Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Глава седьмая.

Бои на реке Молочной

1

Оборонительный рубеж противника на реке Молочной являлся южной оконечностью так называемого Днепровского вала. Именовался он и по-другому - «зимняя линия обороны райха».

Рубеж этот пересекал запорожскую степь с севера на юг и являлся последним прикрытием мелитопольско-каховского плацдарма, за которым находился Никопольский марганец и открывался кратчайший путь на Крым. Падение обороны на реке Молочной сулило гитлеровцам увеличение фронта на нижнем Днепре почти в два раза и создавало угрозу всем их войскам, действовавшим в днепровской излучине. Здесь, по существу, решалась судьба Крыма.

Осенью 1943 года мне не однажды пришлось побывать в этих местах, и я имел возможность лично оценить все преимущества, какими располагал там противник. Передний край его обороны проходил по ряду командных высот, надежно прикрытых рекой Молочной с очень обрывистым западным берегом. На севере в районе Васильевки вражеские позиции упирались в днепровские [207] плавни. На юге они примыкали к соленому озеру Молочное, которое вытянулось почти на 30 км до самого Азовского моря. Озеро это неглубоко, но дно у него илистое, топкое и берега сильно заболочены.

К несомненным преимуществам, какими располагали здесь гитлеровцы, относилось и то, что их 6-я армия имела локтевую связь как с крымской группировкой, так и с войсками, действовавшими к северо-востоку от Запорожья. У нас же левый фланг соприкасался с морем, где, правда, действовала Азовская военная флотилия. А на правом фланге мы разобщались с соседним Юго-Западным фронтом обширными приднепровскими плавнями и далее самим Днепром. Кроме того, организовать тесное взаимодействие с правым соседом было затруднительно еще и потому, что он наступал в западном направлении, а войска Южного фронта должны были развивать успех по левому берегу Днепра на юго-запад.

Ставка требовала от нас прорвать вражескую оборону на реке Молочной с ходу, нанося главный удар севернее Мелитополя. Это требование целиком совпадало с нашими намерениями. Однако осуществить его не удалось. Мы натолкнулись на развитую сеть опорных пунктов и узлов сопротивления, между которыми поддерживалась тесная огневая связь противотанковой артиллерии.

Рубеж на реке Молочной немцы начали оборудовать еще в марте 1943 года. Применяя все средства принуждения, вплоть до автоматов и порок, они широко использовали для инженерных работ местное население и военнопленных.

Каждое село было превращено в крепость. Дом с домом соединялись траншеями. На всех более или менее танкодоступных направлениях пролегли противотанковые рвы. Глубина рвов достигала нескольких метров, и многие из них затоплялись водой. Все это дополнялось почти сплошными минными полями и проволочными заграждениями.

Для усиления обороны к 15 сентября сюда на самолетах были переброшены из Крыма 5-я авиаполевая и 101-я горнострелковая дивизии. А к 20-му числу на этот рубеж отошли остатки 6-й и часть сил 17-й немецких армий в составе десяти пехотных, трех горнострелковых и двух танковых дивизий. Войска эти были, конечно, [208] сильно потрепаны, но при наличии хороших оборонительных позиций и они оказали упорное сопротивление.

К тому же, гитлеровское командование не поскупилось на подачки: всему личному составу войск, оборонявшихся на реке Молочная, выплачивался тройной оклад денежного содержания, а в Берлине чеканилась специальная медаль - «За оборону мелитопольских позиций». Применялись и другие меры воздействия на психологию солдат. Каждый из них знал: ходы сообщения вырыты таким образом, что, отходя с переднего края в тыл, не минуешь командных пунктов, а там путь преградят свои же офицеры и силой оружия заставят вернуться назад.

2

Не прорвав вражескую оборону с ходу, мы приступили к более тщательной доразведке противника, стали подтягивать тылы; накапливать боеприпасы, производить перегруппировку войск для нанесения повторного удара. Удар этот намечалось осуществить во взаимодействии с Юго-Западным фронтом со стороны Запорожья. Замысел был такой: протаранить вражеские оборонительные позиции на реке Молочная, севернее Мелитополя, стремительным охватывающим маневром окружить и уничтожить главные силы мелитопольской группировки врага, а в дальнейшем развивать наступление в сторону Крыма и на плечах отступающего противника вырваться к Перекопу и в низовья Днепра.

Главный удар должны были наносить 5-я ударная, 44-я, 2-я гвардейская армии вместе с танковыми и кавалерийскими корпусами через Большой Токмак, Михайловку, Веселое, Агайман. Для развития успеха на этом направлении в резерве фронта находилась 51-я армия. Ее мы предполагали ввести в действие, когда оборона противника будет прорвана на всю глубину. Вспомогательный удар наносился южнее Мелитополя силами 28-й армии. Ей ставилась ограниченная задача: сковать здесь противника.

На подготовку к операции давалось всего три дня. В этих условиях штаб фронта должен был проявить исключительную мобильность. Буквально в считанные часы нужно было спланировать всю операцию по этапам, отработать вопросы взаимодействия между родами [209] войск, произвести воздушную и наземную разведку, правильно распределить запасы материальных средств.

Я вызвал к себе только что прибывшего к нам с Карельского фронта нового начальника оперативного отдела полковника А. П. Тарасова, поставил перед ним конкретные задачи и предупредил, что работать нужно побыстрее.

- К какому числу я должен закончить все это? - осведомился он.

- Завтра к шести часам утра.

Тарасов даже побледнел. В течение нескольких минут он слова не мог проронить. Потом оправился немного и твердо заявил:

- За этот срок с таким объемом работы справиться не сумею. Требуется минимум несколько дней.

- Через несколько дней это никому уже не потребуется...

Мой ближайший помощник так расстроился, что на него жалко было смотреть.

- Ну ладно, пошли ужинать, - пригласил я Тарасова, почувствовав, что в данный момент он больше всего нуждается в добром товарищеском отношении.

За ужином мы беседовали на отвлеченные темы, а затем вместе приступили к работе и к утру исполнили рею основную оперативную документацию. В установленный срок она была рассмотрена командующим фронтом, и план в целом одобрен маршалом А. М. Василевским.

После этого Тарасов сразу повеселел. Он быстро привык к нашим темпам работы и впоследствии стал очень хорошим оператором. Я и поныне сохранил о нем самые лучшие воспоминания.

Нужно также отдать должное нашим партполитработникам. В этот сложный период, когда требовалось очень быстро подтянуть войска, произвести перегруппировку, подготовить людей к решению новых боевых задач, они трудились днем и ночью. Политуправление фронта опустело - все разъехались по армиям, корпусам и дивизиям. Большинство штабных офицеров в это время тоже находилось в войсках.

Самая трудоемкая работа в период подготовки к операции - это подвоз боеприпасов, горючего и продовольствия, накапливание инженерных средств. Без хорошо [210] налаженного материально-технического обеспечения войск нельзя рассчитывать на успех в наступлении. И я, пожалуй, не ошибусь, если скажу, что в тот раз - перед нашим решительным броском на мелитопольские позиции противника - во всем блеске проявились организаторские способности, большой опыт и завидное трудолюбие начальника тыла Южного фронта Николая Петровича Анисимова. Фронтовой и армейский транспорт доставлял грузы, как правило, прямо в войска. На дорогах исключительно четко работала служба регулирования движения. Трудящиеся Донбасса оказали нам неоценимую помощь в ремонте боевой техники.

Не могу не вспомнить добрым словом и связистов фронта. Они в очень сжатые сроки сумели создать широко разветвленную сеть всех средств связи и тем обеспечили надлежащее управление войсками как во время подготовки, так и в ходе всей операции, у

3

Наступление наше началось 26 сентября утром 45-минутной артиллерийской подготовкой. Однако ни артиллерия, ни бомбовые удары авиации не смогли подавить всех огневых средств противника. Как только поднялась в атаку пехота, по ней хлестнули тугие струи пулеметных трасс из дотов и дзотов, заговорила вражеская дальнобойная артиллерия. Стрелки и автоматчики залегли. Лишь на некоторых участках ценой больших усилий атакующим подразделениям удалось продвинуться на 2 - 4 км.

А противник все больше активизировался. Он ввел в действие свежую 9-ю пехотную дивизию и штурмовые орудия. Его оборона на этом направлении оказалась прочнее, чем предполагалось.

Со своей стороны мы также приняли соответствующие меры: усилили артиллерийскую поддержку наступающих войск, бросили в бой танковый и механизированный корпуса. Танкам удалось несколько потеснить противника, но добиться решающего перелома они не сумели. Не сыграло существенной роли и появление на направлении главного удара 5-го гвардейского Донского кавалерийского корпуса. Бои приняли затяжной характер. [211]

И тут стали поступать сведения о том, что противник начал снимать свои войска с фронта южнее Мелитополя и перебрасывать их к северу - на направление нашего главного удара. Это означало, во-первых, что он исчерпал все резервы и идет на крайнюю меру, чтобы воспрепятствовать прорыву. А во-вторых, отсюда следовало, что враг никак не ожидает нашего удара по его южному крылу.

От нас требовалось спокойно разобраться в новой обстановке, правильно оценить ее и внести изменения в ранее принятые решения. Однако командующий войсками фронта по-прежнему не терял надежды сломить сопротивление противника в том оперативном построении войск, какое было определено перед началом операции. Главную причину наших неудач он видел в недостаточно энергичных действиях 5-й ударной и 44-й армий (хотя и 2-я гвардейская армия в то время особыми успехами не выделялась). Исходя из такой оценки положения, Федор Иванович посчитал необходимым лично выехать в 5-ю ударную армию, которая наносила главный удар и где действовали танковый и кавалерийский корпуса. Туда же направился и член Военного совета фронта. А мне было поручено «заняться» 44-й армией. При этом Толбухин очень нелестно отозвался о Хоменко:

- Кипятится, а толку нет... Научите его, как следует проводить наступательную операцию армии и управлять войсками.

Я заметил несколько раздраженный тон Федора Ивановича, а позже узнал, что перед тем он сам вел разговор с командующим 44-й армией и, вопреки своему обыкновению, был очень резок.

Вместе со мной в 44-ю армию выехала группа офицеров из штаба, политуправления и различных специальных служб фронта. Машину бросало из стороны в сторону, грязь буквально засасывала ее. Погода стояла отвратительная. Ни наша, ни немецкая авиация не действовали. Это позволяло скрытно произвести некоторую перегруппировку кавалерии. Дорога, по которой мы ехали, сплошь была забита конниками. И они всякий раз выручали нас: как только наша автомашина начинала буксовать, казаки моментально выкатывали «виллис» из любой колдобины. [212]

В одном месте, едва мы выбрались таким образом на твердую почву, к нам обратился лихой лейтенант:

- Прошу извинения, товарищ генерал... Разрешите узнать, правда ли, что Маршал Советского Союза товарищ Буденный приехал к нам?

Я подтвердил, что это соответствует действительности, и добавил еще, что Семен Михайлович находится сейчас в 5-м гвардейском Донском кавалерийском корпусе. Лицо лейтенанта озарилось счастливой улыбкой. Он моментально вскочил в седло, круто повернул коня и галопом понесся к своему подразделению...

Хоменко мы застали в очень удрученном состоянии. Куда девалась его обычная удаль и даже некоторая заносчивость. Этот командующий армией отличался одной резко бросавшейся в глаза особенностью: когда у него все шло хорошо, он держался необыкновенно бодро и способен был, как говорится, горы свернуть, но стоило, потерпеть неудачу, и Хоменко сразу расстраивался, терялся. Кроме того, я еще раньше замечал, что он недостаточно подготовлен в оперативных вопросах. Последнее объяснялось, видимо, тем, что служба у него протекала главным образом в пограничных войсках.

- Не унывай. Бывали и у Суворова неудачи, - пошутил я.

Хоменко улыбнулся:

- Это верно. Но что-то уж очень не доволен мной командующий войсками фронта.

- Ничего, наш командующий не злопамятен. Он уже, наверное, забыл о вчерашней вашей размолвке.

Хоменко оценил мой доброжелательный тон и, кажется, с полным уважением отнесся к моим намерениям по-товарищески помочь ему. Не теряя времени, мы занялись выявлением всех плюсов и минусов в действиях армии, наметили конкретные меры для устранения недочетов.

В этот свой приезд в 44-ю армию я хорошенько познакомился со многими ее руководящими работниками. Особую симпатию вызывал у меня член Военного совета Владимир Иванович Уранов. Даже по внешнему виду в нем нетрудно было угадать доброго человека Собеседника сразу же располагали к себе его черные выразительные глаза, приятный чистый голос. Говорил он обо всем спокойно, уверенно, со знанием дела. [213] [Схема 7] [214]

Сначала мне показалось, что Владимир Иванович несколько неповоротлив. Причиной тому была, очевидно, его слишком могучая фигура. Но вскоре я убедился, что он исключительно подвижен, неутомим в работе и, когда надо, суров, настойчив. Хоменко рассказывал, да и сам я имел возможность удостовериться, что за один день Уранов успевает побывать почти во всех дивизиях первого эшелона. Он ползал по траншеям, ходил на НП командиров батальонов, беседовал с солдатами, заглядывал в тыловые подразделения.

Положение дел в войсках Владимир Иванович знал превосходно. В любой момент мог ответить, какой полк нуждается в боеприпасах, где батальон - а то и рота - плохо обеспечен противотанковыми средствами, какое у людей настроение, каковы их нужды. И уж если пообещает кому помочь, из-под земли достанет все, что необходимо...

Близкое знакомство с руководящим составом 44-й армии окончательно убедило меня, что в неудачах ее были повинны не командование и не сами войска Причина крылась в очень большой огневой и тактической плотности неприятельской обороны. Об этом я доложил Федору Ивановичу. Но он все еще оставался при своем мнении.

На реке Молочной трудно было везде. Однако в полосе 44-й армии трудностей оказалось, пожалуй, больше, чем у других. Стороны разделяла топкая, заросшая камышом река. Голые солончаковые берега ее не могли скрыть человека: всюду чисто, гладко, камешек и тот на виду. А за солончаками сразу же точно крепостной вал - крутая высота, снизу эскарпированная.

Впрочем, не сладко приходилось и соседям слева на мелитопольском плацдарме. Оказавшийся там батальон Василия Бачило отразил 53 контратаки. По нему вели огонь до 40 артиллерийских и минометных батарей противника. Весь фронт узнал в те дни отважных командиров подразделений из этого батальона комсомольцев тт. Широбокова, Гутова, Кальныша. Они проявили ни с чем не сравнимую стойкость, удерживая мелитопольский плацдарм, который так необходим был фронту для дальнейшего развития наступления. [215]

4

Весь конец сентября и первые дни октября 1943 года прошли на Южном фронте в исключительно напряженных, но малорезультативных боях. Наши войска буквально прогрызали оборону противника. Мы несли большие потери, хотя немцы теряли еще больше и живой силы, и техники. Резервы обеих сторон по-прежнему стягивались на направление нашего главного удара, и вскоре мы точно установили, что противник снял почти всё со своих позиций южнее Мелитополя.

Проанализировав вместе с начальником разведки фронта генералом М. Я. Грязновым результаты этих многодневных боев и последние данные о расстановке неприятельских сил, я окончательно пришел к выводу о том, что у нас создались самые благоприятные условия для решительных действий южнее Мелитополя Требовалось лишь несколько перегруппировать наши резервы, подтянуть ближе к 28-й армии 19-й танковый и 4-й кавалерийский корпуса.

Эти соображения были доложены представителю Ставки А М Василевскому. Он отнесся к моему предложению очень внимательно и сказал:

- Давайте-ка соберемся все вместе и подумаем, как поступить.

Собрались в просторном блиндаже командующего войсками фронта. Было нас немного: А. М. Василевский, Ф. И. Толбухин, новый член Военного совета - Е. А. Щаденко, М. Я. Грязнов и я. Начальник разведки обстоятельно доложил обстановку. Я дополнил его.

Все согласились с нами, что противник уже исчерпал свои основные резервы и в ближайшее время следует ожидать перелома в ходе боевых действий на главном направлении В этих условиях не следовало, конечно, ослаблять нашу ударную группировку Но было признано целесообразным попробовать ввести 19-й танковый корпус в полосе наступления 28-й армии. Что же касается 4-го гвардейского Кубанского кавкорпуса, то его решили держать пока в резерве. Использование кавалерии было поставлено в зависимость от развития событий: если осуществится прорыв на главном направлении, она пойдет туда, но если раньше этого обозначится явный успех южнее Мелитополя, конники последуют за 19-м танковым корпусом. [216]

В успехе задуманного никто из нас не сомневался. Но всех очень беспокоила простиравшаяся впереди железнодорожная насыпь, которую непременно надо будет преодолевать. Высока ли она? Возьмут ли это препятствие танки? Что там, за насыпью?..

Сопоставив данные топографической карты с местностью и еще раз тщательно взвесив все наши плюсы и минусы, я позвонил командующему войсками фронта. Федор Иванович выслушал внимательно и высказал те же опасения:

- Меня самого давно смущает эта проклятая железная дорога. А потом, обратите внимание, параллельно железной дороге идет шоссе. И там тоже насыпь... Все это очень серьезные препятствия для танков. Однако, кто не рискует, тот не побеждает. Решайте на месте сами, вам там виднее.

Таким образом, командующий предоставлял мне полную свободу действий. Но вместе с этим на меня возлагалась и вся полнота ответственности за исход нашего наступления южнее Мелитополя. И то и другое я принял с чувством благодарности. [217]

19-му танковому корпусу было отдано распоряжение о занятии выжидательных позиций и указан исходный рубеж для атаки. Ближайшая его задача состояла в овладении населенными пунктами Чехоград и Анновка - с этого рубежа предполагался ввод в прорыв 4-го кавалерийского корпуса. Последующая задача - удар в направлении Ново-Николаевки, Матвеевки и к исходу дня - перехват дороги Мелитополь - Каховка. В дальнейшем успех должен был развиваться в направлении населенного пункта Веселое, чтобы окончательно преградить противнику путь отхода на Никополь и Каховку.

Учитывая, что укрепления гитлеровцев на -реке Молочной были прочными, да к тому же противник располагал здесь укрытыми в капонирах танками типа «Тигр» и самоходными пушками «Артштурм», мы постарались изыскать для генерала Васильева средства усиления. В помощь ему выделялись два гаубичных артполка, один полк «катюш», истребительно-противотанковый артполк, зенитный артиллерийский полк и саперный батальон. Действия этих частей по месту и времени были четко согласованы. Кроме того, прорыв танкового корпуса обеспечивался огнем всей артиллерии 28-й армии, а с воздуха поддерживался 1-й гвардейской штурмовой авиационной дивизией.

Наступила ночь. И хотя в октябре она длинна, мы дорожили каждой минутой темного времени. Нужно было еще раз уточнить расположение огневых средств противника, его противотанковых узлов и минных полей, проделать проходы в последних, произвести перегруппировку артиллерии, подготовить к броску вперед пехоту. Но особенно много дел было у танкистов. И как мы ни старались, а ночи нам оказалось мало.

На востоке уже горела утренняя заря, когда генерал Васильев доложил, что все силы и средства танкового корпуса в исходный район, на западный берег реки Молочной, выйти не успели. Он просил разрешить ему оставить 2-й эшелон корпуса на восточном берегу в 2 - 4 км от переправы. Пришлось согласиться. Иного выхода не было.

Утро было хмурым. От реки поднимался туман. Начал накрапывать дождь, сменившийся вскоре мокрым снегом. Видимость ухудшилась. [218]

Однако нам не удалось скрыть от противника всех наших приготовлений. Уже в 9 часов вражеская авиация пыталась наносить удары мелкими группами по району расположения наших танковых частей и переправам через реку Молочную. Правда, из-за плохой видимости удары эти оказались неточными. Существенного ущерба нам они не причинили. Тем не менее пришлось срочно вызывать истребителей, действовавших на главном направлении.

Перед тем как начать артналет по переднему краю обороны противника, назначенный на 10 часов 45 минут, я связался с командующим. Мы обменялись несколькими короткими фразами, и Федор Иванович передал трубку тов. Василевскому... Уже по тону его голоса нетрудно было догадаться, что дела на правом крыле фронта разворачиваются не совсем хорошо.

- Здесь у нас порадоваться нечем, - прямо заявил Александр Михайлович. - Будем надеяться на ваши успехи.

Тут же я узнал, что Василевский сам выезжает к нам. Но он предупредил, чтобы мы не дожидались его появления и действовали по своему плану...

Как всегда перед началом наступления, последние минуты тянулись страшно медленно. Генералы и офицеры то и дело поглядывали на часы. С нашего НП хорошо были видны ближайшие огневые позиции артиллерии, изготовившейся для ведения огня прямой наводкой, притаившиеся в лощинах тяжелые танки и самоходные артиллерийские установки.

Ровно в 10 часов 45 минут Акимовка и ее окрестности, представлявшие собой наиболее сильный противотанковый узел врага, окутались дымом. За мощным огневым налетом ствольной артиллерии последовал залп «катюш», и тотчас же танкистам был передан сигнал: «Вперед».

Танковые бригады первого эшелона пошли в атаку, неся на броне каждой машины трех-четырех автоматчиков. За ними развернулись мотострелковые бригады.

К моменту выхода танков к насыпи на КП прибыл А. М. Василевский. Мы уже вместе с ним наблюдали за тем, как 79-я танковая бригада под командованием генерала М. Л. Ермачека перевалила через железную дорогу. [219]

Бой протекал в высоком темпе. Противник, как видно, не был в достаточной мере подготовлен к отражению здесь сравнительно мощного удара. Только по выходе на рубеж Тощенак, Кирпичный части 19-го танкового корпуса встретили упорное сопротивление. А. М. Василевский долго смотрел в стереотрубу, потом подозвал меня:

- Посмотрите-ка, что это там такое?

Я припал к окулярам и увидел, что танки остановились и ведут огонь с места. Автоматчики тоже залегли. Несколько наших машин горело.

- По-моему, какое-то замешательство, - ответил я и поспешил связаться по радио с командиром 19-го танкового корпуса.

- Из Чехограда перешли в контратаку до семидесяти танков и самоходных орудий, - доложил Васильев, и на этом связь оборвалась.

Маршал Василевский, продолжая внимательно следить за полем боя, опять обратился ко мне:

- Сергей Семенович, хорошо начатое здесь наступление может захлебнуться из-за нерешительных действий танкистов. Прошу вас лично выехать к товарищу Васильеву и разъяснить ему, что от его корпуса зависит сейчас успех всей фронтовой операции. Нельзя допускать даже малейших промедлений.

Александр Михайлович взял карту и уточнил:

- Надо вот здесь обойти Чехоград и развивать наступление на Веселое - в тыл основной группировке противника. А с его танками пусть расправляется наша артиллерия.

Я бегом пустился к своему вездеходу, успев, однако, передать одному из офицеров штаба артиллерии:

- Срочно подготовьте второй залп дивизиона «катюш» по восточной окраине Чехограда.

Для того чтобы добраться до генерала Васильева, мне потребовалось всего несколько минут. И не успел я даже заговорить с ним, как ударили «катюши». Их залп накрыл противотанковый узел и часть контратакующих немецких танков.

Васильев удовлетворенно покачал головой и начал докладывать о ходе боя. Я не стал дожидаться, когда он закончит. Перебил его вопросом:

- Вы видели, куда лег залп «катюш»? Вот в этом [220] направлении и атакуйте без промедления, а часть сил пускайте в обход Чехограда...

Генерал Васильев и сам понимал, что медлить никак нельзя. Он только спросил:

- Когда будет вводиться четвертый кавалерийский корпус?

- С наступлением темноты, - ответил я.

Васильев посмотрел на часы и решительно сказал:

- Через час Чехоград будет освобожден!

Он подошел к своему танку, дал флажками сигнал "Делай, как я" и скрылся в люке.

Заревели моторы. Подразделения рассредоточились и на полной скорости пошли в атаку.

Я внимательно следил за командирской машиной. Она неслась впереди. Противник вел из Чехограда все еще довольно интенсивный огонь. Несколько наших танков сразу были подбиты. Но основная их масса все же прорвалась в северо-западном направлении - на Веселое.

Вполне удовлетворенный развитием событий, я возвратился на НП и коротко доложил тов. Василевскому, что противотанковый район гитлеровцев преодолен, благодаря чему создались условия для ввода в бой с наступлением темноты 4-го гвардейского кавалерийского корпуса. Александр Михайлович пожал мне руку:

- Хорошо! Вот он где, оказывается, ключ-то к победе на реке Молочной. Что ж, поеду теперь на основной командный пункт, а вам рекомендую еще раз продумать и уточнить задачу четвертому кавалерийскому корпусу...

Присутствовавший при этом генерал-лейтенант Герасименко сразу же сделал отсюда практические выводы и для 28-й армии. Не дожидаясь указаний, он начал поочередно вызывать командиров стрелковых дивизий и, обращаясь к одному по фамилии, к другому по имени, к третьему по установленному номеру, требовать от них самых решительных действий.

Я в свою очередь вызвал командира 4-го гвардейского Кубанского кавалерийского корпуса Н. Я. Кириченко. Он прискакал в окружении своих генералов и офицеров в полном казачьем облачении. Я невольно залюбовался их живописными фигурами на взмыленных добрых конях. Кириченко лихо соскочил на землю, подошел, четко печатая шаг, и заулыбался:

- Чую, пахнет большим и горячим делом... [221]

После обмена взаимными приветствиями, я сразу перешел к делу: подробно объяснил, какую задачу ставит перед кавкорпусом командующий войсками фронта, уточнил характер взаимодействия кавалерии с дивизиями 28-й армии и в особенности с 19-м танковым корпусом. Выслушав меня, старый конник просиял:

- Давно ждали такой почетной задачи. Разрешите выполнять?

Мне оставалось лишь пожелать удачи казакам, и они тотчас направились к своим коням.

Зацокали копыта. Поднялась пыль. Казачьи командиры галопом понеслись в свои соединения.

Проводив их, я уже спускался обратно в блиндаж, когда кто-то сзади сказал:

- Толбухин приехал.

И действительно, из-за горки, где были оставлены автомашины, шел к НП Федор Иванович вместе с членом Военного совета фронта Е. А. Щаденко. Оба высокие, статные, загорелые.

Когда я стал докладывать о действиях войск, а главным образом о боевых делах 19-го танкового корпуса, Федор Иванович остановил меня:

- С обстановкой мы уже знакомы. Маршала Василевского встретили по пути сюда, и он рассказал обо всем.

Но о времени и порядке ввода в бой 4-го гвардейского Кубанского кавалерийского корпуса Федор Иванович выслушал меня внимательно. Не отрывая глаз от карты, он одобрительно кивал головой. А Ефим Афанасьевич Щаденко - человек, просто влюбленный в конницу, - даже потирал руки от восторга.

Командующий 28-й армией дополнил мой доклад:

- Для обеспечения ввода в бой конницы специально оборудованные танки и саперные подразделения очистили впереди лежащую местность от мин и колючей проволоки. Самоходная артиллерия пойдет вместе с кавполками, подавляя своим огнем все уцелевшие пулеметные точки противника. С флангов конницу будет обеспечивать полк тяжелой артиллерии...

И вот в назначенный час первой пошла в прорыв 9-я гвардейская Кубанская дивизия под командованием генерала И. В. Тутаринова. Казаки в развевающихся бурках, как черные птицы, летели в надвигающейся [222] вечерней мгле. Поблескивали клинки, и долго было слышно многоголосое "ура". Шуршали, оставляя в небе светящийся след, реактивные снаряды гвардейских минометов. На флангах гремела артиллерия...

Ночью мы сменили передовой наблюдательный пункт. Путь наш лежал через те места, где совсем еще недавно простирался передний край обороны противника. И даже в условиях ограниченной видимости здесь было на что полюбоваться. Все блиндажи разворочены. Окопы разрушены. Множество подбитых танков, поврежденных и брошенных целыми пушек. Земля дышала порохом и гарью.

К рассвету мы прибыли в Веселое, где уже по-хозяйски обосновался со своим штабом тов. Герасименко. Туда же были вызваны командиры 19-го танкового и 4-го гвардейского кавалерийского корпусов, взявших курс на Каховку. Командующий войсками фронта уточнил им боевую задачу и поздравил с высокими правительственными наградами за успешные действия по прорыву вражеской обороны на реке Молочной. Награжден был и тов. Герасименко.

По улицам Веселого одна за другой следовали колонны пленных. Румыны шли почти без охраны в бодром, я бы даже сказал, приподнятом настроении, оживленно переговаривались. А вот немцы, в особенности офицеры и генералы, выглядели иначе. Они были безмолвны, злы и растерянны. Однако и среди них имелись недовольные авантюрой Гитлера.

Мне довелось послушать разговор с группой немецких офицеров члена Военного совета фронта.

- Холодновато в летних-то мундирах? - спросил Ефим Афанасьевич.

- Мы собрались закончить войну еще летом тысяча девятьсот сорок первого года, - не без иронии ответил по-русски один из пленных офицеров.

- О, вы хорошо знаете русский язык, - удивился Щаденко.

- Нужда заставила. Мы ведь уже третий год воюем...

- Грабеж, насилие, боязнь русских партизан - вот что заставило вас учиться русскому языку, - резко сказал Ефим Афанасьевич.

- Я не был грабителем и не хочу быть им. Провались она пропадом, эта проклятая война...

На рассуждавшего так немецкого офицера зло [223] посмотрели другие пленные. Кто-то из них, старший чином, даже одернул его: нельзя, мол, ронять честь мундира.

Выяснив у переводчика, о чем меж собою толкуют пленные, Щаденко заметил:

- Видно, вы представители разных классов. Вот этот, - он указал на старшего, - наверное, сын того самого немца, с которым я дрался в восемнадцатом году, а этот, с которым говорю, сын рабочего.

Старший смолчал, а второй опять отозвался охотно:

- Нет, я не из рабочих. Я - сын мелкого крестьянина. Но и для крестьянина война - одно несчастье...

В адрес словоохотливого немецкого офицера посыпались теперь не только упреки, но и прямые угрозы.

- Отведите его в румынскую колонну, - распорядился Е. А. Щаденко, а сам продолжал разговор с остальными: - Итак, чем же вы объясняете свое новое поражение - на этот раз уже не на Волге и не на Миусе, а на Молочной?..

- Чистая случайность, мы еще покажем, на что способна Германия, - угрюмо ответил другой молодой офицер.

- Германия способна на многое. Германия - родина Карла Маркса и Фридриха Энгельса, Эрнста Тельмана и многих других великих людей. А ты - фашист. Ты - пес Гитлера. Тебе он наобещал в России золотые горы, ты и попер...

Щаденко был человеком простым, и говорил он просто. Но хватка у него была железная.

- Мы вот позовем сейчас кого-нибудь из ваших солдат да послушаем, что он скажет, - предложил Ефим Афанасьевич.

Как раз в тот момент мимо вели еще одну колонну пленных немцев. Взяли из нее первого же подвернувшегося солдата. Тот сначала явно растерялся, ничего не отвечал, только ел глазами начальство. Но потом пришел в себя и заявил без обиняков:

- Мелитополь капут и Гитлер капут.

Все мы от души расхохотались.

Один из немецких офицеров попытался съязвить по поводу второго фронта. Но Щаденко и тут, как говорят, не полез в карман за словом.

- Мы и без второго фронта гоним фашистскую нечисть с нашей земли. Одни сумеем и добить фашизм в [224] самой Германии. Можете не сомневаться, это случится скоро...

Да, теперь уже все мы зримо ощущали близость нашей окончательной победы. В тот самый час, когда шла эта беседа с пленными немецкими офицерами, полки 4-го гвардейского Кубанского кавкорпуса вместе с временно подчиненным ему 19-м танковым корпусом круто повернули на юго-запад, имея задачу овладеть Крымским перешейком.

Даже пасмурный и холодный вечер 23 октября сверкнул для нас праздничными огнями. Наши войска, именуемые с 20-го числа 4-м Украинским фронтом, освободили город Мелитополь и Москва салютовала в честь этого двадцатью артиллерийскими залпами из 224 орудий.

Кстати сказать, как раз тогда я впервые узнал, почему во время войны салют давался именно из 224 орудий. Дело, оказывается, обстояло чрезвычайно просто. В день освобождения Орла И. В. Сталин вызвал к себе заместителя Начальника Главного артиллерийского управления генерала И. И. Волкотрубенко и совершенно неожиданно поставил перед ним вопрос: может ли артиллерия, находящаяся в Москве, ознаменовать это событие мощным салютом? Тов. Волкотрубенко ответил, что это вполне возможно: холостые выстрелы будут готовы через несколько часов. Тогда Сталин поинтересовался, а сколько же орудий имеется в данный момент в границах города. Волкотрубенко назвал округленную цифру - 200. Сталин решил уточнить:

- А вы учитываете 24 пушки, которые стоят в Кремле?

- Нет, не учитываю, - ответил Волкотрубенко.

- Значит, будем считать, что у нас имеется для салюта не 200, а 224 орудия.

С тех пор и повелось: «произвести салют двадцатью артиллерийскими залпами из 224 орудий».

5

Сам я побывал в освобожденном Мелитополе только в последних числах октября. Среди генералов и офицеров, которые находились вместе со мной, оказался начальник оргинструкторского отделения политотдела 51-й армии полковник К. И. Калугин. Он хорошо знал этот город и многие очень интересные детали боев за него. [225]

- Вот здесь, - говорил тов. Калугин, указывая на развалины домов, - действовал полк под командованием подполковника Иванищева. Этот полк первым ворвался в город южнее вокзала и принял на себя всю тяжесть вражеских контратак. На него одновременно шли сорок тяжелых самоходных орудий «пантера». Путь им преградили саперы из подразделения капитана Серпера. Рядовые бойцы - коммунисты Сосень, Ильин, Смагин и комсомолец Бахтеев - под ураганным огнем сумели заминировать улицу. На расставленных ими минах подорвалось несколько самоходок. А всего полк подполковника Иванищева уничтожил до двадцати фашистских бронеединиц.

В другом месте Калугин рассказал о коммунистах старшинах Селезневе и Елисееве. Когда у них кончились боеприпасы, а фашисты все лезли в контратаку, Селезнев и Елисеев принялись рубить их саперными лопатами.

Затем полковник показал нам позиции батальона капитана Дмитрия Попова. За 6 часов упорного боя этот батальон отразил более десяти контратак, сжег несколько немецких танков и уничтожил сотни фашистских солдат и офицеров.

Запомнился мне рассказ Калугина и о другом замечательном комбате, любимце солдат, Семене Алказанове. Смертельно раненный, он не разрешил унести себя с поля боя. «Я всегда с вами», - говорил он бойцам и буквально за минуту до смерти доложил по телефону командиру полка: «В батальоне дела идут хорошо».

Калугина время от времени дополнял сотрудник нашей фронтовой газеты «Сталинское знамя» майор П. Г. Князев. Он рассказал, в частности, о беспримерном мужестве солдат Григория Фролкина и Василия Хайло. Оказавшись вдвоем в окруженном врагами доме, они отбивались до последнего патрона и уничтожили более двух десятков гитлеровцев. А когда патроны кончились, нацарапали гвоздем на железной крыше: «В этом доме сгорели коммунист Г. Фролкин и комсомолец В. Хайло, уничтожив в бою 3 немецких танка и 24 гитлеровца. Мы предпочли гибель в огне, чем позорную сдачу в плен. Отомстите за нас, дорогие друзья». Чистая случайность (что на войне бывает довольно часто) спасла героев от неминуемой, казалось бы, гибели. Их прикрыла обвалившаяся стена, и, когда немцы [226] отступили, Василий Хайло принес раненого товарища в расположение своей части.

Впрочем, ни Калугин, ни Князев, ни десятки других людей, также хорошо знавших жизнь войск, не могли назвать и сотой части военнослужащих, отличившихся в боях за Мелитополь. Достаточно сказать, что по окончании этих боев более семидесяти человек удостоились высокого звания Героя Советского Союза. В числе их оказался и красноармеец В. А. Хайло. Одновременно с этим многим дивизиям и полкам 4-го Украинского фронта было присвоено наименование Мелитопольских.

И мне кажется вполне закономерным, что как раз там, на изуродованных улицах Мелитополя, где каждый камень, каждый дом были свидетелями массового героизма наших войск, у Михаила Михайловича Пронина возникла интересная мысль: создать своего рода музей 4-го Украинского фронта.

Позже, когда бои переместились уже ближе к Крыму, эта идея воплотилась в реальность. И Толбухин, и Щаденко, и военные советы армий, и все политорганы поддержали инициативу генерала Пронина. В одном из немногочисленных просторных зданий, уцелевших в Мелитополе, мы оборудовали такой музей. В нем были экспонированы пробитые пулями партийные и комсомольские билеты, образцы вооружения, имелось краткое описание всех важнейших боев, проведенных войсками фронта, а также трудных переходов в распутицу, в зной и лютую стужу. Сюда же были собраны многочисленные документы о зверствах немецко-фашистских захватчиков на временно оккупированной ими советской территории. Словом, у фронта, прошедшего героический путь от Сталинграда до Таврии, нашлось что показать и рассказать. В войсках накопился огромный и очень ценный боевой опыт, сложились достойные подражания боевые традиции, выросли замечательные солдаты и офицеры - истинные мастера своего дела. Все это мы и постарались отразить в нашем фронтовом музее

Само собою разумеется, что больше всех здесь пришлось потрудиться самому инициатору - начальнику политуправления фронта. Он вложил в это дело всю свою пылкую душу. И не напрасно Музей посетили тысячи военнослужащих и местных граждан А о том, какое [227] впечатление произвело на них все виденное там, можно судить по книге отзывов, которая сохранилась и поныне.

Вот, например, запись, сделанная майором Сухаревичем:

«Видно, какие трудности перенесли воины, как они закалялись в бою. Выставка напоминает о героическом прошлом, она зовет на еще большее в будущем».

Вот другая запись - старшего лейтенанта Юрьева:

«Фронтовая выставка замечательно отражает трудный, но великий боевой путь, который войдет в историю».

А гвардии лейтенант Иланов выразился, пожалуй, лучше всех: «Хорошо! Сильно!»

С течением времени этот наш музей (или, как его чаще называли, фронтовая выставка) перекочевал вместе с нами в Симферополь, а в 1944 году все его экспонаты были переданы Центральному музею Советской Армии. Думается мне, что любознательный читатель и теперь не покается, если выберет время познакомиться с ними. Среди множества по-своему уникальных документов он встретит там, в частности, письмо с Кубани к казакам 4-го гвардейского кавкорпуса, в котором, на мой взгляд, нашло свое концентрированное выражение единство нашей армии и нашего народа. Я не могу отказать себе в соблазне воспроизвести здесь его хотя бы в выдержках:

«Вам, освободителям родной Кубани, Дона, Донбасса, славным казакам - борцам за правое дело, матери и старики, дети и сестры ваши шлют горячий привет и пожелание боевых успехов... Победа теперь близка. Идите на врага, сыны вольной Кубани!.. Всей громадой - и стар, и млад, и жены, и матери - мы трудимся для вас, для победы, не щадя сил и здоровья своего... Подготовили вам полк подлечившихся казаков в количестве 800 человек. Приведет их казак А. И. Жуков»

Помнится, мы получили этот волнующий документ в последних числах октября 1943 года, когда наша подвижная конно-механизированная группа ушла далеко за реку Молочную. Бои протекали успешно, но трудности конница испытывала немалые. Вокруг безбрежная степь, лесов нет, хутора сожжены, сады вырублены. Где укроешься? Приходилось максимально рассредоточиваться и активные действия осуществлять главным образом в ночное время. А все это выматывало силы [228] людей. И тут-то сослужило свою великую службу коллективное письмо от земляков. Когда его зачитали на собраниях в сотнях, люди будто преобразились. Усталости словно и не было. К казакам вновь вернулись их обычная удаль и боевая лихость.

Успешно закончив Мелитопольскую операцию, наши правофланговые части к исходу октября вышли уже к Днепру, а передовые отряды ворвались на Перекопский перешеек и форсировали Сиваш.

В ходе Мелитопольской операции были начисто разгромлены десять дивизий противника, а остальным тринадцати нанесен значительный урон. Враг потерял почти сто тысяч солдат и офицеров, более тысячи танков, пятьсот самолетов, много арторудий, автомашин и другого военного имущества.

Удалось отбить у оккупантов сотни тысяч тонн знаменитой украинской пшеницы, подготовленной к отправке в Германию. Все эти огромные запасы зерна командование фронта передало местным органам Советской власти для оказания помощи голодающему населению и возрождения колхозных хозяйств, начисто разоренных врагом.

В заключение нельзя не сказать об одной очень существенной особенности Мелитопольской операции. Она была, по существу, третьей большой операцией, которую проводили войска фронта без каких-либо оперативных пауз. Начав наступление еще в августе, наши полки и дивизии в течение трех месяцев прошли с тяжелыми боями более 600 км, одолели казавшийся врагу несокрушимым его «Миусфронт», очистили от оккупантов Донбасс, протаранили мощную оборону противника на реке Молочной и создали необходимые условия для освобождения Крыма. [229]

Дальше