Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Глава пятая.

В низовьях Дона

1

Напряженные бои шли днем и ночью. Обстановка была крайне сложной и динамичной. Корпуса и дивизии 2-й гвардейской армии все время находились в движении. Управлять ими становилось все труднее. Нередко нарушалась даже радиосвязь: в одних случаях - по причине частой смены командных пунктов, в других - из-за повреждений матчасти, а то и в результате гибели или ранения радистов.

Но и при устойчивой радиосвязи штаб армии испытывал немалые затруднения. На кодирование и расшифровку радиограмм требовалось значительное время, а у нас каждая минута была на счету.

В этих условиях особое значение приобретало личное общение генералов и офицеров штаба с командирами соединений и частей. Мы знали по опыту, что никакие, даже самые обстоятельные, доклады и донесения из войск не могут заменить того, что увидишь и услышишь сам, побывав на месте. Любая поездка в войска сопряжена обычно с многочисленными встречами и откровенными беседами с солдатами. Солдаты охотно [125] поведают тебе свои думы, свои мысли, а часто выскажут и ценные предложения.

В этой связи не могу не возвратиться несколько назад, чтобы вспомнить один довольно интересный случай. Как-то еще в конце декабря, после освобождения Котельннкова, мне пришлось выехать в танковый корпус к генералу П. А. Ротмистрову.

Командный пункт танкисты оборудовали на восточной окраине города в землянках. Как обычно, в целях маскировки туда запрещалось подъезжать вплотную на машинах. Я, конечно, тоже оставил свой автомобиль метрах в 300 - 400 - за шлагбаумом, а сам продолжал путь пешком. Впереди по проторенной тропке шагали два бойца в полушубках. Ветер был в мою сторону, да и разговор они вели довольно громко, и до меня отчетливо долетали целые фразы.

- Я тебе кричу: бей по дальним, а ты по ближним лупишь.

- Не ори зря - мы тоже можем... Стрелял я так, чтобы они не подползли к траншеям. Понял?

- Голова ты куриная, да у траншей-то мы их и без тебя из автоматов прикончим. А вот на дальних дистанциях должон бить ты, из пулемета. Ясно?

- Должон, должон... Ты и говорить-то не умеешь. А у меня, брат, среднее образование, да еще курсы специальные... Чай, не меньше тебя смыслю.

- В бою, милой, не только образование, а и смекалка требуется. У меня, к примеру сказать, и без курсов на счету больше полсотни уничтоженных фашистов...

На этом спор оборвался: солдаты заметили меня и быстро переменили тему:

- Махорки дали сегодня богато.

- Махорки-то богато, а вот сто граммов стали какими-то махонькими...

Я сделал вид, будто ничего не слышал, и прошагал мимо приостановившихся бойцов.

У Павла Алексеевича служба наблюдения была поставлена отлично. Он уже узнал о моем визите и шел мне навстречу - статный, с красивыми черными усами, с ясным соколиным взглядом. Ротмистров всегда кажется мне заряженным вулканической энергией. Эта энергия угадывается даже в его рукопожатии. Но в тот [126] раз - после боевой удачи, заслуженной награды за нее и очередного повышения в звании - он был в каком-то особо приподнятом настроении. Мы прошли в блиндаж. Он мало чем отличался от обычного штабного помещения. Яркое аккумуляторное освещение, обитые бумагой стены, длинный стол, на котором лежала карта с нанесенной обстановкой. Рядом аккуратно расставлены радиостанция и телефонные аппараты. Все здесь свидетельствовало о культуре в работе.

Части корпуса продолжали вести бой. Павел Алексеевич несколько раз прерывал наш разговор, извинившись, брал телефонную трубку и отдавал короткие, ясные, четкие распоряжения. Затем пододвинул ближе карту и обратился ко мне с вопросом:

- Разрешите доложить обстановку? Я ответил шуткой:

- Дорогой Павел Алексеевич, мне хотелось поздравить вас. Затем и приехал. А вы мне сразу карту под нос суете.

Павел Алексеевич понял шутку, но не изменил своего деловитого тона, отозвался на нее одним только словом «виноват» и нажал на кнопку электрического звонка.

Вошел адъютант.

- Обед, - сказал Ротмистров, и адъютант исчез. За обедом я рассказал Павлу Алексеевичу об услышанном разговоре между солдатами. Мы вместе посмеялись над их безобидной хитростью. Потом детально разобрались в обстановке, уточнили задачу корпусу и с хорошим чувством расстались.

Но на следующий день мне опять вспомнился солдатский разговор. Я задумался над тем, что услышал, и перед моим мысленным взором неожиданно сверкнуло то, что принято в подобных случаях называть «рациональным зерном»: следует проверить взаимодействие огневых средств. Доложил свои соображения командующему. Он согласился со мной и приказал немедленно послать в войска нескольких штабных офицеров. Предположения наши оправдались: в некоторых частях стрелковое оружие использовалось не на полную мощь, взаимодействие пулеметчиков с автоматчиками не было налажено. Штабу пришлось в срочном порядке разрабатывать и осуществлять ряд мер по устранению этого недостатка. [127]

И так бывало не раз. Личное общение офицеров и генералов штаба армии с бойцами частенько вносило серьезные коррективы и в нашу собственную работу, и в деятельность многих командиров соединений, частей, подразделений.

...Наше стремительное продвижение в сторону Ростова создавало смертельную угрозу для северокавказской группировки врага. Но вместе с тем с каждым днем, с каждым часом возрастала угроза и для нас самих. 2-я гвардейская армия оказалась значительно впереди своих соседей, и в ходе наступления еще больше увеличивался разрыв с ними. Противник не замедлил воспользоваться этим. Он подготовил удар по нашему открытому флангу из района Зимовников.

Р. Я. Малиновский вовремя разгадал замысел врага и принял решение: продолжая главными силами преследование отступающих войск Мапштейна, частью сил обрушиться на противника, сосредоточившегося в Зимовниках. Для нанесения упреждающего удара по Зимовникам была создана подвижная группа в составе 2-го гвардейского и 6-го механизированных корпусов По замыслу командующего армией Зимовники должны были охватываться с востока на юго-запад 2-м мехкорпусом, а с востока на северо-запад - 6-м. Атака намечалась с утра следующего дня. Руководство действиями подвижной группы возлагалось на меня.

Это решение командарма я лично доложил по телеграфу начальнику штаба фронта генералу И. С. Варенникову, и через некоторое время получил ответ, что оно утверждено командующим фронтом. Р. Я. Малиновский просмотрел телеграфную ленту, на которой фиксировались мои переговоры с Варенниковым, дал мне ряд практических советов по организации боевых действий механизированных корпусов и порекомендовал быстрее выезжать на место.

Я тотчас же связался с командирами корпусов тт. Богдановым и Свиридовым, передал им боевую задачу и сам выехал на КП 2-го гвардейского мехкорпуса. Путь был трудный. Стояла темная январская ночь. Бушевала метель. В заснеженной степи - никаких ориентиров. Однако подобные поездки уже вошли в привычку, и к установленному сроку мне удалось добраться к месту назначения. [128]

Командир 2-го гвардейского механизированного корпуса К. В. Свиридов очень обстоятельно доложил о противнике и предложил на мое рассмотрение уже подработанный с начальником штаба 6-го мехкорпуса совместный план боевых действий по освобождению Зимовников. План полностью соответствовал замыслу командарма. Внеся незначительные поправки, я утвердил его, и каждый занялся своим делом.

Совместная атака была намечена на 10 часов утра. До атаки мне нужно было встретиться с командиром 6-го механизированного корпуса. Для встречи я избрал высотку, уставленную скирдами соломы. Оттуда хорошо обозревалась вся местность, на которой нам предстояло действовать.

Не успел я подъехать к одной из скирд, как туда же подкатила еще одна автомашина. Из нее вышел высокий генерал в длинной серой шинели. Это и был командир 6-го механизированного корпуса С. И. Богданов. Раньше нам встречаться не приходилось: 6-й мехкорпус только недавно прибыл в нашу армию из фронтового резерва.

Богданов произвел на меня хорошее впечатление. Он отличался корректностью и рассудительностью. Мы сразу нашли общий язык и без проволочки решили все вопросы, касавшиеся боя за Зимовники.

Когда я снова вернулся на КП 2-го гвардейского механизированного корпуса, К.В. Свиридов пригласил позавтракать. Это было как нельзя более кстати. Однако завтрак не состоялся. Неожиданно прибывший командующий фронтом генерал-полковник Андрей Иванович Еременко, после моего представления ему, начал расспросы:

- Чем вы здесь занимаетесь? Почему второй гвардейский мехкорпус повернул на юг?

Я доложил, что все делается согласно плану, утвержденному им самим, и минут через 50 начнется наступление на Зимовники.

- Какое наступление? Кто приказал? - недоумевал Андрей Иванович.

Моя ссылка на переговоры с Варенниковым не возымела никакого действия. Командующий заявил:

- Я об этом ничего не слышал и решения вашего не утверждал. [129]

Хорошо, что появился генерал-лейтенант Малиновский. Разговор сразу принял несколько иной характер. Родион Яковлевич спокойно доложил командующему фронтом, что произошло, по-видимому, досадное недоразумение, но войска уже приведены в действие, и отменять наступление нецелесообразно.

Потом повернулся в мою сторону:

- Выполняйте приказ. Мы тут разберемся...

Мне неизвестно, как протекал этот разговор дальше, но хорошо помню, что боевые действия развивались по намеченному плану и закончились успешно. Зимовники были освобождены сравнительно легко. Угрозу, нависшую над одним из наших флангов, мы ликвидировали и смело продолжали свой путь на Ростов.

Темпы нашего продвижения считались по тому времени высокими, хотя давалось это нелегко. Погода стояла капризная: ночью - мороз, как правило, с метелями, днем - оттепель. Дороги испортились. Часто можно было видеть, как путь танкам и автомашинам бойцы расчищали лопатами, выталкивали плечом застрявшую в разъезженных колеях технику, надсадно покрикивая: «Раз, два - взяли!» Ночью в иных местах скапливались целые колонны вышедших из строя грузовиков, и водители с обмороженными руками копались в застывших моторах, проклиная все на свете.

Но, несмотря ни на что, 2-я гвардейская настойчиво пробивалась вперед.

И не только она. Наступал весь наш бывший Сталинградский, а теперь Южный фронт. Не стояли на месте и войска Юго-Западного фронта. Советские дивизии, выдвинувшись на линию Нов. Калитва, Миллерово, Тормосин, Зимовники, Приютное, глубоко охватили с севера основные силы группы армий «Дон» и создали реальную угрозу тылу северокавказской группировки противника.

2

На протяжении всей первой половины января 2-й гвардейской армии сопутствовали успехи. Слом ив сопротивление войск Манштейна в районе Зимовники, Семенкинокая, Иловайская, она продолжала громить противника в полосе между Доном и Салом, а частью [130] сил под командованием генерала Крейзера наступала и по правому берегу Дона.

10 января передовые части 3-го гвардейского танкового корпуса форсировали реку Сал в ее нижнем течении. В последующие дни наши соединения совместно с войсками 51-й армии вели упорные бои на реке Маныч, между ее устьем и станцией Пролетарской.

К вечеру 14 января механизированная группа генерал-лейтенанта Ротмистрова (3-й гвардейский танковый корпус, 2-й и 5-й мехкорпуса, 98-я стрелковая дивизия) выдвинулась передовыми частями в низовья Дона. У командующего армией возникла мысль: с ходу освободить Батайск и Ростов. 3-му гвардейскому танковому корпусу была поставлена задача: «к утру 17-го января 1943 года захватить переправы и плацдарм южнее Маныч, овладеть рубежом Арпачин, Позднеевка, Веселый и решительно развивать наступление на Батайск, Ростов».

В действительности, к сожалению, этого не получилось. В силу чрезмерной растянутости войск, отставания артиллерии и ремонтно-восстановительных средств для танков, недостатка горючего и транспорта, а главным образом из-за чрезмерного утомления людей наступление наше застопорилось.

Хорошо помню одно из тогдашних донесений генерала Ротмистрова. Павел Алексеевич тревожился за фланги танкового корпуса, выдвинувшегося далеко вперед. Наибольшие опасения вызывала у него обстановка на левом фланге: разведка заметила там крупную группировку вражеских танков.

Ротмистров принял решение приостановить наступление и готовиться к парированию удара противника. В предвидении тяжелых боев Павлу Алексеевичу хотелось вернуть в строй танки, отставшие по техническим неисправностям, а также восстановить подбитые в бою.

Р. Я. Малиновский не согласился с таким планом действий. Мне было предложено немедленно вылететь к генералу Ротмистрову, ознакомить его с обстановкой на фронте всей армии и передать, что командарм не придает особого значения сведениям о сосредоточении танков противника. [131] [Схема 4] [132]

Едва рассеялся ночной мрак, я был уже в пути. Дул северный ветер. Мела поземка. Ориентироваться было трудно. Наш самолет По-2 швыряло из стороны в сторону. Иногда казалось, что он вот-вот перевернется...

Над хутором Буденный, где размещался штаб танкистов, летчик вдруг развернул машину и стал кружить возле балки. Мне подумалось, что он ищет место для посадки. Но причина была в другом: на хутор заходило с десяток «хейнкелей». Они сбросили бомбы и легли на обратный курс. Только после этого мы сели у окраинных домиков. Оказавшийся поблизости командир танковой бригады доложил, что фашистская авиация бомбила неудачно, жертв почти нет. Он же проводил меня к Ротмистрову.

Павла Алексеевича я едва разглядел сквозь пелену табачного дыма. Тут же был и его начальник штаба В. Н. Баскаков.

Ознакомившись более подробно с обстановкой и состоянием корпуса, я в свою очередь проинформировал Ротмистрова об общей обстановке в полосе действий армии и передал ему приказ командарма об ускорении наступления на Батайск, Ростов. Генерал Ротмистров - большой знаток тактики и оперативного искусства (до войны он преподавал в Академии бронетанковых войск) - был сильно удручен, когда узнал, что переоценил данные разведки об угрозе удара по левому флангу корпуса. Этот просчет привел к потере очень дорогого времени.

Стремясь наверстать упущенное, сам Ротмистров и его ближайшие помощники работали с удесятеренной энергией. На рассвете 19 января мехгруппа возобновила активные боевые действия. Однако противник успел уже подтянуть свежие силы, предпринял ряд контратак и остановил продвижение танкового корпуса к Батайску.

Ожесточенные бои пришлось вести 98-й стрелковой дивизии за населенные пункты Самодуровка, Резников и Красный. На рассвете 20 января мотопехота противника при поддержке значительного количества танков и артиллерии контратаковала ее в районе Самодуровка. Дивизия понесла большие потери и вынуждена была оставить этот населенный пункт. Однако вскоре [133] подоспели части 2-го гвардейскою механизированного корпуса, и противник был снова выбит оттуда.

Бои с переменным успехом стали характерным явлением. Пройдя в тяжелых зимних условиях расстояние от Сталинграда до Ростова, все время испытывая при этом упорное сопротивление врага, войска армии как бы растворились на огромном пространстве. Удары наши становились все слабей, темпы наступления снижались.

И как раз в это время, 2 февраля 1943 года, Р. Я. Малиновский был назначен на пост командующего войсками Южного фронта. 2-ю гвардейскую принял от него генерал Я. Г. Крейзер.

В боевом составе армии также произошли некоторые изменения. Танковый корпус генерала Ротмистрова был изъят из нашего подчинения и отведен в резерв фронта. Вместо него в армию пришел 3-й гвардейский механизированный корпус, которым временно командовал генерал А. П. Шарагин (командир корпуса генерал-майор танковых войск Василий Тимофеевич Вольский был тяжело ранен и находился на излечении).

Новый командующий фронтом внес некоторые изменения в боевые задачи армий. В частности, 2-й гвардейской вместо наступления на Батайск и Ростов было приказано перегруппировать свои силы и нанести удар по противнику, находившемуся в районе Новочеркасска.

Перегруппировку мы закончили быстро и утром 12 февраля начали наступление на новочеркасском направлении. Сосредоточение на узком участке всех имевшихся у нас танков и основных сил артиллерии позволило нам успешно прорвать оборонительную полосу противника.

Теперь главную роль должны были сыграть механизированные корпуса. И мы с вновь назначенным, вместо умершего тов. Ларина, членом Военного совета армии Н. Е. Субботиным выехали туда, чтобы обеспечить координацию боевых действий на месте. Путь наш лежал прежде всего в 3-й гвардейский механизированный корпус, вводившийся в прорыв.

Противник отступал. Многие его подразделения, главным образом румынские, целиком сдавались в плен. [134]

Румыны не хотели умирать за интересы фашистской Германии.

Погода стояла прескверная. Мелкая «крупа» сыпала как из сита. Все кругом застилал туман, серый и непроницаемый, как дым. Видимость ограничивалась несколькими десятками метров.

Пока мы тряслись в «виллисе», разговор шел главным образом о замечательной победе под Сталинградом. Она не имела себе равных в истории войн. Мы понимали, что стратегическая инициатива переходит в руки Советской Армии, и уже ощущали ее благотворное влияние...

Потом речь зашла о мародерстве вражеских войск. Субботин рассказывал, что в рюкзаках фашистских солдат и машинах офицеров полным-полно принадлежностей женского туалета и награбленных ценностей. Жадность у фашистов брала верх над всем. Она побеждала усталость и даже страх смерти.

Заговорили мы об этом не случайно. По всем дорогам наши бойцы конвоировали пленных. Многие пленные сгибались под непосильной ношей. Еще чаще попадались группы пленных немецких солдат, закутавшихся поверх своих пилоток в шерстяные дамские платки и обутых в валенки явно не армейского образца.

Постепенно туман стал немного рассеиваться. Впереди себя мы заметили походные колонны, державшие путь в одном с нами направлении. Наша машина оказалась как бы между двух таких колонн, двигавшихся по сходящимся дорогам.

- Вот и хорошо: мы успели вовремя, - сказал Субботин. - Это, несомненно, части третьего механизированного корпуса!

- Что-то непохоже, - усомнился я, - автотранспорта маловато, да и пешие идут как-то не по-гвардейски...

Тем временем мы приблизились к одной из колонн метров на 200. Хорошо стали видны солдаты, закутанные кто во что. Стало ясно: перед нами войска противника.

В колонне тоже обратили на нас внимание: оглядываются в нашу сторону, указывают пальцами. Мелькнула мысль: «Развернут сейчас пушку, да что там пушку - просто из автомата кто-нибудь трахнет, и все». [135]

А что же делать? Удирать - наверняка убьют, да и стыдно.

- Гони в голову колонны! - приказал я водителю.

На полном газу мы выскочили на дорогу впереди огромной колонны. По форме одежды нетрудно было угадать, что мы имеем дело с румынами.

Я вышел из машины и поднял руку. Колонна остановилась. Многие пожимают плечами, не поймут, что случилось.

Потребовал к себе старшего начальника. Подошел румынский полковник и представился по всем правилам.

- Куда же вы ведете колонну? - строго спросил я. - Здесь непременно наткнетесь на нашу артиллерию и пулеметы.

Полковник виновато таращил глаза и на ломаном русском языке стал объяснять:

- Румыны больше воевать не желают. Идем в плен. Только плохо ориентируемся...

Я взял его карту и указал на ней, куда им надо идти. Затем написал записку начальнику тыла, чтобы сдавшихся в плен румын накормили и обеспечили дальнейшую их эвакуацию.

Пришлось также оставить румынскому полковнику в качестве проводника одного нашего автоматчика. Это было совершенно необходимо. Не столько для того, чтобы румыны не сбились с дороги, сколько для уведомления наших войск, двигавшихся по дорогам, что это уже плененная часть противника.

- А ведь хорошо получилось, - сказал, потирая руки, член Военного совета. - Без единого выстрела, без парламентеров мы с вами взяли в плен целую колонну.

Я ответил шуткой:

- Здесь все дело в нашем с вами дружном взаимодействии. Одному мне, как правило, не везет...

Вскоре мы выбрались на дорогу, ведшую прямо в Новочеркасск. На самой дороге и по обочинам ее громоздилось в беспорядке множество подбитой и просто оставленной впопыхах вражеской техники. То там, то тут маячили танки, тракторы, автомашины с немецкими и румынскими опознавательными знаками. Еще больше было повозок. [136]

Немного спустя встретили передовые части 3-го гвардейского механизированного корпуса, а потом разыскали и штаб. Генерал А. П. Шарагин доложил о положении частей корпуса и о принятом им решении сделать остановку, чтобы подтянуть отставшие подразделения и дозаправить машины.

- На все предполагаю затратить десять-двенадцать часов, - бодро заключил он.

С этим согласиться было нельзя. Обстановка требовала продолжать безостановочное преследование противника. Пришлось напомнить об этом тов. Шарагину. И, только убедившись, что указания наши приняты к неуклонному исполнению, мы отправились во 2-й гвардейский механизированный корпус.

Он действовал на правом фланге, не имея локтевой связи с нашим правым соседом - 5-й ударной армией. Это внушало определенную тревогу. Именно здесь, на стыке двух армий, противник мог нанести контрудар. И, по данным разведки, такой удар уже подготавливался.

На переправе через Дон пришлось несколько задержаться. Там в затруднительном положении оказались танки наших механизированных корпусов. Лед не выдерживал их тяжести. На нем чернело множество воронок и трещин от авиационных бомб.

Почти одновременно с нами туда прибыл и командующий бронетанковыми войсками Советской Армии Я. Н. Федоренко. Он - как опытный танкист - дал нам ряд ценных советов. В частности, порекомендовал переправлять на противоположный берег пока лишь легкие танки, а для средних и тяжелых усилить колею и подсказал, как лучше сделать это.

Мне невольно бросилось в глаза, что на некоторых 1анках красовалась надпись: «Тамбовский колхозник», а чуть ниже была приписка: «Сосновский район». Вспомнил Тамбов, где формировалась наша 2-я гвардейская армия. Перед мысленным взором, как живые, встали многие из тамбовчан, с которыми пришлось тогда встречаться...

Только поздно ночью, когда уже повсеместно обозначился успех, мы возвратились в штаб армии. А к утру 13 февраля поступило отрадное донесение: части [137] 3-го гвардейского механизированного корпуса совместно с 98-й и 300-й стрелковыми дивизиями с ходу ворвались в Новочеркасск. Город был спасен от уничтожения - специальные гитлеровские команды поджигателей и подрывников не успели сделать свое подлое дело.

Одновременно отличились и левофланговые армии нашего фронта, наступавшие на ростовском направлении. Совинформбюро сообщало:

«...Войска Южного фронта под командованием генерал-полковника Р. Я. Малиновского в течение нескольких дней вели ожесточенные бои за город Ростов-на-Дону. Сегодня, 14 февраля, сломив упорное сопротивление противника, наши войска овладели городом Ростовом-на-Дону».

Но долго еще этот город-красавец пылал в огне и сотрясался от взрывов заложенных противником мин. Его многочисленные заводы и фабрики превратились в руины. Жилые дома, больницы, мосты через Дон, городской водопровод, электросеть, канализация также подверглись разрушению. Не уцелели культурные учреждения: фашисты сожгли гордость Ростова - замечательный Драматический театр имени Горького, Театр музыкальной комедии и Театр юного зрителя, почти все дома культуры и клубы.

3

Войска 2-й гвардейской армии с начала декабря находились в беспрерывном движении и тяжелых боях. Они крайне нуждались хотя бы в коротком отдыхе. Но сделать это по условиям боевой обстановки было почти невозможно. Надо было спешить и спешить, «сидеть на плечах у противника» и гнать его без устали.

Только те, кто оказались во втором эшелоне армии, после освобождения Новочеркасска получили несколько часов «на помывку». Тов. Субботин предложил мне вместе с ним проехаться в эти части. Я с удовольствием принял его предложение. Побывать в войсках всегда приятно, а в Новочеркасск меня влекло еще и по другой причине. В этом городе я сам служил в тридцатые годы...

Перед поездкой в Новочеркасск мне случилось разговаривать с командиром обосновавшегося там 13-го [138] стрелкового корпуса генералом П. Г. Чанчибадзе. Как всегда горячий и восторженный, он уверял меня:

- Гвардейцы отказываются от отдыха. Опять рвутся вперед и вперед... Молодцы!

- Каков командир, таковы и солдаты. Попробуй удержи вас на месте, - пошутил я.

- При чем тут командир! Не во мне дело... Народ у нас такой. Месяцами снегом умывались, а подвернулась возможность в бане душу отвести - время потерять боятся, опять в бой просятся.

- Этим пользоваться нельзя. Людей жалеть надо, - наставительно сказал я. - Если мы о солдате не побеспокоимся, то кто же это сделает?

Порфирий Георгиевич охотно со мной согласился. Кто-кто, а он-то заботился о солдате...

На одной из хорошо знакомых мне улиц Новочеркасска мы заглянули в небольшой домик. Нас радостно встретила хозяйка:

- В баньку пришли? Проходите, сынки. У нас во дворе солдаты такую баньку устроили...

Субботин кивнул на груды солдатского белья, заполнившего все скамейки, разложенного прямо на полу:

- Это что такое?

- Стирать сейчас буду, сынок... Хочется, чтобы за ночь высохло белье-то. А то ведь утром, наверное, опять пойдете дальше... Раздевайся и ты, выкупаешься. Не стесняйся, чего смутился? Немцы, бывало, ввалятся, проклятые: «Матка, вассер!» Воды им горячей, значит. Разденутся, бесстыжие, тут же при бабе и лезут в корыто. Сначала ноги да, прости господи меня, грешную, срам свой вымоют, а потом - морду. Тьфу!..

Член Военного совета сразу подобрел:

- Спасибо вам, мамаша, за заботу вашу о солдатах.

- Это вам спасибо за освобождение наше...

Зашли в другой дом. Там была иная обстановка. Шла лихая пляска. В переднем углу сидела девушка в солдатской форме, а рядом с ней - сержант. На голове у девушки - венок из бумажных цветов. У противоположного конца стола оказался офицер. Увидев нас, он скомандовал:

- Смирно!

Пляска прервалась. Баян затих.

- По какому случаю веселье? - спросил Субботин. [139]

- Товарищ генерал, выдаю санинструктора за командира орудия, - отрапортовал тот же офицер.

- А что же, подождать конца войны нельзя?

Офицер стушевался. Но тут на помощь ему подоспела немолодая женщина. Глядя на нас чистыми, счастливыми глазами, она сказала ласково и просто, с заметным украинским акцентом:

- Товарищи начальники, жених-то сын мой. Любит он девушку очень. Чего же ждать?..

Смотрю я на женщину и вижу, как она безмерно счастлива. В глазах даже слезы от радости искрятся. Невольно сам разволновался и от души сказал:

- Ну, что ж тут поделаешь!.. Жизнь даже на войне не останавливается. Раз уж попали на свадьбу, разрешите поздравить молодоженов.

А Субботин тем временем отдавал распоряжение капитану:

- Передайте командиру части, что были на свадьбе начальник штаба армии и член Военного совета. Скажите, что просим его предоставить молодоженам краткосрочный отпуск...

Вышли мы из хаты, и сам собой как-то зaвязaлcя разговор о великих делах, какие делали женщины в те тяжелые годы. Женщины - мать, жена, сестра - каждая по-своему помогает нам защищать Родину. Одни беззаветно трудятся на заводах и полях. Другие под жестоким огнем выносят с поля боя раненых, с любовью ухаживают за ними в полевых госпиталях. Есть и такие, что возглавили в тылу партийные и советские органы Есть и другие, вроде Людмилы Павличенко, которая в боях под Севастополем уничтожила более 300 гитлеровцев.

Бессмертно имя Героя Советского Союза майора Марины Расковой. Она была командиром женского авиационного полка и погибла при выполнении задания. Прославился своими делами и другой гвардейский авиационный полк, которым командовала тоже женщина, Е. Д. Бершанская, и где все летчики, штурманы, мотористы, оружейники - вчерашние работницы, колхозницы, студентки. А разве можно забыть подвиги Зои Космодемьянской и Лизы Чайкиной, отдавших жизнь за народ!.. [140]

Очень много было славных женских имен и на нашем, Южном фронте. Лихая казачка Катя Бабюк храбро воевала в гвардейском кавалерийском полку. Семнадцатилетней девушкой пришла на фронт Маруся Ситникова и стала замечательной медицинской сестрой. Рядовым бойцом-автоматчиком захотела быть Мария Волченко. А Лидия Семиречинская стала пулеметчицей. Сотни девушек регулировали движение на фронтовых дорогах и самоотверженно работали на узлах связи телеграфистками, телефонистками, радистками.

И не просто жажда романтики привлекала их сюда. Ими руководило чувство долга. Советские женщины, советские девушки шли на фронт потому, что там решалась судьба Родины.

Мужество девушек-солдат часто вызывало истинный восторг. Мне очень хорошо запомнился случай, имевший место буквально за несколько часов до нашего разговора с членом Военного совета о героизме женщин на фронте. К исходу дня 14 февраля 2-й гвардейский механизированный корпус, за действиями которого особо следил командарм, овладел населенными пунктами Круглик, Щедровский и Камышеваха. На последнюю, где находились уже наши армейские связисты, противник совершил большой авиационный налет. Зенитчики на этот раз не смогли оказать должного сопротивления, и нам был причинен значительный ущерб.

Когда мы с командармом прибыли в Камышеваху, я первым делом заглянул в домик, где размещался узел связи. Там все было вверх дном. Бомба прошила помещение насквозь. «Вот теперь и попробуй свяжись с войсками», - с горечью подумал я. Но как раз в этот момент раздался голос девушки:

- «Ока»!.. «Ока»!.. Я - «Маяк», я - «Маяк»! Как меня слышите?..

За обрушенной стеной среди обломков кирпича сидела черноглазая телефонистка.

- Связь работает! - доложила она. - Будете разговаривать?

- Буду, - с радостью ответил я.

Подошел командарм. Я представил ему комсомолку Аню Байбакову, которая не бросила поста во время жестокой бомбежки и по окончании налета прежде всего позаботилась об исправности связи. Командарм с тем [141] же, что было и у меня, теплым, отцовским чувством взглянул на эту черноглазую мордашку и поздравил Аню с высокой наградой - орденом Красной Звезды.

4

15 февраля части 2-го гвардейского механизированного корпуса, продолжая наступление к реке Миус, овладели населенными пунктами Греково, Ульяновка, Марьевка, Совет. В Марьевке было уничтожено до 500 гитлеровцев и захвачено 13 исправных автомашин.

Потом передовые танковые подразделения с десантом автоматчиков на броне, обходя опорные пункты противника и отбрасывая его заслоны, вышли на ближайшие подступы к Матвееву Кургану. Однако этот важный узел дорог продолжал удерживаться силами немецкой 79-й пехотной дивизии.

Ожесточенный бой развернулся и за Ново-Андреевку, Политотдельское, Петровский. Противник, понеся большие потери в живой силе и технике, был выбит из этих пунктов лишь к исходу дня.

В ночь на 16 февраля одна из бригад 2-го механизированного корпуса пошла на штурм Матвеева Кургана. Штурм закончился успешно. Противник был вынужден отступить. В бою отличились тогда многие солдаты и офицеры, но в моей памяти отчетливо сохранилась только одна фамилия - старшина Бондаревский. Он раньше всех ворвался в первую траншею противника.

С упорными боями, нанеся врагу большой урон, наши войска широким фронтом вышли на реку Миус. Оборонительный рубеж по этой реке оборудовался немцами больше года. Они считали его неприступным.

Берега реки Миус - почти на всем протяжении обрывистые - представляли собой грозное противотанковое препятствие. Подступы к ним были заминированы. Вдоль переднего края вражеской обороны в несколько рядов тянулись проволочные заграждения. Траншеи - глубокие, с «лисьими норами». Множество дотов и дзотов, соединенных ходами сообщения.

Миусский рубеж обороняла армейская группа генерала от инфантерии Холлидта. Она была создана из остатков 6-й немецкой армии и имела достаточное время на подготовку к боям. Для усиления этой группы [142] гитлеровское командование в спешном порядке перебрасывало новые соединения, формируемые из разбитых, но еще не добитых частей на других участках советско-германского фронта. Всем этим скороспелым соединениям присваивались номера дивизий, уничтоженных под Сталинградом. Несколько позже (в марте 1943 года) и сама группа Холлидта была переименована в 6-ю армию. В состав ее вошли 17-й армейский корпус из трех пехотных дивизий и вновь сформированный 29-й армейский корпус, также из трех дивизий.

На реке Миус оказались также остатки войск и управление 1-й немецкой танковой армии, успевшие еще до освобождения Ростова вырваться с предгорий Кавказа. Здесь же находился и 57-й танковый корпус, а также две охранные дивизии.

Все эти войска входили в группу армий «Дон», которой продолжал еще командовать недобитый Манштейн.

Как-то в детстве я слышал от одного охотника рассказ о матером волке, который, попав в капкан, перегрыз себе лапу и на култышке убежал в лес. Но и после этого хищник остался хищником. Не имея возможности преследовать добычу, он подкрадывался вплотную к стаду, затаивался в траве, неожиданно набрасывался на ягнят и пожирал их тут же. Таким был и Манштейн. Битый и перебитый, он оставался еще опасным зверем. Притаившись на Миусе, враг ждал, когда мы разобьем здесь себе лоб о мощные укрепления.

Лоб у нас уцелел, но неприятностей мы имели немало. Началось с того, что 2-й гвардейский мехкорпус, первым вырвавшийся на Миус, не сумел с ходу перебраться на западный берег.

Несколько счастливее оказался наш сосед - 4-й гвардейский мехкорпус, наступавший в полосе 5-й ударной армии. Он сумел быстро преодолеть сопротивление врага (который не успел еще в том месте плотно занять оборону) на подручных средствах форсировал Миус и продолжал развивать свой успех в глубину. С боями ему удалось выйти в район Анастасиевки, то есть углубиться в тылы противника на 15-20 километров.

На первых порах мы искренне радовались этому. Однако радость оказалась непродолжительной. Стрелковые части 5-й ударной армии, значительно отставшие от мехкорпуса, не смогли своевременно поддержать его. [143]

Противник успел сомкнуть фронт в месте прорыва и не допустил их на западный берег Миуса.

Командующий войсками Южного фронта распорядился о переподчинении 4-го гвардейского механизированного корпуса 2-й гвардейской армии. Принять в ходе боя новый корпус - дело вообще нелегкое. В данном же случае задача усложнялась тем, что корпус этот был отрезан противником.

К тому времени части 2-й гвардейской армии в основном вышли на восточный берег Миуса, но артиллерия и тылы отстали, боеприпасов было мало, горючее кончилось. Штурмовать в таком состоянии сильно укрепленную полосу противника мы, конечно, не могли, но 4-й гвардейский мехкорпус надо было выручать.

Мы не знали точно, в каком районе он находится, каковы его боевые возможности, что он делает в настоящее время. Можно было лишь предполагать, что противник, поглощенный заботами об удержании главных сил Южного фронта на рубеже реки Миус, пока не очень-то обращает внимание на оказавшееся в его тылу немногочисленное соединение. 4-й гвардейский механизированный корпус мало соответствовал своему названию: за три с лишним месяца почти непрерывных боев он понес значительные потери в личном составе и материальной части, давно не пополнялся боеприпасами.

Однако нетрудно было понять, что, как только противнику удастся стабилизировать фронт, мехкорпус попадет в отчаянное положение. Вопрос о спасении боевого ядра этого прославленного соединения встал перед нами со всей остротой.

С 4-м гвардейским механизированным корпусом нас связывала старая боевая дружба. В декабре 1942 года, когда мы только начинали разгром танковых войск Манштейна, он был в составе 2-й гвардейской армии. Многих его боевых командиров я знал лично. Другие наши офицеры и генералы также имели там близко знакомых людей и даже приятелей. Это обстоятельство еще больше увеличивало нашу тревогу за судьбу 4-го гвардейского мехкорпуса.

Мы попытались установить с ним связь с помощью партизан, направляли через линию фронта разведчиков, радисты непрерывно посылали в эфир его позывные. Все было напрасно. [144]

В период между часом ночи и пятью часами утра радиосвязь у нас вообще отказывала. Я и сейчас затрудняюсь объяснить, чем вызывалось такое явление.

В ту пору поговаривали, что в этом районе в определенное время суток существует какая-то непроходимость радиоволн в атмосфере.

И вдруг с радиостанции докладывают.

- Товарищ генерал, связь с четвертым установлена. Правда, довольно неустойчивая...

Я не иду, а буквально бегу на радиостанцию. Слышу по радио голос начальника штаба корпуса В. И. Жданова. Примитивным кодом передаю ему приказание, чтобы корпус отходил назад, к своим войскам, и указываю направление отхода. Однако Жданов не поверил этому. Приняв меня за противника, он ответил:

- Мне и тут неплохо.

Через некоторое время нам опять удалось установить радиосвязь с отрезанным мехкорпусом. На этот раз приказ был передан шифром. В него поверили и приступили к исполнению.

Нащупывая слабые места в обороне противника, 4-й гвардейский механизированный корпус сначала шел на юг, потом вынужден был вернуться, а ночью с боями стал пробиваться на восток. Он уклонился от намеченного в приказе места выхода к своим и оказался не против 2-й гвардейской, а значительно левее - против 51-й армии. Это вызвало новые осложнения: в темноте его приняли за противника и открыли артогонь.

Скоро, однако, недоразумение разъяснилось, артиллерия замолчала, и 4-й мехкорпус (вернее, только боевое ядро этого некогда грозного соединения) опять оказался среди своих. Его отвели на отдых и пополнение. За умелое руководство боевыми действиями командир корпуса генерал Танасчишин и начальник штаба полковник Жданов были награждены орденом Красного Знамени. За мужество и отвагу орденами и медалями была также награждена большая группа офицеров, сержантов и солдат.

А 12 марта обескровленная и утомленная почти трехмесячными непрерывными боями 2-я гвардейская армия тоже вышла в резерв и на пополнение. По приказу командующего войсками Южного фронта свои позиции мы сдали 28-й армии. [145]

Наступило непривычное затишье. Долго еще мне даже во сне грезились последние тяжелые бои, имевшие очень большое значение. В этих боях войска Южного. фронта нанесли врагу огромный урон, освободили от оккупантов большую территорию и такие важные города, как Ростов-на-Дону, Новочеркасск, Шахты. Своими активными действиями наши дивизии не только не позволили гитлеровскому командованию снять с Миуса некоторые соединения для переброски на другие направления. но и заставили противника всячески усиливать свой «Миусфронт».

5

Весна 1943 года на Дону была особенно дружной. Сразу как-то грачи загорланили, скворцы запели, зеленым ковром украсились луга, деревья зашумели молодой листвой. Хорошо!..

После ночной поездки по войскам я возвратился в штаб и решил с дороги отдохнуть Но едва прилег, позвонил Я. Г. Крейзер.

- Поздравляю, - услышал я в телефонной трубке. - Вы теперь начальник штаба Южного фронта.

- Шутить изволите, Яков Григорьевич.

- Никак нет, Сергей Семенович. Сегодня 9 апреля, а шутят обычно первого. Мне уже Толбухин звонил.. Ждет...

В тог же день я прибыл в Новошахтинск, где размещался штаб фронта И хоть раньше я неоднократно посещал это почтенное учреждение, только теперь (исходя, видимо, из своего нового положения) заметил, насколько оно отличается от штаба армии. Здесь и подъездные дороги лучше (приведены в порядок специальными подразделениями), и регулировщиков с флажками встречаешь чаще, и линий связи значительно больше. Да и машины снуют беспрерывно. А на окраине города, задрав к небу стволы, стоят батареи зенитных орудий.

На контрольно-пропускном пункте офицер, привыкший к частым приездам генералов из войск, небрежно подошел к машине и каким-то подчеркнуто вялым голосом потребовал документы. В движениях его чувствовалась развязность, почти нескрываемое неуважение к старшим. Но, взглянув на мои документы, он мгновенно [146] вытянулся, представился и четко доложил свои функциональные обязанности. Я спросил:

- Что-то орденов у вас на груди не вижу? Не воевали еще?

- Второй год при штабе, на фронт не отпускают, - с грустью ответил офицер.

- Зайдите ко мне завтра, помогу вам. Офицер вы молодой, надо обязательно повоевать.

Он просиял и даже изменил обычному в обращении с начальниками тону:

- Неужели правда?!

Позже этого офицера, слишком долго засидевшегося в штабной комендатуре, действительно пришлось послать в войска, и там он стал одним из лучших командиров рот.

...Новое назначение меня не тревожило. К тому времени я уже усвоил, что на каждой, даже очень ответственной должности, работают, как правило, обыкновенные люди. Но ясно было и другое: фронт - это не шуточное дело, фронтовые масштабы мне еще нужно осваивать.

Обнадеживало то, что я уже приобрел определенный опыт управления войсками в армейских операциях. В этом отношении большую роль сыграла моя работа в должности начальника штаба 2-й гвардейской армии под руководством такого образованного и заслуженного военачальника, каким уже тогда являлся Р. Я. Малиновский. Сам того не замечая, я постоянно учился у него.

В штабе фронта приняли меня хорошо. Некоторые уже были знакомы со мной по службе во 2-й гвардейской и 48-й армиях. Другим я был известен по боевым делам 132-й стрелковой дивизии. Но самому мне из генералов и офицеров штаба фронта досконально, как исполнители, были известны немногие. С этими людьми предстояло еще познакомиться, изучить каждого, чтобы твердо знать, на кого и в чем можно положиться.

Нетрудно было догадаться, что офицеры и генералы штаба тоже на первых порах станут очень пристально присматриваться ко мне. Для них, так же, впрочем, как и для меня самого, совершенно бесспорно, что я должен работать лучше, чем мой предшественник. Иначе зачем было производить замену? [147]

Мне было в ту пору только 38 лет. Я имел отличное здоровье, не знал усталости и горел неугасимым желанием - отдать новой работе все, на что способен. Это, не скрою, позволяло мне думать, что возлагавшиеся на меня надежды оправдать сумею...

До моего назначения начальником штаба Южного фронта был генерал И. С. Варенников. С ним я был знаком и потому не счел возможным идти представляться командующему, минуя его. Тов. Варенников в общих чертах рассказал мне о положении дел, дал краткие характеристики работникам штаба и пошел к командующему вместе со мной.

Федор Иванович Толбухин, по моим тогдашним представлениям, был уже пожилым, то есть в возрасте около 50 лет. Высокого роста, тучный, с крупными, но приятными чертами лица, он производил впечатление очень доброго человека. Впоследствии я имел возможность окончательно убедиться в этом, как и в другом весьма характерном для Толбухина качестве - его внешней невозмутимости и спокойствии. Мне не припоминается ни одного случая, когда бы он вспылил. И не удивительно поэтому, что Федор Иванович откровенно выказывал свою антипатию к чрезмерно горячим людям...

Читатель, очевидно, помнит, что с Толбухиным мне приходилось встречаться под Сталинградом, и потому в Новошахтинске он принял меня как старого боевого товарища - сразу же пригласил «попить чайку». Я охотно согласился, полагая, что за чайным столом мы лучше всего сумеем поговорить о предстоящих делах и людях, с которыми мне придется теперь работать. Но на этот раз такого разговора не получилось. Федор Иванович вспоминал общих знакомых, ругал наших союзников за то, что они до сих пор не открыли второго фронта в Европе, мимоходом рассказал о себе:

- Службу начал солдатом в старой русской армии. В первую мировую войну командовал батальоном. В гражданскую был начальником штаба дивизии, затем работал в штабе 3-й армии Западного фронта. В 1934 году закончил Военную академию имени М. В. Фрунзе. Перед Великой Отечественной войной занимал должность начальника штаба округа. До Южного фронта командовал 57-й армией. [148]

И только когда я уже собрался уходить, Федор Иванович, пожимая мне руку, сказал:

- Быстрее знакомьтесь с людьми и вникайте в суть дела.

Первое время командующий строго контролировал все мои действия. Это даже вызывало досаду. Но вскоре мне была предоставлена полная самостоятельность. Мы настолько сработались, что стали понимать друг друга с полуслова.

Я глубоко уважал Федора Ивановича Он отвечал мне тем же, а самое главное, стал доверять во всем. Иначе я и не представлял себе свое положение. Командующий должен верить в своего начальника штаба, как в самого себя. Без этого работать нельзя. Начальник штаба - это не просто исполнитель. Он - один из самых близких помощников командующего, и непременно с творческим складом ума и характера. Со своим аппаратом на основе общего замысла командующего начальник штаба обдумывает все детали дела и готовит мотивированные предложения. С помощью его осуществляется контроль за исполнением приказов и обеспечивается управление войсками. Штаб можно сравнить с центральной нервной системой человека. И Федор Иванович Толбухин понимал это очень хорошо.

Очень добрые отношения сразу же установились у меня с членом Военного совета К. А. Гуровым. Это был типично русский человек - добродушный и волевой, терпеливый и настойчивый. Плотно сложенный, хорошо физически развитый, он страдал, однако, тяжелым недугом: у него пошаливало сердце. Видимо, давала себя знать напряженная работа в период обороны Сталинграда... Уже при первой встрече я рассказал ему, как, будучи на Брянском фронте, следили мы, затаив дыхание, за героическими действиями 62-й армии, оставшейся в осажденном Сталинграде, и с каким уважением произносились тогда имена ее командующего В. И. Чуйкова и члена Военного совета - К. А. Гурова. Кузьма Акимович смущенно улыбнулся, провел по стриженой голове ладонью и ответил:

- Да, служба в шестьдесят второй армии вместе с Василием Ивановичем Чуйковым является лучшим периодом в моей жизни и не забудется никогда. Но это [149] уже прошлое, а мы обязаны побольше смотреть вперед - в будущее.

И он действительно умел смотреть в будущее. Но еще лучше черные глаза Гурова заглядывали в душу человека. Любого, с кем ему приходилось беседовать! А беседовал он со многими. Все дела Кузьма Акимович начинал с людей. Сначала познакомится с человеком, а потом уж с его делами. Этот правильный, партийный подход я всегда вспоминаю, когда вижу, как некоторые начальники за хорошими делами подчас не замечают их творцов.

Я с чувством глубокого уважения пишу об этом замечательном во всех отношениях коммунисте. Мне лично он оказал исключительно большую помощь в работе - и советом, и делом, и тем, что мог зажигать сердца людей, настраивать их на решение больших задач в самых сложных условиях!

К глубокому сожалению, нам с ним пришлось поработать немного. Надорванное здоровье Кузьмы Акимовича не выдержало постоянного напряжения. Он скоропостижно скончался на боевом посту в сентябре 1943 года, когда войска Южного фронта вели ожесточенные бой на реке Молочная, и был похоронен на Центральной площади в городе Сталине...

Под стать Гурову был и начальник политического управления фронта Михаил Михайлович Пронин Это тоже человек богатой души, ума и благородства, чудесный организатор. У нас в штабе не было работника, который не уважал бы генерала Пронина за его чуткость, принципиальность, справедливость и человеческую теплоту. Он отличался каким-то особенным, я бы сказал профессиональным политическим чутьем - умел распознать людей с первого взгляда, а важные события угадывать задолго до их развития. До сего времени я глубоко благодарен этому скромному и проницательному партийному руководителю за все хорошее, что он сделал для меня в моей. службе. А сделал он многое. Политуправление и штаб фронта работали всегда дружно, согласованно и потому плодотворно.

Хорошая память осталась у меня и о многих других товарищах по Южному фронту. Часть из них поныне продолжает свою плодотворную деятельность в Вооруженных Силах, а некоторых уже нет в живых. [150]

В 1954 году умер известный артиллерист, генерал-полковник Семен Александрович Краснопевцев, бывший командующий артиллерией Южного фронта. Я знал его еще в то время, когда учился в академии. Он преподавал нам курс артиллерии и по праву считался большим мастером своего дела.

В период совместной службы на Южном фронте мне довелось еще раз убедиться в этом, а также в изумительной храбрости Семена Александровича. Но не любил он по-настоящему заниматься штабными делами, вникать в документы. Помнится, спрашиваю я его однажды:

- Как у вас планируется артиллерийское наступление?

Он только плечами пожал:

- Там, в штабе, что-то делается. Вам доложит начальник штаба артиллерии, а я, прошу извинить, тороплюсь в войска...

Ф. И. Толбухин не раз сетовал:

- Что это у нас за командующий артиллерией? Уедет в полки, да еще в противотанковые, и живет там днями. Когда бы его ни вызывал, все нет на месте. Такая непоседливость для начальника артиллерии фронта не всегда уместна.

По-своему оригинален был командующий 8-й воздушной армией Т. Т. Хрюкин. Лет ему было чуть больше тридцати, и мы в шутку называли его комсомольцем. Хрюкину это не нравилось.

- Ну, как у вас, комсомолец, дела? - обратился к нему однажды один из генералов, значительно выше его по званию.

- Я член партии и командующий армией, а комсомольцем был несколько лет назад, - резко ответил Хрюкин. - Если вам не нравится мой теперешний возраст, давайте встретимся и поговорим лет через десяток...

Но через десяток лет его уже не было в живых. Замечательный летчик и талантливый авиационный генерал, дважды Герой Советского Союза Т. Т. Хрюкин умер в расцвете сил в 1951 году.

Из начальников штаба воздушной армии, которых на моей памяти сменилось несколько, больше всего запомнился генерал И. М. Белов. Он отличался своими организаторскими способностями и исключительно ревностным [151] отношением к службе. При нем я был всегда уверен, что всё приказания, отданные авиации, будут выполнены точно и в срок.

Не могу не помянуть здесь добрым словом и нашего начальника тыла генерала Н. П. Анисимова. На войне, как и всегда, люди хотят есть, нуждаются в одежде, в обуви. Кроме того, солдату там каждый день нужны патроны, для орудий требуются снаряды, для машин - горючее. И все это исчисляется не тоннами, а часто сотнями тысяч тонн! Суточная норма продовольствия для фронта равна объему продуктов, потребляемых населением крупного города. А горючего, расходуемого фронтом на одну операцию, хватило бы на посевную кампанию двум - трем областям.

Начальник тыла должен быть хорошим организатором и разносторонним специалистом. Очень много ему нужно знать, чтобы быть на высоте предъявляемых фронтовому тылу требований. И мало знать, надо еще уметь применить свои знания на практике, по-настоящему понимать существо каждой операции, каждого боя. Н. П. Анисимов в полной мере обладал всеми этими качествами. Теперь он уже генерал-полковник и так же старательно и умело, как на фронте, продолжает службу в центральном аппарате Министерства обороны.

Незаурядным специалистом своего дела был и начальник войск связи Южного фронта генерал И. Ф. Королев. Его очень ценил и любил командующий за хозяйскую расчетливость и умение в самых сложных условиях обеспечивать связь с войсками. Иногда это казалось делом совершенно безнадежным, думалось, что управление каким-то важным боем, а то и всей операцией вот-вот выскользнет из наших рук. Но вдруг все налаживается, и связь с войсками снова в отличном состоянии. Тов. Королев не подводил нас никогда.

А вот с начальником инженерной службы нам не повезло. Дело свое он, может быть, и знал, но инициативу проявить не умел. Основательно мешали ему и частые выпивки. В силу именно этого у него сложились очень Затянутые отношения с командующим, и они, как мне кажется, избегали даже деловых встреч. Спросишь, бывало, начинжа:

- Почему вы пришли в штаб, а не к командующему? [152]

- Знаете, с вами у меня как-то проще решаются все вопросы.

- А мне кажется, вы просто боитесь Федора Ивановича.

- Признаться, боюсь... Не любит он меня. Я тоже не очень жаловал этого начальника, спуску ему не давал. Но заниматься с ним все же приходилось преимущественно мне. Даже в тех случаях, когда я заставлял начальника инженерных войск доложить тот или иной вопрос командующему лично, Толбухин сейчас же связывался со мной по телефону и не то приказывал, не то просил:

- С инженером подработайте все сами...

Пристрастием к спиртному страдал и мой заместитель по вспомогательному пункту управления, человек с редкостной симпатичной внешностью, безусловно, опытный и храбрый генерал. Я долго не мог решить, как с ним поступить. Но в конце концов поставил вопрос о его замене.

- Что вы?! - удивился Ф. И. Толбухин. - Эго же замечательный генерал. Если и выпивает немного, такому можно простить.

- Если бы немного... О нем говорят, что даже на необитаемом острове он может найти водку и при любых обстоятельствах выпьет столько, сколько душа запросит. А она у него меры не знает.

- Это вам наговорили, - не сдавался командующий. - Присмотритесь-ка получше сами, изучите его. С течением времени, я в этом уверен, вы измените о нем свое мнение.

Однако не прошло и недели, как командующий сам изменил мнение об этом генерале. Нами проводилась тогда частная операция в полосе 44-й армии. Федор Иванович, выехав на место, прихватил с собой и моего заместителя по ВПУ.

Через сутки, при очередном телефонном разговоре со мной, Толбухин с некоторым смущением говорит:

- А вы знаете, что-то ваш заместитель неустойчиво держится на ногах и плохо мне помогает. Видимо, надо будет заменить его.

- А может быть, товарищ командующий, надо еще присмотреться к человеку, изучить его? - съязвил я. [153]

- Ну, знаете!.. - повысил голос Федор Иванович. - Уберите от меня этого пьяницу немедленно. И чтобы я больше не видел его в штабе фронта.

Желание командующего совпало с моим. Мы очень быстро расстались с этим генералом, и на его место пришел энергичный, знающий свое дело В. А. Коровиков.

Не сошлись мы, как говорится, характерами и с начальником оперативного отдела. Очень уж заботился он о сохранении своего здоровья и личной безопасности. Ниже штаба армии не спускался и потому об обстановке в войсках представление имел только по сводкам и донесениям.

На мой взгляд, в высших штабах не может быть слабых офицеров. И не личным отношением к этому человеку, а только служебной необходимостью руководствовался я, потребовав заменить его.

Прошло некоторое время, и я убедился также, что мне необходимо заменить адъютанта. Хотелось иметь на этой должности офицера, который при моих довольно частых выездах в войска мог бы выполнять поручения оперативного характера, а не заниматься делами, входящими в круг обязанностей обычного ординарца. Нужен был человек, хорошо знающий природу боя различных родов войск, умеющий разбираться в боевой обстановке, смелый, инициативный и, конечно, с навыками строевого командира.

С этой целью я попросил начальника отдела кадров отобрать несколько офицеров, обладающих такими качествами, и прислать их ко мне на беседу Из всех отобранных больше всех понравился молодой коммунист лейтенант И. Д' Долина. И я в нем не ошибся. Он оказался исключительно смелым, вдумчивым, во всех отношениях дельным офицером Мы не разлучались с ним длительное время.

Словом, я даже не заметил, как постепенно вжился в новый для меня коллектив управления Южного фронта, сработался, сроднился с его замечательными людьми и почувствовал себя здесь ничуть не хуже, чем во 2-й гвардейской армии. Запомнилась лишь одна неприятность.

Как-то вечером мы с начальником оперативного отдела срочно готовили для командующего план [154] перегруппировки 28-й армии. Раздался телефонный звонок. Я взял трубку:

- Слушаю вас.

Ответа не последовало. Я положил трубку и возвратился к прерванному делу. Но тут снова зазвонил телефон, и на этот раз в трубке раздался не знакомый мне раздраженный голос:

- Я требую начальника штаба!

- Начальник штаба слушает.

- Почему вы до сих пор не представились мне? Потрудитесь явиться. Это говорит Кириченко...

Меня несколько смутил и этот тон, и незаслуженный упрек. Я знал, что генерал-майор интендантской службы А. И. Кириченко является вторым членом Военного совета фронта, и в его функциональные обязанности входят прежде всего вопросы тыла. Кроме того, мне хорошо было известно, что все время, истекшее после моего вступления в новую должность, он находился в командировке. Почему же у него такие претензии?

Не желая, однако, начинать наши отношения ссорой, я, как говорится, взял себя в руки и сдержанно ответил:

- Мне очень приятно познакомиться с вами, но сделан, это сейчас не могу: исполняю срочную оперативную работу. Зайду, как только закончу ее...

По вот проект оперативной директивы подготовлен.

Я отправляюсь на доклад к командующему и застаю там Гурова. Они молча просматривают документ, согласно подписывают его. Я собираюсь уходить, чтобы сразу же распорядиться о доведении директивы до войск, но командующий останавливает меня вопросом:

- Что там у вас, Сергей Семенович, получилось с товарищем Кириченко?

Я постарался как можно короче объяснить, почему до сих пор не имел возможности встретиться со вторым членом Военного совета. Доложил и о нашем недавнем разговоре по телефону.

- Сходи к нему, уважь, - сказал Гуров и улыбнулся добродушно.

Кириченко встретил меня неприветливо. Опять заговорил в довольно раздраженном тоне. Это наложило свой отпечаток на всю нашу беседу, и мы расстались, потратив совершенно бесполезно минут двадцать дорогого времени. [155]

А часа два спустя мне позвонил Федор Иванович Толбухин и попросил зайти к нему. Я не обманулся в причинах этого вызова. Чувствовал, что он имеет прямую связь с моим «визитом» к Кириченко.

Б минуту моего появления в помещении, занимаемом командующим, воцарилась тишина. Федор Иванович сидел, как обычно, со стаканом воды. Рядом с ним находился заметно встревоженный тов. Гуров. Несколько в стороне - насупившийся тов. Кириченко.

Гуров заговорил первым. Он коротко изложил существо только что утвержденного Центральные Комитетам партии Положения о военных советах. Обстоятельно пересказал сформулированные в этом документе обязанности и права членов Военного совета. А закончил все тем, что «теперь недоразумений быть не должно - каждому нужно четко выполнять свои функциональные обязанности».

На некоторое время все опять замолчали. Потом заговорил Федор Иванович. Начал он со своего обычного «Вот так...»

- Вот так... - Толбухин повернулся в мою сторону. - Впредь все докладывать только мне и Гурову. A вас, товарищ Кириченко, информировать о делах штаба и оперативной обстановке будет один из офицеров по назначению товарища Бирюзова. Вопросами тыла и снабжения нельзя, конечно, заниматься, не зная оперативной обстановки...

После этого объяснения все стало на свое место. У меня с тов. Кириченко установились нормальные, деловые, а позднее, я бы сказал, даже дружеские отношения.

6

Южный фронт в то время представлял собой большой и сложный военный организм, объединявший сотни тысяч людей, значительное количество разнообразной боевой техники, множество различных вспомогательных служб и предприятий, двигавшихся вслед за войсками по обширной территории Приазовья и Донбасса. Во афронте насчитывалось двадцать восемь стрелковых дивизий, два механизированных и один кавалерийский корпус, три танковые бригады, воздушная армия. [156]

Наземные войска также объединялись в армии. Была 2-я гвардейская армия, которой командовал генерал-лейтенант Я. Г. Крейзер. Была 5-я ударная, возглавлявшаяся генерал-лейтенантом В. Д. Цветаевым. Была 26-я армия под командованием хорошо знакомого мне по Брянскому фронту генерал-лейтенанта В. Ф. Герасименко. 44-й армией командовал генерал-майор В. А. Хоменко, 51-й - генерал-лейтенант Г. Ф. Захаров.

Освободив Ростов и Новочеркасск, мы вступили в пределы Советской Украины - на территорию Сталинской и Ворошиловградской (ныне Луганской) областей. Задержка произошла только на рубеже реки Миус, где противник оказал нам упорное сопротивление. Немецкое верховное командование именно здесь рассчитывало стабилизировать положение южного крыла советско-германского фронта.

Носче нескольких безуспешных попыток сломить упорство врага наши войска вынуждены были перейти к временной обороне. Но и в обороне боевая инициатива оставалась в наших руках. Установившееся на фронте затишье было весьма относительным. Мы все время совершали огневые налеты на позиции противника, проводили разведку боем, а самоё главное, тщательно изучали врага и всесторонне готовились к предстоящим боям.

Однако и гитлеровцы не сидели сложа руки. По всем данным, они тоже готовились к активным действиям. Чувствовалось, что противник не хочет мириться с потерей Ростова и тем более не собирается пускать нас дальше реки Миус. Гитлеровское командование понимало, что с потерей этого рубежа создалась бы реальная угроза коммуникациям и тылу всей донбасской группировки немецких войск. Прорыв вражеской обороны на реке Миус означал изгнание оккупантов из Донбасса, который они считали «вторым Руром». Однажды в полосе 44-й армии был схвачен немецкий унтер-офицер. Он пришел в расположение наших войск сам, но не сдаваться, а тоже достать «языка». Гитлеровское командование тонко играло на чувствах своих солдат. Солдатам хотелось домой. Война им надоела. За право получить отпуск в Германию они готовы были идти на любой риск. И фашистские офицеры с присущим им вероломством использовали это естественное желание своих солдат: отпуск в Германию стал [157] обычным вознаграждением добровольцам, вызвавшимся на выполнение особо опасного задания. Он полагался, в частности, и тем, кто достанет «языка». И вот этот унтер-офицер тоже решил, как говорится, попытать счастья. Сутки полз он к нашему парному посту. Выждал, когда один из часовых отлучился, набросился на второго и пытался его тащить. Но силы у них оказались равными. Завязалась борьба. А тут вскоре возвратился второй наш боец, пырнул штыком гитлеровца, и искатель счастья потерпел неудачу.

Пленный рассказал все, что знал о расположении своих войск и огневых средствах. Но при допросе выяснилось также, что ему известны многие подробности о нашей обороне. Это настораживало. И к вечеру я подготовил проект приказа о строжайшей маскировке и создании дополнительных траншей, чтобы ввести противника в заблуждение. Командующий одобрил и подписал этот документ. Кроме того, по указанию Ф. И. Толбухина штаб фронта разработал реальный, на случай перехода противника в наступление, очень конкретный план оборонительных действий с использованием вторых эшелонов и противотанковых резервов. Особое внимание уделялось противотанковым бригадам; их у нас было мало, а танкоопасных направлений - много.

Предусмотренные планом многочисленные варианты оборонительных действий были проиграны на учениях. Учения проводились с боевыми стрельбами, в тесном взаимодействии с авиацией. Одновременно авиация несла и боевую службу, прикрывая скопления наших войск в районах учений от бомбовых ударов противника. И эта предосторожность оказалась нелишней. Однажды гитлеровцы действительно предприняли попытку атаковать с воздуха наши обучавшиеся войска. Но в воздушном бою они потеряли несколько самолетов, и после этого вражеская авиация над районами учений почт не появлялась.

Однако, готовя войска к отражению возможного нападения со стороны противника, мы не ослабили своих забот о возобновлении наступательных действий.

Во втором эшелоне у нас находились 2-я гвардейская армия, 4-й механизированный корпус, 4-й кавалерийский корпус. Резерв солидный! И все это предназначалось [158] для развития успеха в глубине обороны противника.

Нужно было решить, как лучше пропустить эту огромную массу войск и боевой техники через боевые порядки дивизий первого эшелона и обеспечить снабжение их всеми необходимыми материальными средствами в ходе наступления. С этой целью на наших учениях отрабатывались действия крупных механизированных групп в различных условиях: когда оборона противника прорвана не полностью, когда бой идет за овладение второй полосой обороны, когда противник ввел в бой значительные резервы.

Артиллеристы, танкисты и пехотинцы проверяли мощь своих огневых средств, стреляя по реальным целям Для этого в район учений подтягивались захваченные у противника «пантеры», «тигры» и прочие бронированные «звери».

Широко практиковалась и так называемая «обкатка» пехоты, т. е. свои танки пропускались через свои же окопы, в которых продолжали оставаться стрелки, автоматчики, пулеметчики и минометные расчеты. Бойцы убеждались на практике, что танк совсем не страшен, когда он идет над окопом. Наоборот, окоп и траншея опасны для самого танка, так как оттуда в любой момент может вылететь связка гранат.

Полезность таких учений состояла еще и в том, что на них проходили хорошую школу наши штабные офицеры и командиры частей. Здесь совершенствовались методы управления войсками и тщательно отрабатывались вопросы взаимодействия.

Не обходилось и без досадных оплошностей. Однажды вдруг наша фронтовая газета опубликовала пространную статью с фотографиями о боевой подготовке кавалеристов. По этому выступлению газеты даже самый неискушенный разведчик мог составить довольно верное представление о наших замыслах и даже о средствах, какими мы для этого располагаем. Пришлось сделать внушение редактору полковнику Ю. М. Кокореву. Тот был немало удивлен таким оборотом дела. Ведь незадолго до того газету критиковали на собрании партийного актива за то, что она мало уделяет внимания боевой учебе. Тов. Кокореву хотелось «исправить недочет», но он впал при этом в иную крайность. [159]

Были и другие неприятности. И о них тоже следует сказать, чтобы у читателя не создавалось впечатления, будто автор выставляет напоказ только хорошее. Закончив одно большое учение, я пригласил командира 4-го гвардейского механизированного корпуса генерала Танасчишина ехать в штаб со мной и на моей машине. Он попытался отказаться - ему почему-то очень хотелось поехать вместе с командующим гвардейскими минометными частями генералом А. Д. Зубановым. Но мне нужно было решить с Танасчишиным какие-то неотложные вопросы, и я настоял на своем.

Через несколько минут после нас выехал и генерал Зубанов. Он любил водить машину сам и в пути потерпел катастрофу.

Едва мы приехали в штаб, как меня вызвали к командующему. Федор Иванович встретил взволнованным вопросом:

- Разве вы не вместе ехали?

- С кем?

- С Зубановым.

- Нет, я выехал раньше.

- А знаете, что он погиб?..

Для меня это сообщение оказалось совершенно неожиданным. Хороший был генерал, все его уважали за храбрость, решительность, ум, человечность, и вот так нелепо расстался с жизнью.

Этот печальный случай лишний раз убедил меня, что незачем нашему брату без крайней необходимости брать в собственные руки руль автомобиля. За рулем водитель должен все мысли сосредоточить на управлении машиной, а разве генерал, обремененный многочисленными заботами, может сделать это?

Уметь водить автомобиль мы обязаны все. Но это не самоцель. Вождению следует уделять внимания никак не больше, чем, скажем, тренировке в стрельбе из личного оружия.

7

В конце мая вернулся из очередной поездки в Москву представитель Ставки А. М. Василевский. В тот же день он пригласил к себе Толбухина, Гурова и меня для - ознакомления с планами на ближайшее будущее. [160]

Начал он с оценки военно-политической обстановки. И тут я, кажется, впервые услышал, что победы, одержанные Советской Армией в зимнюю кампанию 1942/43 года, положили начало коренному перелому не только в ходе Великой Отечественной войны, но и всей второй мировой войны.

- Становится все более и более ясным, - говорил Александр Михайлович, - что фашистская Германия заметно ослабевает, а Советский Союз, развертывая свои резервы, становится все сильнее и могущественнее. Наши войска превосходят сейчас противника и в количественном и в качественном отношении, что создает весьма благоприятные условия для развертывания активных наступательных действий летом 1943 года. К тому же мы располагаем теперь солидным опытом ведения наступательных операций крупного масштаба. Генералы и офицеры научились лучше управлять войсками. Повсеместно наблюдается укрепление дисциплины и порядка, заметно повысилась организованность.

Тов. Василевский отметил также, что в результате разгрома немецко-фашистских войск под Сталинградом еще больше укрепился моральный дух всего советского народа, возрос авторитет нашей партии как на фронте, так и в тылу. При этом была названа поразившая нас всех цифра: в 1942 году в партию влилось мощное пополнение - 1 340 000 человек. Упрочилось и международное положение Советского Союза. Поражение гитлеровцев под Сталинградом эхом откликнулось во всем мире. Не только в Европе, но и во многих странах Азии все шире стало развиваться национально-освободительное движение.

Всесторонне учитывая сложившуюся обстановку, Ставка планировала на лето 1943 года ряд новых сокрушительных ударов прежде всего по наиболее крупным группировкам гитлеровских войск на орловском и белгородско-харьковском направлениях. Наше Верховное Главнокомандование уже располагало достаточно проверенными данными о том, что именно там противник намеревается сам осуществить крупное наступление. На основе этих данных было принято решение: измотать его в оборонительном сражении, а затем ввести в действие стратегические резервы и перейти в контрнаступление. [161] [Схема 5] [162]

- В этих условиях, - сказал в заключение А. М. Василевский, - войска Южного фронта должны приложить максимум усилий, чтобы побольше сковать вражеских дивизий на Миусе.

Прогнозы и планы Ставки, с которыми мы тогда познакомились, очень скоро стали воплощаться в реальную действительность.

5 июля 1943 года враг предпринял наступление под Курском. Войска Центрального и Воронежского фронтов, занимавшие там оборону, нанесли огромный урон его ударным группировкам и 12 июля сами перешли в контрнаступление.

Тут, как говорят, «приспел и наш черед». Начало наступления войск Южного фронта было спланировано на 16 июля. Мы заранее разработали несколько вариантов фронтовой операции. [162]

У нас, по существу, не было численного превосходства над противником. А ведь он занимал исключительно сильные позиции. Вражеская оборона на реке Миус начала создаваться еще в октябре 1941 года, когда 1-я немецкая танковая армия под командованием генерала Клейста вынуждена была остановиться здесь для перегруппировки и пополнения своих потрепанных частей. После неудавшегося в ноябре того же года наступления противника на Ростов его оборонительные сооружения на этом рубеже подверглись дальнейшему совершенствованию. Но особенно интенсивные инженерные работы. развернулись на Миусе после поражения немцев под Сталинградом.

Миусский оборонительный рубеж, или «Миусфронт», как его называли немцы, состоял из трех полос. Первая (главная) полоса обороны, глубиной до 11 километров, проходила непосредственно по западному берегу реки Миус. По всему переднему краю здесь тянулась сплошная линия траншей с вынесенными вперед ячейками для стрелков и пулеметными площадками. В ряде мест за первой траншеей, на удалении 200 - 400 метров, была отрыта вторая, а кое-где имелись и третьи траншеи.

Как по переднему краю, так и в глубине обороны было построено много дзотов и дотов с железобетонными колпаками. Подступы к главной полосе обороны прикрывались проволочными заграждениями в два-три, местами даже в десять рядов, а также противопехотными и противотанковыми минными полями. Глубина минных полей доходила до 200 метров, а плотность - до 1800, мин на километр фронта.

Вторая полоса обороны была подготовлена по линии Красный Кут, Мануйлово, река Крынка и далее по реке Мокрый Еланчик до Таганрогского залива. Между первой и второй полосами имелась промежуточная оборонительная позиция, состоявшая из системы опорных пунктов. На подступах к каждому из таких пунктов, если отсутствовали естественные препятствия, создавались противотанковые рвы, эскарпы и другие инженерные заграждения. Между промежуточной позицией и второй полосой обороны были оборудованы отсечные позиции. Третья полоса проходила восточнее города Сталине и далее на юг по реке Кальмиус, на удалении 40 - 50 километров от западного берега Миуса. [163]

16 июля 1943 года стоял жаркий, совершенно безветренный день. К назначенному сроку командующий и я прибыли на наблюдательный пункт.

Все приготовления к наступлению были закончены. Возвращались с боевого задания последние эшелоны ночных бомбардировщиков. Почти тотчас же началась артиллерийская подготовка. Передний край обороны противника окутали черные тучи дыма и пыли. А у нас над головами уже гудели наши пикирующие бомбардировщики и штурмовики. Они устремились туда же!

Немецкое командование, конечно, знало о подготовке войск Южного фронта к наступлению, однако определить точно место, время и направление нашего удара враг не сумел. Больше того, гитлеровцы все еще тешили себя надеждой, что мы, пожалуй, даже не рискнем предпринять прорыв на реке Миус. Они были уверены, что никакая артиллерия не сможет разрушить их укреплений. Развитая система траншей и хорошо оборудованные прочные убежища должны были, по их мнению, надежно укрыть немецкую пехоту от снарядов и авиабомб.

Нам действительно пришлось нелегко. Несмотря на героизм войск, наступление развивалось очень медленно. Наиболее сильное сопротивление оказывали опорные пункты противника, расположенные западнее Дмитриевки и в районе Мариновки. Здесь остались не пораженными артиллерией прочные железобетонные укрепления, и наступавшие части несли большие потери.

Во второй половине дня, несколько оправившись от потрясения, немецкие войска на некоторых направлениях стали предпринимать контратаки. Из ближайшего тыла к ним подходили танковые резервы. Ожили многие из разрушенных огневых точек. Однако на направлении главного удара - в районе Ясиновского и Алексеевки - нам удалось прорвать первую линию вражеских траншей.

Чтобы задержать дальнейшее продвижение наших войск, немецкое командование перебросило к месту прорыва 16i-JO моторизованную дивизию, готовившуюся к отправке под Курск, и с ходу ввело ее в бой. С юга сюда же торопились на автомашинах подразделения 111-й и 336-й пехотных дивизий, с севера - 32-я дивизия и унтер-офицерская школа 6-й армии. А 19 июля наша разведка [164] установила, что возвращена с пути следования на харьковское направление 23-я танковая дивизия.

- Это уже половина победы, - констатировал Александр Михайлович.

Его оптимизм передавался и нам. Но в то же время мы чувствовали, что наши 5-я ударная и 28-я армии начинают выдыхаться. Для развития наступления решено было ввести второй эшелон фронта - 2-ю гвардейскую армию.

Красиво выдвигалась она вперед, под прикрытием самолетов с воздуха и зенитчиков - с земли. Однако в дальнейшем действия ее оказались недостаточно энергичными, и решительного перелома, в ходе нашего наступления не произошло.

Еще в то время, когда 2-я гвардейская армия подходила к фронту, в полосе действий 5-й ударной армии противник ввел в бой переброшенные с белгородского направления эсэсовские дивизии «Тотенкопф», «Райх» и 3-ю танковую. Одновременно с этим немецкая бомбардировочная авиация обрушила на боевые порядки этой армии, а также и на 2-ю гвардейскую мощные бомбовые удары. Бомбардировщики действовали поэшелонно. В каждом эшелоне насчитывалось до 100 - 120 самолетов Ю-87. Временами над полем боя появлялись и Хе-111.

За один день по войскам 2-й гвардейской и 5-й ударной армий противник произвел более 3000 самолето-вылетов. Это повлекло за собой значительные потери с нашей стороны и еще больше замедлило темпы наступления.

По поручению командующего фронтом я срочно выехал во 2-ю гвардейскую армию. Едва приблизившись к ее КП, попал под сильную бомбежку, и тут же на моих глазах разгорелся ожесточенный воздушный бой. За какие-нибудь двадцать минут на землю рухнули шесть немецких бомбардировщиков. Но противник не считался с потерями, и интенсивность его налетов не снижалась.

Командующего 2-й гвардейской армией генерала Крейзера я встретил в недавно отбитой у противника траншее. Он доложил обстановку и кивнул на небо:

- Не можем поднять головы.

В этот момент, как бы в подтверждение его слов, появилась новая волна вражеских бомбардировщиков. [165]

- Где сейчас второй гвардейский механизированный корпус Свиридова? - осведомился я.

Крейзер указал его район расположения по карте и со вздохом добавил, что положение этого корпуса для него самого недостаточно ясно: радиосвязь со Свиридовым нарушена, а пройти туда невозможно.

Я был глубоко неудовлетворен этим докладом. Показалось, что он мне доложил неточно, и, несмотря на непрекращающуюся бомбежку, я решил сам пробраться к Свиридову. Это оказалось действительно трудным и очень рискованным делом. По пути пришлось неоднократно оставлять машину и лежать в воронках от бомб, пережидая очередной налет.

Но на КП корпуса все оказалось иначе. Здесь было спокойно. Самолеты немцев шли над позициями корпуса и не трогали их, а бомбили, главным образом сзади, войска других корпусов, несколько отставших и тщетно пытавшихся продвинуться вперед.

- Почему же вы остановились? Какое имеете на это право? - навалился я на Свиридова.

Вместо ответа он подал мне тетрадь телефонных переговоров, в которой дословно было записано распоряжение, отданное тов. Свиридову лично тов. Крейзером: наступление временно приостановить.

Это шло вразрез с решением командующего войсками фронта и ставило под угрозу срыва всю фронтовую операцию. В самой категорической форме я приказал Свиридову возобновить наступление.

Тут как раз восстановилась радиосвязь с КП армии. Я вызвал тов. Крейзера, и у нас с ним состоялся весьма неприятный разговор. Потом мне удалось связаться с Ф. И. Толбухиным. Он тоже был возмущен задержкой 2-го механизированного корпуса и подтвердил мой приказ о продолжении решительного наступления. Однако противник воспользовался нашим промедлением, подтянул еще больше бронечастей и усилил массированные удары с воздуха по войскам 2-й гвардейской, 5-й ударной и 28-й армий. Начались затяжные кровопролитные бои, продолжавшиеся без перерыва семнадцать суток. Каждый метр земли отвоевывался у противника с невероятными усилиями.

Во второй половине дня 30 июля наши подразделения, оборонявшие Степановку, подверглись одновременной [166] контратаке силами 100 немецких танков с пехотой. Утром 31 июля в двух километрах северо-восточнее Степановки пошли в контратаку до 150 танков и штурмовых орудий. Еще тяжелее оказались для нас 1 и 2 августа. Солнце пекло, земля чадила, и над полем боя все время стоял гул танковых и авиационных моторов.

Ценой огромных жертв немцам опять удалось остановить наступление наших войск на Миусе. Видя бесплодность дальнейших попыток прорвать миусские позиции врага теми силами, какие имелись в нашем распоряжении, командование фронта решилось на отвод, войск в исходное положение - на рубеж, откуда семнадцать дней назад мы начинали наступление.

В чем была причина этих неудач? Прежде всего, конечно, нерешительности действий войск второго эшелона фронта - 2-й гвардейской армии, Но справедливости ради следует сказать, что с вводом в бой второго эшелона мы несколько поспешили.

Военный совет Южного фронта был крайне недоволен результатами этой операции. Думалось, что мы не справились с поставленной перед нами задачей. Однако Ставка рассудила иначе. Александр Михайлович Василевский очень обрадовал нас, сообщив, что там действия войск Южного фронта получили положительную оценку.

И действительно, главная цель была достигнута: Гитлер не только не смог снять ни одной дивизии с «Миусфронта» для отправки под Курск, а, наоборот, вынужден был снимать дивизии с других фронтов и бросать их против нас.

В результате двухнедельных боев на реке Миус немецкие войска понесли большие потери. Во многих полках сохранилось лишь 30 - 40% личного состава и боевой техники. Всего было убито и ранено до 35 тысяч гитлеровцев, а также уничтожено несколько сотен танков и штурмовых орудий.

Но еще более важно было то, что немцы потеряли веру в непреодолимость своих миусских позиций, а мы убедились, что можем их прорвать.

Для войск Южного фронта июльская операция была своего рода генеральной репетицией. Жаль только, что репетиция эта обошлась нам слишком дорого. [167]

В первых числах августа Южный фронт снова начал готовиться к наступлению. Закипела работа как в штабе, так и в войсках. Все чаще и чаще наведывался ко мне начальник тыла генерал Н. П. Анисимов для уточнения вопросов о пополнении запасов материальных средств. Политработники дневали и ночевали в частях, разъясняя личному составу значение прошедших и задачи предстоящих боев.

10 августа поздно вечером я, как обычно, сидел за своим рабочим столиком, углубившись в расчеты предстоящей операции. Скрипнула дверь. Я даже не поднял головы, полагая, что это вошел адъютант.

Но вот чья-то рука легла ко мне на плечо, и прозвучал вопрос:

- Устал?

За моей спиной стоял Федор Иванович Толбухин. Я тоже поднялся, намереваясь доложить ему один из вариантов оперативного построения войск.

- Сейчас не надо, - остановил меня командующий. - В вашем распоряжении вся ночь. Я буду смотреть план в восемь часов утра. Тогда мы разберем все подробно.

- Мне осталось только проверить расчеты. - Вот и отлично. Проверяйте хорошенько, а то завтра нас вызывают с планом в Ставку. Вылетаем в Москву в четырнадцать часов. Федор Иванович медленно повернулся и вышел. Чувствовалось, что и он очень устал.

Ночь стояла душная. В комнате жарко. Но на окончательную отработку всех документов у меня остается только несколько часов. Я собрал своих ближайших помощников, поставил перед каждым конкретные задачи и попросил их еще и еще раз самым тщательным образом проверить все наши расчеты.

С мыслью о предстоящей операций, в положительном исходе которой мы уже не сомневались, штаб работал всю ночь. Часов в пять ко мне в комнату зашел адъютант. Он открыл ставни и выключил свет. Солнечный луч осветил лежавшую на столе карту. Всеми цветами радуги засияли на ней кружки, овалы, стрелки и [168] другие условные обозначения, нанесенные цветными карандашами.

- Уже утро? - удивился я.

...После завтрака меня внимательно выслушал командующий, а ровно в 14 часов мы поднялись в воздух. Самолет взял курс на Москву. [169]

Дальше