горечью узнал, что с задания не вернулись мои боевые товарищи штурман капитан Валентин Перепелицын, стрелки-радисты сержанты Борис Ермаков и Валентин Трусов. Пока я был в госпитале, командиром самолета назначили молодого летчика. В первом же ночном вылете самолет был сбит над самой целью. Никто из членов экипажа в часть не вернулся.

Полковник Микрюков, сменивший в должности комполка Новодранова, который стал командиром дивизии, поручил мне временно заняться тренировкой и вводом в строй молодых летчиков, прибывших в часть на пополнение. Этой полезной и нужной, но скучной для меня работой я и занимался до весны. В начале апреля 1942 года меня неожиданно вызвали к командующему недавно созданной авиации дальнего действия генерал-майору авиации Голованову.

Штаб АДД размещался тогда под Москвой. Сидя у окна в приемной, я вспоминал недавнее прошлое - мирные дни.

Мы прилетали на наших пассажирских машинах в Москву, уставшие после длительного полета, и с аэродрома, что находился напротив Петровского дворца, уезжали в Покровское-Стрешнево. Там тогда находился профилакторий Московского аэропорта, в котором отдыхали экипажи почтовых и пассажирских самолетов, прилетавших в столицу со всех концов страны. Это был второй наш родной дом, где нас с радушием встречали, проявляли исключительное внимание и заботу о нас.

В таком же овальном зале, в каком нахожусь я сейчас, была наша комната отдыха, где частыми нашими гостями бывали выдающиеся артисты и певцы Русланова, Шульженко, Гаркави - "ТБ-3", как он сам в шутку называл себя за свою могучую комплекцию. Там, в этом зале, исполнял нам арию Мельника Дормидонт Михайлов, пел "Я помню чудное мгновенье" Иван Козловский; многие другие деятели советской культуры участвовали в концертах, устраиваемых руководством профилактория для летного состава. Вспомнился летний павильон профилактория: там стоял большой бильярд, на котором мы сражались "на высадку"; чтобы попасть в этот павильон, нужно было пройти мимо сидевшей на цепи медведицы Машки. Медведица никого не пропускала в бильярдную, пока не получала какого-нибудь лакомства - кусочка сахара или конфеты. Общая любимица, еще малышкой Машка была привезена из Заполярья Михаилом Водопьяновым и на наших глазах выросла в огромного зверя, забавляться и играть с которым мы уже опасались...

Звонок телефона на столе адъютанта командующего капитана Е. Д. Усачева оборвал мои воспоминания. Меня приглашал командующий. Справившись о моем здоровье, о семье, о службе в новой части. Голованов перешел к делу, по которому вызвал меня.

- Сейчас мы формируем новые части. Летчиков, борттехников и радистов получаем из ГВФ, а часть командного состава, штурманов, воздушных стрелков, состав спецслужб и вооруженцев берем из запасных частей и школ ВВС. Из этого неоднородного состава необходимо сформировать полки и в самое короткое время ввести их в строп действующих. Для этого нам нужны командиры, имеющие большой боевой опыт и опыт полетов ночью и в сложных метеорологических условиях. Как ты посмотришь, если тебя назначим командиром эскадрильи в такой вновь формируемый полк?

Мне ничего не оставалось, как поблагодарить его за заботу и оказанное мне доверие. Голованов при мне подписал приказ о моем назначении командиром авиаэскадрильи в 103-й авиаполк и, отпуская меня, добавил:

- Предоставляю тебе двухнедельный отпуск для поездки к семье. После побывки явишься к новому месту службы.

Крепко пожав его протянутую руку, счастливый и взволнованный возможностью встретиться с семьей, я покинул его кабинет.

Женя Борисенко

Оформив необходимые документы и отпускное удостоверение, я направился в общежитие летчиков, к своему другу Жене Борисенко: поделиться с ним новостью, повидаться перед разлукой. Неизвестно, придется ли нам встретиться вновь...

Плохо жить без друга, еще хуже без друга в боевой обстановке. Человек, за редким исключением, так устроен, что ему необходимо поделиться с кем-нибудь и радостью, и горем, услышать мнение и совет друга в трудную минуту, получить моральную поддержку и помощь. С другом, не задумываясь, говоришь о самом сокровенном...

Потеряв своего верного друга Василия Вагина, я вскоре подружился с Николаем Ковшиковым. Не успели наши отношения окрепнуть, как не стало и его. Холодно было на сердце, одиночество, тоска по семье угнетали. Случилось так, что в это время я часто сталкивался с Евгением Борисенко, и как-то незаметно для нас обоих мы стали друзьями.

В последние дни декабря 1941 года в северных районах европейской части нашей страны стояла очень плохая погода. Ночные боевые вылеты сократились, мы получили некоторую передышку и могли отдохнуть. Даже на войне жизнь идет своим чередом. Вечерами, когда не летали на бомбежку, мы ходили в кино, в театры драмы и музкомедии, в цирк.

Мы больше предпочитали цирковые представления и были частыми посетителями Ивановского .государственного цирка. Нам нравились цирковые номера, где наиболее ярко проявлялись ловкость, смелость и разумный риск человека, большая физическая сила и красота его тела. Посещение цирка было для нас хорошей разрядкой после полетов, в которых мы находились в беспрестанном нервном и физическом напряжении.

Возвращаясь из цирка пешком, мы с Женей обменивались впечатлениями о цирковых номерах, вспоминали смешные и комичные случаи из нашей будничной жизни, подтрунивали друг над другом. Незаметно разговор переходил на фронтовые события. Мы обсуждали вопросы тактики ночных боевых действий, высказывали друг другу свои соображения по совершенствованию ночных бомбардировочных ударов по дальним целям, разбирали наши полеты и полеты товарищей.

С Женей мы были одногодки, наше детство, юность и начало летного и жизненного пути были схожи.

Борисенко, среднего роста, крепыш, энергичный и подвижный, с волевыми чертами лица и большими темно-карими глазами, располагал к себе. Он всегда был исключительно честным и принципиальным человеком, никогда не кривившим душой.

У него, как у многих его сверстников, детство и юность были нелегкими. Родившись в семье почтового служащего, он шести лет остался без отца, который умер в 1919 году. На руках матери осталось пятеро детей, и Женя рос в детском доме, затем в семье своего дяди. В 1931 году он окончил ФЗУ строителей, а потом по путевке комсомола был направлен в Батайскую школу летчиков ГВФ. После окончания школы начал работать в только что организованном Северном управлении ГВФ. В то время только начали проводить первые полеты в огромных северных просторах нашей страны. Северное управление ГВФ обслуживало Ленинградскую, Мурманскую, Архангельскую, Вологодскую, Калининскую области, а также Ненецкую АССР и нынешнюю Карельскую АССР.

Край озер, огромных лесных массивов, болот и тундры, край с суровым климатом и резко изменяющейся погодой, малонаселенный, а в северной своей части просто безлюдный, был сложным для его освоения авиацией.

Летно-технический состав открывал и обживал новые авиалинии, искал посадочные площадки, строил аэродромы. Авиация ускоряла процесс экономического, политического и культурного развития огромного края.

Вместе с опытными пилотами Соловьевым, Крузе, Шебановым и другими молодой летчик Борисенко был одним из первооткрывателей северных воздушных дорог. Началось освоение Кольского полуострова. Группе летчиков, в которую входил Борисенко, было поручено доставлять туда геологические партии, которые затем открыли большой бассейн апатитовых руд. На этом месте вырос город Кировск.

Вскоре Борисенко был назначен командиром звена, затем начальником воздушной линии Ленинград - Вытегра. Здесь особенно проявились его отличные летные качества, волевой и целеустремленный характер. Ему поручались розыск и спасение экипажей потерпевших аварию самолетов.

Однажды и сам он попал в беду. При полете из Лодейного Поля в Вытегру, где базировалось его звено, на его маленьком самолете отказал мотор, и он сел среди лесов на озеро Воронье. Вместе с ним летел начальник аэропорта Гуревич. Началась пурга, продолжавшаяся семь суток. Все это время Борисенко и Гуревич укрывались в случайно найденной охотничьей избушке на берегу озера. Продуктов не было. Чтобы не обессилеть от голода и не погибнуть, пришлось варить куски яловых сапог и такой "похлебкой" поддерживать в себе силы.

Когда закончилась пурга, Борисенко, собрав последние силы, ушел на поиски реки Свири в надежде, что на ее берегах найдет людей. Целые сутки он шел в одном выбранном им направлении. Силы окончательно покидали его, он еле передвигал ноги, хотелось упасть в снег и уснуть. Но он знал, что сон - гибель, и не позволял себе в короткие минуты отдыха хотя бы смежить веки, нечеловеческим усилием воли заставлял себя подняться и снова идти вперед. Воля и мужество победили: в ночной тьме показались огоньки села. Перешагнув порог крайнего дома, Борисенко упал, потеряв сознание...

Направленные им поисковые группы спасли самолет и обессилевшего от голода и холода Гуревича.

Борисенко не раз выполнял ответственные полеты по заданиям Ленинградской партийной организации, личным заданиям Сергея Мироновича Кирова.

В 1936 году он был назначен в отдельное звено, доставлявшее газетные матрицы из Москвы в Ленинград. Для того времени это была очень сложная летная работа. На самолетах П-5, элементарно оборудованных для слепых полетов, летчики матричного звена каждый день, в любую погоду доставляли матрицы, с которых в типографии печатались центральные газеты; ленинградцы получали их одновременно с москвичами.

К этим полетам допускались только самые способные летчики, и отбор в звено был особенный.

В скором времени Борисенко назначили старшим пилотом звена, теперь он не только совершенствовался в летном мастерстве, но и учил, передавал свой опыт другим.

В конце марта 1938 года в Мурманск прибывал корабль с возвращавшимися из ледового дрейфа папанинцами. Этот же корабль вез большой и интересный материал - фотографии и корреспонденцию о снятии со льдины папанинцев и об их работе в Северном Ледовитом океане. Материал необходимо было срочно доставить в редакции центральных газет и ТАСС. Для выполнения важного и срочного задания Северным управлением ГВФ был выделен самолет П-5 с летчиком Евгением Борисенко и штурманом Николаем Гриценко.

Накануне прибытия корабля в Мурманский порт Борисенко перелетел туда и произвел посадку на ледовый аэродром на реке Туломе в двадцати пяти километрах от Мурманска. Фотоматериалы и корреспонденцию привезли к самолету и вручили экипажу. Самолет к полету был готов, мотор прогрет. Борисенко и Гриценко заняли свои места в кабинах и, взлетев, легли на курс.

На земле снегопад, а экипажу на плохо оборудованном для полетов в таких условиях самолете надо зайти на аэродром возле станции Апатиты для дозаправки горючим. Борисенко на низкой высоте, временами не видя земли за снегопадом, все же прилетел к станции, но из-за плохой видимости произвел посадку "на ощупь" в двенадцати километрах от аэродрома на скованный льдом залив. Эти двенадцать километров пришлось преодолевать, руля в пурге по льду залива.

В аэропорту самолет очистили ото льда и заправили горючим под самые пробки. Члены экипажа только успели немного отогреться, перекусить и снова в самолет: предстоял восьмичасовой полет до Ленинграда - в не менее сложных условиях. По всему пути облачность и снегопады, возможность обледенения, а на маршруте горы высотой до пятисот метров. Но поскольку Петрозаводск, Поденное Поле и Ленинград оборудованы радиомаяками, можно лететь "вслепую".

...В сырых снежных хлопьях самолет медленно, метр за метром, лезет вверх. Стрелка высотомера еле ползет по циферблату и застывает на отметке 2500. Биплан сковало льдом, он больше не набирает высоты. Хрупкие крылья, стойки, расчалки дрожат от напряжения. Только бы не упасть. Нужно пройти гористый район, затем можно снизиться, сбросить ледяной панцирь.

И вот горы позади. Две тысячи... тысяча пятьсот... тысяча... пятьсот метров-земли не видно. Серая пелена облаков по-прежнему окутывала самолет. Стало теплее, с перкалевой поверхности плоскостей и деревянных стоек биплана стали срываться и бить по хвостовому оперению пласты льдин. Самолет опускается еще ниже, в облаках заметно темнеет - значит, под самолетом земля. Лишь на высоте трехсот метров они пробили облачность.

Штурман Гриценко включил радиоприемник, послышались сигналы петрозаводского радиомаяка. За Волховстроем снова снегопад, но теперь он. не страшен экипажу: самолет выходит на прямую просеку линии электропередачи и на высоте сто метров летит .к Ленинграду.

В Ленинграде привезенный из Мурманска материал Борисенко передал экипажу другого самолета, который сразу же вылетел в Москву. Но еще в начале пути самолет сильно обледенел, и экипаж вынужден был вернуться в Ленинград.

Не успел Борисенко отдохнуть, как его вызвал начальник Северного управления И. Ф. Милованов и снова послал в полет: уже в Москву, с теми же материалами, которые он привез из Мурманска.

- Женя, мне будет очень жаль, если матричное звено не справится с этим заданием. На тебя надеюсь, на твое мастерство. Знаю, ты не подведешь, пройдешь к Москве. Но смотри, не теряй голову, будь благоразумен... - Старый летчик понимал, в какой трудный полет посылает Борисенко.

- Иван Филиппович, задание выполним. Не впервые лететь в такую погоду.

Темная ночь. Снегопад. Небольшой одномоторный самолет порулил на старт, его красный, зеленый и белый огоньки скрылись во мгле.

Короткий разбег, самолет оторвался от снежного покрова аэродрома и сразу же скрылся в облаках. Борисенко на полной мощности мотора все выше и ВЫШЕ поднимал свою машину. Опять предательское обледенение, опять самолет трясет. Но чтобы долететь до Москвы, нужно подняться за облака. И летчик настойчиво ведет машину вверх. На высоте 4000 метров засверкали звезды...

В Москве, на центральном аэродроме имени Фрунзе, самолет ждали представители ТАСС, издательств газет "Правда" и "Известия", корреспонденты и работники аэропорта. Когда все встречавшие разошлись, штурман обнял Борисенко: "Молодец, Женя".

Утренние газеты вышли с историческими снимками и сообщениями об экспедиции И. П. Папанина. Никто из читателей не знал, с каким риском доставлял эти материалы из Мурманска экипаж Евгения Борисенко. Да и не должен был знать, это была обычная летная работа.

Думаю, что нет в нашей стране взрослого человека и даже подростка, который бы не видел кинофильма "Валерий Чкалов", не восхищался отчаянно дерзким и мастерским пролетом Чкалова на истребителе под Кировским мостом на Неве.

Но в 1940 году, когда снимался фильм, Чкалова уже не было в живых, а создатели киноленты хотели сделать натуральные, захватывающие кадры пролета под мостом. Для этого такой трюк нужно было повторить. Но кто рискнет это сделать? По заданию командования Северного управления ГВФ пролет под Кировским мостом на Неве повторил (причем, не один раз) Евгений Борисенко.

Для полетов по заданию "Ленфильма" Борисенко выбрал самолет-амфибию Ш-2. Размах крыльев этого самолета был даже несколько больше, чем у истребителя, на котором летал Валерий Павлович Чкалов.

В холодные, пасмурные октябрьские дни, когда снимали эпизод, безветрия или ветра нужного направления ждать не приходилось, да и времени для этого не было. Даже при небольшом боковом ветре, понимал Борисенко, самолет будет сносить, поэтому главное перед пролетом - точно определить угол упреждения. Борисенко рисковал, но сделал все, чтобы этот риск был минимальным. Перед пролетом он прошелся по мосту, сам промерил ширину арки, определил направление и силу ветра, прошел под мостом на лодке, психологически подготовил себя к полету.

К счастью, в первый день полетов, когда Борисенко с кинооператором вылетели на съемку, направление ветра было почти перпендикулярным к мосту, и Женя успешно выполнил два пролета. Однако режиссер фильма Калатозов и оператор Гинзбург, который производил съемку, сомневались в качестве отснятой пленки и на другой день попросили Борисенко сделать еще два пролета под мостом.

На этот раз условия полета были сложными, со стороны правого берега дул порывистый боковой ветер. Борисенко и в этот день отлично справился с заданием.

Но без происшествия все-таки не обошлось.

По окончании съемок кинооператор Гинзбург попросил летчика "высадить" его поближе к студии "Ленфильм". Наступили сумерки. Гидросамолет Борисенко приводнил нормально, но на пути машины встретился топляк - затонувшее бревно. Получив пробоину, фюзеляж быстро наполнился водой, и гидросамолет в считанные секунды затонул. Только хвост остался на поверхности воды.

Из воды вынырнул Борисенко, ухватился за хвост гидросамолета, осмотрелся. На поверхности воды Гинзбурга не было. Тогда Женя сбросил кожаное пальто и нырнул. Через несколько секунд он вытащил из воды кинооператора, подошедшая шлюпка забрала Гинзбурга и увезла его на берег. Борисенко, в мокрой одежде, продрогший, руководил работой по спасению гидросамолета. Только когда буксирный трос был привязан к машине, он сел в моторный катер, который отбуксировал самолет к берегу.

...24 июня 1941 года, когда мы бомбили фашистские войска в районе Гродно и Картуз-Береза и потеряли там 14 самолетов, был сбит и самолет Евгения Борисенко.

На звено, бомбившее танки врага, напала большая группа вражеских истребителей. Звено мужественно отражало атаки врага, но силы были неравными. После одной из атак противника самолет Борисенко загорелся. Умолкли пулеметы стрелка-радиста Нечаева и штурмана Фетисова. А враг все нападал на горящую, беззащитную, но продолжавшую лететь машину. В этой безвыходной обстановке Борисенко приказал экипажу покинуть самолет на парашютах. Однако никто не выпрыгнул из самолета. Решив, что Фетисов и Нечаев тяжело ранены и не в состоянии покинуть машину, Женя не стал прыгать с парашютом, а пошел на посадку, чтобы спасти боевых друзей. Огонь обжигал лицо и руки, но Борисенко, превозмогая боль, посадил израненный горящий самолет.

Как только машина закончила недолгий пробег, он бросился в штурманскую кабину. Николай Фетисов был мертв. Привязные ремни удерживали его в сидячем положении, голова с запекшимися струйками крови была склонена на грудь. Борисенко спрыгнул с крыла и, заслоняя руками глаза от бушующего пламени, пытался проникнуть в кабину стрелка-радиста Володи Нечаева. Но в это время один за другим стали взрываться бензобаки. Взрывной волной летчика отбросило далеко от самолета, на нем запылала облитая бензином одежда. Катаясь по земле, он с трудом погасил пламя. Рядом догорал самолет, в котором остались его боевые друзья. С обожженным лицом, обуглившимися, скрюченными руками, в оборванной и обгоревшей одежде, он поднялся с земли и зашагал на восток.

Его мучила физическая боль, но еще большая боль была в его сердце - боль от потери товарищей.

Идя полями и перелесками, по грудь утопая в болотной грязи, далеко обходя населенные пункты, которые уже были захвачены гитлеровцами, он мысленно клялся сторицей отплатить за все врагу. Эту свою клятву он пронес через все военные годы. Он беспощадно мстил за сына Николая Фетисова, который родился двадцать первого июня, а через три дня остался сиротой, за всех малышей, которые остались без отцов и матерей, за поруганную советскую землю, за пепелища городов и сел...

Войдя в палатку, где жил летный состав, я увидел лежащего на койке человека. Распухшее лицо покрыто коростой подсохших ожогов, глаза заплыли, руки забинтованы. Я растерялся и не знал, как начать разговор, чтобы хоть по голосу узнать, кто это.

- Привет, дружище, где это тебя так подремонтировали?

- А, Коля, ты пришел?- узнал я голос Евгения Борисенко.- А я думал, что ты уже не вернешься. Теперь вдвоем будет веселее, а то я тут один из нашей эскадрильи - больше никого нет.

Говорить ему было трудно. Потрескавшиеся, опаленные губы кровоточили. Но молчать он не мог.

Два месяца потребовалось, чтобы зажили и зарубцевались раны от ожогов. Но из-за рубцов на коже у Жени плохо закрывались веки, слезились глаза, ограниченно двигались пальцы рук. Врачи не разрешали ему летать, но он рвался в бой, настоял на своем и вместе с нами стал летать на бомбежку.

В первых числах января сорок второго года наши войска вели упорные бои за Ржев. После нескольких успешных бомбежек вражеских танков и мотомеханизированных войск в районе Ржева Евгению Борисенко снова не повезло: на его самолет напали четыре Ме-109. Какие только немыслимые маневры не применял Женя, чтобы уклониться от огня истребителей и поставить самолет в выгодное положение для своих стрелков. Стрелок-радист Иван Чухрий сбил одного увлекшегося атакой фашиста, но тот успел зажечь один мотор и сильно повредить бомбардировщик. Воздушный бой продолжался. Маневрируя и отбиваясь от "мессеров", Борисенко удалось снизиться и на одном моторе, на малой высоте выйти к не занятой врагами территории. Он сел "на брюхо" у линии фронта, в расположении своих войск.

В ста метрах от бомбардировщика остановилась и замерла группа бойцов. Из самолета никто не выходил. Штурман Гоша Федоровский и стрелок-радист Чухрий были ранены.

- Бойцы! Что стоите? Помогите снять с борта раненых!..

- Товарищ летчик, вы же сели на минное поле. Сейчас минеры подойдут...

Опасаясь за товарищей, которым промедление могло стоить жизни, Борисенко поднял валявшуюся поблизости палку и, осторожно прощупывая ею снег, медленно пошел к дороге. Солдаты, затаив дыхание, следили за ним. Каким-то чудом он дошел до дороги. Когда прибыла машина с минерами, бойцы уже вынесли раненых по проторенному Женей следу.

Федоровский и Чухрий оказались тяжело ранеными, у первого была раздроблена рука, у второго несколькими пулями пробита грудь. После перевязки на машине, выделенной наземными войсками, командир доставил своих товарищей в санитарную часть на аэродром близ Клина. В Москве Чухрию сделали сложную операцию - извлекли из груди пулю, находившуюся в нескольких миллиметрах от сердца.

Через некоторое время Борисенко, уже с другим экипажем, пригнал с завода новый самолет и снова полетел в бой. Он выполнял самые сложные боевые задания. Бомбил военные объекты в тылу противника, наносил бомбовые удары по танковым частям, железнодорожным эшелонам и часто возвращался на поврежденном, пробитом пулями и осколками зенитных снарядов самолете.

Вот такого человека послала мне судьба в боевые друзья.

Теперь мы расставались. Меня ожидало новое назначение, а впереди у обоих были бои.

Дальше